В этой книге впервые собраны пьесы Сергея Ермолинского, известного советского кинодраматурга и драматурга.
В книгу вошли шесть произведений, написанных в разной манере: от бытовой пьесы «Синее море» до романтической драмы об Александре Блоке. На глубоко изученном историко-литературном материале построены пьесы о Грибоедове и молодом Пушкине.
При всем разнообразии форм и сюжетов творчество С. Ермолинского пронизывает единая тема — тема человека, утверждающего свою цель в жизни, свой нравственный идеал.
Л ю б а С а б у н о в а.
С а б у н о в Н и к и т а Ф е д о р о в и ч, ее отец.
Н а с т е н ь к а, ее сестра.
А л е к с е й, ее брат.
Е л и з а в е т а, жена Алексея.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а, эвакуированная.
С а м с и к о в, живописец.
В а р в а р а, жена Самсикова.
Д р о б а т е н к о В а с и л и й И в а н о в и ч, солдат.
К о с т я, его молодой друг, тоже солдат.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч, железнодорожник.
С о с е д к а Л ю б ы.
С о л д а т с ч а й н и к о м.
С о л д а т с к о с т ы л е м.
У с а т ы й с о л д а т.
Ж е н щ и н ы, с о л д а т ы.
Н а т а ш а, дочь Василия Ивановича.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й.
П р о в о д н и к.
Действие происходит в годы Великой Отечественной войны.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ну что, старик, я скажу, приехали мы.
К о с т я. Черт его знает, куда приехали! Даже интересно.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Раз мы в своем государстве, значит, дома.
К о с т я. Да уж, дома!.. А где мы с вами не были, чего не видали, Василий Иваныч! Вспомнить каждую подробность страшно.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Все помнить — вредная вещь. Ногу-то вытяни — пусть отдыхает.
К о с т я. Вытянешь ее.
В а с и л и й И в а н о в и ч. А ты попробуй.
Вот и степь, похожая на нашу.
К о с т я. Степь-то степь, хоть и похожа, а не наша.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Это верно, что непохожа. Моря нет. Я скажу, кто на море вырос, тому без моря никак невозможно.
К о с т я. Чужие места.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Азия.
Кто знает, может, и Мария моя, и Наташа, дочка дорогая, где-нибудь в этих местах находятся…
К о с т я. Мария-то Степановна — как она могла уехать? Вы же знаете, Василий Иванович. Они там, в Михайловском.
В а с и л и й И в а н о в и ч
С а м с и к о в. Поймите меня! Я разбит войной, мне нужно приземляться. Я обморожен. Все имущество мое развеяно в прах…
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. У кого сейчас не развеяно.
С а м с и к о в. Но у меня благородное сердце, Галина Васильевна.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Благородное? Смешно слушать. Нашли себе подходящую невесту, тещу, собственный дом, корову…
С а м с и к о в. Боже мой! Да как же вы, такая чуткая женщина, понять не можете! Я попал к ним прямо из госпиталя, чужой, несчастный человек.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. А меня это даже не касается.
С а м с и к о в. Но ведь мы с вами люди одного круга, одной мечты. Разве легко расстаться?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Смешно.
С а м с и к о в. Разве можно это сделать, особенно здесь, в этой ужасной дыре, где нет ни одного интеллигентного человека, способного чувствовать…
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Федор Федорович, я никогда не скрывала, что мне интересно с вами.
С а м с и к о в. Да? Но как же быть? Но что же делать? Вы же видите, какие обстоятельства! Добрые люди ухаживали за мной. Скажу более, они спасли меня.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Ну и женитесь на здоровье, кто вам мешает?
С а м с и к о в. Поймите же, женитьба моя, в конце концов, одна формальность…
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
С а м с и к о в. Ни за что! Наши прогулки, наши беседы…
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Сойти с ума!
В а с и л и й И в а н о в и ч
С а м с и к о в
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вроде так.
С а м с и к о в
В а с и л и й И в а н о в и ч. Догадаться нетрудно.
С а м с и к о в. Должно быть, из мест, временно оккупированных?
К о с т я. А то нет, приехали сюда на вас поглядеть.
С а м с и к о в. Понимаю, понимаю. У меня самого похожее положение. Я из Винницы. Живописец. Моя специальность рисовать портреты передовых людей. Также рисую вывески, оформляю здания, лозунги, стенные газеты и каждодневные сводки Информбюро.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Дело хорошее.
С а м с и к о в. Устроился здесь, в клубе, при станции. Не представляете, как вначале трудно было. Народ тут суровый, строгий, в иных случаях — зверь. Я вот даже, знаете, жениться намереваюсь.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вон что!
С а м с и к о в. Иначе тут не проживешь.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Скажи пожалуйста!
С а м с и к о в. Душа вон, как жить хочется! Думал, никогда уж не вернется домашний уют, тепло! И все время будет моросить дождь над головой… Мокрые ноги, разбитые до крови. Машины на дорогах. Гул самолетов… Так нет же! Жив! Понимаете! Жив!
В а с и л и й И в а н о в и ч (нахмурился). Так, так… Однако советую поспешить…
С а м с и к о в. А что такое?
В а с и л и й И в а н о в и ч
С а м с и к о в. В клетчатом платке?
В а с и л и й И в а н о в и ч. В клетчатом!
К о с т я. В клетчатом, в клетчатом!
С а м с и к о в. Она. Ах ты боже мой! Бегу!
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, старик, первый человек на этой земле не внушает доверия.
К о с т я. Да-а-а…
С а б у н о в
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ничего старичок, правильный.
Е л и з а в е т а. В толк не возьму, куда опять в такую рань собрался? Еще и Люба не встала.
А л е к с е й. У Любы раз в жизни выходной.
Е л и з а в е т а. У Любы выходной, а у тебя что? Когда у тебя выходной?
А л е к с е й. Да пойми ты! Сорок пар поездов у меня, Елизаветушка! Нефть! Нефть! Мы-то сейчас — единственная магистраль для нефти.
Е л и з а в е т а. Сто раз слушала. Сорок пар! Нефть! Я, славу богу, тоже трудящая, а не забываю — и дом, и семью, и здоровье твое…
А л е к с е й
Е л и з а в е т а. Уж лучше бы на фронте был. Хоть почет.
С а б у н о в. Молчи, перчихинская порода! Кто он такой есть?
Е л и з а в е т а. Ваш сын, папаша.
С а б у н о в. Мой сын. Мужчина. Железнодорожник. Понятно?
Е л и з а в е т а. Высказался.
А л е к с е й. Что ты, что ты… Ведь люди…
Е л и з а в е т а. Что еще за такие? Кто такие?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Закурить не найдется ли, товарищ?
А л е к с е й. Как же, как же…
В а с и л и й И в а н о в и ч
А л е к с е й. Ну?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ничего особенного. Без перемен.
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч. С добрым утром, здравствуйте.
Н а с т е н ь к а. Ничего подобного. Здрасьте. Кто это?
Е л и з а в е т а. Опять Кудлатого не отвязала на ночь. Вот и ходят, кому не лень.
Н а с т е н ь к а. Я забыла.
Е л и з а в е т а. Забыла. Когда одолжаться, тогда не забываешь.
Н а с т е н ь к а. А чем мы одолжаемся у вас?!
Е л и з а в е т а. Как же, живете сами по себе! Бедная Люба, все на нее не нахвалятся! Смотрите, гордость какая! И работает, и Витьку взяла, и ты, дуреха, у нее на воспитании… И всюду-то она поспевает, и все-то она на первом месте!
Н а с т е н ь к а. А как же! Конечно, на первом! Об чем разговор, не пойму…
Е л и з а в е т а. Об том, что не выставляйся. Я вот тоже работаю и у нас на подсобном хозяйстве тоже не из последних. И по домашности успеваю. А тут — все на одной мне висит. Но уж вам в няньки…
Н а с т е н ь к а. Да чем же, ради бога, мы утруждаем вас? С утра завелась.
Е л и з а в е т а. Завелась! Нарочно завелась, чтобы люди подумали, вот я какая…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Покорно благодарим.
Е л и з а в е т а. Не стоит благодарности.
Н а с т е н ь к а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Жизнь, старик, чу́дная штука. Я скажу, вот и нам бы пожить в таком мирном счастье. Когда — будет?
Л ю б а. Что вы кричите и пугаете девочку? Кто такие?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, обыкновенные солдаты. Ночлега с собой не возим. Вот и присели отдохнуть.
Л ю б а. Много вас разных.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Это верно. С виду все на один манер.
Л ю б а. Кто солдат, а кто и…
К о с т я. Одинаково, как и вы. Между прочим, на станции Яны-Курган одна женщина в таком же, извините, как у вас, ватнике всучила нам водичку с известкой вместо молока. А мы ей полноценный солдатский хлеб отвесили.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не гуди. Может, у нее, у той женщины, семья большая, дети, а муж на фронте или нету его совсем, кто знает.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Время придет, пойдем. А собаку отвязывать надобно. Я скажу, не так гостей непрошеных страшно, как ежели родственница заругает…
Л ю б а. А ваше какое дело?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я — к слову. Живете как-никак одни, женщины, почему не посоветовать?
Л ю б а. И вовсе не одни. Напротив брат живет и отец — мужчины.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Знаем. И что собаку Кудлатым зовут, знаем. Сами-то где работаете?
Л ю б а. На станции. Дежурная по вокзалу, по обслуживанию проезжающих бойцов и раненых.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вот и хорошо. Чисто у вас там, на вокзале, порядок.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я и говорю — чисто. И уголок специальный для раненых есть.
Л ю б а. Да ведь это всюду есть, по всей линии.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Где есть, а где нету.
Л ю б а. У нас есть.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Есть.
Л ю б а. Главный диспетчер он.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Все у вас железнодорожники.
Л ю б а. Спокон века.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не могли видеть. Я скажу, мы только что с поезда.
Л ю б а. Откуда же сведения такие богатые?
К о с т я. У солдата догадка должна быть и быстрое соображение.
Л ю б а. Вы бы ее на фронте имели, а не здесь.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не к месту разговор. Войну хорошо слышать, тяжело видеть. Там люди кровью бьются.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч
Л ю б а. Трудно одной.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вот, вот.
Л ю б а. Не вернется.
В а с и л и й И в а н о в и ч
Л ю б а. Помер еще до войны мой муж.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ну… другие вернутся. Чем встретите? Вернутся с победой, у каждого спросят.
Л ю б а. Что вы, когда же ей. Она школу кончает. А у них там своих мобилизаций хватает. То на посевную, то на уборочную, то на сбор лексырья…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ну… правильно. Тогда папашу.
Л ю б а. Никиту Федоровича?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, он у вас бодрый.
Л ю б а. Такой бодрый, что сам себя давно приспособил. Только война началась, расшумелся так, что его обратно на товарную контролером взяли.
В а с и л и й И в а н о в и ч
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ничуть. Я скажу, мы как раз угол ищем. Может, у вас найдется?
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Получим. Вы не волнуйтесь.
Л ю б а. Не с чего.
К о с т я. Не беспокойтесь. Никто вашим домом не интересуется.
Л ю б а. Я не беспокоюсь.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Угол-то мы себе найдем. Не ради него, чтобы знакомство завести, ваш вокзал похвалили, не думайте.
Л ю б а. А я ничего и не думаю.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Стеснять не собираемся, у вас уже и так эвакуированная имеется.
К о с т я. Извините, конечно, что на ваших бревнышках посидели.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Может, намусорили невзначай?
К о с т я. Досочки протерли, воздухом вашим подышали…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Солдаты, конечно… От походной жизни грубые стали… Я скажу…
Л ю б а. «Скажу, скажу»…
В а с и л и й И в а н о в и ч
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Давайте помогу вам. Господи, совсем калека.
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Я ничего не сказала. Сестра сказала, чтобы вы шли в дом. Она сказала, чтобы непременно шли в дом.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ладно. Сказала или не сказала, спасибо за приглашение. Давай руку, старик.
Н а с т е н ь к а. Сестра сказала, Люба то есть… Она сказала…
К о с т я. Наши извинения…
Л ю б а. Ушли?
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Я ничего не сказала…
Н а с т е н ь к а. Это платье совсем прилично выглядит и очень тебе идет.
Л ю б а. Все равно, сразу видно, что вырядилась.
Н а с т е н ь к а. Просто отвыкла. А ты обязана себя чувствовать именинницей.
Л ю б а. Скажешь! С чего бы?
Н а с т е н ь к а. Как будто не знаешь? Ну почему ты всегда скрытничаешь и молчишь?
Л ю б а. Потому что нечего рассказывать.
Н а с т е н ь к а. Неправда, есть.
Л ю б а. Ты дура и болтушка.
Н а с т е н ь к а. Я все вижу! Любочка, Любонька, честное слово! Человек знает тебя больше чем десять лет. Еще до того, как ты вышла за Женечку, он приезжал сюда… Ты сама говорила, что он приезжал сюда столько раз и при Женечке — тихий, вежливый, красивый! Он любил тебя и все время любит!
Л ю б а. Боже мой, какое слово! Любит, любит!.. Ты про это со своим Ваней Проскукиным говори.
Н а с т е н ь к а. Очуметь! Язык поворачивается! С каким Ваней?
Л ю б а. В самом деле, ты думаешь, что мне столько же лет, сколько тебе?
Н а с т е н ь к а. Любонька! Ах, если бы я была такая красивая, как ты… если бы я…
Л ю б а. Перестань. Старая я, некрасивая и не об этом думаю.
Н а с т е н ь к а. Неправда! А у самой сердце екает и ждет не дождется, что ей вдруг такие слова скажут, и такая жизнь откроется…
Л ю б а. Молчи. Оборку рвешь.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. На базаре ничего не продается, хоть убей. Такое захолустье, такое захолустье! И почему я в Ташкент не поехала? Говорили, тут рис дешевле…
Л ю б а
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Сами шили?
Н а с т е н ь к а. Нет, она в Москве заказывала.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Ужас. Я бы повесилась, если бы у меня было такое платье.
Л ю б а. Нет.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Молоко буду брать. У вас же — корова. Молоком отдадите.
Л ю б а. Нет.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Но это же носить нельзя.
Л ю б а. Знаю.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Которая по планетам гадает?
Л ю б а. Да.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Она мне сейчас нагадала, что у меня будет любовь необыкновенная и после войны, когда я вернусь в Киев, новый муж и много денег.
Л ю б а. Видите, как интересно.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. А я и не сомневаюсь.
Л ю б а. Конечно, ужас.
Н а с т е н ь к а. Нашла кого слушать. Она нарочно. Завидует.
Л ю б а. Еще немного укоротить нужно. Правда, что смешная женщина. Я спрашиваю у нес, неужели всегда так жили? Она говорит: то есть — как это? Для себя самой, говорю, и ни для кого больше. А она: а для кого еще надо? Счастье, говорит, в этом и состоит, чтобы жить для себя и, главное, чтобы все завидовали.
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Разве и Андрей Николаевич?
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Вот здесь еще подшей.
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Да. Когда заболел, его в Крым возили.
Н а с т е н ь к а. Он там пробыл три месяца, вернулся и рассказывал. Он привез оттуда целлулоидные шарики, деревянные лопаточки. Назывались пинг-понг. Мы играли. Помнишь?
Л ю б а. Помню.
Н а с т е н ь к а. А потом он стал совсем больной, лежал, раздражался и, чуть что не так, кричал на тебя. Ты плакала и стала как тень.
Л ю б а. Ты что говоришь?
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Он был больной, Люба, и я тебя жалела.
Л ю б а. Разве ты знаешь, какой он был? Не смеешь ты!
Н а с т е н ь к а. Это же не я, Любонька, это язык сам болтает.
Л ю б а
Н а с т е н ь к а. А ведь уедешь ты, уедешь!
Л ю б а. Глупости. Где может быть лучше, чем у нас?
Н а с т е н ь к а. Правда. Но ты уедешь не в Крым, а в Ташкент! Ох, как интересно, Любонька! Пройдись, пройдись…
Л ю б а
Н а с т е н ь к а
Л ю б а
Н а с т е н ь к а
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Любовь Никитична… Люба, ахнув, убегает прочь, скрывается за перегородкой.
С а б у н о в. Опять Настька что-то выдумала. Она вечно устраивает.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Я боюсь, что не вовремя я…
С а б у н о в
Н а с т е н ь к а. Нет, что вы! Мы как раз специально вас ждали! То есть я хочу сказать… Люба с утра дома. Я сказала? Люба сегодня выходная, днем бегала на рынок, потом торопилась платье починить, а тут ни с того ни с сего вы свалились, просто кошмар. Господи, что я…
С а б у н о в. Ну? Видал! Это вот и есть ивашинская порода, мелкая рыба. Я всех своих так делю: на ивашинских, это по жене, и на своих — на сабуновских. А то еще у меня перчихинское отродье есть — Елизавета, жена моего старшего, но эта не в счет. Старика-то Ивашина знавал?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Нет.
С а б у н о в. Кондуктора Ташкентской железной дороги? Отца моей жены Голгофы? Ну, да ты молодой, где тебе. А был он вылитая Настька: суетливый и дурак. И здоровье не то. Я считаю, он моего Алексея чахоткой наградил. Рядом с ним Сабуновы как огромные дубы. Мой отец женился вторично, когда ему стукнуло семьдесят лет. А в семьдесят пять он свернул челюсть товарному кассиру станции Туркестан, когда тот сунул ему взятку.
Л ю б а. Отец позабыл, что вы давно знаете все истории про Сабуновых.
С а б у н о в. Про кассира он не знает.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч
С а б у н о в. Ну, тогда не знаешь, почему я свою жену прозвал Голгофой. Это из священного писания и обозначает — высшие муки.
Л ю б а. Так ведь тогда вы для нее были Голгофой.
С а б у н о в. Жена всегда Голгофа. Понимать надо.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Постарел Никита Федорович.
Л ю б а. Вы давно у нас не были, чуть не с самой войны.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. В июле сорок первого. Время какое! Фашисты у Волги, к Кавказу подобрались. Из Баку — один путь — наша дорога. Минуты свободной не остается.
Л ю б а. Я знаю. И у нас тоже, а ведь раньше — на что тихо жили.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Да. Но вот все-таки приехал.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Прошу вас, угощайтесь. Бедно у меня. Кручусь целый день, так что по домашности не успеваю.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Я думаю, что теперь больше, чем когда-нибудь, семья должна быть.
Л ю б а. Я согласна.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Без семьи человек ноль. Вот и я мыкаюсь, ни к чему не пристал.
Л ю б а. Я понимаю, хотя у меня Витюша, да и Настенька тоже, а вы одни.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Конечно. И к тому же вы в своем одиночестве крепко на ногах стоите. Витюшку, может, и напрасно взяли, но честь вам, Любовь Никитична.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Так ведь разве хвастаетесь?
Л ю б а. А я не знаю, где оно — счастье? Может, оно и есть уже у меня, а может — будет?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Безусловно, будет.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. И для себя, и для него.
Я писал Никите Федоровичу, что заеду и буду говорить с вами.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч
Л ю б а. Я… я… думала…
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Вы человек рассудительный, и это очень хорошо. Выслушайте меня.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Вам известно, живу я в Ташкенте. Езжу теперь начальником поездов и маршрутов специального назначения. Не скрою, приходится бывать и поблизости фронта. Работа у меня серьезная. И меня ценят. В районе вокзала у меня большая комната с террасой. Тут же — садик. Не скажу — большой, но фруктовый. У нас имеется закрытый распределитель и столовая повышенного типа. Одним словом, с этой стороны вам будет не в пример легче. И расчет тут полный. Я живу хорошо.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Дом и налаженное хозяйство — великое дело. Но семья — главное. Семья всему противостоит.
Л ю б а. Помогает семья, я согласна.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Вот. Но разве я могу в военное время просить о переводе сюда, в такое второстепенное место?
Л ю б а. И я с тем согласна, что сейчас нужно быть там, где труднее. Но если на то пошло, то наша станция тоже не второстепенное место. Мы не справимся, тогда и Ташкент не справится. Одна неразрывная цепь.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Верно, конечно. А перебираться все-таки вам надо…
Л ю б а. Коли жить вместе…
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Я, Любовь Никитична, уже говорил насчет вашего перевода. Люди рады помочь мне.
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Не допускаю. Я — старый друг ваш, я знаю вас давно.
Л ю б а. Друг — одно, а муж — другое. Да и я, может, стала другая?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Семья сколотит воедино, и это уже навсегда.
Л ю б а. А коли нет? Коли не будет так?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Любовь Никитична!..
Л ю б а. Люди, говорите, вам помочь рады? Вокруг меня тоже люди. И меня уважают саму по себе, а не ради другого человека.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Кто же сомневается, помилуйте…
Л ю б а. Я, Андрей Николаевич, не сразу, а с большим трудом достигла такого положения. И за войну — особенно. Баба-то я баба, а разве могу теперь думать о том, чтобы свою жизнь полегче устроить? Было бы зачем.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Как то есть зачем?
Л ю б а. Не для дома же с террасой? Нет, Андрей Николаевич. Было бы так, чтобы — достойно. А вы куда тянете? Куда меня тянете?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Что вы хотите сказать этим, Люба?
Л ю б а
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. То есть как это?
Л ю б а. Не расчет. Так я сказала. Неужто непонятно?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Понятно.
Н а с т е н ь к а. Люба… Люба!..
Л ю б а. Не смей жалеть меня! Уйди!
Л ю б а. Спишь? Спи, маленький. Спи, золотенький мой. Намаялся за день, набегался. Ну, хочешь, расскажу тебе про сказку?..
Г о л о с м у ж ч и н ы. Я скажу, есть здесь кто-нибудь? Почему дверь открыта? Чиркни-ка спичку, старик.
Л ю б а. Кто это?
«Скажу, скажу»… Как вы сюда попали? А Кудлатый?
В а с и л и й И в а н о в и ч. На этот раз отвязанный. Да мы, к счастью, с собаками дружить не разучились.
К о с т я. С женщинами потруднее.
Л ю б а. Что вам нужно?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу… Фу, фу, прилепилось слово…
Л ю б а. Раз ордер, значит — располагайтесь. Теперь всех уплотняют.
К о с т я. Прошу прощенья.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Спит. Как большой. Сколько ему?
Л ю б а. А я в точности не знаю. Сирота он, лет семь, должно быть.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Лет семь. Это хорошо, правда, правда.
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Да это жильцы к нам новые по ордеру пришли, а я забыла, что ты спишь. Тащи тюфячок сюда.
Н а с т е н ь к а. Господи, очуметь.
Обе примолкли. Слушают. За перегородкой тихо.
Л ю б а. Зажгите коптилку. Там коптилка на тумбочке.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу… извините… фамилия моя Дробатенко, зовут меня Василий Иванович, по профессии садовод, колхозный пасечник, ну и рыбак, само собой разумеется, как все у нас. Житель хутора Михайловского, что у самого синего моря. Оба мы раненые. Костя приятель мой, старик двадцати двух лет, тоже с наших мест. В одном госпитале лежали, в городе Бийске.
Л ю б а. У нас тут не мало таких людей, как вы, проживает.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Ну и как?
Н а с т е н ь к а
Л ю б а
Н а с т е н ь к а. Присаживайтесь, угощайтесь. И не остыл совсем.
К о с т я. Премного благодарны. Не нуждаемся.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не крысся, хватит.
Л ю б а
Н а с т е н ь к а. Мы давеча вот как наелись!
В а с и л и й И в а н о в и ч
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Ну еще! У нас своего завались!
В а с и л и й И в а н о в и ч
Л ю б а. Сколько людей к нам пригнало… Подумать только, куда немец зашел! А ведь говорили до войны, что, в случае чего, пяди своей не уступим. Чужой не надо — своей не отдадим. Воевать будем на их земле. И говорили — малой для себя кровью будем воевать. А что получилось? Как понять это?
В а с и л и й И в а н о в и ч. В свое время разберемся, как понять.
Л ю б а. Вы-то что говорите? В уме?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, не о том речь сейчас! Не те заботы!
Л ю б а. Я понять должна. И вы — не встречный, не поперечный. Разве не вижу? Иначе разве сказала бы?
В а с и л и й И в а н о в и ч. То-то, сказала бы… Встречный… Поперечный… Такие дела…
К о с т я. У них дела! Сидят здесь в тылу, умничают, а мы во всем виноваты…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Помолчи.
К о с т я
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч
Л ю б а. Какой я политик? Никакой не политик…
В а с и л и й И в а н о в и ч. А все-таки, видите, у вас спрашивают. Я скажу, коли так, существенное дело…
Л ю б а. Дело-то, может, не существенное, а спрашивают, я знать должна.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Понимаю.
Л ю б а. Вот как хорошо сказали…
К о с т я. А я в своем виде какое дело буду делать?
Н а с т е н ь к а. Так вы же герой! Искалеченный весь!
К о с т я. Что-оо?!
Н а с т е н ь к а
Е л и з а в е т а. Любка, не спишь?
Л ю б а. Нет. По ордеру. Жильцы новые. Тебе что?
Е л и з а в е т а. Фу-у, замаялась. По всей улице бегала, по всем домам собирала баб.
Л ю б а. На станции что-нибудь?
Е л и з а в е т а. Ага. Три эшелона ночуют. Два воинских, один с эвакуированными. Народу полно, кухня не поспевает обслужить. Велели мобилизовать. Уж и Танька пошла, и Прохоровна, и все кружковские, и я…
Л ю б а. А за мной, значит, в последнюю очередь посылают?
Е л и з а в е т а. Да понимаешь, выходной у тебя в кои-то веки… Ну… и Андрей Николаевич приехал.
Л ю б а
Е л и з а в е т а. Верно, верно, конечно. Вот и получилось… Ай, Любка! Люди-то в эшелоне, представляешь, из самого Ленинграда! А в кухне, как на грех, кроме риса — ничего. В райпо за жирами послали.
Л ю б а. Всегда у вас так. Настька, и ты собирайся.
Е л и з а в е т а
Л ю б а. Галина Васильевна!
Г о л о с Г а л и н ы В а с и л ь е в н ы. Господи! Я уже сплю. Люба, что?
Л ю б а. Мобилизация.
Г о л о с Г а л и н ы В а с и л ь е в н ы. Сойти с ума, чуть не каждый день.
Е л и з а в е т а
Г о л о с Г а л и н ы В а с и л ь е в н ы. На улице тает или мороз?
Е л и з а в е т а. Мороз.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Мы не гости. Мы — по ордеру.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. А…
Л ю б а. Ну, идем…
Ж е н с к и й г о л о с. Любка! Любка!
В а с и л и й И в а н о в и ч
Ж е н с к и й г о л о с. А Настька? А Елизавета? А Галина? Галина-кикимора?
В а с и л и й И в а н о в и ч
С а б у н о в. Весна у нас тут начинается с ветров, с бури. Это еще не весна.
В а с и л и й И в а н о в и ч. А у нас, папаша, сейчас самые штормы. Но я скажу, в первый тихий день пчел можно переводить в летние домики, а сады готовить к цветению. Главная же работа — в море. Рыба сейчас идет, сельдь, скумбрия.
С а б у н о в
В а с и л и й И в а н о в и ч. Это — в арыках?
С а б у н о в. И в них. Не тут, конечно, а в головном. Ну, и на реке.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Это которая за водокачкой?
С а б у н о в
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ну-у?
С а б у н о в. Не скажу — часто, но… бывает.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я не сомневаюсь, раз вы говорите. Всюду у нас, папаша, хорошо, когда мирная жизнь. Я — солдат и уж это понимаю от глубины сердца.
С а б у н о в. Я сам солдат.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Война-то теперь пострашнее прежних.
С а б у н о в. Не хвастайся. На такой войне, как я, никто из вас отродясь не был. Помню, японцев крушили. Порт-Артур штурмом брали. Цусиму разделали под орех.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ну-у?
С а б у н о в. Не скажу, совсем под орех… но… под Ванфангоу и Ляояном немало полегло Сабуновых — Сабунов Андрей, Сабунов Петр. А у Александра Сабунова, дяди моего, обе ноги оторвало… А теперь что? Машины воюют — не люди.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Конечно, непохожая война.
С а б у н о в. А вот мы без снарядов воевали, без танков, без автомобилей, без ничего…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я и говорю, непохожая война.
С а б у н о в. То-то! Мне вот рассказывали, что у вас в каждой роте парикмахер на фургоне едет, бойцов подбривает и одеколом прыскает, чтобы вша не заела.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Насчет этого, я скажу, несколько преувеличено, хотя стараемся чистоту поддерживать. Но главное не в том. Ведь вот, как, ежели по совести, ответить: за что полегли и Андрей ваш и Петр Сабуновы?
С а б у н о в. Вон что! И за героев их не считаешь?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Неправда. Почитают их у нас, как никогда раньше не почитали. И кресты георгиевские, какой у вас есть, тоже почитают.
С а б у н о в. Ага! Запрыгал, как селезень на солнышке! Признаешь?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Признаю. Что тут скажешь, папаша, от всего сердца признаю.
С а б у н о в
К о с т я. Папаша?
С а б у н о в. Аиньки?
К о с т я. А ведь Мукден-то вы не взяли. Цусима-то позором была, а Порт-Артур вы отдали. Вот вам — царская ваша армия.
С а б у н о в. Отвяжись, не царский я! Я — русский. Я за Цусиму, может, по сей день душою болею. Я и теперь за все болею. Мне бы годы твои! Я бы фашистов ни за что не пустил! А ты песенки насвистываешь, радуешься невесть чему…
К о с т я. Не радуюсь, но и не плачу. Война не кончена. И разговор этот я прекращаю.
С а б у н о в. Что?
К о с т я. Прекращаю. Тут до шуточек я не охотник. Ни себе не позволю, ни вам.
С а б у н о в. Что?
К о с т я. То.
С а б у н о в. А-а! Он до шуточек не охотник. Разговор прекращает! Не позволит!
Е л и з а в е т а
С а б у н о в. Да я из него бишбармак сделаю, щенок.
Е л и з а в е т а. Ведь просила вас не водиться с этими Любиными жильцами. И без того слухи.
С а б у н о в. Что еще такое?
Е л и з а в е т а. Папаша! Нам всю жизнь тут жить и Любе тоже. А они — фить, и нет их! Как это Люба допускает?
С а б у н о в. Не тебе, перчихинская порода, ее учить.
Е л и з а в е т а. Не мне, так людям. Все видят.
С а б у н о в. Что видят?
Е л и з а в е т а. Солдат крутится на дворе, как у себя дома.
С а б у н о в. Так что ж такого? Молодец баба! Действует по-сабуновски. Смотри, как он ей все отремонтировал.
Е л и з а в е т а. Боком выйдем. Военная любовь — короткая.
С а б у н о в. Какая любовь?
Е л и з а в е т а. Понимать надо. Любина любовь.
С а б у н о в. Врешь ты, перчихинская заноза!
Е л и з а в е т а. Я, папаша, не перчихинская давно. Двенадцать лет, как сабуновская, вашего сына законная жена. Напрасно обижаете. О вашей фамилии пекусь. И о Любе. Промеж себя мы можем и ругаться, но она родная мне.
С а б у н о в. Тшш!
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Здравствуйте, дедушка. Какой день сегодня прелестный!
С а б у н о в. До свиданья.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Скажите пожалуйста, уже и колодец.
С а б у н о в
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Вы?
С а б у н о в. Я.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
А л е к с е й. Ну, Елизаветушка, а у нас прямо-таки форменное торжество получилось. Сначала ждали начальника участка, а приехал Иван Данилович и сам награждал отличившихся. Кому — обувь, кому — на платье. Всех — кто хоть чем-нибудь проявил себя. А с Любой вышла целая история!..
Л ю б а. Перестань, Леша.
А л е к с е й. А сама рада. И правильно, что рада, а что?
Л ю б а. Потом расскажешь, Леша. Ну, хотя бы без меня.
А л е к с е й. Как назвали нашу Любку по имени-отчеству, так и поднялся шум, рукоплещут, как в театре. Ее даже в краску бросило. Заботливая, кричат, вежливая, и кипяток всегда есть, и чистота, и с ранеными особое обхождение, и газеты, и сама придет порасскажет, а то и песенку споет, кому грустно. С ее песнями солдаты так и уезжают от нас…
Л ю б а. Будто уж и так…
С а б у н о в
Л ю б а. А что? У меня песни красивые, напрасно вы!
С а б у н о в. Красивые?..
А л е к с е й
Не пойму!
С а б у н о в. Иди, иди за своей юбкой, с тобой разговору нету.
А л е к с е й. Странно, папаша.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
Л ю б а. Какие разговоры?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Ах, боже мой, нельзя так, Люба! У вас прямо все на лице и написано.
Л ю б а. Что написано?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Счастье ваше.
Л ю б а. Вы о чем?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Потихоньку надо, дорогая моя. Осторожно. А вы даже похорошели вся!
Л ю б а
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Боже мой, я понимаю, я сочувствую. Но если так себя вести, то пеняйте на себя. Вот сегодня я дедушку, вашего папашу, спрашиваю, кто колодец сделал, а он — я, говорит, я, — нарочно громко.
Л ю б а. Да ведь это же Василий Иванович, а не он.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Смешно подумать! Неразумная вы женщина, не кричите об этом. Не выставляйте наружу чувств. Понятно? Такая простая техника…
С а б у н о в. Как раз подругу себе и нашла, вертихвостку эту.
Л ю б а. Вы знаете, не подруга она мне. Лучше скажите, что за разговоры происходили без меня?
С а б у н о в. Плохие разговоры.
Л ю б а. Колодец кому-то не понравился?
С а б у н о в. Мне не понравился.
Л ю б а
С а б у н о в. Отвечай. Знаешь, о чем люди болтают?
Поняла? Еще отвечай. Правду они говорят или нет?!
Л ю б а. Правду. Да не ту, что думаете вы. У меня по-серьезному.
С а б у н о в. Да ты что, ополоумела? Где ж серьезность эта, или я ослеп? Ведь он к себе вернется, а ты?.. Витьку взяла, ведь он как внук мне! Сестру воспитываешь — Настьку мою! У тебя был муж. Герой гражданской войны. Железнодорожник! И сама — какого уважения достигла? На тебя смотрят. Первая должна соблюдать. А ты…
Л ю б а. Не смеете так говорить. Не понимаете.
С а б у н о в. Не понимаю?
Л ю б а. Перед людьми мне прятаться нечего. Моя совесть чистая. Коли хотите знать… как жила, так и буду жить!
С а б у н о в. Так и будешь жить?
Л ю б а
С а б у н о в. Не дочь?.. Не дочь…
Е л и з а в е т а. Я тебе твоего права уступать не позволю! Где подарок? Почему тебя подарком не наградили?
А л е к с е й. Елизаветушка, не хватало. Я ж сам в комиссии, руковожу, понимать должна…
Е л и з а в е т а. Как я на люди покажусь?.. Где мое новое платье? Коли его нет на мне, значит, кто мой муж? Лодырь?
А л е к с е й. Елизаветушка, да кто же не знает меня на станции…
Е л и з а в е т а
А л е к с е й. Елизаветушка…
Е л и з а в е т а. Не перечь!
В а с и л и й И в а н о в и ч. Расшумелись невесть с чего, а я вам газетку дюже интересную принес…
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Между прочим, про ваши станционные огороды написано.
Е л и з а в е т а. А ваше какое дело? А вы кто такой тут, чтобы встревать?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, соседи все-таки. Вы слушайте, слушайте.
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Уж не знаю как, а пишут вот что: «Бригада во главе с женой нашего передового диспетчера товарища А. Сабунова показала пример…»
Е л и з а в е т а. Неужто так и написано?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Возьмите, почитайте сами…
Е л и з а в е т а. И возьму. Давайте, что ли.
В а с и л и й И в а н о в и ч
К о с т я. Ведь вот из-за тряпки на какой крик способна. Оттого, что сидит и ничего, кроме своего носа, не видит.
Л ю б а. Снаружи, может быть, и так. Народ у нас простой, иной раз даже грубый, это правда. Жизнь трудная.
К о с т я. Трудная? В очереди постояли — вот и все, что знаете. А когда город горит и с детишками под бомбами в степь бегут — это знаете?
Л ю б а. Под бомбами не были, но тоже понимаем, что такое война.
В а с и л и й И в а н о в и ч. А все ж таки стыдно смотреть, из-за чего ссорятся.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ей бы мужа другого, Любовь Никитична.
Л ю б а. С вашей мужской точки зрения, может, правда. А она, коли хотите знать, о подарке кричит от самолюбия своего, ни от чего больше. Она мужем своим гордиться желает! Такие вот, как Алексей, мужчины наши, которые остались и не пошли на войну, да жены их, — думаете, мало таких, — они за десятерых работают, себя не жалеют, ни на какие трудности не жалуются. А вы с какой стороны на них смотрите, что видите?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Мы не про них. Мы не женщинами, а бабьем возмущаемся.
Л ю б а. Бабьем! А что было бы с детишками вашими, кабы не стало этого бабья? Я про себя скажу: мне легко. У меня один Витюшка да Настенька. А вот хотя бы Зинаиду Гурилеву возьмите, вон там живет. Она голосиста, Елизавета рядом с ней тихоня. Так на ней пятеро висят, мал мала меньше. И все сытые, чистенькие, и в доме порядок — глаз радуется. А ведь это же геройство — семью, детей уберечь. Думаете, не ради них кровь проливают? А для чего, как не ради них? Как не ради того, чтобы нашим детям счастье? А вы — «в свое корыто уткнулись, не видят ничего».
В а с и л и й И в а н о в и ч. Понял?
К о с т я. Понял то, что нет у меня больше сил из-за этих вот палок сидеть без дела.
Н а с т е н ь к а. Не ходите далеко, вам же трудно!
К о с т я. А вам не трудно каждый день после школы за пять километров в колхоз бегать и обратно?
Н а с т е н ь к а. Так я ж здоровая. И вся школа так. Людей-то сейчас мало. А потом — практика. Так я, может, агрономом буду.
К о с т я. Зато у меня чересчур хватает.
Л ю б а. Простите, что раскричалась я. Может, несправедливо.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Все правда, что сказали, Люба.
Л ю б а. Разволновалась. И с отцом разговор был.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Разговор? Об чем?
Л ю б а. Да так. Дела разные.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Это за что же?
Л ю б а. Много за что.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Что вы, Любовь Никитична.
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не могу видеть, когда дерево неухоженное стоит. А вишня у вас плохая.
Л ю б а. Хозяйка плохая.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Неправда, хорошая хозяйка. Да только, когда мужик в доме, сразу все по-другому идет.
Л ю б а. Верно. Бабе заступа нужна, — по себе знаю. Сколько лет одна. Ой, что я… Тоже еще разговор начали!..
В а с и л и й И в а н о в и ч. Отстоится денек, и будет видно. У вас тут вода близкая. А хоть бы и глубже? Для меня эта работа — счастье. Я скажу, до чего человек к своему делу привязан.
Л ю б а. Вернетесь вы к своему делу, уверена я.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вы знаете, вернусь, да не тот. Ходишь и думаешь, а рассказать даже вам нельзя.
Л ю б а. Говорили один раз. Больше не будем.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Молчу. Давно сказали мне, чтобы — не забывал, помнил.
Л ю б а. Разве можно сейчас не помнить? До хутора вашего, до Михайловского, — далеко. И что там — неизвестно. И страшно об этом думать. А не думать нельзя. И вам, и мне.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Всегда об этом говорите.
Л ю б а. А иначе как? А если бы не так вела себя — что ж, хорошо было бы? Разве хорошо?
В а с и л и й И в а н о в и ч. А так — хорошо?
Л ю б а. Не смейте говорить. У вас дочка, жена! Семья, семья ваша. Где они, представляете? Да ведь это и мне по лицу! И мне!.. Как можно… У вас волосы седые на висках. Сколько горя-то человеческого видели…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Говорите так, будто не лежит это камнем и у меня на сердце…
Л ю б а. Не может не лежать. Дочка-то ваша — с мою Настеньку. Как никогда нужны вы ей, чтобы обнять, порадовать, ободрить. У вас сердце зайдет, когда снова увидите ее… И ведь сами говорили, правду говорили, что в доме у вас было хорошо — мир и порядок. Долгую жизнь совместно прожили с человеком, с женой. Разве плохую жизнь? Не стыдно вспомнить. Так как же? Когда горе-разлука — забыть можно? Отвечайте.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я не забыл. Я только скажу, руку, ногу переломишь — оживется, душу переломишь — нет. Увидел я, Люба, что бывает и по-другому, чем у меня было. Жил-был работничек честный, пасечник и рыбак, вроде от него и польза была, да какая? Сказать по совести, для своего малого спокойствия жил, а вы для людей живете, вот как! Э! Что говорить! Уйти от вас — как в пропасть!
Л ю б а. Ох, не надо…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Седина, говорите… В мои-то годы — пустыми словами играть?..
Л ю б а. Не про то я.
В а с и л и й И в а н о в и ч. В такое-то время — пустыми, лживыми словами?
Л ю б а. Так ведь я, может, верю, зачем вы?..
В а с и л и й И в а н о в и ч. О себе подумайте! Я скажу, как птицу от каждого шороха кидает вас. Строгая вы, не поймешь…
Л ю б а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Люба моя…
Л ю б а. Слышу я… Слышу…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Гляди, степь горит…
Л ю б а. Это на озерах камыш жгут. Старый камыш — чтобы новому дорогу дать.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Полыхает… Так вот и в сердце моем…
Л ю б а. Ах, Василий, Василий…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Люба… Жена моя…
Л ю б а. Молчите. Я ударю вас.
К о с т я. Вчера взяли восемьдесят населенных пунктов, сегодня сто двадцать, разгромив три танковых дивизии. Фашиста поперли к морю.
Н а с т е н ь к а. Ваш хутор освободят — что тогда?
К о с т я. Как — что? Уеду.
Н а с т е н ь к а. Так я ж буду скучать! То есть, что я говорю. Я говорю, вот и хорошо. То-то мы будем рады и будем вас провожать…
К о с т я. Скатертью дорога? Приятно слушать.
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Я сказала, что будет жалко. Вы нас забудете, а я никогда. Костя!.. То есть, что я говорю… Я говорю, что напишу вам, как вы там живете, а мы будем жить, как будто вас и не было тут.
К о с т я. Здравствуйте, не было.
Н а с т е н ь к а. Совсем не про то разговор. А про то, что, конечно, были, и это свинство — думать иначе.
К о с т я. Болтаете вы, болтаете, Настенька. Что я хотел сказать вам?
Н а с т е н ь к а. Должно быть, что-то хотели.
К о с т я. Хотел, хотел. Вы русский язык разбираете?
Н а с т е н ь к а. Говорю, но он как-то отдельно от меня.
К о с т я. Можно, например, сказать: «Я давно не спал ночей»?
Н а с т е н ь к а. Не спали? Почему не спали?
К о с т я. Совсем запутался.
Н а с т е н ь к а. И я.
К о с т я. Русский язык очень трудный. Вот, например, говорят — «дайте табаку». Но ведь нельзя сказать — «дайте хлебу»? Получается дательный падеж.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. С того дня, как я начал думать над каждой фразой, вконец запутался.
Н а с т е н ь к а. А вы не думайте.
К о с т я. Нельзя. Разобраться надо. Идите сюда. Господи, лезьте там, тут же колючки. Какая вы неловкая. Слушайте.
Н а с т е н ь к а. А?
К о с т я. Вы Николая Островского читали?
Н а с т е н ь к а. Читала. Я читала: «Как закалялась сталь» и «Не в свои сани не садись».
К о с т я. Это разных Островских, Настя. Я говорю про того, который болен был.
Н а с т е н ь к а. Сказала? Я сказала? Как будто не знаю! А другой жил до революции и писал пьесы, как будто не знаю…
К о с т я. Николай Островский не мог ходить. Он не вставал с постели и писал.
Н а с т е н ь к а. Да.
К о с т я. Вот про это я и думал. Знаете… Когда мне хотели отрезать ногу, а был такой момент, я решил, что не буду жить. Черт с ним, решил, не буду, не могу.
Н а с т е н ь к а. Костя, ужас, как вы могли!
К о с т я. Конечно, глупости. Был только один такой отчаянный момент. А потом здесь… В железнодорожном саду играла музыка. Вы пришли из школы, переоделись и ушли. Усталая до последней степени вернулась с дежурства Любовь Никитична… Это было… очень скоро после того, как мы приехали сюда…
Н а с т е н ь к а. Конечно, скоро, потому что теперь я не хожу больше в железнодорожный сад, когда бываю свободна. Рассказывайте, рассказывайте.
К о с т я. Я сидел и думал: «Вот маленькая станция…»
Н а с т е н ь к а. Не такая уж маленькая.
К о с т я. В том-то и штука, что маленькая! А мимо идут поезда чуть ли не через каждую минуту. Цистерны, цистерны. И на всех путях стоят эшелоны, ждут очереди, чтобы двинуться дальше.
Н а с т е н ь к а. Правда, правда.
К о с т я. Время какое было! У Волги — немцы. Волга отрезана, ее бомбят. Черное море в минах. Дорог нет. Армия может остаться без нефти. Только один путь из нефтяного Баку — этот. И на маленькой станции творится большое дело. Понимаете? Люди не спят. Они делают все, чтобы без перерыва шли поезда. Кто не работал тогда? Только я, один я — как паразит со своими несчастными ногами!
Н а с т е н ь к а. Не смейте так говорить! Вы же были на войне!
К о с т я. Подождите. Как же мне жить, думал я. В саду играла музыка.
Н а с т е н ь к а. Как сейчас.
К о с т я. Нет, не как сейчас. Тогда грустный вальс играли. Но тогда в сад вы ходили не просто гулять, не для себя, а для бойцов проезжающих, для эвакуированных, чтобы хоть на часок словно бы вернулся к ним мирный вечер…
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Наверно, с ним. В общем, сидел я один, слушал музыку и думал. И решил, что раз так, то я должен поступить, как Николай Островский: я должен научиться писать книги.
Н а с т е н ь к а. Писать книги?
К о с т я. Тише. Не кричите. Хотите почитаю?
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Не написал, а только начал.
Н а с т е н ь к а. Боже!
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Дайте, дайте.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Не читайте так громко.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Читайте тише.
Н а с т е н ь к а
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Костя!
К о с т я. Если бы не ноги, никогда бы не писал.
Н а с т е н ь к а. Вот уж не понимаю! Что говорит человек! Я читала у Тургенева про закат, так у него хуже…
К о с т я. У Тургенева!
Н а с т е н ь к а. Да, да! И я читала недавно, описывался один колхоз, и там тоже было хуже про молодого человека двадцати лет…
К о с т я. Замолчите.
Н а с т е н ь к а. Молчу.
К о с т я
Н а с т е н ь к а. У южного семафора стоит военный эшелон. Там полгорода собралось.
К о с т я. А вы почему не пошли?
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Я ничего не сказала.
К о с т я. Настенька?
Н а с т е н ь к а. А?
К о с т я. Но все-таки, может, получится?
Н а с т е н ь к а. Я же говорю! Вы не представляете, это написано так, как будто начинаешь читать совсем настоящую книгу!
К о с т я. Но я же хотел написать своими словами, про то, о чем мечтаю!
Н а с т е н ь к а. Ну и напи́шете! И у вас обязательно будет про то, как ваш хутор стал после войны еще красивее, чем был! Как вернулись туда люди и еще больше полюбили свое родное место.
К о с т я. Ладно, ладно…
Н а с т е н ь к а. Что вы, куда, ведь далеко, Костя…
К о с т я
Н а с т е н ь к а. Ни за что! Слышите? Наши возвращаются. Ага! Они. Вот мы сейчас все и узнаем.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я в тех местах вырос, знаю все дороги и тропки. Некуда им податься. Хутор Михайловский у самого моря. Прижали их там. Командир, слыхали, прямо на это и указывал.
Е л и з а в е т а. А про железнодорожников слыхали, что сказал? Он оказал, не мало они поработали для победы. И здесь, у нас!
А л е к с е й
Е л и з а в е т а. А что? Муж ты мой, муж!
С о с е д к а
С а м с и к о в. Значит, там, у нас! Про Киев слыхали?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Я с Киева. А что вы скажете за вашу Винницу…
С а м с и к о в. Винницкое направление…
В а р в а р а. Фе-едя!
Е л и з а в е т а. И еще сказал, поздравляю вашу станцию и благодарю от Красной Армии…
С о с е д к а
С а м с и к о в. Что вы, мамаша… Я ж временно раненый, в бездействии я… это им, бойцам на фронте, слава!
С а б у н о в. Полководцам нашим слава! Русским солдатам слава!
С о с е д к а
С а м с и к о в
С о с е д к а. У меня же сынок, Андрюшечка мой, на твоем, на Украинском. Такой же, как ты, солдат, и как вот Василий Иванович наш… Солдаты мои дорогие…
В а с и л и й И в а н о в и ч
С а м с и к о в. Заслужим! И коли моя Винница сейчас в огне от бомб страдает…
В а р в а р а. Фе-едя!
С а м с и к о в. Я и говорю — страдает. И я страдаю. Спасибо вам, мамаша.
С о с е д к а. А как хорошо-то, как хорошо! Вернетесь вы оба вскорости в свои родные места, к своим родным людям, после стольких-то лет, после ранения, чужих мест…
Уж простите нас, коли были неприветливы-неласковы, не поминайте лихом. И вы, Василий Иванович, в своем хуторе лихом не поминайте. И чтобы счастье было вам, заслужили вы его…
С а б у н о в
Е л и з а в е т а. И правда! Что за разговоры когда дел невпроворот.
С о с е д к а. Господи! Господи!
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Любинька! И верно! Наш-то Василий Иванович уезжает! Смешно подумать, совсем уезжает!
В а с и л и й И в а н о в и ч. Да нет же. Рано еще об этом думать… Я скажу, стоял тут, Любовь Никитична, эшелон у южного семафора. Командир собрал народ, рассказывал насчет фронта, разбирал сводку… Какие вести-то!
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Хоть и так, а нам все ж таки грустно.
Л ю б а. Конечно, грустно: друзей провожать. Но я рада. Подумайте, домой человек едет, жену, дочку увидит, счастье какое! Рада я от всей души, а прощаться — грустно.
С а б у н о в. Рано еще празднички устраивать. Настька! Бери литеру «бе», беги в магазин, селедку по осьмому талону выдают.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Так ведь там люди нужны! И ведь это к своему морю!
Н а с т е н ь к а. А книга-то как же, роман в трех томах?
К о с т я. Помолчали бы, ведь просил! Коли друг, забудьте об этом.
Н а с т е н ь к а. Забуду. Пожалуйста.
К о с т я. Господи, опять ушиблась.
Н а с т е н ь к а. Ничего подобного. Я нарочно, чтобы доказать.
К о с т я
В а с и л и й И в а н о в и ч. Они все такие, Сабуновы, — колючие. Но ты ее не забывай!
А л е к с е й
В а с и л и й И в а н о в и ч. Да видались же полчаса назад. Вы на дежурство?
А л е к с е й. На дежурство, на дежурство. На всю ночь.
В а с и л и й И в а н о в и ч
Е л и з а в е т а
В а с и л и й И в а н о в и ч. Через день? Глупая Елизавета! Вот и она от меня свою Любу защищает.
К о с т я. Почему защищает? Что вы, Василий Иванович!
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не понимает, потому и защищает. Гордость сабуновская, честь. Эх, старик…
К о с т я. Что?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, война несет смерть и разрушение. Но она еще калечит человека изнутри — его душу калечит. И победителем будет тот народ, который не устрашился ее ударов и душа у него уцелела! Понял? Вот я о чем думаю, когда думаю о Любовь Никитичне, о твоей Насте, об их доме.
Любина песня.
Л ю б а. Поскольку большой праздник сегодня, а у вас особенный, пожалуйста, отобедайте с нами, Василий Иванович. И вы, Костя, прошу вас.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь как сказать, вроде тут. Тут, пожалуй, и стоял твой дом.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Вроде — стоял.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. На хуторе? Да ведь как сказать. Ежели без тебя и без Константина, то выходит — я, Никодим Петров…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Жив старина?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Жив. Действует. Ну, вот он. Затем, значит, пацанчик один, Гаврюшка мартюшковский, помнишь?
В а с и л и й И в а н о в и ч. Помню. Вырос, поди?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Вырос. Первый у меня помощник.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Видишь, вот уже трое. Кто же еще?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь как сказать… Вот и все народонаселение пока что. Сам понимаешь…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Робинзоны. Понятно.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Ты это не спеши. Колодцы у нас все позасыпаны. За водой надобно к самой речке бежать.
К о с т я. К речке?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. А как же?
В а с и л и й И в а н о в и ч
К о с т я. А Наташа его — верно, что жива, здорова?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. В городе, в городе, я ж объяснил… Да ведь как сюда рвется! Отца ждет, и мать здесь схоронена, и родное место для нее, понять надо. Я же ж говорю, каждую субботу обязательно приходит.
К о с т я. Думаешь, придет?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Здесь, а как же. Я ж ему все по самой сущей правде объяснил. И напрямки. Не баба он. Это им, бабам, с подходцем надо. Схоронили честь честью, благородно. Слава богу, что померла-то она до того, как фашист пришел.
К о с т я. А когда — пришел? Вы — что?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Мы? Нас было немного, Константин. Засыпали перво-наперво колодцы, сховали артельно-колхозное имущество, все до единого, и ушли в степь. Отсиживались в буераках. Кто мог, до партизан добрался. С нами и Наташка его была.
К о с т я. А она как?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь как сказать. Хрупконькая она, но, понимаешь, в отца — словно бы Василий Иванович. Идет, виду не кажет.
К о с т я. Всегда такая была.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. А как вернулись наши, так за Натальей — она в тифу была — приехали из городу с комсомольской организации, забрали ее на поправку. Спервоначала — в санаторию, потом в общежитие поселили. Учится.
Н а т а ш а
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь я, конечно, я, а кто же.
Н а т а ш а. И еще кто с тобой?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Паренек один. Дюже приятный паренек…
Н а т а ш а. Ванюшка Мартюшков? Ты?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й
Н а т а ш а. Я посижу здесь. Море сегодня сердитое, смотри какое. Ты картошку печешь?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Ага!
Н а т а ш а
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Уж как вкусно! Ты себе и не представляешь! Ого! Тихо! Сиди, сиди.
Я ж объяснил. Коли суббота, она обязательно придет.
Н а т а ш а. Вернулся…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Как же не вернуться-то?.. Неужто мог не вернуться?.. Что ты, дочка моя!
Н а т а ш а. Небритый… чернущий…
В а с и л и й И в а н о в и ч. А ты, гляжу… Ах, ты, гляжу…
Н а т а ш а. Выросла? Почти вровень с тобой. Могу за ухо тебя дернуть…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ловко, ловко. А нос, гляди, такой же, картофелинкой, как и был!
Н а т а ш а. Опять смеешься?
В а с и л и й И в а н о в и ч
Н а т а ш а. И нет, и нет. В тебя! В тебя!
В а с и л и й И в а н о в и ч. А косички где? Где же косички мои?
Н а т а ш а. Тиф у меня был, батя.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Ровно целый мальчишка у меня объявился, а была девочка курносая.
Н а т а ш а. «В кого уродилась…»
В а с и л и й И в а н о в и ч. Все равно в меня!
Н а т а ш а. В тебя. А косички вырастут. Их только пока еще не видно.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Не видно, а вырастут.
Н а т а ш а. Вырастут.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Я скажу, заплетем, как бывало, и бантики на концах привесим.
Н а т а ш а. Какие мама любила.
В а с и л и й И в а н о в и ч
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
Л ю б а. Фикусы у меня хорошие. Я их сама вырастила.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Расписка — на комоде. По ней вы получите деньги у Потапова.
Л ю б а. Спасибо.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Боже ж мой, за что? Такая романтическая история. Все только и говорят об этом.
Н а с т е н ь к а. У меня замирает сердце. Неужто уезжаем навсегда?
Л ю б а. Навсегда.
Н а с т е н ь к а. Говоришь спокойно, как будто ничего особенного не происходит.
Л ю б а. Раз решила, значит, спокойна.
Н а с т е н ь к а. Люба! Ведь мы с тобой всю жизнь прожили тут!
Л ю б а. Всю жизнь.
Н а с т е н ь к а. Ой, Любка, железная ты. А я сегодня посмотрела на вишню и заплакала.
Л ю б а. Там, у моря, фрукты еще лучше.
Н а с т е н ь к а. Женечка рассказывал, что в Крыму…
Л ю б а. Мы не в Крым едем, Настя.
Н а с т е н ь к а. Я сказала?
Л ю б а. Болтаешь ты невпроворот что.
Е л и з а в е т а
Л ю б а. Говорили уже. И об этом говорили.
Е л и з а в е т а. Да ведь ты же мне родная. Мне тебя жалко.
Л ю б а. Перестань!
Е л и з а в е т а. На руках у тебя Витька! Рехнулась ты! На гибель едешь, на гибель.
А л е к с е й
Е л и з а в е т а. Не спрашивают тебя, помолчи.
А л е к с е й
Е л и з а в е т а
А л е к с е й
Е л и з а в е т а
А л е к с е й. Ступай, ступай. И голову под кран не забудь, помогает.
Л ю б а
Н а с т е н ь к а. Ой, не могу…
Е л и з а в е т а. Лешенька, ты что?
А л е к с е й. Ступай, ступай…
Е л и з а в е т а. Алексей Никитич…
А л е к с е й. Медаль сковырнешь…
Е л и з а в е т а
А л е к с е й. Иди, иди. И чтоб я больше этих разговоров не слыхал.
Е л и з а в е т а
А л е к с е й
Л ю б а. Нет.
А л е к с е й. Как туча ходит. Имени твоего слышать не хочет. Приди к нему, помирись. Нехорошо.
Л ю б а. Не пойду.
С а м с и к о в. Извиняюсь.
А л е к с е й. Что такое?
С а м с и к о в. Извиняюсь, тут продаются столы, стулья и фикусы?
Л ю б а. Тут. А фикусы проданы в детский сад.
С а м с и к о в. Сожалею.
В а р в а р а
С а м с и к о в. Я предпочел бы обитые бархатом. (Осматривает стулья.)
С а м с и к о в
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Просто смех. Не узнаю.
С а м с и к о в. Самсиков. Крупская, восемь. Собственный дом.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Мебелью обзаводитесь?
С а м с и к о в. Пора, жизнь, знаете ли. Не те годы.
В а р в а р а. Стулья пошарпаны.
Л ю б а. Краска сошла, можно закрасить.
С а м с и к о в. Все-таки. Я хотел узнать вашу цену?
Л ю б а. Вот мой брат. Поговорите с ним. Я-то ведь сегодня уезжаю.
С а м с и к о в. Мое дело, конечно, сторона, но слыхал. Простите, не понимаю. Наступили здесь, слава богу, времена почти как до войны. И на станции тихо, и народу поменьше. Куда ж ехать?
Л ю б а. У меня вызов на работу в только что освобожденный район.
С а м с и к о в. Тогда конечно. Сочувствую.
А л е к с е й. Пройдемте ко мне.
С а м с и к о в
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. В Киев.
С а м с и к о в. В Киев… В Киев… Снова у каждого человека без конца и краю возможностей!.. А я? Ведь я живописец, на что, позвольте, после войны корова мне, на что она?..
В а р в а р а
С а м с и к о в. Иду.
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Что еще?
Н а с т е н ь к а. Там только и разговор что о тебе.
Л ю б а. Слушать не хочу.
Н а с т е н ь к а. Ничего подобного. Вообрази, целые рассказы сочиняют и тебе завидуют.
Л ю б а. Завидуют?
Н а с т е н ь к а. А гадалка, знаешь, которая притворяется слепой и по планетам гадает, так она знаешь что гадает?
Л ю б а. Опять болтаешь, язык без костей.
Н а с т е н ь к а. Она гадает Ганьке Винчуговой, я сама слышала, и говорит: «Терпи, говорит, терпи, близко-близко твое сказочное счастье, будет у тебя, говорит, любовь такая же, как у нашей Сабуновой Любы, Любина любовь…» А бабы стоят кругом, улыбаются и плачут. Утирают слезы, вздыхают и улыбаются.
Л ю б а. Что с вами? Что с вами?
Н а с т е н ь к а
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Счастливая вы…
Л ю б а. Успокойтесь. Нашли кому завидовать. И еду-то я как в пропасть. Нет, правда же, правда. Со стороны легко рассуждать. Побудьте на моем месте. Что хорошего? Сорвалась с места, на какую жизнь еду?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а (
Л ю б а. Тридцать четыре. А вам — меньше.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
Л ю б а. Вот видите.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Желаю вам от души, чтобы все было хорошо.
Л ю б а
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Так и будет, так и будет, я уверена…
Л ю б а. Что с вами, господи!
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Вас так все любят! На вокзале только и волнуются, кто теперь вместо вас будет?.. И если вы скажете слово…
Л ю б а. Какое слово?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. За меня. Чтобы взяли меня. То есть чтобы я осталась вместо вас.
Л ю б а. Вы? Вместо меня?
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Не верите, что смогу? Увидите, еще как!.. И я буду ходить по перрону, улыбаясь каждому, кто только ни обратится ко мне с вопросом, особенно если военные…
Л ю б а
Г а л и н а В а с и л ь е в н а
Об этом тоже говорили. И правда, может, останусь… Ах, боже мой, простите, столько дел…
С а б у н о в
Н а с т е н ь к а
С а б у н о в
Л ю б а. Уезжаю.
С а б у н о в. А отца родного ровно у тебя и нет? От других людей узнаю. Наблюдаю, как добро распродаешь. Жду, придешь, объяснишься, говорить будешь…
Л ю б а. Говорить не о чем. Я к тому человеку еду, за которого даже ударить меня посмели.
С а б у н о в. А! Назло мне едешь, назло!
Л ю б а. Назло? О нет. Назло таких вещей не делают. У меня свой долг перед жизнью есть. И уж если я решилась…
С а б у н о в. Решилась! Я помню! Все помню! Серьезному человеку в браке отказала — счастье было верное. И говорила как? Не расчет. А это — расчет?
Л ю б а. Не о том расчете разговор. А раз пришли, так уж как отец и спросите — почему решилась, права ли я? Отвечу.
С а б у н о в. Как отец?.. Думаешь, мне легко было? Ударил, ударил! А ведь я тебя уважал.
Л ю б а. Хорошо. Сядьте. Вот сюда сядьте. Я прочту вам.
С а б у н о в. Читай.
Л ю б а. Пишет Василий Иванович мне: «Дорогая Любовь Никитична!..»
С а б у н о в. Читай.
Л ю б а
С а б у н о в. Где же жить, коли дома погорели?
Л ю б а. Не у всех крыша есть — у кого и нету. Но будет. Работа у них кипит, а у него, сами знаете, руки золотые.
С а б у н о в. Выздоровел?
Л ю б а. Нет. Подлечиться велели ему. Вот он и дома.
С а б у н о в. А жена?
Л ю б а
С а б у н о в
Л ю б а. Молчите вы! Разве я о том.
С а б у н о в
Л ю б а
С а б у н о в
Л ю б а
Лишняя тяжесть? О чем говорит? Не понимает! Не понимает человек! Как же так?
Кто же другой роднее ему теперь, чем я? И ему, и дочке. Кто же другой сердце им отогреет? У него руки золотые. Не только себе, он людям нужен — счастливый, а не с одной ненавистью! Мирный день не за горами! А кто же его будет строить? Как же могу не ехать? Отвечайте.
Н а с т е н ь к а
С а б у н о в
Н а с т е н ь к а. Я отвечу. Я обещаю.
С а б у н о в. Подите, подите-ка сюда, обе.
Стар я стал, дочки, стар. Глядите, левое плечо мое уже поднимается кверху, под правой лопаткой чувствую стреляние и всего себя с телом принимаю за телегу, которую должен влачить. А душа не утерпевает, не смиряется душа, продолжает взмываться, как конь. Но теперь я спокоен. И умру спокоен. Не я, так ты, Люба, взлетишь этим конем! Взлетишь!
С о с е д к а. Куда кульки-то ложить? Это тебе, на дорогу, от наших всех, станционных.
Г а л и н а В а с и л ь е в н а. Проводы вам такие готовятся! Сейчас придут, с цветами придут!
Л ю б а
С а б у н о в. А как же?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Граждане пассажиры! Никакой паники! Нам ничего не угрожает. Поезд наш мирный, гражданский. Он это видит.
Спокойствие, граждане! Спокойствие!
У с а т ы й с о л д а т. Приметил я, он еще за нами днем следил.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Не за нами. Он к мосту прорывается.
У с а т ы й с о л д а т. Туда его не допустят. Турнули его оттуда.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Вот он по злобе на нас и бросается. У, гад!
У с а т ы й с о л д а т. Дело серьезное.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Горе. Это факт. Не соврать — с третьим чайником воюю. Первый под Батайском разбомбило, второй — в Брянских лесах. А этот — как бы уж и вовсе не на фронте, а когда домой еду!
У с а т ы й с о л д а т. Кипяток-то в нем остался?
С о л д а т с ч а й н и к о м. А как же! Вот.
У с а т ы й с о л д а т. Ну, тогда разбомбит. Обязательно разбомбит. Он за твоим чайником аккурат и охотится.
С о л д а т с к о с т ы л е м. Помолчите вы, балабоны!
Н а с т е н ь к а. Люба, мне страшно!
Л ю б а. Ты еще начни!
Д е т с к и й г о л о с о к. А я не боюсь. Я ушком лег. Тут — трава. Слышишь? Слышишь? Там какие-то мошки шуршат…
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Граждане, которые коммунисты, первый черед ваш. Организовывайте противопожарную оборону. В наш состав зажигалка попала.
С о л д а т с ч а й н и к о м. А тут все коммунисты — чи с билетом, чи без билета.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Раненые, инвалиды, женщины с детьми остаются на местах!
С о л д а т с ч а й н и к о м. Милый! Все мы тут раненые, а инвалидов нету!
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Которые не инвалиды — за мной!
Л ю б а. Настя, где ты? Собирайся!
Н а с т е н ь к а. Я ногу выдернуть не могу.
Л ю б а. Живей, живей давай!
С о л д а т с к о с т ы л е м. А ты с дитем куда лезешь?
Л ю б а. А мы что, безрукие? Мы не раненые даже. За дитем поглядите. Настя!
Н а с т е н ь к а. Тут я. Готова.
Л ю б а. Пошли.
Ж е н с к и й г о л о с. Господи, спаси и помилуй, да что же это?
С о л д а т с к о с т ы л е м. Нервы у тебя, я погляжу! Видала бабу? Вот эта баба. Надо и мне подсобить.
У с а т ы й с о л д а т. Женщину из соседнего вагона убило.
С о л д а т с ч а й н и к о м. А наша-то… Не возвращается. Неужто — беда?
У с а т ы й с о л д а т. Пацана своего ищет. Бомба попала аккурат в то самое место, где она его оставила.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Я и говорю — в то самое место.
С о л д а т с к о с т ы л е м. Заткнись, накаркаешь еще, чайник.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Не пойму, куда их несет! Пройдись скрозь поезд — детей, господи твоя воля, бабья! А тут фронт рядом.
У с а т ы й с о л д а т. Куда несет? Обратно к себе едут, на восстановление. В родные места едут, дурья голова, — домой.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Я и говорю, а как же — ведь домой!.. Чайку?
С о л д а т с к о с т ы л е м. Чтоб его разбомбило. Тут у человека нога в лубке, а он со своим чайником.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Я вмиг! Пододвину мешочек. Вот так. Ножку вытягивайте. А сюда чайник.
С о л д а т с к о с т ы л е м
С о л д а т с ч а й н и к о м. Нальем. Пейте.
Ох-хо-хо… Женщина наша у меня из головы не выходит. Ведь беда, наверно, беда…
С о л д а т с к о с т ы л е м. Тише ты!
Л ю б а. Нет его, нет его, нигде нет!
Н а с т е н ь к а
У с а т ы й с о л д а т
С о л д а т с ч а й н и к о м. Я и говорю — ни об чем. Садитесь, отдыхайте. Чаек горяченький… А мы вашего хлопчика вмиг разыщем. Пройдем скрозь поезд, по всем вагонам — и разыщем!
Л ю б а
Н а с т е н ь к а
Л ю б а. Что же делать? Делать-то, делать-то что?..
С о л д а т с к о с т ы л е м. Годов-то ему сколько было?
Л ю б а. Разве я знаю в точности? Потому и не прощу себе, вдвойне не прощу, никогда не прощу…
Н а с т е н ь к а. Люба…
Л ю б а. Молчи. Я в ответе. Я одна в ответе…
Г о л о с А н д р е я Н и к о л а е в и ч а. Гражданки Сабуновой Любовь Никитичны нету здесь?
Л ю б а
Витя!
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Спит. Я его несу, а он спит.
С о л д а т с ч а й н и к о м. Я ж говорил, обязательно найдут!
У с а т ы й с о л д а т. Ложите его сюда.
С о л д а т с к о с т ы л е м
У с а т ы й с о л д а т
Н а с т е н ь к а. Сейчас, сейчас.
Л ю б а. Люди добрые, счастье-то какое…
С о л д а т с к о с т ы л е м. Куда тебя несет, тут ног полно!
С о л д а т с ч а й н и к о м
Н а с т е н ь к а. Когда летишь, некогда думать, куда падать…
С о л д а т с ч а й н и к о м. Ну, все.
У с а т ы й с о л д а т. Порядок.
С о л д а т с к о с т ы л е м. И разговоров Нету. Угомонитесь, балабоны, дайте отдохнуть людям! Спать.
Л ю б а. Спать, спать!..
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Не узнаете?
Л ю б а. Господи! Андрей Николаевич!
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Он самый. Еще на станции вас приметил. А вы исчезли. Думаю, вы — не вы?
Л ю б а. Да ведь я, конечно.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. А потом, как снаряд упал в то место, я бросился туда. Гляжу — Витька. Значит, думаю — вы. Намаялись, поди, за дорогу?
Л ю б а. С пересадками трудно было.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Еще бы.
Л ю б а. Совсем на новые места еду.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Рассказывали мне, слыхал.
Л ю б а. Вот. Еду.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч
Л ю б а. Разве с собой возьмешь?
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Да-а… Вот он, расчет-то… Как решились-то?
Л ю б а. К мужу еду.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. К мужу. Да.
П р о в о д н и к
А н д р е й Н и к о л а е в и ч
Л ю б а. Спасибо.
А н д р е й Н и к о л а е в и ч. Когда увидимся?.. Может, и никогда… Желаю счастья вам, Любовь Никитична…
Л ю б а. И вам.
С о л д а т с к о с т ы л е м. А ты куда едешь, гражданка женщина?
Л ю б а. В хутор Михайловский. Не знаете?
С о л д а т с к о с т ы л е м. Хуторов Михайловских в России тыща.
Л ю б а. Куда еду, тот у самого моря.
С о л д а т с к о с т ы л е м. А! Вон что!
Л ю б а. Вы оттуда?
С о л д а т с к о с т ы л е м
Л ю б а. Я не оттуда.
С о л д а т с к о с т ы л е м. То-то. Не видал я у нас таких. Зачем едешь?
Л ю б а. Я к мужу еду.
С о л д а т с к о с т ы л е м. К мужу? А фамилия ему как?
Л ю б а
С о л д а т с к о с т ы л е м. Можешь не рассказывать. Мне — что. Я и разговор-то начал так. Вижу, женщина в наши места едет, бомбежек не боится и, сколько годов ее дитю, в точности не знает…
Л ю б а. Откуда ж знать?..
С о л д а т с к о с т ы л е м. А кому же знать?
Л ю б а. Сирота он, это понимать надо.
С о л д а т с к о с т ы л е м. И что за сказка?.. Я тебе лучше про хутор Михайловский расскажу, раз туда едешь и его не знаешь… Там у нас море и горы видны. И степь там — красоты невиданной! А чем особенно прославились мы, так это медом. Был у нас, я скажу, пасечник. Пчелами он занимался и разве только по-пчелиному говорить не умел. Зато какой был мед! Какой хочешь! Пчелы у него были так обучены, что с одной колоды летели в сад — и был садовый мед! С другой колоды — в липу, и был — липовый. С третьей — в гречиху, и был гречишный! Разный был. Я скажу…
Л ю б а
С о л д а т с к о с т ы л е м. Ты что? Не веришь? Я скажу, хутор наш рос и процветал. Перед войной хотели его городом Приморском назвать и сделать его городом районным. Улицы были, дома и сады какие!.. А в море — рыба. Паруса уходили в море. И мы — рыбаки, садоводы, пасечники — жили там как в раю.
Л ю б а. Вот я туда и еду.
Л ю б а. Как сердце бьется! Приложи руку: слышишь?
Н а с т е н ь к а. Еще бы. Столько шли. И все в гору, в гору…
Л ю б а. И колодец.
Н а с т е н ь к а. Совсем как у нас, Люба. Гляди, и вишня посажена.
Л ю б а. Правда, что вишня. И подсолнух. Громадный.
Н а с т е н ь к а. Ага, да. Гляди, дорога-то отсюда уходит вниз. Хутор-то внизу, видишь? Пыль, цемент, какие-то краны. Ну, идем, идем… Они там, внизу!..
Л ю б а. Постой. Сядем.
Н а с т е н ь к а. Ну, сядем… Около подсолнуха сядем.
Л ю б а. Даже страшно… Как встреча-то произойдет, а?
Н а с т е н ь к а. Ну, как, как? Обыкновенно — как. Обрадуемся все, а потом будем говорить и перебивать друг друга.
Л ю б а. Что ты! С Василием Ивановичем мы наговоримся, это правда, что наговоримся… Но ведь у него дочка. Какая она?
Н а с т е н ь к а. Почти как я. Ну и что?
Л ю б а. Я всю дорогу думала, на вокзалах, в поездах, и сейчас, когда шли с разъезда. Она большая девочка, нужно, чтобы она поняла, нужно, как никогда, чтобы семья у нас получилась хорошая.
Н а с т е н ь к а. Ой? Кто-то идет! Старичок какой-то!
Л ю б а и Н а с т е н ь к а. Здравствуйте.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Почтеньице. А ведь как сказать — не узнаю́. За последнее время столько понаехало, что и не узнаю — кто?
Н а с т е н ь к а. Мы только сейчас приехали…
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. А! Только сейчас? Тогда пожалуйте, пожалуйте. Что же вы тут стоите? Перво-наперво пройдемте-ка в исполком, там все и сообразим. Вон. Видите? Это близко. Как начинается улица Советских воинов, на углу площади Садоводов. Тут и есть.
Н а с т е н ь к а. Куда вы показываете? Никакой площади Садоводов я не вижу, и улицы тоже.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Но только в том месте стоит кран и ворочает ковшом. Какая площадь?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Это и есть площадь. Поживете — увидите. Идемте.
Л ю б а
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Что?
Л ю б а. Нет. Вот еще и Настенька со мной, разве не видите?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да, да, да! Настенька! Настенька!
Л ю б а. Витя. Мы его оставили у начальника разъезда. И вещи. Куда ж было пешком идти?
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Верно, верно! Витя! Сидите. Дожидайтесь.
Л ю б а. Настя! Они ждут нас. И уже все знают про нас?
Н а с т е н ь к а. Я же говорила, я же говорила!
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Сюды, туды — тыц, и никого.
Л ю б а. Они все работают. Ах, дом какой, колодец, руки золотые…
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Любовь Никитична! Настенька! А мы-то вас ждали! Что вы долго-то так?..
Л ю б а. Пересадки… Поезда… В одном месте мост взорванный.
К о с т я. Да, да, ну и как?
Л ю б а. Доехали.
Н а с т е н ь к а. Ехали, ехали и доехали…
К о с т я. Доехали!
Н а с т е н ь к а. Я сказала? Я ничего не сказала.
К о с т я. Наверное, потеряли что-нибудь в дороге или с верхней полки грохнулись…
Н а с т е н ь к а. Грохнулась.
К о с т я. Ну и как?
Н а с т е н ь к а. Ну и так!
К о с т я. А Витюша где, не вижу?
Л ю б а. Мы его на разъезде оставили, у начальника.
Н а с т е н ь к а. И вещи тоже у начальника.
Л ю б а. А… Василий Иванович где же?
К о с т я. Сейчас, сейчас… За вещами и за Витюшей я поеду сам.
Л ю б а. У Василия Ивановича, наверно, минуты свободной нет?
К о с т я. Здесь без дела не ходят. Посмотрите на дом. Ваш дом и колодец. Тоже его рук дело.
Н а с т е н ь к а. Разговоры! Бегите за ним! Не видите, Люба волнуется…
К о с т я. Вижу. Только сначала я должен показать. Становитесь сюда. Глядите. Домов готовых еще маловато. Еще и шалаши есть, и землянки. Видите? Видите, дым? Люди живут. Василий Иванович так и говорил, обязательно, говорил, понаедут, обязательно, говорил, закипит жизнь! Смотрите туда. Думаете, что там строится? Сельскохозяйственный техникум. Чуете, Настенька?
Н а с т е н ь к а. Постойте. Потом про техникум.
Л ю б а. Здоровье-то его как?
К о с т я. Абсолютно здоров. Он так здоров, как никогда. Да и я — костыли побоку, хожу, бегаю, низки в брюках обились! Не только бегаю, танцевать могу:
Л ю б а. Вот как хорошо. Но постойте, постойте… Ну, а он? Он!..
К о с т я. Он?
Л ю б а. Он и пчелами уже занимается?
К о с т я. Занимался. Не успел.
Л ю б а. Почему — не успел?
К о с т я. Говорят же вам, живой он, крепче нас с вами. Фу ты, живой, здоровый и все дни для вас одной старался!
Л ю б а. Так почему же вы…
К о с т я. Почему, почему!
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Да ведь как сказать… уехал, а может, и не уехал…
Н а с т е н ь к а. Как — уехал? Как — может, не уехал?
К о с т я. А что ж, по-вашему, он мог не уехать?
Л ю б а. На фронт уехал. На фронт?
К о с т я. Нет еще, но скоро должен. Солдат он, Любовь Никитична, не пасечник, рано еще к пчелкам своим возвращаться. Солдат он, воин.
Л ю б а. А разве я думала иначе? Никогда и не думала.
К о с т я. Позавчера, перед тем как ехать к себе в часть, позвал меня и рассказывал. О вас рассказывал. Держал вашу телеграмму и говорил: «Вот Люба какая. Решилась и едет. А я ухожу и невесть сколько еще останусь солдатом… Пусть расцветает мирный день на земле. Скажи Любе об этом, какой у меня солдатский долг перед людьми и перед ней. Она поймет».
Л ю б а
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Молчите…
Л ю б а
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Ага! Чуете! Раз чуете, значит, будет вам у нас хорошо, как нигде на свете!
К о с т я. Отойдите, папаша. Не мешайте ей. Пусть побудет одна.
Н а с т е н ь к а
К о с т я. Настенька, я же вам говорил…
Н а с т е н ь к а. Не утешайте меня. Я взрослая женщина и должна иметь свою цель, а не вашу и не Любину.
К о с т я. Я же вам как раз и говорил про техникум.
Н а с т е н ь к а. Ну и что?
К о с т я. Будете его строить, а потому нем учиться. Вы же агрономом хотели быть.
Н а с т е н ь к а. Это дело серьезное. И решать буду я сама. Я всегда решаю сама. И раз решила — спокойна.
К о с т я. С Ваней Проскукиным тоже решила?
Н а с т е н ь к а. Дательный падеж.
К о с т я. А не скажите! Роман в трех томах я все-таки пишу. Тот бросил — новый пишу. Когда урвется свободная минута. И напишу. Потому что писать надо не от отчаяния, а от полноты жизни.
Л ю б а
К о с т я. Я мигом.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Вот, мигом и наладим. А вам бы, товарищ Люба, перво-наперво в исполком заглянуть надо. В людях нуждаемся, в людях… Улица Советских воинов, на углу площади Садоводов. Всякий укажет. Пока.
Л ю б а. Костя, постойте чуток. Хочу спросить вас. Дочка-то Василия Ивановича где?
К о с т я. Наталья? Должна прийти. Наверно, ей уже сказали, что вы приехали.
Л ю б а
К о с т я. Ничего.
Л ю б а. Но с Василием-то Ивановичем у нее, наверно, разговор был?
К о с т я. Не было.
Л ю б а. Как — не было?
К о с т я
Л ю б а. Ничего не сказала?.. Не спрашивала?.. Ну, идите, идите…
К о с т я. Сейчас машину достану.
Н а с т е н ь к а. Говорите невесть что, как не поедет?
Л ю б а
К о с т я. Я и говорю, без нее у меня ничего не получится.
Н а с т е н ь к а. Пожалуйста, я поеду.
К о с т я. Важная какая стала. Давайте руку.
Н а с т е н ь к а. Ничего, я сама.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. Тш. Заснула. Ты постой. Постой-ка тут. Тихонечко разбужу ее…
Н а т а ш а. Уйдите лучше. Я сама. И познакомлюсь без вас.
С т а р и ч о к с п а л о ч к о й. А может, не надо будить? А может, я? Хорошо, хорошо, не сердись… (Уходит на цыпочках.)
Н а т а ш а
Л ю б а. Здравствуй.
Н а т а ш а
Л ю б а. Спасибо.
Н а т а ш а
Вода — здесь. В доме ведро. Я скажу, умывальника у нас нет.
Л ю б а. Спасибо.
Н а т а ш а. Мне некогда. Я весь день на стройке.
Л ю б а. Надо успевать. На то ты и женщина. Неужто мама твоя такое неряшество терпела?
Н а т а ш а. Нет.
Л ю б а. И я не буду. Воевать буду, а не потерплю. И неужто Василий Иванович до того, как опять ушел на фронт, в такой вот неприбранности жил?
Терпел, конечно. Старался не замечать.
Нет, нехорошо. Он там, внизу, на хуторе, какое дело начал! И мало того, здесь тоже успевал — для тебя, для меня. Гляди, какой дом! И уж наверно хотелось ему прийти, отдохнуть, порадоваться… А ты!.. Огорчила ты меня, ах, как огорчила.
Да ты что?
Н а т а ш а. Не в чужих, нет… Не глядите на меня, я зареванная. А дрова наложены за печкой…
Л ю б а. И впрямь глупая девочка, совсем глупая…
Н а т а ш а. Только не рассказывайте ему, не рассказывайте…
Г о л о с Н а т а ш и. Неужели сами шили? Да ведь как вышло — совсем по мне, совсем как раз, словно видели меня…
Н а т а ш а. Неужели мне? И вам не жалко? Люба! А Настеньке? Она какая? А может, лучше подарить его Настеньке?
Г о л о с Л ю б ы. Ну, вот еще. Насмотрелась, и хватит. Давай печку растапливать, пока наши с разъезда не вернулись, а то не успеем.
В а с и л и й И в а н о в и ч. Люба!
Л ю б а. Ты!..
В а с и л и й И в а н о в и ч. Часть тут моя проходит. Вырвался на полчаса. Думал, а вдруг приехала? Думал, вдруг увижу…
Л ю б а. Вот я… вот…
В а с и л и й И в а н о в и ч. А слезы-то зачем, слезы? Я скажу, конец слезам приходит. Гляди! Уже мирный труд торжествует на нашей земле! Я скажу, будь спокойна, будь счастлива.
Л ю б а. Ах, стосковалась я…
В а с и л и й И в а н о в и ч. Жена моя, жена…
Г р и б о е д о в А л е к с а н д р С е р г е е в и ч.
М и х а и л П а в л о в и ч — великий князь.
Л е в а ш е в В а с и л и й В а с и л ь е в и ч — генерал-лейтенант, член Следственного комитета.
Б л у д о в Д м и т р и й Н и к о л а е в и ч — делопроизводитель Верховного суда.
Г р и б о е д о в А л е к с а н д р С е р г е е в и ч.
Б у л г а р и н Ф а д д е й Б е н е д и к т о в и ч — литератор.
А л е к с е й Г р и б о в (Алексаша) — слуга Грибоедова.
Д о к т о р М а к н и л — врач английской миссии.
Э л ь з е в и р а — служанка Булгарина.
Р о д о ф и н и к и н — начальник Азиатского департамента.
Н е с с е л ь р о д — граф, вице-канцлер, министр иностранных дел.
М а л ь ц е в И в а н С е р г е е в и ч — секретарь посольства.
Н и н а Ч а в ч а в а д з е.
А х в е р д о в а П р а с к о в ь я Н и к о л а е в н а — вдова генерала.
Д а ш е н ь к а — ее дочь.
Е р м о л о в С е р г е й Н и к о л а е в и ч (Сережа), поручик, племянник Алексея Петровича Ермолова.
М и щ е н к о — старый кавказский офицер, майор в отставке.
Ш а х н а з а р о в — штабс-капитан, переводчик.
Д о к т о р.
Г о с т и в доме графа Нессельрода.
Ч е р н ь города Тегерана.
К а з а к и, охрана русского посольства в Тегеране.
Г о л о с Л е в а ш е в а. Снимите повязку.
Г р и б о е д о в
Л е в а ш е в. Извольте, не раздумывая, подчиняться правилам, установленным для лиц, находящихся в вашем положении.
Г р и б о е д о в. Тогда, может быть, Следственный комитет ответит мне наконец, долго ли я буду находиться в этом положении?
Л е в а ш е в. О, это зависит исключительно от вас. Вы слишком неразговорчивы.
Б л у д о в. Возникли сомнения насчет некоторых ответов коллежского асессора Александра Сергеевича Грибоедова. Вот.
Г р и б о е д о в. Натурально, коли не знал.
Л е в а ш е в. Не знали? А кого из заговорщиков знали?
Б л у д о в
Л е в а ш е в. С пятью первейшими участниками мятежа?
Г р и б о е д о в. Я был знаком с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, сохранив память о них как о людях, исполненных долга и чести.
М и х а и л П а в л о в и ч
Г р и б о е д о в
М и х а и л П а в л о в и ч. Да, да… Елизавете Алексеевне… Императрица Мария Федоровна была крестной матерью ее двум дочкам… Достойнейшая из женщин твоя кузина, Грибоедов!..
Б л у д о в
Г р и б о е д о в. Когда бы слыхивал, то подумал: неужели названные лица в своих мечтаниях ушли от нас лет на сто вперед?
Л е в а ш е в. Неясная мысль. Но вы показывали, что в суждениях этих брали участие, осуждая, что казалось вредным, и не на сто лет вперед, а теперь, и желая лучшего.
Г р и б о е д о в. Подтверждаю. Но что же тут непозволительного — осуждать вредное и желать лучшего?
Б л у д о в. Двоякий смысл.
Г р и б о е д о в. Один-единственный.
М и х а и л П а в л о в и ч. Правительство не боится ничего. Оно сокрушает. Да и ты человек смелый. А погляжу, находишься среди людей, к тебе расположенных, а говорить боишься!
Г р и б о е д о в. Помилуйте, ваше высочество! Людей бояться — не значит ли баловать их?
М и х а и л П а в л о в и ч. На язык остер — знаю. Губишь себя. Кого в наставники-то выбрал?
Г р и б о е д о в. В наставники? С малых лет я выбрал одного, ваше высочество.
Б л у д о в. Давно бы надо назвать.
Л е в а ш е в. Кого?
Г р и б о е д о в. Самого себя, ваше превосходительство.
Л е в а ш е в. Себя, именно себя! В комедии твоей, припоминаю, так и было написано: «Мы с вами не ребяты, зачем же мнения чужие только святы?»
Г р и б о е д о в. Писал, как жил, — свободно и свободно. А память у вас отменная!
Л е в а ш е в. Память хорошая. Годится. По словам вашим вышло так, что названные лица имели смелые суждения, а вы лишь только брали в них участие. А вот недавно на Следственном комитете одно из перечисленных лиц в ответе своем на допросный пункт написало…
Б л у д о в
Л е в а ш е в. Кто же наставник? Прямо-таки живое повторение стишков ваших, драгоценный Александр Сергеевич. Не потому ли многие ваши друзья заняты были переписыванием их? Ах, пожалеть бы вам об этом!
Г р и б о е д о в. Но они переписывали и другие стишки, добрейший Василий Васильевич: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь».
Л е в а ш е в. Есть и еще стишки.
Б л у д о в
Л е в а ш е в.
Б л у д о в
М и х а и л П а в л о в и ч. Ффф! Даже в памяти держать неприлично! Бога моли, что комедия твоя была не дозволена! Счастье твое, что она ушла в безвестность, твое счастье!
Г р и б о е д о в. Не божеским милосердием, а попечением правительства, ваше высочество, я был избавлен от позора оказаться еще и автором.
М и х а и л П а в л о в и ч. Автором ты был, отрекаться поздно. Но отныне, слава богу, об этом не узнает никто. Но… Но дружба с бунтовщиками, поднявшими руку… меч кровавый!.. На кого? Только чистосердечным рассказом об их преступных замышлениях, только чистосердечной помощью высочайше утвержденному Следственному комитету, только откровенностью ты можешь доказать свое раскаяние!
Г р и б о е д о в. Но, ваше высочество, мне решительно не в чем раскаиваться.
М и х а и л П а в л о в и ч. Это все, что ты можешь сказать?
Г р и б о е д о в. Все, ваше высочество.
Л е в а ш е в. Все?
Г р и б о е д о в. Все, ваше превосходительство.
Л е в а ш е в. В таком случае еще не все в обстоятельствах вашего дела, коллежский асессор Г р и б о е д о в. Следственный комитет располагает…
Б л у д о в
Г р и б о е д о в. Да. Именно тогда я был принят в Общество.
М и х а и л П а в л о в и ч. Ну, брат, не взыщи!
Г р и б о е д о в. Именно за три дня до своего отъезда в мае тысяча восемьсот двадцать пятого года я был принят в Общество любителей российской словесности.
Б л у д о в. Какой… словесности?!
Л е в а ш е в
Г р и б о е д о в. Отнюдь! Но неужели вы полагаете, что человек должен так скоро расстаться со своим оружием, которое для него не только защита, но и честь!
Л е в а ш е в. Молчать!
М и х а и л П а в л о в и ч
Г р и б о е д о в
М и х а и л П а в л о в и ч. Иди.
Л е в а ш е в. Он получит скорейшее решение! Ваше высочество, в бумагах Следственного комитета недостача писем и бумаг, о которых было нам доподлинно известно. Но в этом ли дело? Хитроумное поведение Грибоедова не требует доказательств.
М и х а и л П а в л о в и ч. Вы думаете?
Л е в а ш е в. Нужны ли нам материалы, раз решено изобличить его? И в этом случае, как и в других подобных?
М и х а и л П а в л о в и ч. В этом случае будет иначе.
Л е в а ш е в. Помилуйте, ваше высочество…
М и х а и л П а в л о в и ч. Сам государь император Николай Павлович благосклоннейше выслушал ходатайство графа Ивана Федоровича Паскевича о Грибоедове.
Л е в а ш е в. Быть может, за неясностью обстоятельств, и не наша ли священная обязанность…
М и х а и л П а в л о в и ч. Наша обязанность — понять. По сию пору на Кавказе главноначальствует генерал Ермолов…
Б л у д о в. Это он, богом клянусь, это он виновен в предупреждении Грибоедова, и вот нет писем, нет бумаг!
М и х а и л П а в л о в и ч. В этом ли суть?
Л е в а ш е в. Но он же преступник, ваше высочество! Гораздо более преступник, чем многие из названных лиц! Литератор! Его комедия возмутительна! Он пишет, его не дозволяют к печати, а стишки его разгуливают по свету. И ведь он еще будет писать и напишет, бог знает что напишет…
М и х а и л П а в л о в и ч. Вы полагаете?
Б л у д о в
М и х а и л П а в л о в и ч. Дмитрий Николаевич! Ну и пусть!
Л е в а ш е в
М и х а и л П а в л о в и ч. Я полагаю. С очистительным паспортом, на что и будет резолюция самого государя императора. И — на Кавказ, обратно на Кавказ, в Тифлис, в Тифлис, и как можно скорее!
Л е в а ш е в. Легок твой бог, комедийный писатель! Хитер, хитер! И, никак, родился под счастливой звездой!
Г р и б о е д о в
Б у л г а р и н. Александр, опомнись! Что с тобой?.. Ты у меня, у своего первейшего друга, у Фаддея Булгарина…
Г р и б о е д о в. Там свеча, тут темно…
Б у л г а р и н. Опомнись, опомнись, что за вздор! Сколько лет прошло! Все переменилось и все забыто…
Г р и б о е д о в
Б у л г а р и н. Разумеется, я! У тебя удача, успех! Государь удостоверился, что подозрения против тебя напрасны, и вот ты опять на дипломатической службе. И какой! Тифлис, Армения, Персия! Победоносный мир в Туркманчае, достигнутый силой твоего ума, потряс буквально весь Петербург! Тебя встретили пушечными салютами, ты гость желанный в лучших домах…
Г р и б о е д о в. Постой.
Б у л г а р и н. Он очень расположен к тебе.
Г р и б о е д о в. Расположен?.. Постой, еще не все. Был на обеде также и Павел Васильевич Голенищев-Кутузов. Знаешь его?
Б у л г а р и н. Немножко. А что?
Г р и б о е д о в. Не притворяйся — хорошо знаешь. Он как раз и распоряжался повешеньем пятерых, скомандовав: «Вешать снова!», когда один сорвался. Теперь — полный генерал.
Б у л г а р и н. Не надо об этом, прошу тебя.
Г р и б о е д о в. Изволь, молчу.
Б у л г а р и н. Не смейся, думаешь, мне легко?
Г р и б о е д о в. Неужто трудно?
Б у л г а р и н. Мое польское происхождение. Моя дружба
Г р и б о е д о в. Из повешенных. И со мной.
Б у л г а р и н. От дружбы с тобой я никогда не отказывался, Александр, никогда!
Г р и б о е д о в. Да, конечно. Но я не верю в бескорыстие отношений человеческих.
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. Помилуй, там не едят так много. И к тому же нам быть еще сегодня на бале.
Б у л г а р и н. О! Граф Нессельрод попросту не приглашает! Я жду от него больших известий для тебя.
Г р и б о е д о в. Избави бог. Я постараюсь улизнуть пораньше.
Б у л г а р и н. Э, нет! Я сам пробуду до конца, хотя мне еще статью писать.
Г р и б о е д о в. Значит, про погоду — нельзя.
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. В цензуре ли дело? Была бы мысль…
Б у л г а р и н. Да, да! Я от тебя сочинений жду, от тебя! Кто же другой, как не ты, коварных персиян вокруг пальца обвел? Что тебе цензор? Уж тут, наверно, выйдет!
Г р и б о е д о в. Наверно. Да ведь только, Фаддей, писать надо свободно, иначе не стоит и писать.
Б у л г а р и н. Так-то оно так, однако же все хитрят. Жить надо, жить! Вот, рассказывают, и Пушкин пишет барабанную поэму «Полтава», чтобы отличиться…
Г р и б о е д о в. Пушкин? Военную поэму?
Б у л г а р и н. Хитрость, не более того! Вот то-то! И ему прощают! Это мне не прощают! Что я имею за труды свои? Его жалуют! Дуэлиста, эпиграммщика, грубияна! А мне чуть что — на вид!
Г р и б о е д о в. Чересчур послушен.
Б у л г а р и н. Моя газета, мои книги — разве они не усугубляют славы российской?
Г р и б о е д о в. Усугубляют. «Полтава», говоришь? Что еще слышал о Пушкине? Где он сейчас?
Б у л г а р и н. Что Пушкин, Пушкин! Моего «Выжигина» на несколько языков перевели. Недавно англичанин приходил. Тоже намеревается…
Г р и б о е д о в. Честь какая! Перед каждым заморским проходимцем гнешь спину. Эх, ты!.. Я другому завидую.
Б у л г а р и н. Побойся бога!..
Г р и б о е д о в. Может быть, и писать-то не умею. А мечтаю о Шекспире! Готовый план трагедии в голове…
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. Но ведь ты другое мне советовал?! Цензору угождать! Служить! Особенно когда сам государь император жалует.
Б у л г а р и н. Знаю. Душевно рад. Горд!.. Но… еще и трагедия! Александр! Подумай! Твоим умом, твоим талантом!
Г р и б о е д о в. Будто?
Б у л г а р и н. Пиши! Да я готов на коленях ползать! Умоляю тебя!
Г р и б о е д о в. Не терпится узнать? Изволь, расскажу. Называется «Тысяча восемьсот двенадцатый год».
Б у л г а р и н. Неужто историческая хроника, рисующая недавние бедствия и торжество русское?
Г р и б о е д о в. Непременно. Как же иначе?
Б у л г а р и н. Да ведь это же… Александр! Я должен объявить в журнале, что сочинитель Грибоедов…
Г р и б о е д о в. Тсс… Отделение первое. История начала войны. Взятие Смоленска. Обозы раненых. Рассказ о битве Бородинской.
Б у л г а р и н. Так, так, так…
Г р и б о е д о в. Враг подходит к Москве. И тогда как будто трубный глас Архангела вызывает тени исполинов: Святослава, Владимира, Мономаха, Иоанна, Петра… Он пророчествует о године искупления для России, возбуждая в сердцах неугасимый огонь, рвение к славе и свободе отечества…
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. Отделение второе. Наполеон в Москве. Лишь один поседелый воин с горьким предчувствием опасности предостерегает его от будущих бедствий. Ему не верят. Пылает Москва. Кругом зарева пожарищ. Сцены зверского распутства, разгула, порока…
Б у л г а р и н. Сам государь император, восхищенный, будет рукоплескать тебе.
Г р и б о е д о в. Постой. Между тем в селах собирается народное ополчение. Быть может, до того я выставлю трусость служителей правительства…
Б у л г а р и н. Решительно не советую, прошу тебя…
Г р и б о е д о в. А что? Пожалуй, покажу. Как они бежали из Москвы, потерявши стыд и честь от страху. И не они, заметь, не они, а народ встал на защиту родной земли! Ополчение без дворян…
Б у л г а р и н. А герой-то, кто у тебя герой?
Г р и б о е д о в. Крепостной дворовый человек.
Отделение… третье. Победа народная. Преследование неприятеля. Картина ужасных смертей и геройства.
Эпилог. В Вильне. Тут, брат, стараются дворяне да царедворцы, ищут отличий, возвышений. Уж тут они первые! И, знаешь ли, исчезает поэзия великих подвигов.
Исчезает! Мой герой, возвысившийся из глубин народных, уходит восвояси. Он возвращается под палку своего господина, снова мы видим прежние мерзости. Его наставляют к покорности и послушанию, над ним издеваются. Ну… и в отчаянии он кончает жизнь самоубийством.
Б у л г а р и н. Боже мой! Александр!
Г р и б о е д о в. Не писать?
Б у л г а р и н. Ведь это то самое, о чем говорилось у заговорщиков!.. Ведь это… Да ты сошел с ума! Ты положительно сошел с ума.
Г р и б о е д о в. Ничуть. Хотя и сам держусь того мнения, что с объявлением в журнале не спеши.
Б у л г а р и н. Ополоумел! Никому, никому, даже мне, не смей нести подобный вздор, от которого у меня мурашки бегают по спине!
Г р и б о е д о в. И верно — вздор.
Б у л г а р и н. Алексашка! Эльзевира!
А л е к с а ш а. Вы так изволите кричать, как будто я не слышу. А я слышу. Я в передней сидел.
Г р и б о е д о в. Почему в передней?
А л е к с а ш а. Эльзевире помогал.
Г р и б о е д о в. Эх, франт-собака, ты меня уморишь. Фрак привез?
А л е к с а ш а. Изволите так говорить, как будто не привез. А он тут как тут.
Б у л г а р и н. Кто? Что? Болван! Зови сюда!
Д о к т о р М а к н и л. Ай бэг ю па́рдн![1] Ой…
Б у л г а р и н. Боже мой! Он вас зашиб? Мозоль?
Д о к т о р М а к н и л. Какой мозоль?
Б у л г а р и н. Имею счастье… Не заслужил…
Д о к т о р М а к н и л. Роман «Выжигин» вашего сочинения произвел на меня впечатление…
Б у л г а р и н. Польщен.
Д о к т о р М а к н и л. Скажу более: я хотел бы заняться на досуге переводом именно этого сочинения.
Б у л г а р и н. Прошу. Вот библиотека моя. Вот тут, на полке, мои труды.
Д о к т о р М а к н и л. Ого!
Б у л г а р и н. Это он. Прошу вас, вот первый томик «Выжигина».
Д о к т о р М а к н и л. Второе издание. Скажите!
Б у л г а р и н. Как же. И шрифты, и формат — все сам, сам.
Д о к т о р М а к н и л. Прекрасно.
Б у л г а р и н. Боюсь, сегодня не удастся. Александр Сергеевич приглашен на бал весьма большого политического значения. Вас заинтересовала заглавная виньетка?
Д о к т о р М а к н и л. О! Прекрасно! Куда же он приглашен, позвольте полюбопытствовать?
Б у л г а р и н. К вице-канцлеру и министру иностранных дел графу Нессельроду.
Д о к т о р М а к н и л. Вот как!
Б у л г а р и н. Если вас интересуют виньетки, я мог бы предложить вам некоторые из альманахов…
Д о к т о р М а к н и л. О да, виньетки меня интересуют…
Б у л г а р и н. Что?
Д о к т о р М а к н и л. Не удивляйтесь. Господин Грибоедов — человек известный, особенно после туркманчайского трактата, столь победоносно завершившего войну России с Персией. Вот и слухи. Говорят о назначении его посланником персидским.
Б у л г а р и н. Слухи, слухи! Но он отказывается. Он решительно отказывается, намереваясь расцвесть на литературном поприще.
Д о к т о р М а к н и л. В отставку? Нет. Я лично думаю, что нет. Окажите, а второй томик?..
Б у л г а р и н. Выходит! Буду иметь честь преподнести.
Д о к т о р М а к н и л. Признателен. А кстати, кто это Сашка, с которым я имел несчастье столкнуться?
Б у л г а р и н. Грибоедовский. Известный всему Петербургу пройдоха и грубиян.
Д о к т о р М а к н и л. А! Слыхал! Вы разрешите ознакомиться с этой полочкой?
Б у л г а р и н. Располагайтесь, но не обессудьте, я вынужден оставить вас ненадолго. Мне надобно успеть… Я тоже имею честь быть приглашенным к вице-канцлеру.
Д о к т о р М а к н и л. Ради бога, я только взгляну… Не более как любопытство давнего любителя, могу сказать, маньяка.
А л е к с а ш а
Э л ь з е в и р а. То-то, что видывали! Мне про вас сказывали. Анютка сказывала, и Аграфена тоже…
А л е к с а ш а. Анютка! Аграфена!..
Э л ь з е в и р а
Д о к т о р М а к н и л. Нет! Сюда, сюда, голубчик!
И давно ты с Грибоедовым?
А л е к с а ш а. Почитай, с детства, росли вместе.
Д о к т о р М а к н и л. Это хорошо, когда такой слуга.
А л е к с а ш а. Он-то барин, а без меня — как без рук. В Туркенчае ли мир подписывать, к царю ли на прием — первое дело — Алексашка! А то и — Алексей Митрич, дру-уг! Так-де и так, выкладывай, что думаешь.
Д о к т о р М а к н и л. Вот и мы с тобой будем друзьями. На-ка, получи, Алексей Митрич, целковый!
А л е к с а ш а
Б у л г а р и н. Виноват, виноват!..
Д о к т о р М а к н и л. Да чем же!.. За чтением ваших книг я и не заметил, как прошло время…
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. Вы, кажется, состояли в английской миссии?
Д о к т о р М а к н и л. И состою. По должности своей отбываю в ближайшее время в Тавриз. Сегодня вечером это выяснится окончательно.
Г р и б о е д о в. Ах, так! Только случай не привел нам познакомиться раньше.
Д о к т о р М а к н и л. В Персии! В Персии! Я счастлив, однако, что это случилось хотя бы здесь. Надеюсь, в Тавризе мы встретимся как друзья?
Г р и б о е д о в. Увы, нет. Я не надеюсь быть в Тавризе.
Д о к т о р М а к н и л. Вот как! В таком случае почту за долг нанести вам визит перед отъездом.
Б у л г а р и н. Какое беспокойство!..
Г р и б о е д о в. Это и есть твой переводчик?
Б у л г а р и н. Да.
Г р и б о е д о в. Доктор Макнил все очень хорошо знает. И уж если он намеревается встретить меня в Тавризе…
Б у л г а р и н. К счастью, я говорю, к счастью.
Г р и б о е д о в. А я не спорю. И в самом деле! Кто посмеет мешать мне делать то, что я хочу!..
Б у л г а р и н
Г р и б о е д о в. Что забыл, что?
Б у л г а р и н. Протри глаза! Подумай! Давно ли было?.. Затруднения денежные, безвестность, запрещенная комедия, арест. Главный штаб… И вот, вот — монаршья милость! Теперешнее твое возвышение!.. Но за тобою смотрят! От тебя ждут!..
Г р и б о е д о в. Да ты, брат, пришел в волнение гораздо более, чем я! Что за чувства тебя охватили?
Б у л г а р и н. Подлый мир недостоин быть свидетелем моих чувств! Я говорю истинно!
Г р и б о е д о в
П е р в а я д а м а. Говорят, он изучил все языки Востока и обходителен сверх меры…
Р о д о ф и н и к и н. Я полагаю… Но в нашем дипломатическом искусстве, как и в военном, нужно еще и особое счастье. У него оно есть.
В т о р а я д а м а. Как, он женат? Я слышала, он холост.
Р о д о ф и н и к и н. Нет, я не в том смысле. Рассудите сами: он был в немилости опасной, бог знает чем бы кончил — и вдруг стал знатен и богат!
В т о р а я д а м а. Он стал богат?
Р о д о ф и н и к и н. Достиг блистательных выгод! Съездил курьером к государю с донесением о заключении победоносного мира с Персией…
П е р в а я д а м а. Но, говорят, он участвовал в составлении этого трактата, и его умелому обхождению мы обязаны…
Р о д о ф и н и к и н. Я равнодушен к Грибоедову. Но я ценю его. Он боек и умен, однако с высокомерием сверх меры. Англичане его не терпят, а персияне ненавидят. Ему туда лучше бы не показываться.
Н е с с е л ь р о д
Грибоедов почтительно склоняется. Родофиникин следит за графом. Лорнеты у дам подняты. Грибоедова окружают со всех сторон.
В т о р а я д а м а. Что-нибудь о Персии, о Персии!
Г р и б о е д о в. Извольте, я готов. Но что? О коврах, о сказках, о миниатюрах, о персидских тканях?
В т о р а я д а м а
Г р и б о е д о в. Его зовут Аббас-Мирза, сударыня, но он совсем не похож на принца, каким вы его себе представляете.
В т о р а я д а м а
Г р и б о е д о в. Вот именно. Поверьте, как раз только у сочинителей вы и прочтете о Востоке то, что хотите услышать от меня.
П е р в а я д а м а
Г р и б о е д о в. Увы, сударыня, еще не настали те времена, когда мы и персияне будем понимать друг друга…
Н е с с е л ь р о д. …и Грибоедова.
В т о р а я д а м а
С о ф а
Г р и б о е д о в. Помилуй бог! В своей бродячей жизни я разучился даже в мыслях подходить к фортепиано…
Р о д о ф и н и к и н
Б у л г а р и н. Константин Константинович, помилуйте!.. Он преисполнен благодарности к государю императору, к графу, к вам… Не далее как сегодня…
Р о д о ф и н и к и н
Б у л г а р и н. Выражал желание.
Р о д о ф и н и к и н. Я полагаю, вы будете присутствовать при встрече?
Б у л г а р и н. Но, ваше превосходительство…
Р о д о ф и н и к и н. Чем он занят? Пишет?
Б у л г а р и н. Нет… так… Предположения мыслей…
Р о д о ф и н и к и н. Какие?
Б у л г а р и н. План трагедии о двенадцатом годе.
Р о д о ф и н и к и н. Вот как! И что же полагает изобразить?
Б у л г а р и н. Ах, Константин Константинович!.. То, что я слышал, еще далеко не совершенно…
Р о д о ф и н и к и н. Попрошу вас, Фаддей Бенедиктович, доложить мне во всех подробностях предмет замышленной трагедии.
Б у л г а р и н. Посчитал излишним обременять внимание вашего превосходительства…
Р о д о ф и н и к и н. Напрасно. После известных событий четырнадцатого декабря, в коих замешаны были также и многие приятели ваши…
Б у л г а р и н. Боже мой! Ваше превосходительство! Приятельство было, но какое?! Известно ли вам, что один из них…
Р о д о ф и н и к и н. Это делает вам честь.
Б у л г а р и н. Нет для меня ничего дороже, чем звание благонамеренного русского писателя! Я имел счастье заслужить расположение многих первостепенных чиновников государства…
Р о д о ф и н и к и н. Так вот, после известных событий правительство приняло на себя обязанность напутствовать и управлять общим мнением, не предоставляя его на волю людей злонамеренных. Правительство истребит сих людей. А влияние их должно быть уничтожено действием писателей, приверженных правительству. Не забывайте: вы — литератор, отмеченный доверием.
Б у л г а р и н
Р о д о ф и н и к и н
Н е с с е л ь р о д. Литература? Превосходно! Я сам ценитель. Но вы — человек образованнейший! Недаром у государя императора Николая Павловича полная доверенность к вам как к дипломату…
Р о д о ф и н и к и н
Н е с с е л ь р о д. О да, да… Кому, как не вам, пожинать плоды тишины и спокойствия в умиротворенном Тегеране!
Р о д о ф и н и к и н. Стремление уйти в незаметную тень всегда отличало Александра Сергеевича как государственного чиновника…
Г р и б о е д о в. Своих заслуг не умаляю.
Н е с с е л ь р о д. Чем же?
Г р и б о е д о в. Лишь силою и благополучием наших восточных границ! То есть справедливыми законами и развитием цивилизации.
Н е с с е л ь р о д. Что понимаете вы под справедливыми законами?
Г р и б о е д о в. Я говорю о Закавказии. Я говорю о Грузии и Армении. Там недовольных много.
Н е с с е л ь р о д. Я был бы признателен вам, когда бы мы продолжали о делах внешних, не касаясь внутренних…
Г р и б о е д о в. Но это неотделимо! Спокойствие на Кавказе поможет нам в укреплении нашего влияния на восточных границах… Скажу более: персидский Адербиджан возлагает на нас надежды…
Н е с с е л ь р о д. Что вы, Александр Сергеевич! Ост-индская компания имеет тоже средства. Англичане не допустят. Нам ссориться не к чему. Да и с кем? С англичанами ссориться? Россия — страна отсталая, земледельческая. У нас другие виды.
Г р и б о е д о в. Прошу простить, коли я позволил себе высказать частное мнение литератора, а не дипломата.
Н е с с е л ь р о д. Мнение ли-те-ра-то-ра?
Г р и б о е д о в. Я человек русский, Карл Васильевич, и движим единственно взглядами, совместными с честью русского имени.
Н е с с е л ь р о д
Г р и б о е д о в. Всенепременно! Как может быть иначе! Вот почему я и говорю о том, что народности Кавказа, доверившие свою судьбу Российской державе, должны увидеть в вас своего защитника, а персияне — непоколебимо твердую политику нашу во всех справедливых случаях…
Н е с с е л ь р о д. Отличная мысль. Однако же без практических видов…
Г р и б о е д о в. В своем трактате я утверждал…
Н е с с е л ь р о д
Р о д о ф и н и к и н
Г р и б о е д о в. При чем тут молодость моя?..
Р о д о ф и н и к и н. Я пошутил! Прошу вас, представьте себе… Война с Турцией, которую столь победоносно начинает граф Паскевич, — она потребует средств, чем далее, тем более…
Г р и б о е д о в
Р о д о ф и н и к и н. Рассудите сами: мы можем стать снисходительными как в отношении второстепенных обязательств досточтимого Аллаяр-хана, так и в отношении господина Макдональда, английского посланника, лишь бы персияне незамедлительно уплатили контрибуцию…
Г р и б о е д о в. Это есть временная часть вопроса…
Р о д о ф и н и к и н. Безотлагательная! Согласно вашему трактату, составленному по инструкциям его высокопревосходительства графа… и моим
Г р и б о е д о в. А если я… не приму этого назначения?
Р о д о ф и н и к и н
Г р и б о е д о в
Н е с с е л ь р о д. Тончайшее наблюдение.
Г р и б о е д о в. Я польщен, что вы имеете меня в виду и на такой высокий пост. Но по чину своему я не могу быть на него назначен.
Ну вот, и я почти что автор, музыкант. Могу ли я наконец заняться своими музами?
Н е с с е л ь р о д
Р о д о ф и н и к и н
Н е с с е л ь р о д
Г р и б о е д о в
Н е с с е л ь р о д. О господин министр!.. Вы заслужили, чего же более…
Познакомьтесь. Первый секретарь посольства нашего, Иван Сергеевич Мальцев.
Н и н а. Нет, нет, вот сюда, этой тропкой, видишь, которая ведет направо… Там начинается спуск и сразу — изгородь. Это самое глухое место на кладбище, самое страшное. Я нарочно выбрала.
Д а ш е н ь к а. Зачем?
Н и н а. Чтобы перестать быть трусихой. Я ходила туда ночью. А ты можешь?
Д а ш е н ь к а. Ни за что. И тебе не верю, что ты была.
Н и н а. Вот крест!
Д а ш е н ь к а. Нина!
Н и н а. Вот крест! Вот крест! Если ты не веришь, я пойду еще раз.
Д а ш е н ь к а. Сумасшедшая!.. Ну, хорошо, хорошо, я верю.
Н и н а. Посмотри мне в глаза.
Д а ш е н ь к а. Мне не нужно никаких доказательств…
Н и н а. Нет! Я принесу тебе оттуда цветочек, а на изгороди завяжу ленту, чтобы ты завтра сама убедилась, что я была.
Д а ш е н ь к а. Я умру от страха…
С е р е ж а. Почему Дашенька должна умереть от страха?
Д а ш е н ь к а. Нина говорит…
Н и н а. Нина ничего не говорит… А вы стояли и подслушивали?
С е р е ж а. Как вы могли подумать! Я вошел сразу.
Н и н а. И ничего не слыхали?
С е р е ж а. Разумеется, ничего.
Н и н а. Я верю.
С е р е ж а (робко). Вам.
Н и н а
А почему вчера не были?
С е р е ж а. Я хотел пропустить хоть один вечер.
Н и н а. И что же?
С е р е ж а. Метался, как зверь в клетке!
Н и н а. Неизвестно зачем!
С е р е ж а. Нет, известно. Сегодня тоже не надо было приходить.
Н и н а. Боже мой! Какие вдруг мысли!
С е р е ж а. Не вдруг, но и вчера, и позавчера, все это время, с первого дня после возвращения моего из Петербурга. Одна вы не замечаете этого!
Н и н а. Милый друг, родной мой Сережа… а может быть… замечаю…
С е р е ж а. Не сегодня-завтра Паскевич пошлет меня против турок, на первую линию, куда он посылает всех нелюбимцев, а вам хоть бы что.
Н и н а. Помилуй бог! Я буду беспокоиться не в шутку!
С е р е ж а. Грусть моя, печаль моя… прихожу к вам каждый вечер, слушаю грибоедовские вальсы, которые мне осточертели…
Н и н а. Но они же прелестны! Помните, как он сам их играл?
С е р е ж а. Я ненавижу их только за то, что их так часто играют ваши пальчики!
Н и н а
С е р е ж а
Н и н а
Д а ш е н ь к а. Ну? Что?
С е р е ж а. Я все сказал.
Д а ш е н ь к а. А она?
С е р е ж а
Д а ш е н ь к а. Сошли с ума! Уж я-то, наверно, знала бы прежде вас!
С е р е ж а. Да?.. Сколько пустого тщеславия у людей. Что привлекает? Министр, дипломат, писатель! Тифлис сойдет с ума, когда он приедет!
Д а ш е н ь к а. Бог знает, что вы говорите.
С е р е ж а. А он приедет и даже не посмотрит на нее.
Д а ш е н ь к а. Не злитесь, слепой вы человек… Когда так, я скажу вам… В него влюблена не она… а… я…
С е р е ж а. Что?
Д а ш е н ь к а. Когда так… я скажу вам самую страшную тайну своей жизни… Он однажды… поцеловал меня… в щеку…
С е р е ж а. Даша, Дашенька!..
Д а ш е н ь к а. Только… никому… никогда… ни за что…
С е р е ж а. Ура-а!
А х в е р д о в а. Кэ фэт ву?..[2] Это неприлично! Шушукаются, переглядываются, шепчутся по углам! Теперь та убежала к себе, а эти здесь как полоумные!..
С е р е ж а. Простите, Прасковья Николаевна!.. Простите!
А х в е р д о в а. Даша!
Д а ш е н ь к а. Ну, мама…
А х в е р д о в а. Ты взрослая девушка. Обед еще не окончен. Пойди за Ниной и сейчас же отправляйтесь к гостям.
Д а ш е н ь к а. Ах!
А х в е р д о в а
Мы ждали вас, но не сегодня. Говорили, что вы еще задержитесь у Паскевича. Я была в нетерпении.
Г р и б о е д о в. Мой друг, я загнал трех лошадей, так хотелось поскорее попасть под эту крышу. Вошел в калитку, шел по саду… все то же! То же! Не переменилось!
А х в е р д о в а
Г р и б о е д о в. Помилуйте, как можно! Даша!
Д а ш е н ь к а. Это… я.
Г р и б о е д о в. Давайте расцелую вас!.. Не надо ли поздравить? Наверно, скоро свадьба? Кто жених?
Д а ш е н ь к а. Как вы можете так!
Н и н а. Грибоедов!
Г р и б о е д о в. Подпоручик Пулло!.. А ну… лаять!
Н и н а. Гав! Гав!
Г р и б о е д о в. Помнит! А старого страшного угольщика не забыли? Вот он выходит из тьмы… Психадзе!
Н и н а. Не старайтесь. Не боюсь. Я не трусиха больше.
Г р и б о е д о в. Ах да, был уговор — ничего не бояться в жизни. Научились? А это?
А х в е р д о в а. Господи, с вами удержу нет! Александр, и вы тоже как эти девчонки!
Г р и б о е д о в. Прасковья Николаевна! Крыша этого дома способна возродить и не такую развалину, как я!
А х в е р д о в а. Как не стыдно! В своем чине хотите представиться как можно старше? Еще бы! В ваши годы такая карьера!
Г р и б о е д о в
А х в е р д о в а. Мой друг, я поздравляю вас. Нет, право, это произвело здесь впечатление.
С е р е ж а. Разумеется! Вас помнят как человека, к которому был расположен ныне опальный Ермолов, и вдруг…
Г р и б о е д о в. Прошу простить. В суматохе я даже не поздоровался с вами…
С е р е ж а. Что вы, меня можно бы и не заметить. Я тот же, что и был, не как другие…
А х в е р д о в а
С е р е ж а. Благодарю вас. Нет.
А х в е р д о в а
Г р и б о е д о в. Я ехал быстро, двух месяцев не прошло. И чем дальше от столицы, тем мое павлинье звание приобретало все большую пышность! А в Пассанауре был атакован целой армией чиновников, выехавших ко мне навстречу из Тифлиса.
С е р е ж а. Не обессудьте, что не был в их числе. Друзей я почитаю не за давнее знакомство, а за поступки их.
Н и н а. Сережа!
А х в е р д о в а. Александр, нэ фэт па заттансион…[3] Идемте.
Г р и б о е д о в. Будьте снисходительны. Сегодня жара, доходило до пятидесяти.
А х в е р д о в а. Что с вами поделать!
Н и н а
А х в е р д о в а. Смотрите не задерживайтесь, господа.
Г р и б о е д о в
Н и н а. Дашенька…
Д а ш а. Я не хочу.
Н и н а. Нет, ты будешь, будешь…
Д а ш е н ь к а. Я не надулась. Мне все равно.
Н и н а. Что — все равно? Послушай, у меня к тебе просьба…
Д а ш е н ь к а. Пожалуйста.
Н и н а. Я обещала тебе, что сегодня после фейерверка я пойду… А мне расхотелось… Мне расхотелось, потому что мне все время хочется быть здесь.
Д а ш е н ь к а. По-моему, раз сказала, значит, должна пойти.
Н и н а. Вот как, теперь ты заставляешь!
Д а ш е н ь к а. Я не заставляю. Поступай, как хочешь.
Н и н а
Г р и б о е д о в. Теперь вижу, что это вы, вы прежняя.
М и щ е н к о
Поздравляю вас, господа! Одиннадцатого вступили на земли азиатской Турции, девятнадцатого были под Карсом, и вот, пожалуйста, взят Ахалцых! В саду генерала Сипягина готовятся к фейерверку в честь новой победы графа Паскевича-Эриванского…
С е р е ж а. Да, сейчас не как при Ермолове — можно отличиться.
М и щ е н к о. Выслуживаться, а не отличиться.
Дунуть, плюнуть! Победы! Он только свое имя к ним прикладывает. А они сотворены кем? Ермоловскими солдатами! «Нет преград для орлят — пули не боятся!» Шаркун на готовенькое пришел.
С е р е ж а. Куда бы легче! В штабе у него командуют опальные офицеры, из них, кто сослан, лучшие офицеры! А с чего бы такой прекрасный слог в донесениях? И как искусен стал в делах дипломатических! Это за него господин Грибоедов старается.
М и щ е н к о. Ну, врешь!
С е р е ж а. Вот то-то. А нынче сам к нему переметнулся. Глядите, как переметнулся! Обласкан царем, в генеральском чине…
М и щ е н к о. Ну, бестия.
С е р е ж а. Воображаю, как он сейчас там нашим красавицам пыль в глаза пускает!
Д а ш е н ь к а. Сережа! Вы не смеете о нем так!
С е р е ж а. Что вы понимаете в людях!
М и щ е н к о и С е р е ж а
Г р и б о е д о в. Куда исчезла Нина?
Д а ш е н ь к а. Видели… фейерверк?.. Я думаю, произошло несчастье…
Г р и б о е д о в. Какое несчастье?
Д а ш е н ь к а. И в этом вы виноваты, вы…
Г р и б о е д о в. Я?
Д а ш е н ь к а. Вы. И отчасти я.
Г р и б о е д о в. Бог знает, что вы говорите! Вечно у вас какие-то тайны, в которых простому смертному не разобраться. Где Нина?
Д а ш е н ь к а. Она на кладбище.
Г р и б о е д о в. На каком кладбище? Почему?
Д а ш е н ь к а. Она пошла одна в самое глухое и страшное место, чтобы доказать, что она не трусиха.
Г р и б о е д о в. Чтобы доказать, что не трусиха? Господи, я думал, что вы и в самом деле выросли!.. Однако пойдемте к ней навстречу! Вдруг вправду что-нибудь стряслось!..
Д а ш е н ь к а. Тише!
Ты сердишься на меня?
Н и н а. Да.
Д а ш е н ь к а. Хорошо… хорошо…
Г р и б о е д о в. Нина, а если я попрошу вас остаться?
Н и н а
Г р и б о е д о в. Идите сюда, я хочу вам кое-что сказать…
Н и н а. Вы веселитесь, но не веселый. Вы смеетесь, а вам не смешно. Я вижу…
Г р и б о е д о в. Нет… По крайней мере сегодня я был по-прежнему весел, как давно не был… Но мне сразу стало грустно, лишь только вы ушли.
Н и н а. Не надо говорить так.
Г р и б о е д о в
Н и н а. Вот вы и рассердились. Опять надели свою маску. Разве я потеряла искренность вашу? Почему?
Г р и б о е д о в. Другие были времена! Вы были девочка, подружка моя маленькая…
Н и н а. А теперь?
Г р и б о е д о в. Теперь?.. Давеча я сказал вам: свершилось чудо…
Н и н а
Г р и б о е д о в. В душе моей оно произошло раньше… Северное солнце Петербурга. Мертвые взгляды… Сонные лица… Ни молодости, ни друзей — как будто все угасло… И вот тогда-то возник ваш дом.
Н и н а. Боже мой, боже мой.
Г р и б о е д о в. Тревога росла в сердце!.. И не спалось!.. Под однообразный звон дорожных бубенцов, проезжая через Россию, через всю мою Россию, я уже не мог не думать о вас, и мне приснилось…
Н и н а. Я тоже… видела… сон.
Г р и б о е д о в. Что дано во сне, пусть исполнится наяву.
Н и н а. Я не трусишка!.. Нет! Я не трусишка больше.
Г р и б о е д о в. Не трусишка?.. Тогда не значит ли это, что моя?
Н и н а. Ах, Грибоедов! Сердце мое разорвется! Пустите меня!
Г р и б о е д о в. Тифлис… Тифлис…
А л е к с а ш а
Н и н а. Перестань петь.
А л е к с а ш а
Н и н а. Ты хоть бы соображал, что поешь…
А л е к с а ш а. Что надо, то и пою.
Н и н а
А л е к с а ш а. Не изволите знать русских песен, а говорите разные слова.
Н и н а. Уходи.
А л е к с а ш а. Изволите так говорить, а не понимаете… я делом занят.
Н и н а. Целый день тем и занят, чтобы изводить меня. Я не выдержу и скажу Александру Сергеевичу…
А л е к с а ш а. Изволите угрожать, а я с Александром Сергеевичем с детства…
Н и н а. А я его жена! И ты не смеешь так со мной разговаривать!
А л е к с а ш а. Изволите ли знать, у нас разные барыньки были, и ничего, почитали меня.
Н и н а
А л е к с а ш а
М а л ь ц е в. Удивляюсь Александру Сергеевичу. Этого негодяя надобно выпороть как следует и услать в деревню.
Хотя, должно быть, Александр Сергеевич не осведомлен. Вы разрешите, Нина Александровна, я доложу?
Н и н а
М а л ь ц е в. Не следует поощрять.
Н и н а
М а л ь ц е в. Как угодно.
Н и н а. Александру Сергеевичу вы не скажете ни одного слова.
М а л ь ц е в. Слушаюсь.
Н и н а. И кроме того, я прошу вас, раз и навсегда: не вмешивайтесь в жизнь моего дома.
М а л ь ц е в. Виноват.
Н и н а. А что касается Алексашки, то он — наш самый лучший и преданный слуга. Прошу запомнить.
М а л ь ц е в. Виноват. Я действовал исключительно по расположению сердца и велению совести.
Н и н а. Благодарю вас. Почту передам.
Г р и б о е д о в
М а л ь ц е в. Как-с?
Г р и б о е д о в. Зачем же здесь? И в этот час?
Н и н а (
Г р и б о е д о в. Друг, нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок?
М а л ь ц е в. Фельдъегерем из Петербурга.
Г р и б о е д о в. Родофиникина?
М а л ь ц е в. Да-с. Выражают удивление по поводу нашей задержки в Тифлисе.
Г р и б о е д о в
Н и н а. Не люблю этого человека.
Г р и б о е д о в. Напрасно. Константин Константинович Родофиникин знает толк в людях.
Н и н а. Вы… Ты расстроен чем-то?
Г р и б о е д о в
Н и н а
Г р и б о е д о в. Пикуло-человекуло. Греческая букашка!
Н и н а. Это он тебя расстроил?
Г р и б о е д о в. Ну, к этому надобно привыкнуть!
Н и н а
Г р и б о е д о в. Да, про тех, кто в Сибири. Судьба их решена самим государем… Что я могу сделать? Я писал, я просил. Вместо ответа от меня требуют, чтобы я как можно скорее покинул Тифлис и выехал в Тегеран.
Н и н а. Может быть, правда, тебе надобно ехать скорее?
Г р и б о е д о в. Нет. В том польза дела, а не моя прихоть. Но в Петербурге хотят, чтобы я попал туда немедля, пока бушует еще огонь, не улеглись распри и ненависть ко мне легко разжигаема.
Н и н а
Г р и б о е д о в. Я пошутил. Конечно, не страшно, но лучше бы повременить. Вот и все. Ангел мой, не думай об этом…
Н и н а. Легко разжигаемая ненависть?.. К тебе? Бог мой, вас так любят все и ценят…
Г р и б о е д о в. Любят… ценят…
А л е к с а ш а
Г р и б о е д о в. Кто?
А л е к с а ш а. Изволите спрашивать, как будто я интересовался.
Г р и б о е д о в. Узнай. И доложи.
А л е к с а ш а
Н и н а
Г р и б о е д о в. Подожди! Скоро я стану навеки твоим цинандальским отшельником! Скину дипломатический фрак, пошлю к черту греческую букашку пикуло-человекуло, а с ним и этого позолоченного карлика… И мы заживем! Буду сидеть и писать! И никого, кроме тебя, не видеть… Будет дом, твой дом и земля, приютившая меня… твоя земля!
А л е к с а ш а
Г р и б о е д о в. Кто, кто?
А л е к с а ш а. Поручик.
Н и н а
С е р е ж а. Боялся помешать вашему счастью.
Н и н а. Это просто глупо с вашей стороны.
Г р и б о е д о в
С е р е ж а. Потому именно я и решился зайти. Давеча у генерала Сипягина обсуждали путешествие ваше в Тавриз и Тегеран. Надобно ли объяснять вам, что оно небезопасно?
Г р и б о е д о в. Объяснять не стоит. Я привык к путешествиям азиатским.
С е р е ж а. Вы чиновник, облеченный важной государственной миссией. У вас свои виды. Но в жизни вашей кое-что переменилось. Вы не один. Возможен ли только служебный эгоизм — с вами молодая жена.
Г р и б о е д о в. Ах, вот в чем дело! Неужели все-таки я дал вам повод так думать о себе? Вы уважали меня когда-то, Сережа.
С е р е ж а. Мало бы сказать — уважать. Вот этой рукой трижды переписывал вашу комедию — ведь был писатель Грибоедов.
Г р и б о е д о в. Собирался быть.
С е р е ж а. Однако почему же этого не случилось? Разве друзья ваши не предпочли Сибирь, каторгу или не мучаются здесь, в солдатчине?
Г р и б о е д о в. Солдатчина разная бывает.
С е р е ж а. Не понимаю. Не понимаю и никогда не пойму, как не пойму дружбы вашей с Булгариным!
Г р и б о е д о в. Когда я думаю о Булгариных нашей литературы, я не только мирюсь, я радуюсь, что так и не попал в их писательский круг. Сколько от них звону и суеты в литературе, а на деле — грязь и грязь.
С е р е ж а. Но ведь вы дружите с ним, с Фаддеем-то Булгариным, дружите?
Г р и б о е д о в. Сочтите это, если угодно, за ничтожность моего характера. Впрочем, естественную. Он был единственный в постоянстве человек, который почитал во мне литературный талант. Сколь важно мне это было! Стремясь в литературу, я встречал лишь уклончивые улыбки. И позже, когда созрели во мне смелые мысли и я нуждался лишь в окончательной твердости, — уклончивые улыбки продолжались. А он верил. Нашептывал доносы и на меня, дрожал от страха, но верил. Таков Фаддей. И я не смог бы без него. Слабость человеческая.
С е р е ж а. Вы странно говорите. Слабость? У вас? А сейчас вы… пишете?
Г р и б о е д о в (резко). Нет.
Что случилось?
М а л ь ц е в. Завтра утром отправляется фельдъегерь в Петербург…
Г р и б о е д о в. Дела обычные. Приготовьте бумаги.
М а л ь ц е в. Но ко мне только что заезжал доктор Макнил, состоящий при английской миссии.
Г р и б о е д о в. А! Он уже здесь!
М а л ь ц е в. Проездом.
Г р и б о е д о в. Проездом?
М а л ь ц е в. Вскоре отправляется в Персию. Выражал желание засвидетельствовать вам свое почтение.
Г р и б о е д о в. Извинитесь, Иван Сергеевич, сегодня не смогу.
М а л ь ц е в. Хорошо-с.
Г р и б о е д о в
С е р е ж а. Вы ждете предписания о незамедлительном выезде в Тавриз?
Г р и б о е д о в. Полагаю, что не в Тавриз, а в Тегеран.
С е р е ж а. Но ведь как раз там, насколько мне известно, вас особенно ненавидят?
Г р и б о е д о в. А почему, собственно, я должен рассчитывать на любовь к себе?
С е р е ж а. Но об этом знают и в Петербурге?
Г р и б о е д о в
С е р е ж а
Г р и б о е д о в. Может быть, и по случайности.
С е р е ж а. Нет, они ничего не забыли. Они и комедию вашу помнят. Они обо всем помнят! И вы послушно едете? Едете в Тегеран? И будете настаивать на уплате контрибуции в то время, когда настроение там…
Г р и б о е д о в. Не только контрибуции. При заключении Туркманчайского мира я говорил о пленных, которых насильно увезли отсюда, из Грузии, Армении, Адербиджана. Тут уступка немыслима. Иначе Россия предстанет не как покровительница, а как мачеха несчастных кавказских народов. Петербург простит, коли я буду сговорчив. Господин Макдональд, полковник английской службы, даже одобрит… Ну, а вы, ваши друзья, трактующие о верности мыслям, как они посмотрели бы на такую уступку?
Вот видите. Стало быть, не ради возвышения графа Паскевича, не для славы графа Нессельрода я собираюсь ехать. Россия должна стать надеждой для всех народов, ее населяющих! Как знать, быть может, это и есть часть того великого дела, ради которого отдали свою жизнь безумцы на Сенатской площади? Но я еду не умирать, я еду утверждать эту надежду. И я счастлив, слышите ли, счастлив, что являюсь полномочным министром русским. Это значит, честью отвечу за каждый свой шаг и каждое слово!
С е р е ж а
Г р и б о е д о в. Полноте, поручик. Но вы, кажется, плачете? Неужели плачете? Разве это обязательно при разлуке?
М а л ь ц е в. Что-то новое… Прекрасные строчки!.. А я вот опять к вам со своими мизерами.
Г р и б о е д о в. Бумаги? Давайте, будем подписывать.
М а л ь ц е в. В Тегеран. В ближайшие дни.
Г р и б о е д о в. Как думаете, почему бы такая поспешность?
М а л ь ц е в. Полагаю, господин Макдональд, находящийся там, вызывает его.
Г р и б о е д о в. Что вы! Доктору Макнилу положительно нельзя без нас! Советую тоже собираться в дорогу.
М а л ь ц е в. Но ведь вы продолжаете настаивать на задержке в Тифлисе?
Г р и б о е д о в. Я настаиваю, но зато доктору Макнилу уже известно, что из Петербурга скачет новый фельдъегерь с предписанием о нашем незамедлительном отъезде. Готовьте чемоданы, дорогой Иван Сергеевич.
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Я не шучу. Доктор Макнил никогда не ошибается. Все правильно.
М а л ь ц е в. Слушаю вас.
Г р и б о е д о в. Как вы думаете, откуда у Константина Константиновича Родофиникина столь много частных известий обо всем, что делается в Тифлисе?
М а л ь ц е в. Я полагаю, из сообщений ваших.
Г р и б о е д о в. Что вы! Зачем бы я затруднял почтеннейшего Константина Константиновича мелочами?! Посмотрите, ему известно, что я не только давал обед в доме князя Чавчавадзе, но и то, что жена моя была в белом атласном платье и на голове у нее были желтые цветы! Замечательно. Папа́ Родофиникин, пи́куло-человекуло, имеет немало своих наблюдателей в Тифлисе, вы не находите?
М а л ь ц е в. Не имею представления, Александр Сергеевич. Мне известно только, что женитьбой вашей недовольны.
Г р и б о е д о в
М а л ь ц е в. Слушаю-с
Г р и б о е д о в. Константина Константиновича. Именно его.
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Чувства, даже искренние, не всегда соответствуют действиям. Спокойной ночи, Иван Сергеевич.
Н и н а. А кому ты сейчас пишешь?
Г р и б о е д о в. Кому пишу? Своему дружку, Варваре Семеновне Миклашевич.
Н и н а. А что вы… что ты ей написал?
Г р и б о е д о в. Могу прочитать.
Н и н а. Вот и неправда. Ничего похожего.
Г р и б о е д о в. Подожди, еще не все.
Изволь, изволь слушать, раз потребовала, чтобы читал.
Н и н а. А может быть, эта пастушка совсем и не хороша? Ведь я ее не видела.
Г р и б о е д о в. Конечно, не хороша, непременно не хороша! Как же по-другому, когда она на тебя похожа?!
Н и н а
Г р и б о е д о в. Пастушка, скоро я буду писать и тебе.
Н и н а. Почему?
Г р и б о е д о в. Вскоре мы отправимся в Персию. Мы будем жить в Тавризе. Этот город из глины. В нем есть холодный большой-большой дом мистера Макдональда. Вместо камина — мангалы, от которых болит голова. Там тихо и все чужое.
Н и н а. Раз мы будем вместе, значит, будет хорошо… И перестанет быть чужим.
Г р и б о е д о в. Но мне, должно быть, придется уехать оттуда в Тегеран.
Н и н а. И я поеду с тобой.
Г р и б о е д о в. Нет. Я уеду ненадолго, и вот тогда-то ты и будешь получать от меня письма.
Н и н а. Но я не смогу жить без тебя.
Г р и б о е д о в. Я уеду ненадолго. И уж после того никогда не будем разлучаться.
Н и н а. Все равно, время остановится для меня.
Г р и б о е д о в. И для меня оно остановится.
Н и н а. Не говори так. Ты не поедешь. Ты говорил, что в Тегеране страшно.
Г р и б о е д о в. Я пошутил. Не думай об этом. Разве мы с тобой по-прежнему трусишки? Но ведь мы даже ночью не боимся пробраться на кладбище, в место самое глухое и таинственное…
Н и н а
Г р и б о е д о в. Посмотри, какая луна над городом!
Н и н а. Она красная, Грибоедов, как будто обагрена кровью. Я не люблю такой луны. Ты напугал меня.
Г р и б о е д о в. Потерпи, сейчас она пройдет над горой, скроется на несколько мгновений и всплывет — навеки ясная, горящая белым светом! Вспоминай эту ночь!.. Неведомо где и неведомо как я умру. Подожди, подожди… Обещай мне. Ты похоронишь меня на этой горе. Оттуда виден весь твой город и деревянный дом, в котором — ты. Видишь? Вон там, около часовенки, у самого монастыря, над выступом…
Н и н а. О чем говоришь?! Не смей! Будем век жить, не умрем никогда! Грибоедов!
М а л ь ц е в. Возможно, я человек несведущий, не опытный в делах азиатских, но, согласитесь, поведение Александра Сергеевича неосторожно, скажу больше, оно вызывающе.
Ш а х н а з а р о в. Вы считаете, что наше требование к шаху посылать не следует?
М а л ь ц е в. Ни в коем случае. Незачем поднимать историю из-за какого-то бродячего цирюльника…
Ш а х н а з а р о в. Но он эриванский гражданин. Иван Сергеевич, его фамилия Маркарьян…
М а л ь ц е в. Ну и что же?
Ш а х н а з а р о в. Он русский подданный и, в соответствии с трактатом, имеет право на защиту.
М а л ь ц е в. Нашли время говорить об этом злосчастном трактате! Каждый день приходят какие-то оборванцы, беглые солдаты, какие-то сапожники и брадобреи, какие-то подозрительные женщины…
Ш а х н а з а р о в. Как же, по-вашему, должен поступить русский посол? Неужто, испугавшись угроз, отвергнуть их законные просьбы о помощи? О! Александр Сергеевич знает, что нужно делать…
М а л ь ц е в. Оставьте. Мы играем с огнем! Нас приняли отлично. Пиршества, иллюминации, фейерверки! Что еще нужно? С нами не хотят ссориться. Зачем же дразнить? Уже на приеме при вручении верительных грамот я заметил — Александр Сергеевич сидел у шаха подчеркнуто долго, ровно столько, сколько сам себе назначил.
Ш а х н а з а р о в
М а л ь ц е в. Да, да, он встал, когда пот струился по лицу шаха, а голова его начала мелко дрожать… Шах еле смог выдавить слово…
Ш а х н а з а р о в. Я и сам не понимаю, почему на приемах оба раза Александр Сергеевич просидел так долго. Но если он решился на это, значит, не зря.
М а л ь ц е в. С этого и началось! Бог мой! Я имел неосторожность пройтись сегодня по городу. Это страшно! Я чувствовал: один выкрик — и на меня бы набросились. Зловещая тишина возникала вокруг меня всюду, где бы я ни проходил. Остановившийся, настороженный взгляд толпы преследовал меня. Я и сейчас не могу от него отрешиться. Когда мы уедем отсюда?
Ш а х н а з а р о в. Очень скоро. Через два дня. Первого.
М а л ь ц е в. Не верю. Если так будет продолжаться, не верю. Пишите.
Ш а х н а з а р о в. Пишу.
М а л ь ц е в. Какое лицо? Что такое?
Ш а х н а з а р о в. Вы не знаете. В Эривани, тотчас после освобождения ее от персиян русскими войсками, в офицерском клубе мы сыграли «Горе от ума»! Представляете? Александр Сергеевич никогда не видел своей комедии ни на театре, ни в печати. Ее сыграли один-единственный раз в моем городе, в Эривани, и автор смотрел, понимаете? Александр Сергеевич видел, как мы играли для него!.. Мы играли плохо, но мы играли!..
М а л ь ц е в. Пишите! Боже мой! Разве сейчас до какого-то спектакля? О чем вы думаете?!
Ш а х н а з а р о в. Я думаю…
М а л ь ц е в. Грибоедов распорядился. Должна быть употреблена не более как половина титулов. Это и означает, что мы не просим, а требуем. Начинайте так: «Я убежден, что российские подданные не безопасны здесь и испрашивают позволения у своего государя удалиться в Россию…»
Первое февраля… Не верю! Черт догадал меня втиснуться в эту историю!
Что такое? Где он был?
К а з а к. Да вот, насилу отбили на базаре.
М а л ь ц е в. Вот вам, вот вам! Нашел время по базарам разгуливать.
А л е к с а ш а. Изволите так говорить…
Г р и б о е д о в. Что случилось?
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Я же тебе сказал, франт-собака, в город без моего разрешения не выходить.
Придется запереть на чердаке и часового поставить.
А л е к с а ш а. Изволите говорить, а не знаете…
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Пусть полежит здесь.
Д о к т о р. Переломов как будто нет. Полежит — отойдет.
Г р и б о е д о в
Ш а х н а з а р о в
М а л ь ц е в. Александр Сергеевич… вам известно, что происходит в городе?
Г р и б о е д о в. Известно. Даже более, чем вам. Муллы собирают народ в мечетях и возбуждают против нас.
М а л ь ц е в. Все оттого, что под нашим покровительством находятся люди…
Г р и б о е д о в. А вы ожидали другого? Народ Персии не против нас, но его обманывают. Сознательно обманывают, чтобы скрыть справедливость наших требований, объясняя причину его нищеты нашим поведением. Кстати, Иван Сергеевич, я и вас попрошу не выходить в город. Вы так торжественно наряжаетесь, что это оскорбительно для здешних бедных людей.
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. А-а! Это когда старичок в короне едва не умер от утомления?
М а л ь ц е в. Да.
Г р и б о е д о в. И вам непонятно, почему я так долго сидел?
М а л ь ц е в. Простите, нет.
Г р и б о е д о в. Знаете, есть этикет азиатский, а есть — дипломатический. Я сидел, возвышая тем самым Россию. Некоторые европейские державы уже сделали из этого полезные для нас выводы. Наша сила и влияние измеряются там, между прочим, по количеству минут, в течение которых продолжается аудиенция русского посла у шаха. Я высидел один час семнадцать минут! Небывало много!
М а л ь ц е в. Но шах был рассержен.
Г р и б о е д о в. Что же делать? При случае мы принесем ему свои извинения и даже употребим все титулы шаха не хуже, чем это делают англичане. Однако же теперь, хотя шах и утомился до потери сознания, но он идет на уступки, он боится меня.
М а л ь ц е в. Вы безумны. Вы же сами сказали, что муллы собирают в мечетях народ…
Г р и б о е д о в. Не может быть иначе. Это — война, Иван Сергеевич.
М а л ь ц е в. Война?
Г р и б о е д о в. Да, и притом жесточайшая: война улыбками, разговорами, реверансами и непреклонной настойчивостью.
М а л ь ц е в. Нет!.. Я не желаю погибать!.. Наша миссия и без того выполнена блестяще!..
Г р и б о е д о в. Вам известно об этом от доктора Макнила, разумеется?
М а л ь ц е в. Не все ли равно, от кого! Но почему, зачем я должен ставить на карту свою жизнь из-за какого-то Маркарьяна, из-за каких-то бродяг, из-за каких-то женщин…
Г р и б о е д о в. Успокойтесь! Успокойтесь! Разве вам не жаль их? Хорошо. Если не можете сердцем, так разумом поймите. Мы заключили мир в Туркманчае, и это означало, что вся Восточная Армения обрела наконец свою землю, освободилась от мусульманского ига. Это означало также, что Россия взяла под защиту армянский народ, который доверился ей!.. Или я составлял и подписывал договор, который сейчас окажется обманом? Женщины, о которых говорите вы, несчастные пленницы, как и тысячи других таких же, они верят вам, мне, зданию русской миссии, русскому послу!..
М а л ь ц е в. Да? Вас тронули слезы из черных глаз каких-то женщин, которых вы, быть может, и не увидите никогда?! А слезы из глаз вашей супруги, об этом забыли?..
Г р и б о е д о в. Бог знает, что вы говорите, потеряв рассудок со страху!
М а л ь ц е в. Александр Сергеевич, но вы же знаете… Нина Александровна… она в положении… она одна… в Тавризе… Как можете вы!..
Г р и б о е д о в. Прошу вас, наши деловые разговоры окончены на сегодня.
М а л ь ц е в. Хорошо-с. Тогда позвольте напомнить вам… исключительно ли по склонности своей к изучению разных древностей посещает доктор Макнил мечети, в особенности их главного муллу?..
Г р и б о е д о в. Однако вы начинаете разбираться в дипломатических тонкостях, мой друг!
М а л ь ц е в. Благодарю вас. И кстати, осведомлены ли вы, что он, как и шах, сегодня в полдень отбыл из Тегерана?
Г р и б о е д о в. Доктор Макнил?
М а л ь ц е в. Смею доложить, это так. А вы сами говорили, что доктор Макнил никогда не уезжает и не приезжает зря.
Г р и б о е д о в. Это очень важное сообщение, Иван Сергеевич. Прикажите Кузьмичеву, чтобы вся охрана была на ногах. Спокойной ночи.
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Вы уедете не позже чем через два дня, несмотря на то что доктор Макнил вряд ли заинтересован в возвращении каждого лишнего свидетеля, даже такого, как вы.
М а л ь ц е в. Боже мой!
А л е к с а ш а. Вот вы изволите подбрасывать поленья, а я лежу…
Г р и б о е д о в. Сам виноват. Я же тебе сказал, даже носа не высовывать, а ты…
А л е к с а ш а. Изволите так говорить, а не знаете… я подарок искал…
Г р и б о е д о в. Так тебе и надо.
А л е к с а ш а. Так мне и надо…
Г р и б о е д о в
А л е к с а ш а. Ах! Изволите не верить!.. С прошлой почтой подарочек мне прислала… вышитый серебром кушачок, вот он. Как же я к ней без подарочка вернусь!..
Г р и б о е д о в. Помолчал бы, помолчал… В особенности о ней… Эх, франт-собака…
Какая противная зима в Персии… Сыро… Холодно…
Ш а х н а з а р о в. Пятьсот… шестьсот… тысяча человек вышли из мечети Имам-Зумэ… Толпа растет непрерывно!.. Она движется сюда!
М а л ь ц е в. Господи помилуй!.. Господи… Господи… Что же делать?
Ш а х н а з а р о в. Я отдал распоряжение казакам. Главное — удержать ворота… Слышите?
М а л ь ц е в. Боже мой…
Ш а х н а з а р о в. Где Александр Сергеевич?
М а л ь ц е в. Кажется, у себя наверху… Это он, он… со своим проклятым высокомерием!..
Ш а х н а з а р о в
М а л ь ц е в
Г р и б о е д о в. Ворота надежны?
Ш а х н а з а р о в
Г р и б о е д о в. А что городская полиция — сарбазы, не знаете?
Ш а х н а з а р о в. Не знаю. Толпа растет.
Г р и б о е д о в. Должно быть, все сопровождают шаха, предпринявшего своевременное путешествие за город. Надежна ли охрана флигеля?
Ш а х н а з а р о в. Там Чибисов.
Г р и б о е д о в. Ну и отлично.
М а л ь ц е в. Не спал.
Г р и б о е д о в. Бессонница — самое ужасное на свете. Надо спать. Обязательно надо спать.
А л е к с а ш а
Ворвались! Ворвались!
Г р и б о е д о в. Франт-собака, приведи себя в чувство.
А л е к с а ш а
Г р и б о е д о в
Ш а х н а з а р о в. Толпа требует, чтобы русский посол вышел к ней.
М а л ь ц е в. Александр Сергеевич, прячьтесь!.. Выдайте им этих людей… Александр Сергеевич…
Г р и б о е д о в. Молчать!
Ш а х н а з а р о в. Александр Сергеевич, отойдите. Я умею с ними говорить. Поручите мне.
Г р и б о е д о в
Д о к т о р М а к н и л
Г о л о с Н и н ы. Доктор Макнил, это вы?
Н и н а. Вы очень любезны. Я чувствую себя хорошо.
Д о к т о р М а к н и л. Главное — не надо волноваться. В вашем положении…
Н и н а. Я не волнуюсь, нет… Может быть, получены какие-нибудь вести… из Тегерана?
Д о к т о р М а к н и л. Обычная почта. Ничего особенного. Вам нужно гулять. Много кушать. Смотреть на все красивое и думать только о красивом.
Н и н а. Я так и стараюсь делать. Но этот город!..
Д о к т о р М а к н и л. Посмотрите старую мечеть. Хотите, поедем за город?
Н и н а. Нет, нет, а вдруг в это время вернется Александр Сергеевич…
Д о к т о р М а к н и л. Помилуйте, нас оповестят об этом заранее.
Н и н а. Спасибо, нет, я не поеду.
Д о к т о р М а к н и л. Леди Макдональд собирается. Прогулки, прогулки — первое условие…
Н и н а. Доктор, я прошу вас. Скажите мне прямо: что в Тегеране?
Д о к т о р М а к н и л. Но я уже не раз говорил вам. Тихо и спокойно. Его превосходительство господин Грибоедов пользуется всеобщим уважением, принят шахом, который ни с одним из посланников никогда не проводил столь длительной беседы. Мне рассказывали, шах не отпускал его в течение одного часа семнадцати минут.
Н и н а. И это действительно хорошо?
Д о к т о р М а к н и л. О! Великолепно! Небывало!
Н и н а. Ах! Но почему мне кажется…
Д о к т о р М а к н и л. Вы нервны. В вашем состоянии это вполне естественно. Прошу считать меня своим врачом и обращаться ко мне в каждом случае…
Н и н а. Спасибо.
Д о к т о р М а к н и л. Не смею мешать.
Д а ш е н ь к а
Д о к т о р М а к н и л. Тшшш! Будьте осторожны! Избави вас бог проговориться… Делайте так, как решили. Она очень плоха.
Д а ш е н ь к а
Д о к т о р М а к н и л. Мои дела были закончены, вот и все. Да и чем я мог помочь? Простите меня. Он был слишком резок и упрям.
Д а ш е н ь к а. Тшшш!
Н и н а
Д а ш е н ь к а. Ничего не случилось, боже мой… Мы просто приехали… Вот… и Сережа со мной.
Н и н а. И вы?..
Д а ш е н ь к а
Н и н а. Почему за мной?
Д а ш е н ь к а. Я не могу с тобой говорить, пока ты не успокоишься. Я думала, ты обрадуешься нашему приезду, а ты…
Н и н а
Д а ш е н ь к а. Очень просто…
С е р е ж а. Да, очень просто. У меня было поручение от штаба, а Дашенька собралась к вам…
Д а ш е н ь к а. Я собралась, чтобы взять тебя и вместе вернуться в Тифлис.
Н и н а. Я не поеду. Я буду ждать Грибоедова.
Д а ш е н ь к а. Вот смешная, ты послушай…
Н и н а
Д а ш е н ь к а. Господи, да ведь мы приехали по его просьбе.
Н и н а. Тебе пишет, а мне ничего не пишет? Какая просьба?
Д а ш е н ь к а. Он нездоров. Он поедет прямо в Тифлис и просит, чтобы ты там ждала его. Н и н а. Неправда.
Д а ш е н ь к а. Ну что ж, оставайся здесь. Ты хочешь, чтобы он, больной, ехал из Тифлиса сюда?
Н и н а. Неправда…
Д о к т о р М а к н и л. Я скрыл от вас только одно: что он простудился на празднике у шаха. Прошу простить. Я хотел, чтобы об этом сказала вам ваша подруга, которая, к счастью, сегодня приехала…
Н и н а. Неправда…
Д о к т о р М а к н и л. Он болен. Простуда… Врачи порекомендовали ему покинуть Тегеран: там в феврале обычно очень дурная погода.
Д а ш е н ь к а. Я поехала за тобой, а он — прямо в Тифлис.
С е р е ж а. Так удачно вышло все. Меня командировали из штаба, я смог сопровождать Дашеньку…
Д а ш е н ь к а. Тебя ждут в Тифлисе…
Д о к т о р М а к н и л. Я полагаю, вам удастся устроить ваш отъезд не позднее чем послезавтра.
Д а ш е н ь к а. Ах, как славно! Мы будем путешествовать втроем.
С е р е ж а. Прасковья Николаевна ждет не дождется…
Д о к т о р М а к н и л. Безусловно, вам надобно выехать поскорее. Я полагаю, что Грибоедов…
Н и н а. Что?!
Д о к т о р М а к н и л. Я полагаю, что Грибоедов уже выехал…
Н и н а. Дашенька, отведи меня. Мне плохо.
С е р е ж а
Д о к т о р М а к н и л. Доктор Макнил.
С е р е ж а. Должно быть, вам известны подробности ужасной трагедии?
Д о к т о р М а к н и л. Мне ничего не известно.
М а л ь ц е в. Могу ли я видеть вдову его превосходительства господина Грибоедова?
Д о к т о р М а к н и л. Вы?!. Вы?!. Значит, сообщение, что вся русская миссия уничтожена…
С е р е ж а. Тише, ради бога, тише…
М а л ь ц е в. Мне одному удалось спастись… Переодетый в платье сарбазского солдата, я был проведен во дворец шаха. О, об этом нет сил рассказывать!..
Д о к т о р М а к н и л. Я надеюсь, однако, что ваша реляция правительству нарисует истинную картину безрассудных действий господина Грибоедова, жертвою которых он и пал…
М а л ь ц е в. Доктор, неужели вы можете сомневаться…
Д о к т о р М а к н и л
М а л ь ц е в. Зилли-султан был послан для усмирения черни, но его принудили вернуться. Он заперся во дворце, расставив сарбазов по стенам, так как опасался, что народ не пощадит самого шаха…
Д о к т о р М а к н и л. Не может быть!
М а л ь ц е в. Это — как гнев божий! Три дня бушевал разъяренный Тегеран!.. Кровь стынет в жилах.
Д о к т о р М а к н и л. Тише, ради бога, тише.
С е р е ж а. Я полагаю, что император наш не оставит безнаказанным подобное злодейство, равно как и преступное бездействие шаха?
М а л ь ц е в. Штабс-капитан! Вам известно, насколько я любил и уважал покойного — человека, исполненного доблести и чести. Я был осчастливлен особенным доверием к себе, но я всегда считал, что резкость и неуступчивость его…
Д о к т о р М а к н и л. О да, к сожалению, да, вы правы.
М а л ь ц е в. В Санкт-Петербурге прекрасно разбираются в событиях, и, поверьте мне, я имел основание заверить шаха, принявшего меня с царскими почестями и горестным соболезнованием, что происшедшая трагедия не приведет к разрыву…
Д о к т о р М а к н и л. Вот как! Значит, сообщение, что в Петербург отбывает принц Хозрев-Мирза, соответствует правде?
М а л ь ц е в
С е р е ж а. Вы лжете! Не может быть! Неужели правительство русское, наш император, осудив действия Грибоедова, простят шаху?! Я не поверю. Тогда — пулю в лоб. Не жить!
М а л ь ц е в
С е р е ж а
Д о к т о р М а к н и л
С е р е ж а. О, напротив! Напротив! Вы увидите это. Вы приедете посмотреть.
М а л ь ц е в. Штабс-капитан! Доктор Макнил — наш друг…
С е р е ж а. Черт с ним, я не дипломат! Пусть знает, что делается в Тифлисе, на всех порогах, там, в Грузии, и здесь поближе, в селениях армянских…
М а л ь ц е в. Замолчите!
С е р е ж а. Вас спросят, вас спросят когда-нибудь… Почему вы бросили его, гордость русскую, честь России, ее славу — Александра Грибоедова!..
Бог мой, Нина…
Н и н а
Лицеисты:
П у ш к и н.
П у щ и н.
Д е л ь в и г.
К ю х е л ь б е к е р.
Я к о в л е в.
И л л и ч е в с к и й.
Г о р ч а к о в.
Преподаватели, наставники, служащие лицея:
П и л е ц к и й — инспектор.
П и л е ц к и й — гувернер.
К у н и ц ы н — адъюнкт-профессор нравственных наук.
К о ш а н с к и й — профессор русской и латинской словесности.
Г ю а р — учитель танцевания.
В а н в и л ь — учитель фехтования.
Ф р о л о в — инспектор, временно исполняющий обязанности директора лицея.
З е р н о в — дядька-надзиратель.
П е ш е л ь — врач.
М а л ь г и н — портной.
Гости:
Д е р ж а в и н.
Б а к у н и н а.
Д в а г у с а р а (без слов).
Лицеисты (без слов):
К о р ф.
Б р о г л и о.
К о м о в с к и й.
И д р у г и е.
М а л ь г и н
Г о р ч а к о в
М а л ь г и н. Сукно? Не беспокойтесь, ваше благородие. Сукно такое, что не шелохнется, хоть режь, хоть бей. А пике на жилете?
Г о р ч а к о в
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Положимте, Горчаков-господин, и не мужик, а портной придворный, сам Афанасий Петрович Мальгин.
Г о р ч а к о в. Я вижу, портной неплох… но… плут.
М а л ь г и н. А ты, браток, коль недоволен, клади наружу, а не наизнанку.
Г о р ч а к о в. Любезный друг, вот эту пуговицу надо бы левее.
М а л ь г и н. Не повредит ли? Постав пуговиц налажен по ранжиру, установленному свыше. Али несогласные?
Г о р ч а к о в. Согласен.
П у ш к и н
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Придется обождать, Пушкин-господин.
П у щ и н. Моя фамилия Пущин.
П у ш к и н
П у щ и н. Нас познакомил ваш дядюшка Василий Львович на приеме у графа Разумовского. Помните?
П у ш к и н. Разумеется.
П у щ и н. Ну как же, как же, мы еще гуляли в Летнем саду… Вас куда поместили? Меня в комору тринадцатую.
П у ш к и н. Нехорошее число.
П у щ и н. Вы думаете? Я не суеверен. А вас?
П у ш к и н. В четырнадцатую.
П у щ и н. Вот видите! И я полагаю, нам надобно жить в мире! Тому обязывает схожесть наших фамилий, ну и… соседство. Вы не находите?
П у ш к и н. Нахожу. Но приятельствовать, извините, не обучен. Вы не знакомы с красивым молодым человеком у зеркала?
Г о р ч а к о в
Я к о в л е в
Г о р ч а к о в. Быть может, вы немного сумасшедший?
Я к о в л е в. А для чего бы я приехал в сей желтый дом?
П у ш к и н
П у щ и н. Ах, пустяки какие! Я давеча видел тут белье… Домотканые панталоны и канареечная фуфайка!
К ю х е л ь б е к е р. Чем не понравилось вам мое белье?
П у щ и н. О, простите! Я не держал в мыслях вас обидеть.
К ю х е л ь б е к е р. Нет, я прошу сказать — чем не понравилось.
П у ш к и н
К ю х е л ь б е к е р. Тогда прошу немедля объяснить ваши поступки!
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Кюхельбекер-господин, тише! Тише, господа! Тише, тише!
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Господа! Инспектор-господин, Мартин Степанович, желает говорить с вами.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Дети! Благостью всевышнего вы ныне удостоены счастья быть в сем святилище науки, в дому самого царя. Помните, в злохудшу душу не входит премудрость. Свет истины озаряет только чистые сердца. Ученость и просвещение без чистоты сердца есть острый меч в руках разбойника. Любовь к государю, к престолу да будет единой основой для всех вас здесь, в стенах этих, и там, на будущем поприще вашем!
Д е л ь в и г. А? (Словно проснулся.)
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Очки.
Д е л ь в и г. А?
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Ношение очков в лицее, равно как во дворце, не допускается.
Д е л ь в и г. Но как же без очков?
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Я вижу, вы дерзки на язык. Запомните, господин Дельвиг. И вы, господа.
К у н и ц ы н. Почтеннейший Мартин Степанович будет обучать вас приличиям и поведению христианскому, а я — достоинствам и долгу, гордости и чести гражданина. Многие из вас еще в домашних курточках. Но вы уже лицеисты. И дело не в блестящих мундирчиках. Что толку блистать наружными качествами? Не постыдно ли наблюдать почести без заслуг, отличия без дарований? Какая польза кичиться заслугами отцов? О нет, надобно заслужить самому!..
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
Д е л ь в и г
К у н и ц ы н (Дельвигу, сочувственно). Ношение очков…
Д е л ь в и г. Я знаю. Я снял.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
К у н и ц ы н. Вы думаете?
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Хорошо бы, только неразумные. А иные с дурными склонностями.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
Я к о в л е в
П у ш к и н
М а л ь г и н. Фу, дьявол! Ну, паяс!
Г о р ч а к о в. Паяс! И родословный!
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Поскольку вы сейчас из дому и не обучены, шум и балаганство ваши простительны. Но далее неукоснительно должны подчиняться всем правилам внутреннего распорядка, установленным высшим повелением…
Г о р ч а к о в. Запомните, однако, что князь Горчаков, подчиняясь высшим повелениям, вам не подчиняется.
Я к о в л е в. И Михаил Лукьянович Яковлев-Провансальский одинаково и в той же мере.
М а л ь г и н
Я к о в л е в. И мне!
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
П у щ и н. Отменно жмет, рукой не поворотишь, как в корсете.
П у ш к и н. Но вид!..
К ю х е л ь б е к е р
П у щ и н. Я?
К ю х е л ь б е к е р. Объяснитесь!
И л л и ч е в с к и й.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
М а л ь г и н. Уму непостижимо! Сукно крепчайшей силы…
К ю х е л ь б е к е р. А коль скоро я поднял руку на обидчика?
М а л ь г и н. Пожалуйте сюда!
Я к о в л е в
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Господа! Лицеисты-господа! Прошу расходиться по коморам!
К ю х е л ь б е к е р
Я к о в л е в
К ю х е л ь б е к е р
П у ш к и н. Извольте повторить!
Дельвиг даже привстает от неожиданности.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
Д е л ь в и г
П у ш к и н. Вы бывали в походах?
Д е л ь в и г. О! Разъезжая то в авангарде с конницей, то в арьергарде с артиллерией, я попадал в разнообразные злоключения. Однажды на меня напали разбойники…
П у ш к и н. Разбойники?
Д е л ь в и г. Леса кишели ими в тех местах. В то утро я спал, устроившись под телегой, дабы укрыться от солнышка. Отряд ушел вперед. Со мной остался лишь мой слуга. Разбойники выползли из леса, вскочили и в один миг окружили нас. Слуга пробовал сопротивляться, но был привязан к позорному столбу. Меня вытащили из-под телеги, и я предстал перед атаманом. Он сказал: «Отвечай, если хочешь жить, где золото?» — «Вот оно», — сказал я и начал читать балладу Жуковского. По мере того как я читал, они окружили меня со всех сторон, придвинувшись ко мне вплотную и глядя мне в рот. В забвении они не заметили, как подоспели наши солдаты. Атаман был схвачен…
П у ш к и н. Но ведь это неблагородно! Они слушали стихи.
Д е л ь в и г. В том-то и дело, что отец, узнав про балладу, велел отпустить их, но многие из них остались в нашем отряде, в том числе и атаман. Среди них была женщина.
П у ш к и н. Женщина?
Д е л ь в и г. Русалка. Вы любите Жуковского?
П у ш к и н. Его стихи я знаю наизусть!
Д е л ь в и г. Тогда я прочту вам из новой его поэмы, еще не напечатанной.
П у ш к и н
О б а.
Д е л ь в и г. А Батюшкова ты любишь?
П у ш к и н. А ты?
Д е л ь в и г. А дальше как — помнишь?
П у ш к и н. А ты?
Д е л ь в и г. Я помню. А ты?
П у ш к и н.
Д е л ь в и г.
О б а.
Входит П и л е ц к и й - г у в е р н е р.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
Г ю а р. Кто есть вы, господа? Вы есть будущие галантные кавалеры, коим предстоит удивлять воспитанием манер в движении и танцах на балах царских, на балах дипломатических и всеевропейских, показывая торжество цивилизации в России. Господин Кюхельбекер, держите такт! Вы скачете подобно коню, сбросившему седока! Мягче! Раз, два, три, четыре…
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. В танцевании он неуспешен. Да и Пушкин не кавалер. Манеры!.. А по соседству — князь Горчаков, барон Корф… На ваших уроках вижу, как обнажается душевное уродство натур испорченных и как рвется наружу благородная красота юношей, отмеченных высокородством! Обратите внимание…
Г ю а р
Я к о в л е в
Г ю а р
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Маневр.
Г ю а р. Ах, ужас! Воевать? Но как? У его ног лежит простертая Европа! Почти вся Европа поднимается на нас!..
Г о р ч а к о в
Д е л ь в и г
П у ш к и н. А Озеров?
Д е л ь в и г. Сочинения его заимствованы из французской школы, стих растянут, не по-русски тяжел…
П у ш к и н
Д е л ь в и г. Ах, Пушкин! Конечно, «Недоросль»! Вот первая наша комедия!
Г ю а р. А вы слыхали, Мартин Степанович, что француженки, содержательницы модных лавок, повысланы из Санкт-Петербурга?
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Господь карает за легкомыслие наше.
Г ю а р. Нет устриц. Французские ресторации закрываются. В казусах этих таится гроза! Ах, Мартин Степанович!…
П у щ и н
Г о р ч а к о в
Г ю а р. Нет устриц! Нет устриц! И каково же вам, истинному ценителю французской кухни!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Что?! Я люблю французскую кухню? Я? Я всю жизнь любил гречневую кашу! Нашу, русскую! Гречневую, ячневую, пшенную!..
Г ю а р. Но, Мартин Степанович…
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
Г ю а р. Кюхельбекер! Кюхельбекер! Вы произвели окончательное расстройство в рядах! Не машите рукой, не подскакивайте ногой! Менуэт. Мягче. Раз, два, три, четыре…
К о ш а н с к и й. Переходим к опытам поэтическим и на разборе их покажем, что есть поэзия и какие законы она выставляет. Можно ли, к примеру, сказать в стихе — «двенадцать раз», «выкопать колодцы», можно ли употребить в стихе — «напрасно», «площади», «говорить»? Сколь низок слог, вы слышите? Поэзия потребует других выражений — Не «двенадцать раз», а «двенадцать крат», не «выкопать колодцы», а «изрывши кладези», не «напрасно», а «тщетно», не «площади», а «шумны стогны», не «говорить», а «вещать». Музыка возвышенного слышится в таких заменах! Вот почему я многократно говорил вам, господин Пушкин, что направление ваше низкого рода. Упражняясь, достигнете. Неусыпно следите за слогом. Итак, переходим к поэтическим опытам вашей музы, господа!
Прекрасный опыт! Кто написал!
И л л и ч е в с к и й
К о ш а н с к и й. Прекрасно. Однако же заменим «в отчаяньи» и «открыть», как нарушающие музыку:
П у ш к и н. А я не слыхивал, чтобы граждане вещали друг другу — «доброй нощи!». Говорят: «Доброй ночи». И куда как приятнее и лучше для слуха!
К о ш а н с к и й. Просторечивость противопоказана поэзии. А ваши Жуковский и Батюшков, низводя ее к безделкам, соблазняют неопытный вкус своею доступностью. Поэзия же обращается к богам, она разговаривает с избранными. А кто этого требует? Сама поэзия этого требует!
П у ш к и н. Поэзия? А вот у Державина не без ехидства сказано:
К о ш а н с к и й. И шутки позволительны гению. Но к вам обращусь с советом: пробуйте силы не в шутках, а в серьезном роде. Учитесь у Илличевского. Что скажет господин Кюхельбекер? Я вижу, он держит наизготове листок?
К ю х е л ь б е к е р. Я…
К о ш а н с к и й
К ю х е л ь б е к е р. Чем выше к небу, тем холоднее. Я люблю язычников и первоприроду.
Сочинил лапландскую песню.
К о ш а н с к и й. Тсс…
К ю х е л ь б е к е р.
Я к о в л е в. Кюхли вздыблены власы…
И л л и ч е в с к и й. Страшно Кюхлино дыханье…
П у ш к и н. Кюхли грозно колыханье…
В с е. Наши лед сковал власы!
К о ш а н с к и й. Господа, я прошу удержать смех. Неужели не хватает благоприличия и тихого чувства? Господа, господа!
Продолжайте, Кюхельбекер. В строках ваших улавливаю пламень. Тише, господа!
К ю х е л ь б е к е р. Не буду.
К о ш а н с к и й. Пушкин, а вы?
П у ш к и н. У меня еще власы не вздыблены. И что-то… кюхельбекерно… Позвольте выйти?
В а н в и л ь. Сходитесь!
К ю х е л ь б е к е р. Сейчас я поражу тебя, обезьяна, за все твои выходки!
В а н в и л ь. Кюхельбекер! Сие не по правилам! Длина ваших конечностей не соответствует…
П у ш к и н. Оставьте нас.
К ю х е л ь б е к е р. Ответишь за «кюхельбекерно»! Ответишь за лапландца.
И л л и ч е в с к и й.
В а н в и л ь. Делайте круазе! Делайте круазе! Первый штосс! Второй штосс! Браво, Пушкин! Так, так. Поворот! Финт-тиерс! Финт-тиерс, Кюхельбекер! Пушкин! Бросок на противника! Анкор! Еще анкор! Удар кварт! Удар по шпаге! Выпад! Реприз и укол! Браво!
Г о р ч а к о в. Финита ла комедия!
И л л и ч е в с к и й. Упал Пегас, навьюченный лапландскими стихами!
П у ш к и н.
Я к о в л е в
К ю х е л ь б е к е р. Паяс, замолчи!
В а н в и л ь. Оставьте шутки. Я смешлив. Господа, урок продолжается. Господин Пушкин! Выпад!
Я к о в л е в. Но, господин Ванвиль, вам неизвестно, что по соседству с нами находится длинная полоса земли, называемая Бехелькюхельриада, производящая торг мерзейшими стихами…
П у щ и н
И л л и ч е в с к и й. Ужас!
К ю х е л ь б е к е р. Замолчите! Замолчите! Замолчите!
Д е л ь в и г
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Господин Дельвиг, что вы делаете?
Д е л ь в и г. Я…
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Очки, господин Дельвиг, очки.
Д е л ь в и г. Я снял.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Если вы не будете воздерживаться от дерзостей, имя ваше будет выставлено на черной доске, оставаясь и при посещении лицея посторонними лицами.
П у щ и н
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
В а н в и л ь. О! Господин Пушкин, первейший наш фехтовальщик, четырьмя классическими выпадами выбил эспадрон из рук господина Кюхельбекера. В сем непостижимом поединке, при несоразмерности физических конечностей, единственно только высокой техникой, находчивостью и быстротой, господин Пушкин…
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Он сумасшедший! Он бросился в пруд!
П у щ и н. Слава богу, там был садовник, и мы подоспели…
Я к о в л е в. В один миг вытащили багром, зацепили и вытащили.
Г о р ч а к о в. Курьезная проделка! Он решил утопиться в пруду, где нельзя утонуть и мыши.
П у щ и н. Однако он впал в беспамятство, и его унесли в лазарет.
И л л и ч е в с к и й
Д е л ь в и г. Где Пушкин?
П у щ и н. Он вымок не меньше Кюхли и убежал к себе.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. На ваших уроках, господин Ванвиль, творится неподобное. Я вынужден доложить об этом директору.
В а н в и л ь. Но позвольте, Мартин Степанович…
И л л и ч е в с к и й. Мудрецы! Разве не украсит наш журнал это новое произведение лицейской музы?
З е р н о в. На исходе десятый час! Спать! Спать!
П у ш к и н
П у щ и н
П у ш к и н. Стихи.
Жано, любил ли ты когда-нибудь? И так, чтоб образ ее неотступно следовал за тобой, томя сердце…
П у щ и н. Любил? А ты!
П у ш к и н. О! Это было несколько лет тому назад. Давно. Ее звали Софьей.
П у щ и н. Давно?
П у ш к и н. Еще в Москве. В Харитоньевском переулке.
П у щ и н. Позволь, а сколько же тебе было лет?
П у ш к и н. Мне?
П у щ и н. Могу представить. Но — ей?
П у ш к и н. Она была немногим младше меня. Ей было тогда пять лет.
П у щ и н. Пять лет?
П у ш к и н. Да, да.
П у щ и н. Ну вот, теперь еще решил изображать влюбленного и роковую страсть на всю жизнь?
П у ш к и н
П у щ и н. Ну тебя…
П у ш к и н
П у щ и н. Нет.
П у ш к и н. Завидую Горчакову. Ах, Жано! Я должен признаться. В самом деле — блестящ, красив, богат! Впереди — какая жизнь! В алмазных звездах, в беспрестанной славе возвышенный!..
П у щ и н. Вот ведь экая пустота заводится иной раз у тебя в голове.
П у ш к и н. А ты вообрази! Крутить усы, бренчать шпорами…
П у щ и н. Уж как тебе пристало!
П у ш к и н
Тщеславие мое, тщеславие!
П у щ и н. Это, брат, дурно.
П у ш к и н. А как избавиться? Я завидую даже Илличевскому, хотя знаю, что рифмы его ничего не стоят, но как ему легко дается! А я грызу перо, грызу, грызу, и вижу картины громадные, и мучаюсь. Олося — что?.. Что Илличевский! Разве он может? А длинный Кюхля со своими Копштоками…
П у щ и н
П у ш к и н
П у щ и н. Как трудно ему. Юстина Яковлевна, мать его, живет в бедности, отец умер от чахотки. Я сам читал ее письма. В них она умоляет Кюхлю как можно лучше учиться, чтобы, окончив лицей, поступить наконец в должность. Умоляет быть бережливым. А он пишет стихи, бредит подвигами, негодует на несправедливости, готов последнее отдать, и сердце у него смелое и бесстрашное, и он совершит! А ты чучелу из него сделал! Чучелу!
П у ш к и н
П у щ и н. Эх, ты… Смеяться-то легко. А он лежит в лазарете, один, и что у него в душе делается, подумал?
П у ш к и н
П у щ и н. Зернов перехватит тебя в коридоре, двух шагов не сделаешь.
П у ш к и н. А это?
П у щ и н. Не ровен час, сатана с крестом припустится в ночной дозор.
П у ш к и н. Авось нет.
П у щ и н. Ах, голова! Да он же без меня пропадет!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Господин Пушкин!
Зернов. Светопреставление! Да был же, только что был! Я неотлучно в коридоре.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Исчез яко дым? Растворился? А что это у тебя упало? Рубль?
З е р н о в. Мартын Степанович! Свят, свят! Не видал, не слышал, не знал, не ведал…
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Немедленно сыскать и без него не возвращаться!
Разврат.
З е р н о в. Их не обнаружено. Но… его превосходительство, господин директор, отослал меня к вам самолично и повелел, чтобы вы немедля явились к нему, поелику вести получены чрезвычайные…
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Спаси боже…
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Помилуй мя, господи…
К ю х е л ь б е к е р
К ю х е л ь б е к е р
П у ш к и н. Прости меня.
К ю х е л ь б е к е р. Как же пробрался-то? А мокрица, а сатана с крестом, а хромоногий стражник?
П у ш к и н. Пустое, пустое… Нет, ты скажи, простил ли ты?
К ю х е л ь б е к е р. Ах, Пушкин…
П у ш к и н. Я сам себе несносен. Побей меня, Виленька, побей, ей-богу, побей…
К ю х е л ь б е к е р. Пора мне привыкать к тому, что чадо мной всегда смеются. Так повелося с детства. А в лицее за один только год насочиняли на меня тридцать четыре эпиграммы…
П у ш к и н. Дурацкие, поверь, дурацкие.
К ю х е л ь б е к е р. Люди, которые знают только одну мою наружность, не знают меня.
П у ш к и н. Я тоже страдаю. Обезьяна.
К ю х е л ь б е к е р. Волнения и сотрясения нужны поэту. Но ты… Ты, брат, по-моему, самый красивый человек. И я не от наружности страдаю. Я страдаю оттого, что ты смеешься надо мною. Илличевский пусть! Что над моими стихами т ы смеешься, а я…
П у ш к и н. Уверяю тебя, Вилли, твои стихи не так дурны, ей-богу, не так дурны, слог иногда хромает. Но есть стихоплет граф Хвостов, так ты перед ним гений. Вот он какой сложил стишок.
К ю х е л ь б е к е р. Постой, постой!
П у ш к и н. Только умоляю тебя, Вилли, не читай, а то я не выдержу. И произойдет дуэль.
П у щ и н. Уймись, уймись, ты же болен, Кюхля.
Будь паинькой. Молодец. Что сказал доктор?
К ю х е л ь б е к е р. Он сказал, что я болен головокружением.
П у щ и н. И поставил клистир?
К ю х е л ь б е к е р. Поставил.
П у щ и н. Вот и лежи, лежи.
Я к о в л е в. Тише, тише, тише, мудрецы.
К ю х е л ь б е к е р. Паяс?.. Олосенька?..
И л л и ч е в с к и й. Я, я. Даже Дельвигу не спится, истинный крест!
Д е л ь в и г. А я выспался на математическом классе.
К ю х е л ь б е к е р
Я к о в л е в. Несчастный Клит! А чувства наши?
В с е.
Я к о в л е в. Тсс! Кто-то идет!
П е ш е л ь. Я вас не вижу, господа! Вас здесь нет.
К ю х е л ь б е к е р. Доктор, что с вами? Франц Осипович?
П е ш е л ь. Стряслась беда, господа. Не скрою, не скрою… В ночь с двадцать второго на двадцать третье июня Наполеон без объявления войны перешел Неман и вторгся в земли наши. Сегодня гвардия уходит из Царского Села…
П у щ и н. Война?
П е ш е л ь. Война! Но как воевать? Как воевать? Кругом казнокрадство. Где полководцы наши? Государь — ах, боже мой! Он молод. Он только замышляет казаться полководцем! Поражение под Аустерлицем мы помним, помним. Так кто же? Аракчеев? Он страшен, но не на поле брани. Кто не знает, что он хотя и артиллерист, но пуще всего боится выстрелов.
П у ш к и н. Не смейте так говорить! Россия победит!
П е ш е л ь. С кем, мальчик, с кем? Кто поведет полки? Карл Людвиг Пфуль? Бенигсен? Армфель? Вольцоген? Паулуччи, беглец из Сардинии? Штейн, беглый прусский министр? А ведь они, они главные советчики, государев штаб…
П у щ и н. Жив Кутузов, на нем светится слава Суворова!
П е ш е л ь. О нет! Кутузова ненавидит государь! Ненавидит Аракчеев. И Пфуль, и Армфель, и Вольцоген, и Паулуччи! Нет, нет, его не допустят. Он сторожит сейчас турок в Молдавии и будет сторожить!
П е ш е л ь. Уже пылают наши города… Дети! Горит русская земля!
П у ш к и н
П е ш е л ь. Погибла Россия.
Я к о в л е в
П у ш к и н. Ах, Пущин, мы бедные заключенники Царского Села! Здесь ли, здесь ли сейчас нам быть?
П у щ и н. Умрем за отечество!
К ю х е л ь б е к е р. В армию, в армию, только в армию, все как один.
Я к о в л е в. Да здравствует лицейская рота бесстрашных лазутчиков!
Д е л ь в и г. В леса! Под звуки труб! В леса! В леса!
К у н и ц ы н. Друзья мои, мы выдержим это испытание! Позор народам Европы. Они повергли к стопам Наполеона свои мечи… Но запомните, юноши, — Россия наша возродится в военном огне и в военной славе! Готовьтесь стать достойными возносителями ее! Пушкин, позабудьте беспечность! Кюхельбекер, не давайте воли мнимой гордости! Дельвиг, сокрушите леность. Яковлев, не оставляя веселья, подумайте о назначении своем. Пущин, не бойтесь чувств и во много крат больше тревожьте мысль. Илличевский, задумайтесь о великом, а не о чистописании! Вы — граждане. Вы — граждане! Вы — сыны будущего великой Отчизны нашей!
П у ш к и н
Г о р ч а к о в. Нет, еще рано. Слушай дальше.
П у ш к и н. Экие проворные перемены! Мой родитель, наверно, тоже не отстает!
Д е л ь в и г. Благополучие и торжество. В реляциях сообщается: отряд донских казаков захватил десять пленных и лихим ударом выбил французов из селения Повилики. Не менее лихим ударом кирасиры разгромили батарею противника и захватили одну пушку.
К ю х е л ь б е к е р. А Москва горит…
Г о р ч а к о в. Вот! Чем ваш хваленый Кутузов отличается от Барклая? Сменил его и отступает? Сжег Москву!
И л л и ч е в с к и й. Кутузов — герой, а Барклай-де-Толли — шпион. Теперь все так думают.
К ю х е л ь б е к е р. А ты, как все, рад заклеймить…
И л л и ч е в с к и й. Конечно, шпион! Бежал от Немана до Бородина. Болтай, да и только!
К ю х е л ь б е к е р. Горит… А может, так и надо, что горит?
Г о р ч а к о в. Слухи, что сам Кутузов велел поджечь.
И л л и ч е в с к и й. Затыкаю уши.
П у ш к и н
И л л и ч е в с к и й. Непременно так. Раз его схватили и ночью увезли и он исчез неизвестно куда, — значит, шпион. Теперь кругом шпионы. Шпионы и шпионы. Это все говорят.
К ю х е л ь б е к е р. Горит…
Я к о в л е в. Мудрецы! Положение на кухне ужасное. Опять кашица на первое и на второе. Наш почтеннейший Иван Иванович хотя и служил некогда Суворову, но кашицу разболтал пополам с водой, так что подтяните животы. Мужайтесь: вас ждет кашица пумфле!
Л и ц е и с т ы
З е р н о в. Прекратите пение, прекратите шум! Возвещено! На прогулку вышел государь император!
Я к о в л е в
Г о р ч а к о в. Не смей продолжать! Как у тебя язык повернулся!
Я к о в л е в. А я знаю!
Г о р ч а к о в. Что ты можешь знать о нем? О его высших целях? На его плечах, как тяжкий камень, все бедствия России. Он ищет уединения для мыслей.
Я к о в л е в
Г о р ч а к о в
П у щ и н. А ты? Смеешь?
Г о р ч а к о в. Я?..
П у щ и н. Да, ты. Височки зализываешь на государев манер, походку строишь… Паяс тебя передразнивает!
Я к о в л е в. И наградите, ваше сиятельство, и вы, господа, бедного паяса хоть бы кашицею-пумфле от своего обеда!
З е р н о в
В с е
К у н и ц ы н. Итак, господа, в прошлый раз мы остановились на том, что время всегда есть начало и источник непременного обновления жизни…
П у ш к и н
К у н и ц ы н
П у ш к и н
К у н и ц ы н
П у ш к и н
К у н и ц ы н
Не убежден, что это хорошие стихи.
П у ш к и н
К у н и ц ы н. Но как же все-таки без мыслей?
П у ш к и н. Лучше без мыслей, чем с дозволения начальства.
К у н и ц ы н. А если без начальства, то о чем бы писали?
П у ш к и н. Лучше пустая легкость французов, нежели фальшивая напыщенность иных наших стихоплетов.
К у н и ц ы н. Ого! Ну, коли так, то вам бы надобно знать, что написал один из почитаемых вами поэтов. Пока поруган врагами древний город моих отцов, — кажется, он так написал, — пока на поле чести решается судьба моей родины…
П у ш к и н
К у н и ц ы н. Да, Батюшков. И он ненамного вас старше.
П у ш к и н. Отсек?
К у н и ц ы н. Это не единственный случай. Вся Россия дышит подвигом!
П е ш е л ь. Где эконом Эйлер? Где эконом Камаращ? Жулики!
К у н и ц ы н. Что случилось, Франц Осипович?!
П е ш е л ь. Недодадено! Булок недодадено! Кто следит за рационом? Я слежу за рационом, я отвечаю! А кругом воруют, разворовывают! Ах, лиходеи! Кому война, а кому раздолье карманы набивать! Александр Петрович, вот уже и сил нет! Прошу прощения, что ворвался, но что же делать?
К ю х е л ь б е к е р
П е ш е л ь. Ах, боже мой! Ведь на глазах моих воруют!
Г о р ч а к о в
К у н и ц ы н. Да, подвигами! Но надобно постигнуть, господин Горчаков: власть тираническая порождает не только робость в умах и страх перед свободным словом, она порождает умолчание преступлений, взрыхляет почву для подлости и клеветы, казнокрадства и лихоимства. Французский народ сверг тиранию. А что сделал Бонапарт, возвысившийся на революции? Подобно Октавию, он оставил наружные формы республики и присвоил себе неограниченную власть! Во имя чего? Во имя ненасытного честолюбия. Такую власть назову я наихудшим тиранством. Она лицемерна, и она употреблена не для блага государства, не для блага подданных…
П у щ и н. …а на цели своекорыстные и возбуждающие одну лишь ненависть!
К у н и ц ы н. Так. Кто же в этом случае есть гражданин, предназначенный к благородной службе государству и обществу?
К ю х е л ь б е к е р. Тираносвергатель!
Рим возвысился небывало, а погиб от чего? От рабства он погиб! От самовластителей!
И л л и ч е в с к и й. Про Рим мы проходили, но нам было говорено другое.
П у ш к и н. Кто мы? Студенты или школьники? Нам должны открыть мнения противоположные, дать права критики. Иначе мы попадем под иго самого страшного тиранства — тиранства умственного!.. Я не желаю думать, как велят!
И л л и ч е в с к и й
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р (тихо, вкрадчиво). Ваш урок окончен, Александр Петрович. И теперь я пришел побеседовать с нашими воспитанниками. Эти книги, господа, я собрал в столовой. «Сын отечества», «Вестник Европы». Похвально, что читаете. Но я неоднократно говорил. Столовая есть столовая. Библиотека есть библиотека. В столовой обедают и ужинают, в библиотеке беседы тихие, чтение и размышление досугов…
Д е л ь в и г. Дайте книги, я их отнесу в библиотеку! Это мои книги.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р
П у ш к и н. А мы не просим!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Я не для того пришел. Я пришел побеседовать с вами о направлении мыслей ваших…
К ю х е л ь б е к е р. Наших мыслей вы знать не можете!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. У меня опускаются руки. В тетрадях господина Кюхельбекера, поименованных «Лексиконом», содержатся выписки. Откуда? Из книг каких? Чья рука не дрогнула написать: «Для гражданина самодержавная власть есть дикий поток, опустошающий права его…»?
П у ш к и н. Как вы смеете брать наши бумаги? Стало быть, и письма наши из ящика будете брать?
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Счастье ваше, господа, что я увидел, а не другой увидел…
И л л и ч е в с к и й. А нам бояться нечего. Теперь о свободе все говорят.
П у ш к и н. Не смеете брать наших бумаг!
К ю х е л ь б е к е р. Смотреть в наши тетради, читать письма!
Г о р ч а к о в. Я видел, как вы читали мои письма!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Господин Горчаков! И вы тоже присоединяете свой голос?..
Г о р ч а к о в. Присоединяю! Шпионство в стенах императорского лицея оскорбительно, более того — унизительно для нас!
П у щ и н. И допущено более быть не может!
Я к о в л е в
П у ш к и н. И нынче видим одно решение — или вы сами покинете лицей, или никто из нас не останется здесь!
Д е л ь в и г
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Это же армия богохульных дьяволов! Господи Иисусе Христе! Лицей! Любимое детище государя! Лучше бы глаза мои не видели, уши не слышали… Александр Петрович! Мы — коллеги! Скажите им! Хоть слово скажите!..
К у н и ц ы н. Я ничего не скажу, Мартин Степанович.
Г о р ч а к о в
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Язык онемел… Александр Петрович! Ведь это же бунт!
К у н и ц ы н. Побойтесь бога! Какие страшные слова!
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Бунт! Бунт!
К у н и ц ы н. Вы не заметили, Мартин Степанович: юноши взрослыми стали. И они не боятся вас больше. Только и всего.
П и л е ц к и й - и н с п е к т о р. Хорошо, господа, уйду — я.
П у щ и н. Горчаков! Руку!
Г о р ч а к о в. Я возмущен не меньше твоего! Как посмели назначить эту мокрицу столь низкого воспитания к нам! И он еще смеет рассуждать — с кем? Со мной! С князем Горчаковым!..
Я к о в л е в. Ох, душенька, мы давно знаем, что ты ведешь свой род от Ярослава Мудрого, но не в этом суть…
Г о р ч а к о в. Суть в том…
К у н и ц ы н. Суть в том, что перед графом Александром Кирилловичем ответ держать буду я.
В с е. Конец мокрице! Ура!
Я к о в л е в
В с е. Ура! Ура!
Г о р ч а к о в. А что он мог? Он понял сразу: да ведь я сам бы пошел к графу!
И л л и ч е в с к и й. Он пошел бы! А я не пошел бы?
К ю х е л ь б е к е р. Оставьте распри! Согласие да воцарит! Мы прогнали Пилецкого!
П у ш к и н. Да здравствует лицейская республика!
В с е (поют).
К у н и ц ы н
П у ш к и н.
А я ничего не принес в жертву. Я только пылал гневом. Я только мечтал быть там! Жано! Нужна ода, Жано! Ты спишь?
П у щ и н. Нет. Я думаю о нашей лицейской республике. Как все вышло!
П у ш к и н
П у щ и н
П у ш к и н
П у щ и н. А?
П у ш к и н. Ты выходил когда-нибудь в парк ночью?
П у щ и н. Нет. А что?
П у ш к и н. Погляди в окно, прислушайся к ветру! За нашим окном шумит история. В ночи мне видится Петр. Полтава, Бородино… И далее… вообрази… пронесись над пространствами! Без конца-краю — нивы, рощи, обугленные пожарищами, сожженные города, села… И русский мужик, отрубающий клейменую руку, дабы не служить иноземцу-завоевателю!.. Сам в цепях рабства, а встает, как освободитель от тиранства!
П у щ и н. Отечество наградит его долгожданной свободой. Кончится война, и все будет по-другому. Куницын прав. Мы накануне великих перемен. Ты веришь в это?
П у ш к и н. Верю. А ты?
П у щ и н. Верю. Иначе — как жить?.. Ну, спи, спи… а то от мыслей у меня голова лопается…
П у ш к и н. Жано!
Ты хочешь есть, Жано?
П у щ и н. М-м-м… Лучше и не говори об этом…
П у ш к и н
Хочу есть… Хочу есть… Жано, ты слушаешь? Я знаю твердо! И слова нужны возвышенные! Вот какая будет ода! Пусть будет и «нощь» и «изрывши кладези», как Кошанский требует! Как медь Державина должен быть стих! Старомодность придаст ему торжественный лад, необыкновенный! Но мысли, но чувства…
П у щ и н
П у ш к и н
П у щ и н. Ах, Пушкин! Скорее бы кончить лицей… чтобы броситься в жизнь… с головой… в самое пекло жизни…
П у ш к и н
К ю х е л ь б е к е р. Ты не спишь?..
П у щ и н
П у ш к и н.
К ю х е л ь б е к е р
И л л и ч е в с к и й
Б а к у н и н а. Я люблю в торжественном роде. И сами написали? Прочитайте. Это, наверно, так интересно…
П у ш к и н
Г о р ч а к о в
П у ш к и н
Г о р ч а к о в. Идем, брат! Брось!
П у ш к и н
Г о р ч а к о в. И — по-гусарски. С гоголь-моголем!
П у ш к и н. По-гусарски! По-гусарски!
К ю х е л ь б е к е р. Она светла, как Ора! Она легка, как Ириса! У нее сапфировые глаза, льну подобные волосы! Воздух наполняется музыкой! И при одном взгляде ее…
Г ю а р. Господин Кюхельбекер, я видел, вы не отдали своей даме даже трех должных реверансов. Это был менуэт, старинный менуэт, а вы взяли на себя самого ее вызвать, тогда как в менуэте право сие подобает даме…
К ю х е л ь б е к е р. Но она тогда бы выбрала не меня, а другого!
Г ю а р. Но ведь это же менуэт, ведь это же менуэт в старинном вкусе… Господин Кюхельбекер, я вас учил…
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Еще предшественник ваш, брат мой Пилецкий-Урбанович, Мартин Степанович, инспектор-господин, отмечал с сокрушением — он к учению неспособен…
Ф р о л о в. Кто — он?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Лицеист Пушкин. Воображение его испорчено мерзейшими произведениями легкомысленной литературы. В нем нет религии и почитания старших. А между тем наши процессоры одобрили его сочинение, и оно предназначено для чтения на переходном экзамене в присутствии особ. В присутствии графа Александра Кирилловича Разумовского и, быть может, самого министра юстиции Гаврилы Романовича Державина…
Ф р о л о в. Сочинение? Какое сочинение?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
К о ш а н с к и й. Ась?
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Степан Степанович интересуется… Мне сказывали, что написанное Илличевским-господином и Кюхельбекером отвергнуто вами. И вы одобрили сочинение Пушкина-господина? Он выступит с одой? Поверить не могу! Не от вас ли я слыхивал касательно музы сего лицеиста…
К о ш а н с к и й. От меня. И я одобрил. Будет читать.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
Ф р о л о в. Что за вздор! Одобрено начальником по словесной части, — значит, пусть читает! У меня — по-военному! В конце бала соберешь лицеистов — представлюсь.
К о ш а н с к и й. О прекрасные, исчезнувшие времена! Примите меня под сень вашу! Не хочу видеть вас, светилы, рассыпающие звезды в небе! Их величие несносно для моих глаз. Уйди, луна!
П у ш к и н. Ведите меня! Я должен быть ей представлен!
Д е л ь в и г
К о ш а н с к и й. Дельвиг, это вы?
Д е л ь в и г. Я, Николай Федорович.
К о ш а н с к и й. А Пушкин ушел?
Д е л ь в и г. Ушел.
К о ш а н с к и й. Он приплясывал козлом и пел дурацкие куплеты. Непостижимо! Как может ветреник сочинять оды? Что за поэзия рождается? Где я? Перевернулся мир!
Д е л ь в и г. Если он еще и не перевернулся, то по всему видать, что скоро перевернется.
К о ш а н с к и й.
Нет, прочь стихи! Сделан приговор над судьбой моей! Умерла поэзия, которой поклонялся, умерла…
Д е л ь в и г. Но почему же умерла? Николай Федорович, вам ли это говорить? Изрывши кладези молодых душ, вы подняли стогны нашего пламени, и вот оно вырывается наружу, сжигая мусор допотопных времен…
И л л и ч е в с к и й (декламирует).
Б а к у н и н а. Прелесть. Но… может быть, немного длинно?
И л л и ч е в с к и й
Г о р ч а к о в. Как понравился вам наш скромный бал?
Б а к у н и н а. Очень мило. Мне было весело.
Г о р ч а к о в. В войну устроили мы праздник по случаю Бородина. Поставили спектакль, но было скучно!
Б а к у н и н а. Я не была.
Г о р ч а к о в. Быть может, поэтому и было скучно.
Б а к у н и н а
Г о р ч а к о в. А! Вы танцевали с Кюхельбекером.
Б а к у н и н а. Он так меня кружил, что я едва опомнилась. А потом, вдруг подскочивши и не сказав ни слова, убежал.
Г о р ч а к о в. Быть может, мы, царскосельские отшельники, отвыкли в своем уединении от общества прекрасных дам. А наш учитель танцевания мсье Гюар несколько старомоден. Вы не находите ль, что преподанные им правила более напоминают прошлый век, чем согласны с нынешним?
Б а к у н и н а. Нет, я подумала, что господин Кюхельбекер танцует более по вдохновению, чем следуя правилам, даже старомодным. Но, говорят, он тоже сочиняет стихи?
Г о р ч а к о в. У нас немало стихотворцев. Наша муза лицейская богата. Вот — Пушкин, один из первейших ее служителей, и я скажу, что он соперничает с Илличевским.
И л л и ч е в с к и й
Б а к у н и н а
П у ш к и н. Стишками я баловался в детстве, а ныне не занимаюсь. Занимаюсь небесными светилами и езжу верхом.
Г о р ч а к о в. Ты неучтив, Пушкин! Я не узнаю тебя! Уж коли Екатерина Павловна выразила желание, то не долг ли твой немедля броситься его выполнять?
П у ш к и н. Никак нет.
Б а к у н и н а
П у ш к и н. Прикажите другое. Выполню все.
Б а к у н и н а
И л л и ч е в с к и й. Нашего коменданта зверь.
Б а к у н и н а
Б а к у н и н а. Остановите его! Пушкин! Пушкин!
Г о р ч а к о в. Он подходит к нему. Медведь поднимает лапу.
Б а к у н и н а. Бог мой!
И л л и ч е в с к и й. Медведь ручной, уверяю вас, не бойтесь, все кончится хорошо.
Б а к у н и н а. Ах!..
Г о р ч а к о в. Он погладил его по голове! Медведь рычит.
Б а к у н и н а. Ой!
Г о р ч а к о в. Пушкин отскочил.
И л л и ч е в с к и й. Он споткнулся!..
Г о р ч а к о в. Нет, нет, он удержался. Смотрите, он отходит спокойно, не спеша.
Б а к у н и н а. Сумасшедший человек, ведь я пошутила. Он мог вас убить! У вас разорван рукав. Ай! Кровь!
П у ш к и н
Б а к у н и н а. Сейчас же пойдете в лазарет. Пусть вам хорошенько промоют. Не болит, нет?
П у ш к и н. О, благодарю вас! Но я не до конца выполнил вашу просьбу. Я не отдал пастилки. Вот она. Я сохранил ее на память.
Б а к у н и н а
П у ш к и н. Я счастлив был…
К ю х е л ь б е к е р. Завидую тебе, Пушкин. Мы видели все.
П у щ и н. Сумасбродство, черт знает что, однако же я… я поступил бы так же!
П у ш к и н. Как мила она! Жано!.. Впрочем, нет, ты этого не поймешь!..
К ю х е л ь б е к е р. Я пойму! Уж я-то пойму, Пушкин!
П у ш к и н. Ты? И ты?
П у щ и н. Я.
К ю х е л ь б е к е р. Бог мой! И он!
П у ш к и н
Я к о в л е в. Бал кончился! Шепчетесь тут, вздыхаете… А все огни погасли. Мудрецы! Лицейской республике нашей настал конец!
П у щ и н. Что случилось?
Г о р ч а к о в. Не он, а я отвечу. Мне давно известно, что к нам назначен новый директор — Егор Антонович Энгельгардт, человек достойнейший, был секретарем магистра державного ордена святого Иоанна Иерусалимского, потом директором Педагогического института.
Я к о в л е в. Ну, а пока у нас будет — Фролов.
Г о р ч а к о в. Фролов. Кто такой Фролов?
Я к о в л е в. Ага, не знаешь! Кавалер ордена святыя Анны второй степени и святого Владимира четвертой степени, подполковник артиллерийский, мечет банк и, как боевой картежник, известен в Царском, в Павловске и в Гатчине…
П у щ и н. Он нам покажет республику.
К ю х е л ь б е к е р. Как можно стерпеть, чтобы солдафон и пьяница командовал нами!
Я к о в л е в. Не допустим пьяницу и картежника!
Г о р ч а к о в. Не шуми. Надо понять, что происходит. И не паясничать. Лицей — часть общих дел. Брожение в умах перешло границы. Сколь трудно государю! Нужна крепкая рука. А вы болтаете, болтаете. Вот и будет у вас этот артиллерист.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Прошу построиться, лицеисты-господа! Прошу стать смирно!
Ф р о л о в. Здравия желаю, молодцы!
Л и ц е и с т ы. Честь имеем представиться, ваше высокоблагородие.
Ф р о л о в. Ай-ай-ай! Как стоите? Врассыпную. А надо? В ранжир. За обедом — как сидите? Врассыпную? А надо? В ранжир — по поведению!
П у ш к и н.
Ф р о л о в. Ась?
П у ш к и н. Блажен муж, иже сидит к каше ближе.
Ф р о л о в. Ха-ха! В рифму, молодец! Я сам читал «Эмилию» Руссо.
К ю х е л ь б е к е р. У Руссо — Эмиль, а не Эмилия.
Ф р о л о в. Женского или мужского полу — запамятовал. Литературу уважаю, но вам надлежит заниматься науками разными, и тем паче не забывать наук военных. На поприще будущего восхождения в чинах мы должны стремиться к кавалерии через плечо или на шею с бантом, но тем не менее маленькое анкураже и в лицее не помешает. Как с верховой ездой?
П у щ и н. Упущением начальства мало обучались, ваше высокоблагородие.
Ф р о л о в. Исправить. По соседству гусарский манеж. Полковник Крокшин возьмет в обучение. А инженер-подполковник Эльснер назначен к вам в преподавание дисциплин артиллерии, фортификации и тактики. Распорядок дня не меняется. Подъем в шесть. Однако же не выкриками возвещающих надзирателей, а — по звонку. Жалобы есть?
Я к о в л е в. Кашица беспримерно обезжирена и не удовлетворяет аппетит, ваше превосходительство.
Ф р о л о в
Д е л ь в и г. Разрешите надеть очки, дабы возымел я возможность посмотреть на вас, ваше высокопревосходительство.
Ф р о л о в. Посмотрите. Однако же…
Л и ц е и с т ы. Будем спать по ранжиру, вставать по звонку, без возвещения дядек, и заслужим анкураже, ваша честь.
Ф р о л о в. Хм. Блажен муж, иже он к каше ближе…
П у ш к и н. Пушкин.
Ф р о л о в. Мусин?
П у ш к и н. Нет, просто Пушкин.
Ф р о л о в. Очень хорошо. Артиллерийская фамилия.
П и л е ц к и й - г у в е р н е р
Ф р о л о в. А? Что? Блажен иже… Ха! Пусть читает!
П у ш к и н.
Д е р ж а в и н. Я не умер. Чрез звуки лиры и трубы оживут подвиги, торжество свершений, красота деяний!.. Но время мое прошло, мальчики… Скоро, скоро явится миру новый Державин. Это — Пушкин.
Г о л о с П у ш к и н а.
Д е р ж а в и н. И все еще слышится, слышится мне его голос!.. Но где же он? Куда убежал?..
П у ш к и н. Нет, мои «Воспоминания в Царском» написаны холодно. Официальная муза. И ничего не видать за одряхлевшим слогом…
К ю х е л ь б е к е р. Одряхлевшим? Чей слог ты называешь одряхлевшим? Державина?
П у ш к и н. Он был моим богом! Но пойми, он поэт другого века. Вот Батюшков уже смеется над мнимой красотой трескучих звучаний:
П у щ и н. Ваше поэтическое высокопревосходительство, умерьте пыл! Над кем смеетесь?
П у ш к и н. О Державине согласен говорить почтительно. Он — Державин! Ты помнишь, я убежал тогда. Меня искали, а я убежал. Почему? Мне стало стыдно. Перед Державиным стыдно! Ученичество у меня, ученичество, не более того! И как ему не быть? Поэзия не из книг только рождается. А мы, царскосельские отшельники, что видели? Война прошла мимо нас. Я не видел пожара Москвы. А Батюшков видел, он всю кампанию провел в армии. Вот у него и лучше.
К ю х е л ь б е к е р. У Батюшкова — элегия, а у тебя ода, воспевающая победу и торжество России.
П у ш к и н. Не спорь.
И л л и ч е в с к и й. Плесть рифмы? Пожалуй, можешь посмеяться — мой удел, это все говорят.
П у ш к и н. Олосенька! До шуток ли! Не нам ли решать судьбу поэзии нашей? Ничто не остановит нас! Мы — будущее! И уже не по-мальчишески соперничаем друг перед другом…
И л л и ч е в с к и й. Какое соперничество! Я не Державин. Стихами до чинов — кто дослужится? Вот разве ты…
П у щ и н. Олося — тонкая бестия, чует, кто будет генерал!
Д е л ь в и г. Генералом будет Горчаков.
П у ш к и н
Д е л ь в и г. Ах, бедные рыцари! Каково мне-то, старичку, кхе, кхе, взирать на вас! Она уезжает!
П у ш к и н. Отдай.
Д е л ь в и г. Не отдам! Ты обронил его в классе! И теперь он мой! Не отдам и не отдам!..
П у ш к и н. Перестань, не шали! Я до смерти боюсь щекотки!..
Д е л ь в и г. Защекочу.
А дальше — оборвано. Но как все ясно! Он пишет сердцем и простыми словами, как никто еще до него не писал!
П у ш к и н
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Пушкин-господин, я вас ищу. Подойдите ко мне.
Не стойте боком. Посмотрите на меня. Вам везет, Пушкин-господин. Ваша ода в прославление победы сделала прекрасное впечатление. Егор Антонович Энгельгардт, новый директор наш, счастлив сообщить вам, что от вас ждут теперь более важных сочинений. С должной красотой и силой воспойте его, нашего государя, руководствуясь мыслями и начертаниями, кои я сейчас и зачту вам. Вот…
Г о р ч а к о в. Ура! Ура, наш Пушкин! Когда я узнал об этом, даже зависть охватила меня! Но я счастлив за тебя, счастлив!
И л л и ч е в с к и й. Я так и знал, что он возвысится!
Г о р ч а к о в. Какое блистательное начало! Как это прекрасно наблюдать! В какую эпоху мы живем!
К ю х е л ь б е к е р
П у щ и н. Кюхля, помолчи.
К ю х е л ь б е к е р. Молчу.
Г о р ч а к о в. Завидуешь, лапландец, не более как завидуешь! Такое счастье выпадает раз в жизни! (
И л л и ч е в с к и й. А нам, смертным, служить и служить…
Г о р ч а к о в. Ух, бестия…
П у щ и н
И л л и ч е в с к и й. И верно! У него, поди, уже роятся в голове первые строфы.
П у щ и н. Оставь его!
Г о р ч а к о в. Он прав, идем. У меня самого мысли кувырком!
К ю х е л ь б е к е р
Д е л ь в и г
П у ш к и н. Дельвиг… друг…
П у ш к и н
Б а к у н и н а. Только никому ни слова. Мы завтра утром уезжаем. Мне нужно повидать Пушкина. Найдите его. Во что бы то ни стало найдите! Я буду здесь.
К ю х е л ь б е к е р. Он давеча был тоже тут. А потом исчез. Ему очень грустно было… Понимаете…
Б а к у н и н а. Меня вот-вот схватятся: найдите его как можно скорее!
К ю х е л ь б е к е р. Понимаете… Мы все встревожены…
Б а к у н и н а. Но я должна его увидеть!..
К ю х е л ь б е к е р. Я найду, найду.
Б а к у н и н а. Бог мой, как я решилась! Но его письмо, его стихи! Могла ли не прийти?
П у ш к и н
Б а к у н и н а. Пушкин…
П у ш к и н
Б а к у н и н а. Я не понимаю, о чем вы говорите… Я решилась на это безумство, а вы…
П у ш к и н. А я закрываю глаза, чтобы не видеть вас, чтобы не потерять мужества. Без него — не жить!..
Б а к у н и н а. О нет, нет, я не намерена слушать! Быть может, я заслужила ваши насмешки, но вы не смеете…
П у ш к и н
Б а к у н и н а. Замолчите!
П у ш к и н. Выслушайте, выслушайте меня!.. Я умоляю вас!..
Б а к у н и н а
К ю х е л ь б е к е р. Ты здесь?.. Она тебя искала… Она просила меня… Я бегал по всему парку…
П у щ и н
И л л и ч е в с к и й
Я к о в л е в
П и л е ц к и й - г у в е р н е р. Пушкин-господин! В карцер.
П у щ и н. Он здесь?
К ю х е л ь б е к е р. Здесь.
Д е л ь в и г. Я ему постучу.
К ю х е л ь б е к е р. Тише! Сейчас придет Зернов с ключами.
П у щ и н. Что за дьявольщина? Куда он пропал?
Д е л ь в и г. Я послал его за корицей.
П у щ и н. За какой корицей?
Д е л ь в и г. Гусарский гоголь-моголь без корицы ни черта не стоит.
И л л и ч е в с к и й. Твои затеи плохо кончатся. Нас всех поймают.
К ю х е л ь б е к е р. Фролов в Гатчине мечет банк.
И л л и ч е в с к и й. Зернов не договорится с буфетчиком.
Д е л ь в и г. С ним Яковлев. Паяс все может.
И л л и ч е в с к и й. Нашли время устраивать пир. Я боюсь.
Д е л ь в и г. Самое подходящее время для пира. Ночь. Темница. Подкупленная стража.
П у щ и н. Сейчас он нам расскажет новую кременчугскую балладу. Давайте лучше посоветуемся. Может, кому-нибудь пойти на помощь?
К ю х е л ь б е к е р. К Зернову и Паясу?
П у щ и н. Да.
И л л и ч е в с к и й. Я пойду.
Д е л ь в и г. Иди, безумец.
Шепчетесь, заговорщики! Отхожу в сторону. При серьезах поэт — всегда лишний. Хотя без него всякая жизнь — пустая штука.
П у щ и н. Ладно, философствуй, ленивец.
Д е л ь в и г. А что есть лень? Лень есть созидание. Молчу. Не слушаю. Вижу сны.
К ю х е л ь б е к е р. Ты был у них?
П у щ и н. Вчера.
К ю х е л ь б е к е р. Рассказывай, рассказывай…
Пущий. Кюхля, брат, знай же, знай! Уже есть содружество людей. Они собираются тайно. Мы с тобой догадывались, а вчера они открылись мне. И они сказали, Кюхля, что я г о т о в д л я д е л а. А я сказал, что я не один. Я указал на тебя.
К ю х е л ь б е к е р. Клянусь, я жизнь отдам!
П у щ и н. Я знаю. Но слушай. Офицеры гвардии, прошедшие славный путь Отечественной войны, говорят о республике…
К ю х е л ь б е к е р. Я за республику, а ты?
П у щ и н. Я еще не знаю. Но я с ними.
К ю х е л ь б е к е р. Дай руку.
П у щ и н. Вот рука.
Д е л ь в и г. Если бы еще было озеро и на нем русалки в лунном луче. И тревожный крик ночной птицы. Хотя это уже было у Жуковского. Возникают другие картины… Хорошо. Удивительно. Воображение набирает силу. И ведь правда! Вот… рядом… в сырых подвалах замка томится поэзия… И надо взломать чугунные запоры, выпустить ее на волю — пусть летит!..
К ю х е л ь б е к е р
П у щ и н. Нет. Мы первые. Мы начинаем. Что ждет нас? А он в порывах весь. Он легкомыслен, как ребенок. Он поэт, Кюхля! Не забывай об этом!
К ю х е л ь б е к е р
П у щ и н. Но ты же знаешь его! Ах, Пушкин! Все, что держит он в сердце, у него так и рвется наружу!
К ю х е л ь б е к е р. Молчу.
Д е л ь в и г. Шептуны! Сумасброды! Тираносвергатели! Шаги во тьме! Замрите!
К ю х е л ь б е к е р
З е р н о в. Вот.
Д е л ь в и г. Корицу, ром?
З е р н о в. О боже мой, погибнешь с вами…
Я к о в л е в
И л л и ч е в с к и й. Я едва не умер от страха.
П у щ и н. Не богат улов. Зернов, вскрывай запоры!
З е р н о в. А ну, Илья Степанович хватятся?
Я к о в л е в. Он пьян. Я дал ему еще. Отворяй!
П у ш к и н. Ай, молодцы! Пришли! Постойте, где мои панталоны? Я было уже лег. Такая скука, хоть в петлю! И как устроили? Ну, право! Ну, нет слов! Судьба будет еще не раз со мной проказить — вот угодил в карцер! Рассказывайте, что делается в нашем омуте?..
П у щ и н. Давай одевайся. Новостей множество.
П у ш к и н. Повремени, Жано. Где моя шпага? Где мой пудреный парик, чтобы я мог обратиться к Александру Павловичу Зернову, как вельможа к вельможе! Друг Зернов! Я написал в твою честь возвышенную оду. Не гневись, братец, получай, тут все как надо.
З е р н о в. Мне уже дадено, ваше благородие, не жалуюсь.
П у ш к и н. Нет, нет, мне велено было написать. И вот — прошу!..
З е р н о в. Ловко.
П у щ и н
З е р н о в. Вообще — ловко. Слова на концах сходятся — как одно.
П у ш к и н
П у щ и н
З е р н о в. Как договорились. Иду.
П у щ и н. Неосторожен ты, Пушкин.
И л л и ч е в с к и й. Всех нас подводишь. Хромой черт и сюда продаст, и туда продаст.
П у ш к и н. Он ничего не понял.
П у щ и н. Ладно, не понял. Сейчас так и рыщут. Изъяли лекции Куницына.
К ю х е л ь б е к е р. Александр Петрович не говорит уже, а мямлит. В его словах — один страх за их произнесение.
П у щ и н. Он не ради себя, а ради нас доказывает свою благонадежность. А ему совсем худо. Энгельгардт рассказывал Горчакову, что государь в гневе страшном. Кричал, что его стараниями лицей превратился в рассадник крамолы, вольнодумства, разврата…
П у ш к и н. Вот тебе и достославный конец войны! Вот тебе и возвестили свободу!
К ю х е л ь б е к е р. Аракчеев облечен неслыханной властью. Опять Аракчеев! Все тот же Аракчеев! Он стал страшилищем государства!
И л л и ч е в с к и й. Ради бога, тише, Кюхля…
П у щ и н. И решено: прикончить наш курс на полгода раньше.
К ю х е л ь б е к е р
П у ш к и н. На полгода? Вот как славно! Лицей мне стал несносен!
Д е л ь в и г. О да! Осточертело вставать по звонку.
И л л и ч е в с к и й. Прощай, прощай, лицей! Прощай, аспидная доска, лекции Кошанского, мои стихи!..
П у ш к и н. Свобода!
П у щ и н
Д е л ь в и г
П у ш к и н. Бедный Тосенька, выспишься наконец.
Д е л ь в и г. Возвышенней не знаю ничего!
Я к о в л е в
П у щ и н. Свобода — наш закон! И нет такой палки на свете, которая смогла бы властвовать над нами!
Д е л ь в и г. Свобода! Она в тихом созерцании! Ура!
К ю х е л ь б е к е р. Свобода в битвах! Мы накануне бурь! И есть уже смелые люди…
П у щ и н. Кюхля!
К ю х е л ь б е к е р. Молчу.
П у ш к и н. Нет, говори!
И л л и ч е в с к и й. Затыкаю уши.
К ю х е л ь б е к е р
П у ш к и н. По лицу вижу, что нет!
П у щ и н. Право же, нечего рассказывать…
П у ш к и н. Нет, нет! Тебе не отвертеться! То-то ты думаешь, что я как конь необузданный! А хочешь, я сам тебе расскажу…
Я расскажу, как попал на пирушку к гусарам. Жано, не делай круглых глаз. Я подружился с ними, и не взыщи — раньше тебя! Что за люди! Чаадаев, Раевский, Каверин!.. Обжигая губы вином, я слушал вольные речи, и от них закипала кровь!.. Потом всю ночь грыз перо как полоумный… Послушайте, мудрецы! Мысль, священный дар божий, не может быть рабой! Словесность наша не может стать жертвой тупоумной Управы, служить царедворцам и невеждам!..
К ю х е л ь б е к е р. Ай, Пушкин!
П у ш к и н. А мы боимся произнести имя Радищева! Вот уж в ком дерзость мысли выходила из всех пределов! Я не почитал его книги за варварство слога, но теперь… теперь готов подражать ему!
Так я начал! Вырвусь из-под опеки лицейской и — напишу!
П е ш е л ь. Арестованный Пушкин-господин! Температура?
П у ш к и н
П е ш е л ь. Вы больны, мой друг. Я принес клистир.
П у ш к и н. Но он мне совсем не нужен, Франц Осипович.
П е ш е л ь. Да, на этот раз не нужен. Но кто это вокруг вас? Тени или люди?
В с е. Тени.
П е ш е л ь. А, да. Очень хорошо. Но… вы же сами знаете, Пушкин, одно лишь упоминание известного имени в сих стенах… Да, да! Руку. Пульс.
Я к о в л е в. О, будет пир горой! Это не наш жалкий гоголь-моголь.
П е ш е л ь. Моголь-гоголь… Будет пунш, будет пунш, тень Яковлева-господина!
П у ш к и н. А я знаю, как его делают!
П е ш е л ь. Есть разный пунш. Пунш шотландский, пунш а-ля ромэн, стальной пунш и пунш шведский, замороженный и горячий. Тень господина Илличевского, зажигайте спиртовку. Тень Яковлева, откупоривайте вино! У нас будет горячий, винный… О, тень Кюхельбекера, тень Кюхельбекера, не наступайте мне на ноги…
Апельсинчики! Коричку! Сахар! И сдобрим аракой…
И л л и ч е в с к и й. Ух, запах какой!..
Д е л ь в и г
К ю х е л ь б е к е р
П е ш е л ь. Тень, тень, бога ради, не так громко…
Д е л ь в и г
П у ш к и н. Да здравствует лицей!
В с е
У л ь я н о в В л а д и м и р И л ь и ч.
К р у п с к а я Н а д е ж д а К о н с т а н т и н о в н а (Н а д я).
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а — ее мать.
М и н ь к а.
П р о х о р.
В а с е н а — его жена.
С т а р к о в.
Т о н я — его жена.
К р ж и ж а н о в с к и й.
З и н а Н е в з о р о в а — его жена.
Л е п е ш и н с к и й.
О л ь г а — его жена.
Ш а п о в а л о в.
Н и к о л а й О р л о в.
Ж а н д а р м с к и й п о д п о л к о в н и к.
П л е х а н о в Г е о р г и й В а л е н т и н о в и ч.
Р о з а л и я М а р к о в н а — его жена.
З а с у л и ч В е р а И в а н о в н а.
П о т р е с о в.
А к с е л ь р о д.
Р и т м а й е р.
Ж а н д а р м (из дорожной жандармерии).
Л а в о ч н и к.
К о з е л к о в.
З ы р я н о в.
В о з н и ц а.
Б о р о д а т ы й м у ж и к.
М е л ь н и к.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а.
П о с е т и т е л и к а ф е, к о р р е к т о р, г о р н и ч н а я.
Действие первой части происходит в Шушенском и в Минусинске, действие второй — в Женеве и в Мюнхене. Время действия — 1898—1901 годы.
Ж а н д а р м. Рассолу принесла?.. Ксюшка! Оглохла, чертова баба!..
Входят д в е ж е н щ и н ы, одеты по-городскому, поверх шуб закутаны в платки. Одна — молодая, в шляпке-шапочке, какие носили курсистки, шубка перетянута в талии. В руках у нее лампа с фарфоровым абажуром, завернутая в бумагу. Другая — старше, платок на голове завязан узлом.
С т а р ш а я. Здесь дорожная жандармерия?
Ж а н д а р м. Кто такие?
С т а р ш а я. Проездом в Шушенское.
Ж а н д а р м. А-а!
С т а р ш а я. Вот.
Ж а н д а р м
М л а д ш а я. Невеста.
Ж а н д а р м. Разрешение на бракосочетание получили?
М л а д ш а я. Прошение подано.
Ж а н д а р м. Поторопитесь. Вам Уфа назначена?
М л а д ш а я. Уфа.
Ж а н д а р м. Вот то-то. А вы — в Шушенское. Нам эти штуки с невестами известны.
С т а р ш а я. Какие штуки?
Ж а н д а р м. Она знает какие. Предупреждаю: ежели не вступите в брак немедленно, то назад, в Уфу.
М л а д ш а я. То есть как это — назад? А если бумаги задержатся?
Ж а н д а р м. А нас это не касается. Надо было раньше хлопотать. Невеста!
С т а р ш а я. А вы, милостивый государь, не грубите.
Ж а н д а р м. Что?
С т а р ш а я. То, что вы слышали. Где здесь можно переночевать?
Ж а н д а р м. Тут вам не Санкт-Петербург. И не Уфа. Гостиницами не располагаем.
С т а р ш а я. Когда будет пароход?
Ж а н д а р м. На пристани спрашивайте.
С т а р ш а я. А у вас расписания нету?
Ж а н д а р м. Какое расписание? Может — завтра, может — через неделю. А до Минусинска все одно не доехать. Вода низкая.
С т а р ш а я. Так как же?
Ж а н д а р м. Доедете до Сорокина.
М л а д ш а я. Это уже не страшно, мама! Ну, от Сорокина чуть дальше, ну, оттуда верст восемьдесят, не больше… Я все это в Питере изучила…
С т а р ш а я. Легко сказать — восемьдесят верст.
Ж а н д а р м. Не знаю, не ездил.
С т а р ш а я. Толком-то — сколько оттуда?
Ж а н д а р м. Сказано ведь, что поболе будет, чем от Минусинска. И дорога хуже.
С т а р ш а я. Что значит хуже?
Ж а н д а р м. А может, и нет ее совсем. Какая сейчас дорога — в эдакую распутицу?
Ксюшка! Рассол, говорю, неси!..
Л а в о ч н и к
К о з е л к о в. Тут я. Орет ни свет ни заря.
Л а в о ч н и к. Ты вот что… Голову в ведро, обуйся и — к Ульянову. Это к нему. Живо!
К о з е л к о в. Тише, тише, без фамильярностей. Пассэ муа ле мо, лавочник!
Л а в о ч н и к. Ладно. За мной не пропадет, понял! Беги к почтарю, а от него — к ним.
К о з е л к о в. То-то вот, чуть такие дела — Козелкова! Сам бы и ходил, а меня тошнит.
Л а в о ч н и к. Сказано, опохмелка потом. Узнаешь, почему их две, а не одна, как оповещено. Не ровен час, из Минусинска прискачут. Кому отвечать? Мне. Стой! В порядок себя приведи!
К о з е л к о в. Не учи. Знаю, к кому иду.
С т а р ш а я. А вещи-то куда, вещи куда нести?
З ы р я н о в. Сюда и нести. Никак не ждали сегодня. Владимир-то Ильич на охоте. Вот это их комната. А справа от сенцев, пожалте за мной, для вас приготовлена.
М а л ь ч у г а н. Книг трогать нельзя. И на столе ничего трогать нельзя.
М л а д ш а я. Не буду.
М а л ь ч у г а н. А ты кто?
М л а д ш а я. Я? Я тетя Надя, приехала к Владимиру Ильичу. А ты чей? Хозяйский?
М а л ь ч у г а н. Не. Соседский. Минька я. Миняем меня зовут.
Н а д я. Ну вот. Будем знакомы.
М и н ь к а. И газет не трогайте.
Н а д я. Хорошо, не буду.
М и н ь к а. У него свой порядок. Он раскладывает, а я перевязываю. Вы без меня не касайтеся.
Н а д я. Да что ты! Ни за что!
В о з н и ц а
М и н ь к а. Но, но!
В о з н и ц а
Н а д я. А сюда и ставьте.
М и н ь к а (уходя). Пойду присмотрю.
К о з е л к о в
Н а д я
К о з е л к о в. Позволите?
Н а д я. Пожалуйста.
К о з е л к о в. Имею честь представиться: Артемий Дормидонтыч Козелков. Бывший учитель.
Н а д я. Учитель?
К о з е л к о в. Святое дело.
Н а д я. Присаживайтесь.
К о з е л к о в. Мерси.
Н а д я. Вы давно здесь?
К о з е л к о в. О!.. И вот, коллега, пришел с сочувствием. Убиенных духом пребывало здесь немало. Проживали и декабристы, и петрашевцы, друзья писателя Достоевского, и поляки-мятежники… А теперь вот — мы. Я, Владимир Ильич.
Н а д я. Вы с ним дружите?
К о з е л к о в. Одного круга люди. Одного круга. Но… разность мыслей. Он изучает, так сказать, по-книжному, по-научному, с теоретической точки зрения, а я — по жизни, мадам, с головой в неприкрашенных страданиях униженных и оскорбленных…
Н а д я
К о з е л к о в. Ты что, дубина? Гляделки-то открывай!
В о з н и ц а. Уж извини, Артемий Дормидонтыч! Я ненароком и зашибить могу.
К о з е л к о в. Ну, ладно, ладно… ладно…
Вот с какими, вот с какими приходится жить… Прошу вас, почту вам принес.
Н а д я. Почту? Спасибо. Но позвольте! Ведь это мои телеграммы! Из Питера, потом из Красноярска…
К о з е л к о в. Ваши. Владимиру Ильичу.
Н а д я. Но как же так? Последняя телеграмма пришла сюда неделю тому назад?
К о з е л к о в. Так точно.
Н а д я. А из Питера лежит без малого месяц?
К о з е л к о в. Вот именно. Без малого месяц.
Н а д я
К о з е л к о в. Миль пардон.
Н а д я. Моя мать, Елизавета Васильевна. Это все?
К о з е л к о в. Все. Имею честь.
В о з н и ц а. Ах ты господи!
Н а д я. Ничего, ничего. Так даже легче доставать будет.
М и н ь к а
В о з н и ц а. А я думал — что за приданое такое!
Н а д я
В о з н и ц а. За всю жизнь не прочтешь!
М и н ь к а. Он прочтет.
В о з н и ц а
Н а д я. Спасибо.
М и н ь к а. Здесь курить нельзя.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Извини, дружок, не знала.
М и н ь к а. Знайте.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я. Меня?
В а с е н а
Н а д я. Ко мне?
В а с е н а. К вам, к вам. Баскаковы мы, Прохор и Васена, мобыть, слыхали?.. Не ко времени, конечно… Потолковать пришли…
Н а д я. Так вы, верно, к Владимиру Ильичу?
В а с е н а. Нет, к вам. Вы жена их будете?
Н а д я
В а с е н а. Я и говорю — не ко времени мы…
П р о х о р. В разумении, конечно, того, что, мобыть, не бывало такого отродясь, а сам бы ни в жисть не отдал… а теперь, мобыть, о совести говорит…
Н а д я. Не пойму пока.
В а с е н а. С мельницы мы. Хозяин наш мельник, так мы у него третий год задарма…
П р о х о р. Тут, мобыть, дело-то посурьезней.
В а с е н а. А как же! Работали, работали, а он не платит, жила поганая. Сродственники, говорит. Вот и живем — ни кола ни двора, голь перекатная…
П р о х о р. Помолчи. Языком мелешь не разбери что. Тут, мобыть, ясность нужна.
В а с е н а
Н а д я. Значит, все хорошо?
П р о х о р. В разумении сказать, благодарность требуется.
Н а д я. Какая благодарность?
В а с е н а. Ежели Владимир Ильич капканчиками интересуется или какой другой снастью…
П р о х о р
Н а д я. Какие манки? Какие капканчики?
П р о х о р. А как же, всякие, разные. На лису — это одно, а на куничку, скажем, опять же другое… Владимир Ильич охотой интересуется, а я, мобыть, в разумении вопроса…
Н а д я. Я передам, спасибо. Я обязательно передам.
Б о р о д а т ы й м у ж и к. Нет, мы с ними. Из дальнего хутора мы. Из лесов. Поглядеть приехали. Уж как Владимир Ильич в энтих делах крепко берет, любо-дорого поглядеть.
Шум в сенях. Голос Зырянова: «Куда прешь, дьявол! Сказано, нет его, на охоте он!» Голос мельника: «А ну, давай в сторонку! Я те трону!»
В а с е н а и П р о х о р
М е л ь н и к. Где политический?
Н а д я. Что вам угодно?
М е л ь н и к. А это я ему скажу!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
М е л ь н и к
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вон!
М е л ь н и к. Вы… барыня… не того… мы до вас не касаемся… Мы…
В а с е н а
П р о х о р. Фу-ты, батюшки! Чтоб ему околеть! Чтоб у него руки отсохли!
М е л ь н и к. Э! Барышня! Ну-ка!
Н а д я
М е л ь н и к. Ты вот что, передай своему… Я людям зла не желаю. Но пущай не сует нос в чужие дела. Пущай умней будет. Аблокатством-то ему заниматься запрещено. Гляди, прикинут лишний годок ссылки, а? Так что куда как лучше — по душам да по совести. Пущай сидит, не суется, а мы ему — вот!..
Н а д я. Уберите деньги! Сейчас же уберите!
М е л ь н и к. Чертов дом!
П р о х о р
В а с е н а
П р о х о р. Это вот да, в разумении обстоятельств…
Б о р о д а т ы й м у ж и к
Н а д я
Книг трогать нельзя.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Да, да. И курить тоже.
Н а д я. Как странно. У меня такое чувство, как будто все в этой комнате мне знакомо. У него так же было в Питере. Книги, рукописи. Интересно, с кем он здесь играет в шахматы?.. Но он очень много сделал. Когда он пишет мелко-мелко, значит, он увлечен. По-моему, больше половины книги готово. Он начал ее в тюрьме. Ты почему молчишь? А как тебе понравились его визитеры?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Да, он человек не похожий на других.
Н а д я. Вокруг него всегда люди. Он бывает резок, а люди его любят. Может быть, потому, что он о них думает?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Наверно.
Н а д я. Знаешь, на допросах он держался так, что они ничего узнать не могли. А ведь это касалось нас всех, кто был тогда арестован.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Да, я знаю.
Н а д я. Из тюрьмы он ухитрялся писать нам. Среди арестованных были такие, у кого не было родных. Тогда он организовывал им «невесту».
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Что?
Н а д я. Назвавшись невестой, можно было прийти на свидание, принести что нужно…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. А, да! Штуки с невестой, как сказал тот жандарм. Но сейчас-то у вас не это?
Н а д я. Конечно, совсем другое, и ты это знаешь.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Разумеется, знаю, но я не могу не думать о том, что разлука у вас была долгой, очень долгой, и ведь ты его после ареста не видела?
Н а д я
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Это каким же образом?
Н а д я. Помнишь, когда я каждый день надевала свою лучшую шляпку и куда-то уходила?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Помню.
Н а д я. Это я ходила на свидание. Он написал мне из тюрьмы, что, когда его выводят на прогулку, из окна коридора виден угол Шпалерной. Он сообщил час, в какой его обычно выводят, и я стояла в этот час на углу. А знаешь, как мне он писал? Молоком.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Молоком?
Н а д я. Представь себе! Молоком над строчками книги, которую возвращал на волю. А я проявляла написанное на свечке или на лампе. Этот фокус показывала ему в детстве мама. Но написать в камере тайно было очень трудно…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я. А как здесь доставляют телеграммы? К сожалению, это нормально, и к таким недоразумениям надо привыкать.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы оба удивительные люди. Что бы ни случилось, у вас все хорошо или по крайней мере нормально. Вот и из тюрьмы ты писала мне записочки: «Я здорова, все идет нормально».
Н а д я. Все и шло нормально.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. А весь Питер шумел, когда курсистка Ветрова, не выдержав тюремных издевательств, сожгла себя в камере.
Н а д я. Но это был исключительный случай, мама.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Да, но он произошел в то самое время, когда ты была в одиночке и тебя таскали на допросы. И его тоже.
Н а д я. Мы были готовы к тому, что нас ждет.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. О да, я уважаю вашу выдержку. Но разве можно все построить на выдержке, на чувстве обязательства, на долге? Можно ли на этом искусственно склеить совместную жизнь?
Н а д я. Искусственно ничего нельзя склеить.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Конечно, это так, иначе разве бы ты поехала? Но ты волнуешься, нервничаешь, я вижу, и это передается мне…
Н а д я. Мама, как же я могу не волноваться? И конечно, я нервничаю. Было бы дико, если бы я была спокойна. Для меня все, все решается сейчас! Неужели это надо объяснять?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Разумеется, нет… Но я не это хотела сказать!
Н а д я
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я. Он бежит, распахнув куртку, как сумасшедший! Иди задержи его, чтобы я привела себя в порядок, потому что я могу сейчас заплакать, потому что я могу сказать не то, совсем не то… Иди, умоляю тебя…
В л а д и м и р И л ь и ч. Надя!
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Ах, почтарь! И ведь какая досада! Я уже представлял себе, как я выеду к тебе навстречу…
Н а д я. А вдруг мы бы разминулись?.. Ты… какой-то другой стал…
В л а д и м и р И л ь и ч. Другой? Нет! Ну, смотри — разве не такой, как был?
Н а д я. Потолстел… Честное слово, потолстел.
В л а д и м и р И л ь и ч. Еще бы! Гуляю, охочусь. Воздух — сибирский. После предварилки-то! А вот ты плохо выглядишь.
Н а д я. Ничуть. Это после дороги.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, плохо, это никуда не годится!
Н а д я. Не преувеличивай, пожалуйста. Не так плохо.
В л а д и м и р И л ь и ч. Кржижановские по-прежнему в Теси. Это от нас совсем недалеко. С Глебом я по переписке играю в шахматы. А Старковы недавно перебрались в Минусинск. У Тони дочка родилась.
Н а д я. Дочка?
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Я?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, ты. Когда я тебе написал… Последнее письмо…
Н а д я. Сразу ответила…
В л а д и м и р И л ь и ч. Как ответила? «Женой — так женой».
Н а д я. Разве это не ответ?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да уж…
Н а д я. Володя!..
В л а д и м и р И л ь и ч. «Женой — так женой». Пойми тут! Обидеться впору.
Н а д я. Да вот же я, здесь я! Разве это не лучший ответ?
В л а д и м и р И л ь и ч. Лучший!
М и н ь к а. А вот и я.
Газеты разобрали? Перевязывать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Завтра, Миняй, давай уж завтра. А ты что таким волком смотришь?
М и н ь к а. А я ничего.
В л а д и м и р И л ь и ч. Тебе что, тетя Надя не нравится?
М и н ь к а. По мне, жили мы без нее и жили бы, как жили.
В л а д и м и р И л ь и ч. Э, брат, а я думал, ты мне друг!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я. Там, где теплые вещи. На ящике пометка — четвертый.
В л а д и м и р И л ь и ч. Четвертый? А три — с книгами?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. С книгами.
В л а д и м и р И л ь и ч. Воображаю, как вы меня проклинали! Но я-то без них погибаю.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я. Мои.
В л а д и м и р И л ь и ч. А сколько книг запросто пропало!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы только о книгах и писали, хоть бы слово о себе.
В л а д и м и р И л ь и ч. Э, нет. В одном из писем я подробнейше описал Шушу.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Описали прямо как Швейцарию.
В л а д и м и р И л ь и ч. Да ведь точно же! Вы еще увидите наши горы!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Они отсюда не ближе, чем Монблан от Швейцарии.
В л а д и м и р И л ь и ч. А леса? А климат? Лучший в Сибири! Курорт! Вы не поверите, но я даже стихи здесь начал сочинять. «В Шуше, у подножия Саяна…» Правда, на этой строчке так и застопорилось, но все-таки…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
В л а д и м и р И л ь и ч
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Я говорю, что, въезжая в вашу знаменитую Шушу, мы завязли в такой грязи, что думали, не выберемся.
В л а д и м и р И л ь и ч. Навоз, Елизавета Васильевна, навоз. И согласитесь, природа тут ни при чем. «Шестой выпуск материалов для статистики фабрично-заводской промышленности Европейской России». Ай да Надя, что за молодец!
Н а д я. Я не нервничаю.
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Двадцать пять рублей за четыре тома. У букиниста.
В л а д и м и р И л ь и ч. Так он же разбойник! Четыре целковых — красная цена.
Н а д я. Попробуй найди. Это же литографированное издание.
В л а д и м и р И л ь и ч. Лампу?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
В л а д и м и р И л ь и ч. Совсем такая же, как была у нас в Симбирске.
Н а д я. С Маняшей выбирали.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ты не представляешь, как это мне дорого!.. Кажется, немного успокоилась?
Н а д я. Немного успокоилась.
В л а д и м и р И л ь и ч. А это что? Перчатки?
Н а д я. Да.
В л а д и м и р И л ь и ч. Лайковые?
Н а д я. Ты же писал о них.
В л а д и м и р И л ь и ч. Разве? Ах, да. Это от комаров. Комары здесь злющие-презлющие. Волки, а не комары. Ты не боишься комаров?
Н а д я. Я ничего не боюсь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ничего?
Н а д я. Ничего.
В л а д и м и р И л ь и ч. И мышей не боишься?
Вот то-то. А жандармов?
Н а д я. Нет.
В л а д и м и р И л ь и ч. И тюрьмы?
Н а д я. Нет.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну… а ехать сюда? Вместо Уфы — сюда? Ведь это черт знает где! На краю света! Трусила?
Н а д я. Честно?
В л а д и м и р И л ь и ч. Честно.
Н а д я. Чуть-чуть.
В л а д и м и р И л ь и ч. То есть как это — не так?
Н а д я. Молчу. Но не перебивай, не перебивай меня! Я знаю, Володя, не часто у нас будет своя крыша над головой. И что впереди — неизвестно. Где будем — тоже. И будут разлуки, и, может быть, не одна, ведь так?
В л а д и м и р И л ь и ч. Так.
Н а д я. Я знаю и не боюсь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Значит — навсегда?
Н а д я. На всю жизнь.
Н а д я. Я написала так: «Дорогая Лидия Михайловна! Очень беспокоит ваш ревматизм. Носите эти валенки. Они еще хорошие, хотя и не новые, а подошвы у них двойные…»
В л а д и м и р И л ь и ч. Не надо «двойные». «Подошвы подшиты кожей от сырости». Или что-нибудь в этом роде.
Н а д я. Поймет?
В л а д и м и р И л ь и ч. Она опытный конспиратор. Пиши адрес — город Астрахань.
Н а д я. Помню.
В л а д и м и р И л ь и ч. Почерк изменила?
Н а д я. Как смогла. Как будем посылать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Оказией через Минусинск, когда поедем на Новый год.
Н а д я. Думаешь, поедем?
В л а д и м и р И л ь и ч. Непременно поедем. Разрешение обещано. Смотри, как метет. Я думаю, Кржижановский с Зиной приедут, Лепешинские, Шаповалов. Ты не представляешь, как сейчас важно нам встретиться. Пойду-ка за дровами на завтра, пока сарай не занесло.
Н а д я. Ты не заметила, он шапку надел?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Кажется, нет.
Н а д я. Ну вот, опять.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Понимаешь, Надя, нам надо с тобой поговорить, но лучше без него.
Н а д я. А что такое? Что-нибудь случилось?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Потом, потом…
В л а д и м и р И л ь и ч. Мне кажется, для того чтобы понять сегодняшний день, надо вырваться мыслью далеко вперед и посмотреть оттуда. А потом отойти назад и посмотреть из прошлого. Тогда-то становится ясно, что делать и с чего начинать. А дрова здорово сырые. К утру немного подсохнут. И я коры хорошей для растопки принес.
Н а д я. А почему шапку не надеваешь? Хочешь простудиться?
В л а д и м и р И л ь и ч. А я бегом — туда и назад. Не представляешь, что делается на дворе, — сбивает с ног. Знаешь, я думал, наивная-то романтика революции кончилась. Наступило другое время. Время мысли и разума. Мы должны жить в трезвой действительности, рассчитывать каждый ход, изучать все условия борьбы. Как в шахматы.
Н а д я. Мамочка, ты куда собираешься?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Я не хотела говорить при Владимире Ильиче, просто неловко. У нас опять не сходятся концы с концами. Мы задолжали лавочнику, на почту…
В л а д и м и р И л ь и ч. Позвольте, позвольте, как же так? Почему я не должен об этом знать?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы тут ни при чем!
В л а д и м и р И л ь и ч. А я, изволите ли видеть, ухитрился еще заказать две книги наложенным платежом, не сегодня-завтра принесут.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Владимир Ильич, во всем виновата я! Опять и опять не рассчитала…
Н а д я. Потому что никогда со мной не посоветуешься.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Ну, какая ты хозяйка, Надя, смешно, право.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет уж. Виноват я! Я — растратчик! Назаказал книг, журналов! Разве нельзя было обойтись без «Нивы», без «Финансового вестника»?
Н а д я. К «Ниве» — приложение Тургенева. Ты так хотел.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, нет! В следующий раз будем на общем совете решать, сколько и что я могу выписывать.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Разве я об этом, Владимир Ильич!
В л а д и м и р И л ь и ч. Что поделать, если меня систематически подводят! Вот смотрите — послал статью в «Новое слово», а журнал закрыли. Написал «К характеристике экономического романтизма», очень важная статья, против теорий народничества, а не печатается и не печатается. Но книгу издадут! Согласитесь, исследование о развитии российского капитализма с ссылками на официальные данные никого не испугает. А пока…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. А пока… Уверяю вас, у нас не такое плохое положение…
В л а д и м и р И л ь и ч. Согласен.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Вы думаете?
В л а д и м и р И л ь и ч. Безусловно. Хотя бы по одному тому, что мы
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Прикрой дверь, Надя.
В л а д и м и р И л ь и ч. Как вы заметили, мы и отделались-то сравнительно легко — всего тремя годами. А пока они сообразят, что мы за птицы, мы уже будем на воле. Так что надо перебиться… Что поделать, если с издательствами и журналами такая волынка…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Нормальная волынка. Каждый из вас делает свое дело нормально — и вы, и Надя, а вот я — никуда не гожусь. И не спорьте со мной.
Н а д я. Мама!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Что?
Н а д я
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Три рубля?
Н а д я. Хватит?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. За глаза. И в первую очередь отдам лавочнику.
В л а д и м и р И л ь и ч. Преотлично! И лавочнику, в первую очередь лавочнику, вы совершенно правы! Но я-то?.. Хорош литератор! Ни копейки!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. А вот нет! А это что? Валенок. А кто подшил? Я! А набойки на твоем башмаке?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Как дети.
В л а д и м и р И л ь и ч. Надя!
Н а д я. Что?
В л а д и м и р И л ь и ч. А откуда эти… завалявшиеся?
Н а д я. Видишь ли… Выходит статистический сборник Нижегородской губернии.
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, да, да, да. Я всегда был уверен: если бы не Елизавета Васильевна, то мы бы давно варили суп из «Русской мысли» и закусывали статистическими сборниками Нижегородской губернии…
Н а д я
З и н а. Стульев определенно не хватит.
Т о н я. Надо положить гладильную доску.
С т а р к о в. Гениально! Два стула и гладильная доска. Подержите меня, я прикреплю звезду на верхушке. Коля, Пантелеймон, доска в кухне и там еще один стул.
К р ж и ж а н о в с к и й
Ш а п о в а л о в. А эту вилку куда воткнуть?
Т о н я. Это для рыбы.
С т а р к о в. Уже! Не дождались двенадцатого часа. Давай-ка гирлянду.
О л ь г а
Т о н я. Конечно, сама.
О л ь г а. А я не умею. В наших условиях трудновато без этого.
Т о н я. В два счета научишься. Здесь даже мужчины научились.
З и н а. Воображаю Владимира Ильича с иголкой.
Т о н я. Еще как управлялся, ты бы видела.
З и н а. И рюмок не хватает!
С т а р к о в. У Ольги должны быть медицинские банки.
Ш а п о в а л о в. Из медицинских банок я не пью.
Н и к о л а й. Надежду Константиновну я знаю хорошо, а его видел раз и честно скажу — побаиваюсь.
Л е п е ш и н с к и й. Что так?
Н и к о л а й. Да говорят, ежели при нем скажешь чего-нибудь не то, так он разделает под орех.
Л е п е ш и н с к и й. Это бывает.
Н и к о л а й. Вот и побаиваюсь. Как будто генерал едет.
К р ж и ж а н о в с к и й. А вот мы его и встретим, как генерала!
З и н а. Детство, детство, где ты?
Ш а п о в а л о в. Предрассудки все это.
З и н а. Не скажите, в традициях есть своеобразная прелесть. Чем плохо?
Н и к о л а й. Наверно, хорошо, только у нас елки не делали. На какие шиши? Семь душ, один работник.
К р ж и ж а н о в с к и й. Тихо! Бубенцы.
О л ь г а. Кто-то подъехал!
Н и к о л а й. Они!
Т о н я. Ильичи! Ильичи подъехали!
К р ж и ж а н о в с к и й. Встречать, живо!
Н а д я. Ну, рассказывай про свою малышку, какая она?
Т о н я. Девчонка вся в меня, вот увидишь.
С т а р к о в. Не в нее, а в меня.
Т о н я. Сейчас увидишь. Что делается, Надюша! Тебя-то я еще и не видела в роли жены и хозяйки!
Н а д я. Ой, какая я хозяйка, у меня все вот так, Тоня…
Н и к о л а й. Надежда Константиновна! Неужели вы меня не признаете? Я с Путиловского. Учился у вас в воскресной школе…
Н а д я. Вы…
Н и к о л а й. Не помните! А это я вам сказал: барышня, научите меня настоящие книжки читать…
Н а д я. Кажется, вспомнила…
Н и к о л а й. Нет, нет… В синей косоворотке, в пиджаке…
Н а д я. Николай Орлов! Коля!
Н и к о л а й. Он самый! Я! Я! Только теперь у меня…
В л а д и м и р И л ь и ч. У, какие конспираторы! Елка, свечечки!
К р ж и ж а н о в с к и й. А как же! Новый год — не придерутся.
С т а р к о в. Да, Новый год. И все как в лучших домах. Зажглась елка, а на углу у костра мерзнет шпик, наш вечный страж и спутник.
В л а д и м и р И л ь и ч. Откройте штору, пусть любуется.
К р ж и ж а н о в с к и й. Быть может, вынести бедняге чуточку погреться?
Ш а п о в а л о в. Ни в коем случае.
С т а р к о в. Принято единогласно. Продолжаю. Вы все знакомы, и тем не менее по долгу одного из хозяев этой квартиры начинаю торжественную часть. Компанья невеличка, але бардзо знакомита, как говорят наши друзья поляки. Прошу, Владимир Ильич, весьма уважаемый полицией господин Ульянов, не по возрасту прозванный еще в Питере — Старик, хотя я его ничуть не моложе. А это его супруга. Педагог, и у нее такой же адский характер. Кржижановский Глеб Максимилианович, по тужурке видно, что в прошлом он студент-технолог. И кроме всего прочего, поэт и шахматист, единственный из нас, который говорит нашему Старику «ты». Зина Невзорова, его жена, припомните-ка, как она ловко протаскивала листовки на фабрику Лаферм. Пантелеймон Николаевич Лепешинский, прозывался «Лапоть». Побольше бы таких лаптей нашей Расеюшке! Ольга Борисовна, их супруга, она у нас медик, строгая дама. Александр Сидорович Шаповалов, мрачноватый металлист, но и среди текстильщиков свой брат рабочий. Наш молодчага Коленька с трудом нарастил бородку, чтобы казаться старше. Моя половина — Тоня, отчества не надо, хотя она уже мамаша. И, наконец, я — Старков Василий Васильевич, играю на гитаре и прозываюсь в иных случаях по-французски — Базиль.
В л а д и м и р И л ь и ч. Не много нас, конечно. «Компания невеличка». Но все-таки собрались. И это очень важно, что собрались.
К р ж и ж а н о в с к и й. Ефимов еще должен был быть, но он болен, и, пожалуй, всерьез.
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, ты писал. А что с ним?
К р ж и ж а н о в с к и й. Оля?
О л ь г а. Функциональный психоз. Мания преследования, Владимир Ильич. Не знаю, что делать.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но ведь в Минусинске есть больница?
О л ь г а. Есть. Но тут не с кем говорить. Надо везти в Красноярск. Была я вчера у нашего драгоценного подполковника, просила…
В л а д и м и р И л ь и ч. А он?
О л ь г а. Величественно молчит. Не его, дескать, дело.
В л а д и м и р И л ь и ч. Потому что не просить надо, а требовать. Требовать!
Не выдержал человек. Вот в чем дело. Не выдержал. А кто виноват?
С т а р к о в. Этап у него был трудный.
Ш а п о в а л о в. Допросы тяжелые.
В л а д и м и р И л ь и ч. Тем более надо было подумать о нем. Поймите — они хотят, чтобы все мы стали живыми трупами. Это их задача, это их цель, а мы будем здоровыми наперекор всему. Так или нет? И душевно и физически.
К р ж и ж а н о в с к и й. Загляну к тебе в Шушу — увидишь сам! Наперегонки хочешь?
Н а д я. Смотрите, Глеб, проиграете!
В л а д и м и р И л ь и ч. А я не шучу. Ко всем относится. Режим! Строжайшее расписание на каждый день! Утром гимнастика. Колите дрова. Расчищайте снег, потом — за книги. Потом прогулка и небольшой отдых после обеда. Кто занимается языком — прекрасно. Можно перебить легким чтением. А перед сном — шагать, шагать в любую погоду. В десять, самое позднее в одиннадцать — сон!
Н а д я. А сам перестал спать.
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Нет, не бессонница. То и дело вскакивает ночью и что-то записывает. Называется, живет по расписанию. Режим.
В л а д и м и р И л ь и ч. Не сплю, да, не сплю. Времени не хватает! И чем дальше, тем хуже. Братцы, считаю дни! Раньше этого не было! А сейчас, когда близок срок… Как же не думать? Ведь надо понять до конца, на каком мы свете, решить…
Ш а п о в а л о в. Вот именно. Все неясно. Кругом разброд.
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот я и спрашиваю — как же быть? Не сегодня-завтра кончится ссылка. Попробуйте ответить: с чего будем начинать?
С т а р к о в. По-моему, надо готовиться к новому съезду.
В л а д и м и р И л ь и ч. К съезду?
К р ж и ж а н о в с к и й. Наверно, еще нельзя.
Л е п е ш и н с к и й. То есть как это — нельзя?
О л ь г а. Почему — нельзя?
К р ж и ж а н о в с к и й. «Почему», «почему». Не готовы.
Т о н я. Ой, проснулась!
Л е п е ш и н с к и й
После «Союза борьбы», после арестов снова — кружки?
З и н а. Какие кружки? Разве в них дело?
Ш а п о в а л о в. Правильно, кустарщина!
В л а д и м и р И л ь и ч. А как же от нее освободиться, от кустарщины?
З и н а. Мне вот пишут о питерской стачке…
Н и к о л а й. Да не только у нас в Питере. А в Екатеринославе, в Орехове, не слыхали?
Ш а п о в а л о в. А в деревне что творится?
О л ь г а. Студенты тоже…
Н и к о л а й. Аресты, аресты, а все равно не остановить…
К р ж и ж а н о в с к и й. Не только рабочая, но и крестьянская Россия зашевелилась! Правда, волнения пока стихийны, то там, то здесь, но их надо объединить, возглавить…
Т о н я
О л ь г а. Тише, разбудишь!
Т о н я. А у нас так иногда кричат, что она привыкла. Она от тишины просыпается. О каком объединении можно говорить, когда развелось столько путаников! Кусковы, Струве…
Н а д я. Ты хоть руками не махай.
Т о н я. Тут поневоле размахаешься.
С т а р к о в
К р ж и ж а н о в с к и й. Вот именно. Ошибка на ошибке едет и ошибкой погоняет.
Н а д я. Это не просто ошибки. Некоторые договорились до того, что рабочим не нужно никаких Марксов и Энгельсов.
Ш а п о в а л о в. Вот те раз! А кто это написал?
Н а д я. Струве. В «Новом слове». Устарела, мол, Марксова теория. Она возникла шестьдесят лет тому назад, а с тех пор изменились-де материальные условия производства. Так и написал. Знакомая песенка. Нет, тут не распутывать надо, а разрубать!
Н и к о л а й
Л е п е ш и н с к и й. Что-что?
Н и к о л а й. До чего здорово, что мы здесь!
Ш а п о в а л о в. Вот те раз! Нашел чему радоваться, чудак!
Н и к о л а й. А как же! Я-то раньше не понимал, что такое эти самые экономисты, или как их там… Думал, они за рабочих. А ведь как хитро! За штраф — воюйте, за копейку — воюйте, а что тебя за человека не считают — это неважно. Не суйся, мол, в калашный ряд. А у рабочего, между прочим, и тут и тут давно пробудилось.
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот! Этот разговор мне нравится. Речь, стало быть, о чем? О борьбе за политические права рабочего класса. Нас с самого начала порицают, что мы выбрали путь борьбы, а не путь примирения. А наша задача — создать революционную рабочую партию. Вот нас и тянут со всех сторон в болото. Да, верно, тут дело хитрое, и придется дать бой не только врагам, но и так называемым друзьям.
Л е п е ш и н с к и й. А где? Где этот бой давать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Где?
С т а р к о в. Ого! Своей газеты!
В л а д и м и р И л ь и ч. Да. Общерусской газеты революционных марксистов.
Ш а п о в а л о в. Благодарю. Один раз попробовали. На гектографе. И вот — все здесь. Пять тысяч верст от Питера.
К р ж и ж а н о в с к и й. Считай, пять тысяч с гаком.
Н и к о л а й. Ух ты… Своя газета!
Ш а п о в а л о в. А на чем печатать? Я человек опытный. Опять на гектографе? По пятидесяти экземпляров?
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, зачем же? На гектографе не годится. В типографии.
Л е п е ш и н с к и й. В России это невозможно, вы знаете.
В л а д и м и р И л ь и ч
Л е п е ш и н с к и й. Что?
С т а р к о в. За границей?
Н и к о л а й
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот именно — за границей. Вместе с группой Плеханова. Издавать там, а распространять здесь, в России.
Л е п е ш и н с к и й. Плеханов, конечно…
С т а р к о в. Это, безусловно, его участие может решить вопрос об издании.
Ш а п о в а л о в. А как он относится к нам? Не забыл ли в своей эмиграции, как мы выглядим?
К р ж и ж а н о в с к и й. Он не может не считаться с нами. Мы то самое поколение, с которым связано и его будущее.
В л а д и м и р И л ь и ч. Не сомневаюсь, он это понимает.
Ш а п о в а л о в. «Здравствуй, племя молодое, незнакомое…» А он нас не испугается?
Л е п е ш и н с к и й
К р ж и ж а н о в с к и й. Кто из нас не воспитывался на его книгах? А о чем он писал? А о чем пишет теперь? Разве это не наша линия? А его международный авторитет и огромные связи за границей?..
Ш а п о в а л о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Я, как и Глеб, уверен, что мы дадим наш первый бой рядом и вместе с ним. Для разногласий поводов нет.
Т о н я. К столу! К столу!
Г о л о с а. Садитесь осторожно, этот стул сломан!
— Предупреждаю, вилок не хватает!
— Да, да, газета станет собирающим центром! Она станет как бы лесами для всего революционного здания!
— Не садитесь с краю, пока не сядут с другого конца, а то рухнем…
— Наливайте вина!
— Почитай Маркса, сколько раз я тебя тыкал в простейшие вещи…
— А ты не тычь, я сам грамотный…
— У всех налито?
— Не хватайте рыбу, это главный удар!
— Ты только подумай — своя газета!
— Старик недаром страдал от бессонницы.
— Тихо, тихо!
В л а д и м и р И л ь и ч. С Новым годом, товарищи! Нет, не с Новым годом, а с кануном нового века! Ура! Все. Ура!
Н и к о л а й. Захлестывает душу! Надежда Константиновна, а?
К р ж и ж а н о в с к и й
В с е
В л а д и м и р И л ь и ч. Нас еще очень мало. Но хорошо организованная малая сила одолеет и намного большую силу.
В с е
Н и к о л а й. Братцы! Назовем нашу газету «Вестник революционной мысли в бой за пламя!».
С т а р к о в
Т о н я. Нужно коротко, броско — «Гроза»!
Л е п е ш и н с к и й. «Перед грозой».
Ш а п о в а л о в. «Буря».
З и н а. «Огонь». «Взрыв».
Н а д я. «Из искры в пламя».
В л а д и м и р И л ь и ч. А если просто «Искра»?
Т о н я. «Искра»? Одна «Искра»?
В л а д и м и р И л ь и ч. Одна.
Н и к о л а й. Выражает.
К р ж и ж а н о в с к и й. Кто-нибудь еще должен прийти?
Т о н я. Нет, никто.
К р ж и ж а н о в с к и й. Пойду открою.
Л е п е ш и н с к и й. Старков! Гитару! Падеспань!
С т а р к о в
К р ж и ж а н о в с к и й
П о д п о л к о в н и к. Извините, господа.
В л а д и м и р И л ь и ч. Я. А в чем дело?
П о д п о л к о в н и к. Попросил бы остальных присутствующих оставить меня на несколько минут вдвоем с господином Ульяновым.
С т а р к о в. Позвольте, на каком основании? Это мои гости.
З и н а. А мы никуда не уйдем.
П о д п о л к о в н и к. Пройдите в соседнюю комнату.
Т о н я. Там спит моя дочка.
Л е п е ш и н с к и й. Да и вообще, что это такое?
З и н а. Мы никуда не пойдем, и все!
П о д п о л к о в н и к. Извольте, оставайтесь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Выйдите лучше, друзья, во избежание шума.
П о д п о л к о в н и к. Кто был организатором этой сходки? Вы?
В л а д и м и р И л ь и ч. А почему вы называете встречу Нового года сходкой?
К р ж и ж а н о в с к и й
П о д п о л к о в н и к. Знаю, знаю.
В л а д и м и р И л ь и ч. В чем же незаконность?
П о д п о л к о в н и к. В том, что здесь происходит.
В л а д и м и р И л ь и ч. А что же, собственно, происходит?
П о д п о л к о в н и к. Антиправительственные беспорядки.
В л а д и м и р И л ь и ч. Что?
П о д п о л к о в н и к
В л а д и м и р И л ь и ч. Вижу.
П о д п о л к о в н и к. Так вот, там все слышно.
В л а д и м и р И л ь и ч. Черт возьми! Неужели из-за этого вы покинули свой праздничный стол? А я вот давеча приезжал и натолкнулся на пьяную ораву, которая пела «Святый боже, святый крепкий, ух-ха-ха!» Богохульство! На что полиция смотрит?
П о д п о л к о в н и к. Я не шучу, господин Ульянов.
В л а д и м и р И л ь и ч. И я не шучу.
П о д п о л к о в н и к
В л а д и м и р И л ь и ч. Вряд ли, вряд ли, господин подполковник.
П о д п о л к о в н и к. То есть как это? Я его именно составлю, а вы его подпишете.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ни в коем случае.
П о д п о л к о в н и к. То есть?
В л а д и м и р И л ь и ч. Я юрист и люблю доказательства.
П о д п о л к о в н и к
В л а д и м и р И л ь и ч. Понимаю. Вам так спокойнее. Но я не согласен. Во-первых, мне дано право на трехдневное пребывание в Минусинске. Во-вторых, отсюда, до возвращения к себе, я заеду в Тесь к больному товарищу.
П о д п о л к о в н и к. Вы уедете сразу в Шушенское.
В л а д и м и р И л ь и ч. А мне сдается, что господин подполковник забыл, что, в соответствии с шестнадцатым параграфом положения о ссыльных, в случае необходимости срочной медицинской помощи…
П о д п о л к о в н и к. Хорошо. На один день разрешаю.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но, возможно, мне придется дня через два дополнительно побеспокоить вас.
П о д п о л к о в н и к. Чем же?
В л а д и м и р И л ь и ч. Мы доставим ссыльного Ефимова из Теси сюда, и вам надо будет помочь перевезти его в больницу в Красноярск.
П о д п о л к о в н и к. Напишите прошение.
В л а д и м и р И л ь и ч. Хорошо. Все?
П о д п о л к о в н и к
В л а д и м и р И л ь и ч. Неужели? В чем же еще и там я замечен?
П о д п о л к о в н и к. Не знаю, не знаю. Вам видней. Не знаю.
К р ж и ж а н о в с к и й
В л а д и м и р И л ь и ч. Он пришел как нельзя более кстати. Я, кажется, кое-что устроил для Ефимова.
Л е п е ш и н с к и й. Падеспань! Падеспань!
К р ж и ж а н о в с к и й. Тари-ри, тара-ра…
В л а д и м и р И л ь и ч. Надя! А если на третьей странице зачеркнуть начало?
Н а д я. Зачем?
В л а д и м и р И л ь и ч. Не нужно сразу дразнить противников. Нанесем удар чуть позже. Если начать так: «Автору известно, что с некоторых пор стали модными некие дамские сочинения, так сказать, в духе Карла Маркса…» Карла Маркса… «Но они не имеют никакого отношения к Марксу…» Получается?
Н а д я. Вполне.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну вот…
Н а д я. Некоторые господа это делают для того, чтобы удержаться на вершинках своего общественного благополучия.
В л а д и м и р И л ь и ч. Бывает и так. Ты почитай, до какой степени самодовольства и шовинизма дошли наши так называемые лидеры. Опошлить можно все, даже самые великие идеи!.. Ты что пишешь? Мучаешься с переводом? Помочь?
Н а д я. Я пишу Марии Александровне.
В л а д и м и р И л ь и ч. Умница. А я только собирался.
Н а д я. Читай, читай.
В л а д и м и р И л ь и ч. «Володя усиленно занимается всякой философией, это теперь его официальное занятие. Я смеюсь, что с ним скоро страшно будет говорить, так он этой философией пропитается. А об охоте одни разговоры: знаменитое его ружье лежит в чехле». Неблагородно. Не вижу ни малейшего почтения к своей особе.
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Ничего лучшего и желать нельзя! Оттуда легко наладим связи с Питером.
В л а д и м и р И л ь и ч. Не только с Питером! Я поэтому и попросился в Псков.
Н а д я. Ой-ой-ой! Что я вижу! Он начал изучать географию!
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот — Питер. Невская застава. Ты знаешь, она мне по ночам снилась.
Н а д я. И мне. Угу.
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Покаюсь, я тайком не раз заглядывала в карту, и сердце падало, как мы далеко…
В л а д и м и р И л ь и ч. Если бы я это увидел, я бы запретил тебе подходить к карте. Знаешь, в начале ссылки я к атласу не притрагивался: такая горечь брала от этих разных черных точек… Но скоро этому конец. Конец, конец!
Н а д я. А у меня еще год, Володя… А вдруг меня направят в Уфу?
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. А что, если все-таки направят? Тогда разлука на год? Не представляю себе, как я буду целый год без тебя…
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну что такое год! А кроме того, какая им, в конце концов, разница, где ты будешь — в Уфе или в Пскове? Не забывай, ты моя законная жена. В своем прошении я это особенно подчеркнул, и мне почти наверное обещали…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Почта, почта!
В л а д и м и р И л ь и ч. Ага! Сейчас будем суп варить!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Одну минуту.
В л а д и м и р И л ь и ч
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Ну вот, ни одной щелочки. А теперь я посижу на кухне. Мало ли что…
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Теперь эта возможность будет.
В л а д и м и р И л ь и ч. Надеюсь. А вот из Туруханска.
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Это Потресов. Дальше.
Н а д я. «Горячо поддерживаем. Посылаю новые адреса явок».
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот, вот, вот…
Н а д я
Слышен лай собак. Голоса. Надя опускает письмо, вопросительно глядя на Владимира Ильича, и оба они прислушиваются.
Голос подполковника: «Тысячу извинений, мадам, тысячу извинений… Понимаю, столь поздний визит…»
Голос Елизаветы Васильевны: «Пожалуйста, но не спят ли они?» Голос лавочника: «Не-ет! В окошке свет виден».
В л а д и м и р И л ь и ч. Спокойно, Надя.
Входит Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а, за ней ж а н д а р м с к и й п о д п о л к о в н и к, л а в о ч н и к и неизвестный худощавый ч е л о в е к в судейской форме.
П о д п о л к о в н и к. Извините, господа. Вынужден взглянуть. Нарушить, так сказать, уединение. В связи с окончанием, господин Ульянов, срока вашего пребывания здесь счел нужным… И, соблюдая форму… вы, как юрист, поймете… решил произвести осмотр, так сказать, под наблюдением господина помощника прокурора из Красноярска.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а
П о д п о л к о в н и к
Л а в о ч н и к. С книг, что ли?
П о д п о л к о в н и к. Начните с полочек.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ящики не заперты.
П о д п о л к о в н и к. А то бывает, бывает…
Н а д я. Нет ли ответа на мое прошение относительно Пскова?
П о д п о л к о в н и к. Вам запрещено.
Перетряхните каждую в отдельности, не окажется ли бумажек или записок…
П о м о щ н и к п р о к у р о р а
П о д п о л к о в н и к
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Ах, Надя! Когда ты отучишься от беспорядка?
Н а д я. Мама, при посторонних…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. При чем тут посторонние? Здесь же тебе не кухня.
П о д п о л к о в н и к
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Благодарю вас.
П о д п о л к о в н и к
П о м о щ н и к п р о к у р о р а (развязал бечевку). А! «Развитие капитализма в России». Извините, в каком смысле?
В л а д и м и р И л ь и ч. Капитализм — от слова «капитал».
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Ага. По поводу богатства пишете. В том смысле, чтобы его развивать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Именно. В том смысле, как сделать нашу страну процветающей и великой державой.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Однако же, какие еще суждения?
В л а д и м и р И л ь и ч. Можете прочесть. Книга вышла в издательстве Водовозовой, в марте этого года. В Санкт-Петербурге. Четыреста восемьдесят страниц. Цена два рубля пятьдесят копеек.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Разрешена цензурой?
В л а д и м и р И л ь и ч. Следовательно, разрешена.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Но это — не книга!
В л а д и м и р И л ь и ч. В этих ученических тетрадях — черновики.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. А книга?
В л а д и м и р И л ь и ч. Книги у меня еще нет, но я прочел о ее выходе в газетах. Должно быть, вы достанете ее в Красноярске.
П о д п о л к о в н и к. Вот это хорошо! Значит, о богатстве и процветании написали? Это правильно, а то отстаем. За границей, говорят, конки на электричестве ходят…
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
П о д п о л к о в н и к
П о м о щ н и к п р о к у р о р а
В л а д и м и р И л ь и ч. Откуда?
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Из Женевы. От политического эмигранта Плеханова, например?
В л а д и м и р И л ь и ч. Вы без меня знаете, что таковой корреспонденции в адрес Шушенского не поступало.
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. О боже мой, но помимо почты случается и оказия!
В л а д и м и р И л ь и ч. Интересная мысль. Разве вы располагаете данными, подтверждающими факт моего мифического знакомства с эмигрантом Плехановым?
П о м о щ н и к п р о к у р о р а. Мы располагаем многими данными, господин Ульянов.
В л а д и м и р И л ь и ч
П о д п о л к о в н и к. Мы располагаем всеми данными! А вот ящичек действительно интересный! Тра-ля-ля…
Н а д я. В этом ящичке я рыться не позволю. Там вещи мои личные и никакого отношения к делу иметь не могут.
П о д п о л к о в н и к. Уберите руки.
Н а д я. Я вам сказала, что не позволю!
П о д п о л к о в н и к. Отойдите!
В л а д и м и р И л ь и ч. Без рук!
П о д п о л к о в н и к. Господин Ульянов! Я произвожу обыск в присутствии помощника прокурора из Красноярска и понятого из местных жителей. Этот обыск направлен против вас, а ссыльная Надежда Крупская пытается оказывать сопротивление власти, и я не намерен оставлять без внимания ее дерзости.
В л а д и м и р И л ь и ч. А я не намерен оставлять без внимания то, что сделано против меня.
П о д п о л к о в н и к. Сколько вам угодно.
В л а д и м и р И л ь и ч
П о д п о л к о в н и к. Что?
В л а д и м и р И л ь и ч. Извиниться перед моей женой прошу.
П о д п о л к о в н и к. Но… я… при исполнении…
П о м о щ н и к п р о к у р о р а
В л а д и м и р И л ь и ч. Я жду, милостивый государь…
П о д п о л к о в н и к
В л а д и м и р И л ь и ч. Пожалуйста, поаккуратнее. Не смешивайте черновики с рукописями.
П о д п о л к о в н и к
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Что это? Как это назвать?
В л а д и м и р И л ь и ч. Одна из обычных процедур. К этому надо привыкать.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Боже мой, по дороге сюда я воочию увидела, что такое наша несчастная страна…
В л а д и м и р И л ь и ч. А раньше не замечали?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. И замечала, и думала об этом. Но когда сталкиваешься непосредственно…
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, разумеется, непосредственно — хуже.
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. И стыдно, понимаете, стыдно!
В л а д и м и р И л ь и ч. Ого! Это хорошо. Знаете, Карл Маркс полушутливо заметил, что стыд — это уже своего рода революция. Это гнев, только обращенный внутрь. А вот если бы целая нация испытала чувство стыда, что она живет пресмыкаясь, в страхе, боясь вымолвить слово наперекор, то она, говоря словами того же Маркса, была бы подобна льву, который сжался и замер, готовясь к прыжку!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Если бы… Но ведь у нас подавляют в людях все человеческое, даже стыд.
В л а д и м и р И л ь и ч. Совершенно верно, подавляют. Дидро говорил, что это именно так, потому что история человечества на протяжении веков есть история угнетения его кучкой мошенников. А уж в России-то мошенников хватает!
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Но должно же это когда-нибудь кончиться?
В л а д и м и р И л ь и ч. А зачем мы с Надей здесь?
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а. Завидую вашему спокойствию.
В л а д и м и р И л ь и ч
Е л и з а в е т а В а с и л ь е в н а
В л а д и м и р И л ь и ч. Вот так вот… Не представляю себе, Надя, как я буду без тебя. Целый год!
Н а д я. Всего один год. Ну что такое один год, Володя?
В л а д и м и р И л ь и ч. Го-од!
Кто еще?
В а с е н а. Пронесло?
В л а д и м и р И л ь и ч. Угу.
В а с е н а. А мы тут на уголке ждали, пока уйдет.
П р о х о р. Мобыть, в разумении этого беспорядка…
В а с е н а. Ах, головорезы, управы на них нет!.. Что делать-то?
П р о х о р
В л а д и м и р И л ь и ч
П р о х о р. «Где сад густой с малинником и пенье соловья, и путь туда хоть длинненький, но буду там и я…»
В а с е н а. Рехнулся совсем! Слышь, они уезжают от нас, вольная им вышла, слава те, а ты с дудочкой…
В л а д и м и р И л ь и ч. Не секрет. Я — неподалеку от Питера, а она — в Уфу.
В а с е н а. Снова опять врозь?
В л а д и м и р И л ь и ч. Пока врозь.
В а с е н а. О-ох!
П р о х о р. Мобыть, это мельник клепает, язви его?..
В а с е н а. Проше все мельник чудится.
П р о х о р. Нет у его весов в нутре, вот о чем думаю.
В а с е н а. Оседайте уж вы поскорей, Владимир Ильич, пора уж, как все люди.
В л а д и м и р И л ь и ч. Попробуем, попробуем, как все люди.
П р о х о р. Без весов — как это можно?
В а с е н а. И там, где поспокойней, Владимир Ильич. Я так скажу — дом поставьте. Надоело небось по чужим-то дворам мыкаться?
В л а д и м и р И л ь и ч. Э, нет, весы не те.
В а с е н а. А вы накапливайте помаленьку. Вон минусинский врач, слыхали, корову заимел. А было у него что? Голь. Корова в хозяйстве — первое дело.
В л а д и м и р И л ь и ч. Думаю, корову не вытяну.
П р о х о р. В разумении таких людей, мобыть, не о корове он думает. Дура ты!
В а с е н а. Хватит. Пошли!
П р о х о р. Пошли.
В а с е н а. На дорогу пельменей заморожу. В дороге это первое дело.
П р о х о р. А на болотцах весной, помните? Мобыть, так и тянет, так тянет… Уж то-то побродили мы с ружьецом-то! Бывайте здоровы, Владимир Ильич.
В л а д и м и р И л ь и ч. Целый год. Да ведь какой год! И врозь…
Н а д я. Все равно, Володя, мы будем вместе. И может быть, даже хорошо, что — в разных концах? Мобыть… хорошо?
В л а д и м и р И л ь и ч. Мобыть.
Н а д я. Бодрилась, конечно, делала вид, а разлуку переживала очень… Я — в Уфу, он — в Псков… Срок его кончился в феврале. И вот наконец мы выехали. Ехали на лошадях по Енисею триста верст, день и ночь, благо, луна светила вовсю. Он заботливо укутывал меня и маму, на каждой станции по-хозяйски осматривал, не забыли ли мы чего-нибудь, и шутил… Мчались мы вовсю, а он ехал без дохи, уверяя, что ему жарко, и засунув руки в мамину муфту… Думала я потом — а как все было в Шушенском? Боялась взглянуть на карту… Точки, точечки… Куда нас занесло?.. Иногда становилось нестерпимо… Но разве мы жили плохо? Нет, Шушенское теперь — мое! Вспомню — и сжимается сердце… Как он учил меня кататься на коньках? А Новый год? А Глеб, а Зина, а Базиль и Тоня с ее малышкой? А наш особенный сибирский воздух? Он правду говорил — курорт! И Саяны видны оттуда совсем не так издали, как Монблан из Швейцарии!.. Да… Швейцария…
В л а д и м и р И л ь и ч. Без сомнения, это Потресов.
П о т р е с о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Но я не опоздал ни на одну минуту.
П о т р е с о в. Отнюдь! Отнюдь! Это я забираюсь сюда пораньше и могу часами сидеть, наслаждаясь после России этим воздухом свободы! Вы прислушайтесь только! О чем только не говорят! Такое чувство, как будто попал на другую планету.
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, да… А как вы думаете, здесь много филеров?
П о т р е с о в. Филеров?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, филеров. Притом наших, питерских.
П о т р е с о в. Не-е думаю.
В л а д и м и р И л ь и ч. Стоит подумать. Посмотрите, вон там, в углу. Женева — это такое прекрасное место для всяческих наблюдений! Да еще в кафе, где полно социалистов всех мастей. Болтунов. И неподалеку от Плеханова.
П о т р е с о в. Ай-яй-яй! Это болезнь! Российская действительность приучает к подозрительности.
В л а д и м и р И л ь и ч. К осторожности. Она и тут не помешает.
П о т р е с о в. Согласен. Но рассказывайте, рассказывайте. При мне начались хлопоты насчет паспорта…
В л а д и м и р И л ь и ч. Через псковского губернатора и при помощи медицинских справок, требующих моего лечения за границей, паспорт я выудил.
П о т р е с о в. Мы боялись, что сорвется.
В л а д и м и р И л ь и ч. Как видите, не сорвалось. Но наша страна полна чудес, в ней отсутствует логика. Заграничный паспорт мне выдали, а вот выехать в Уфу не разрешили.
П о т р е с о в. Смешно.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но я побывал в Уфе.
П о т р е с о в. Ой, человек…
В л а д и м и р И л ь и ч. Словом, пока в Питере спохватились, я вполне легально пересек границу.
П о т р е с о в. А как считаете, кое-что удалось?
В л а д и м и р И л ь и ч. Кое-что удалось. Вы были в Пскове и знаете, что я выезжал оттуда не раз, и не только в Питер. Могу твердо сказать, что в ряде городов уже образовались группы и они умело законспирированы. Связи, связи — вот что главное, Александр Николаевич. Сила революционной организации в числе ее связей. С этого мы и начали.
П о т р е с о в. Я, пожалуй, знаю больше.
В л а д и м и р И л ь и ч. Говорите тише. Я действительно думаю, что в России мы подготовили почву. Ну, а здесь?
П о т р е с о в. Здесь?
В л а д и м и р И л ь и ч. Не сорвется ли издание? Что слышно от Плеханова?
П о т р е с о в. Не пойму, но там что-то происходит. В двенадцать придет Вера Засулич. Она поехала к нему в Корсье и должна условиться о свидании. Вроде все налаживается, но я волнуюсь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Так.
П о т р е с о в. Надежда Константиновна еще в Уфе?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да. С ней группа наших — Цюрупа, Свидерский, Якутов.
П о т р е с о в. Так что и там ворошат?
В л а д и м и р И л ь и ч. Ворошат по возможности.
П о т р е с о в. Колоссально!
В л а д и м и р И л ь и ч. Ничего колоссального. Самое начало, самое начало. Газеты-то еще нет.
П о т р е с о в. Ну что вы! Плеханов с нами! Газета будет.
В л а д и м и р И л ь и ч. На каждом шагу можно оступиться, не забывайте об этом. Я вот перед самым отъездом выехал из Пскова в Петербург и на всякий случай поехал окружным путем, чтобы отделаться от хвостов, — и, представьте, попался. Выследили. Под самый, как говорится, занавес. Хорошенькое дело! У меня в кармане деньги, собранные на газету, и листок — счет из ресторана «Европа», на обороте которого химией написаны адреса заграничных явок. Если бы они догадались, пропало бы все наше дело. Не догадались. Ресторанный счет — это было выдумано неглупо. А задержать не посмели — я их поставил в тупик, помахав заграничным паспортом.
П о т р е с о в. А вот и Вера Ивановна.
П о т р е с о в. Ну как? Говорили с ним? Ну что он?
З а с у л и ч. Потресов, подождите. Дайте поздороваться с человеком.
В л а д и м и р И л ь и ч. Почему?
З а с у л и ч. Бог мой, вы вели себя так вызывающе, выезжая из Пскова чуть ли не на глазах у полиции. Или всегда брали разрешения?
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, не всегда. Но я всегда был очень аккуратен.
З а с у л и ч. Настолько, что даже оставались ночевать в Питере.
В л а д и м и р И л ь и ч. Если оставался, то в разных местах.
З а с у л и ч. Нет, нет, вы очень рисковали.
В л а д и м и р И л ь и ч. Помилуйте, Вера Ивановна, приехав нелегально в Россию, вы рисковали гораздо большим.
З а с у л и ч. Я жила под крылышком Александры Михайловны Калмыковой и разъезжала в ее генеральском ландо, и никто не посмел бы меня тронуть.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну, положим, если бы узнали, что в этом ландо сидит отчаянная террористка, заочно приговоренная к смертной казни…
З а с у л и ч. Бывшая террористка, а теперь плехановка. И я рисковала только собой, а вы — провалить начатое дело.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но разве газету мы собираемся издавать для швейцарского читателя?
З а с у л и ч. Нет, конечно.
В л а д и м и р И л ь и ч. Так вот, не значит ли это, что вся работа, естественно, началась не здесь, а там, то есть в России. Как же я должен был поступать?
З а с у л и ч. Но где вы только не появлялись! И в гавани, и на Путиловском…
В л а д и м и р И л ь и ч. Под разными именами, Вера Ивановна. И иногда наклеивал бороду.
З а с у л и ч. Он еще шутит! За вами шли следом.
В л а д и м и р И л ь и ч. Шли. А я знал.
З а с у л и ч. Но неужели нужно было делать все самому?
В л а д и м и р И л ь и ч. Иногда бывает, что нужно.
З а с у л и ч. Нет, вы были неосторожны. Очень неосторожны.
В л а д и м и р И л ь и ч. И вы.
П о т р е с о в
З а с у л и ч. И от Плеханова мне достается. А что делать? Курю. Много курю. Может быть, от тоски.
В л а д и м и р И л ь и ч. Да нет, почему же? Некоторые курят.
З а с у л и ч. Вы не смейтесь. Мне все интересно, что делается в России. Все мелочи. Я потому и поехала, — хотя Плеханов и ругал меня, — чтобы посмотреть на русского мужика, какой у него нос стал.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нос-то у него, пожалуй, понемногу меняется.
З а с у л и ч. Я видела мало, очень мало. Что можно было увидеть из генеральского ландо?
П о т р е с о в
З а с у л и ч
В л а д и м и р И л ь и ч. Представляю себе. Он очень давно здесь.
З а с у л и ч. Но он все понимает! Вот почему ваша «Искра» его заинтересовала, нет, не заинтересовала — заволновала.
П о т р е с о в. Я же говорил.
З а с у л и ч. Но в последнее время он в дурном настроении. Не пойму, что с ним. Он стал подозрителен даже ко мне.
В л а д и м и р И л ь и ч. После вашего возвращения из России?
З а с у л и ч. Да, пожалуй. О вас много расспрашивал.
В л а д и м и р И л ь и ч. Обо мне? Что же именно?
З а с у л и ч. Да обо всем. О вашей полемике с народниками. О вас лично. Вы можете быть у него завтра во второй половине дня?
П о т р е с о в. Мы будем.
В л а д и м и р И л ь и ч. Разумеется.
З а с у л и ч. Он Аксельрода специально вызвал из Цюриха.
В л а д и м и р И л ь и ч. Я познакомился с ним в девяносто пятом году. Когда впервые попал за границу. Но тогда я был еще очень мало обстрелян.
А к с е л ь р о д
З а с у л и ч. Георгий Валентинович, очевидно, показывает Владимиру Ильичу свои любимые розы.
Р о з а л и я М а р к о в н а
П о т р е с о в. Розалия Марковна, вы напрасно предупреждаете меня. Ульянов относится к Георгию Валентиновичу с не меньшим пиететом, чем мы все.
А к с е л ь р о д. Любопытно… Любопытно…
П л е х а н о в. Вы знаете, что «Союз русских социал-демократов» был создан по моей инициативе. Тем не менее я и моя группа порвали с ним, как только увидели, что там не только разброд, но и откровенная оппортунистическая линия.
В л а д и м и р И л ь и ч. Мы с вами абсолютно согласны.
П л е х а н о в. Но это нелегко было сделать нам, находящимся вне России, в эмиграции.
В л а д и м и р И л ь и ч. Естественно.
П л е х а н о в
Я внимательно следил за вами и искренно радовался тому, с какой великолепной резкостью вы, подхватывая мою линию, выступили против экономистов. Вы просто вышвырнули Кускову и Струве за пределы революционной мысли. Да, да. Вы еще молодой человек, но уже достигли заметного влияния в своей среде, а ваша идея издавать «Искру», как я уже говорил в саду, обнаруживает в вас незаурядные способности организатора. Браво!
В л а д и м и р И л ь и ч
П л е х а н о в. Не собираюсь говорить комплименты…
З а с у л и ч. Горячо одобрил. Ведь наши связи с Россией почти совсем потеряны…
П л е х а н о в. Н-нет. И я не придаю газете столь решающего значения, как некоторые.
А к с е л ь р о д. Но, Жорж! Мы не случайно говорили, что именно вы должны ее возглавить…
П о т р е с о в. Георгий Валентинович!..
З а с у л и ч. Конечно! Кто же не понимает, как это необходимо для успеха дела.
П л е х а н о в. Вот… Проект заявления от редакции. Это, конечно, написано вами?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да.
П л е х а н о в. Ваша группа вся солидаризируется с этим текстом?
П о т р е с о в. Да, да. Его обсуждали в Питере, в Москве, в Пскове, Нижнем, Уфе… Подольске… Самаре…
П л е х а н о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Нет, почему же? Если есть возражения, поправки, мы только этого и ждем.
П л е х а н о в. Но, видите ли… Я беру листок. Читаю. И… не верю своим глазам.
В л а д и м и р И л ь и ч. Что же именно показалось вам странным?
П л е х а н о в. Странным? Нет. Несовместимым. Будущая газета, по вашему же определению, должна служить цели объединения всех русских социал-демократов в одну партию. И тут же вы пишете: в газете необходима полемика между всеми оттенками русской социал-демократии. Не вижу логики.
В л а д и м и р И л ь и ч. Это не так, Георгий Валентинович. Мы отнюдь не намерены сделать наше издание простым складом разнообразных воззрений. Это будет бой. Открытый бой ревизионистам. Наша партия только еще складывается, и надо провести четкую грань. Было бы близоруко замазывать углы и не видеть этого.
П л е х а н о в. Близоруко?
В л а д и м и р И л ь и ч. Когда борьба достигнет решающей силы…
П л е х а н о в. Когда еще будет! А пока… Пока что для нас с вами близоруко поворачиваться спиной даже к либеральной буржуазии. Вы не находите?
В л а д и м и р И л ь и ч. Не нахожу.
П л е х а н о в. Тогда позвольте спросить: кто же окажется читателем вашей газеты?
В л а д и м и р И л ь и ч. Рабочие.
П л е х а н о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Я не забегаю.
П л е х а н о в. Нет, забегаете! Даже в деталях, в деталях…
В л а д и м и р И л ь и ч. Могу объяснить.
П л е х а н о в. Нет, позвольте! Я обретаюсь в Швейцарии, Вера Ивановна и Павел Борисович — тоже, а газета — в Германии?
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, в Германии. В Лейпциге или в Мюнхене. Хотя бы по одному тому, что оттуда легче будет организовать переброску газеты в Россию и легче соблюсти конспирацию, потому что здесь, в ваших кафе, полно осведомителей.
П л е х а н о в
П л е х а н о в. Вот она, новая Россия.
Р о з а л и я М а р к о в н а
П л е х а н о в. Нет, нет… Я абсолютно здоров.
Р о з а л и я М а р к о в н а. И ты думаешь, что ни о какой совместной работе не может быть и речи?
П л е х а н о в
З а с у л и ч. Нельзя было не считаться с его самолюбием, я знаю Жоржа…
П о т р е с о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Драки будут, и не такие. Привыкайте, Потресов.
П о т р е с о в. Значит, мы для этого ехали сюда из России? Прекрасно, прекрасно… Но что мы будем делать без Плеханова?
В л а д и м и р И л ь и ч
А к с е л ь р о д
П л е х а н о в
П о т р е с о в. Никто из нас на это не пойдет!
П л е х а н о в. А вот и кофе! Рекомендую! Кофе по рецепту Розалии Марковны. Розы, в отличие от роз в моем саду, — без шипов.
Закройте дверь на веранду, налетят бабочки.
П о т р е с о в. Шесть.
П л е х а н о в. Неловкое число. Не находите? А если голоса пополам?
П о т р е с о в. Я полагаю, что если мы предоставим Георгию Валентиновичу два голоса, то все и получится?
П л е х а н о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Если это так важно, то — пожалуйста.
П л е х а н о в. В этой меркантильной деловитости не увядают ли прекрасные черты революции? Я шучу.
В л а д и м и р И л ь и ч. В Германии.
З а с у л и ч
П л е х а н о в
В л а д и м и р И л ь и ч. Не пойму! Не вмещается в голову!.. Такой блестящий ум… Опыт!.. Знания!.. Такой замечательный человек… И это ячество!
П о т р е с о в. Неверно! Неверно! У каждого человека свои слабости. Ну… а потом, если даже и верно, то ведь это же — Плеханов!
В л а д и м и р И л ь и ч
П о т р е с о в. И вам это сейчас интересно? Да, Ульянов, вы тоже не сахар. Нашла коса на камень…
В л а д и м и р И л ь и ч. Какая коса? Какой камень? «Виконт», мы с вами думаем о деле, ни о чем больше. А желание Георгия Валентиновича неограниченно властвовать затмило для него все!
П о т р е с о в. Он к этому привык. Это естественно. Я буквально хватался за голову, до того вы были резки, ни с чем не считаясь.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но позвольте, позвольте, в товарищеской беседе между будущими соредакторами всякая дипломатия была бы не только неуместна, но и вредна.
П о т р е с о в. Ах, боже мой! Уже одна постановка вопроса о соредакторстве была для него неожиданна.
В л а д и м и р И л ь и ч. То есть как это?
П о т р е с о в. Неужели вы этого не понимаете? Но он уступил.
В л а д и м и р И л ь и ч. Он не мог не уступить.
П о т р е с о в. Вероятно… И все же, все же это могло кончиться катастрофой.
В л а д и м и р И л ь и ч. Могло. К сожалению, могло… Знаете, Потресов, какое у меня сейчас чувство? Никогда в жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением, как к нему, ни перед кем не держал себя таким смиренцем…
П о т р е с о в. Вы считаете, что держали себя смиренцем?
В л а д и м и р И л ь и ч. Во всяком случае, на его третирование я мог бы ответить иначе.
П о т р е с о в. Слава богу, что этого не случилось.
В л а д и м и р И л ь и ч. Но, увы, может случиться в любую минуту.
П о т р е с о в. Держите себя в руках.
В л а д и м и р И л ь и ч. О нет. Моя влюбленная юность получила горькое наставление от предмета своей любви. Нельзя быть сентиментальным. И камень, оказывается, надо держать за пазухой, если не хочешь оказаться предателем своего дела.
П о т р е с о в. Черт знает, что вы говорите! Как же в таком случае быть? Как быть?
В л а д и м и р И л ь и ч. Вас кидает от восторга к черной меланхолии, оставьте, «виконт». И знаете что — лучше всего не заниматься этой лирикой… Не кажется ли вам, что мне нужен паспорт на другое имя?
П о т р е с о в. Обязательно. Провалим связи. Ах, нехорошо, нехорошо все это, вы правы. О паспорте я уже думал. И, может быть, не один паспорт?..
В л а д и м и р И л ь и ч. Экая теплынь! Воздух! А в Уфе, поди, дождик сейчас идет, грязь невылазная, темень…
П о т р е с о в. В Уфе?.. Ах, да… В Уфе…
Р и т м а й е р. Блюменфельд!
К господину Майеру!
К о р р е к т о р. Он занят. Подождите.
Р и т м а й е р
Н а д я. Я уже потеряла надежду найти его.
Р и т м а й е р. Да, он побывал в разных местах и все время под разными фамилиями.
Н а д я. Так он, значит, не Ритмайер, а Майер?
Р и т м а й е р. Да, он — Майер, а Ритмайер — это я.
Н а д я. В Праге я искала Модрачека, но это был тоже не он. Модрачеком оказался веселый, усатый чех, с ним было очень трудно объясняться, а когда он понял, стал что-то говорить про Париж.
Р и т м а й е р. Совершенно верно. После Праги наша корреспонденция стала поступать через Париж, но мы в Париже не были.
Н а д я. К счастью, по дороге на вокзал я встретила одного нашего товарища из России, который учился у меня в Питере, в воскресной школе, и он сказал мне, что искать надо Ритмайера в Мюнхене и что он содержит пивную.
Р и т м а й е р. Это я, а не он Ритмайер, и это я, а не он содержу пивную.
Н а д я. Теперь я поняла. Он здоров?
Р и т м а й е р. Господин Майер очень много работает. Ферштеен зи, он и редактор, и главный сотрудник, и выпускающий — словом, поспевает всюду, ну и нам тоже достается.
Н а д я. О да, эту его способность я знаю. И не думает о себе?
Р и т м а й е р. Нет, не думает, нет. Обедает у одной добропорядочной фрау и терпит ее мучные блюда. А дома у него жестяная кружка, из которой он пьет чай, и она у него висит возле умывальника. Надо наладить его жизнь, фрау Надя.
Н а д я. Где он сейчас живет?
Р и т м а й е р. Он живет пока у меня наверху, в мезонинчике над пивной, под самой крышей! Вдвоем там будет тесно. Вам не понравилась моя пивная, фрау Надя?
Н а д я. Напротив, она мне очень понравилась. У вас так чисто и благородно, как в молочной. И почти никого нет.
Р и т м а й е р. Совершенно верно, мы с господином Майером не очень любим, когда у нас много посетителей. Таких пивных, как моя, вы больше не найдете в Мюнхене. В Лейпциге еще была.
Н а д я. А, понимаю.
Р и т м а й е р. Да, сначала была в Лейпциге. Пришлось переменить адрес. Но мы там делали то же самое «пиво», что и здесь.
Н а д я. Пиво?
Р и т м а й е р
Н а д я. Как видите, нашла. Правда, если бы не этот мой ученик, пришлось бы поплутать чуть ли не по всей Европе.
Р и т м а й е р. Пришлось бы! Не скажешь, что дело у нас поставлено плохо.
Н а д я. Да, «пиво» удивительное.
Р и т м а й е р. Шеф-повар хорош! А сегодня у него праздник: выходит третий номер и приехали вы! Тсс.
В л а д и м и р И л ь и ч. Товарищ Блюменфельд!
Надо разогнать строку. Вставьте шпоны.
Н а д я. Герр Майер!
В л а д и м и р И л ь и ч. Надя?!
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Немецкий осилила?
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Французский?
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Когда успела? За год — три языка.
Н а д я. Ну, как видишь, еще очень хромаю. В Уфе разыскала немца, и он согласился разговаривать со мной два раза в неделю. А французскому училась на курсах. Но у меня оставалось мало времени. Посуди сам — шесть часов тратила на учеников. Правда, ребята попались славные, дети одного уфимского богача. Ты же знаешь: учить ребят — мое любимое дело, и я засиживалась. А потом французские курсы или мой немец… Ой, но я, наверно, писала тебе об этом?..
В л а д и м и р И л ь и ч. Писала кое-что. Но ты рассказывай…
Н а д я. Болтаю, не могу остановиться.
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Ну… в общем… возвращалась домой уже в темень, а в доме почти каждый вечер народ, хотя я не такая общительная. Гоняли чаи и — разговоры, разговоры. Только к ночи садилась за самоучитель, по английскому…
В л а д и м и р И л ь и ч. Молодец!
Н а д я. Я, наверно, очень неспособная к языкам, Володя, но, право, это было намного легче, чем догадаться, что ты в Мюнхене и что ты — не ты, а господин Майер. Не Модрачек, не Ритмайер, а Майер…
В л а д и м и р И л ь и ч. Позволь, я специально послал тебе книгу, какой-то дурацкий роман, с подробным адресом для тебя.
Н а д я. Ну вот, дурацкий роман, — его и зачитали барышни на почте.
В л а д и м и р И л ь и ч. А я там подробно нарисовал, как пройти с вокзала, ни у кого не спрашивая…
Н а д я. Да, да… Сидя в Уфе, я многого не понимала.
В л а д и м и р И л ь и ч. Еще бы! Но как я мог написать тебе обо всем подробно?
Н а д я. Это я понимала.
В л а д и м и р И л ь и ч. До разрыва с Плехановым дело не дошло, но мы были на грани.
Н а д я. А теперь?
В л а д и м и р И л ь и ч. Машина, как видишь, крутится. Только внутри порвалась какая-то струна, и вместо прекрасных личных отношений наступили деловые, сухие, с постоянным расчетом по формуле: если хочешь мира, готовься к войне.
Н а д я. Понимаю. Но зато твое «пиво» течет и течет во все уголки России.
В л а д и м и р И л ь и ч. «Пиво»?
Н а д я. «Пиво».
В л а д и м и р И л ь и ч. Ритмайер, значит, уже ввел тебя в курс наших маленьких тайн?
Н а д я. Немного ввел. И про мучные блюда знаю.
В л а д и м и р И л ь и ч. Нажаловался, толстяк.
Н а д я. Досталось. Я выехала из Уфы — там был мороз. Я в шубе. В Праге на меня все оглядываются. Меня тащит извозчик в цилиндре, я ищу Модрачека, а Модрачек — не ты и ни черта не понимает по-русски… Нет, я становлюсь болтушкой, ведь только что то же самое рассказывала Манеру.
В л а д и м и р И л ь и ч. Не Майеру, а Ритмайеру. Майер — это я, а он Ритмайер.
Н а д я. Оговорилась… И знаешь, «то мне дал адрес сюда? Николай с Путиловского, он был вместе с нами в ссылке, мой ученик в Питере — помнишь? Но его не узнать. Он одет пижоном, у него паспорт на имя сына какого-то московского купца, и он якобы скупает дорогие картины. А в этих картинах провозит твое «пиво»… Я так соскучилась, я все болтаю, потому что все время молчала, молчала… Что с тобой?
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Устал?
В л а д и м и р И л ь и ч
Н а д я. Была со мной в Уфе.
В л а д и м и р И л ь и ч. И абажур?
Н а д я. И абажур.
В л а д и м и р И л ь и ч. Ты не представляешь, как это мне дорого…
К о р р е к т о р
В л а д и м и р И л ь и ч. Хорошо. Закрепите шпации и опускайте лист в машину. Проверьте остальные полосы.
К о р р е к т о р. Момент!
В л а д и м и р И л ь и ч. Ну-с, теперь-то мне будет полегче! Принимай хозяйство, Надежда Константиновна! Ты давно уже назначена секретарем редакции первой свободной, бесцензурной газеты русских революционных марксистов. «Искра» заждалась тебя! Пожалуйста!
К о р р е к т о р
В л а д и м и р И л ь и ч. Иду. Я сейчас, Надя.
В л а д и м и р И л ь и ч. Печатается. Слышишь? Начали.
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Может, хочешь взглянуть?
Н а д я. Конечно! Но ты посмотри, сколько у меня тут дел! Твои труды не пропали даром. Сколько сотрудников! Сколько новых имен! Кто они? Кто это все пишет? Откуда?
В л а д и м и р И л ь и ч. Из Питера, из Риги, из твоей Уфы. Пишут и пишут, только успевай печатать…
Н а д я
В л а д и м и р И л ь и ч. Да, по-видимому.
Н а д я. Но кто это написал? Тут стоит подпись — Н. Ленин. Ты его знаешь? Ленин — кто это?
В л а д и м и р И л ь и ч. Иду!
Н а д я. Да, именно в эти дни, в этот год впервые на свете появилось имя — Ленин. Наверно, не все еще запомнили его тогда. Промелькнуло, промелькнуло, но не исчезло… И вот оно стало звучать все громче и громче… А мы скитались, не имея нигде пристанища, переезжали из города в город, из страны в страну. И ни на минуту не обрывалась наша беспокойная, тревожная работа… По-разному было, как на волнах — то вверх, то вниз… И нередко ох как трудно… Но я вспоминаю эти годы, как счастье! Мы были молоды. Нет, не то! Все наши мысли были устремлены к одной цели. Знаете ли вы, что это такое?.. И нам ничего не было страшно!.. Ничего не страшно! У нас была цель, и мы верили в нее!
С е р е ж а Н е х о в ц е в — заведующий Подотделом искусств, кончает школу 2-й ступени.
М и ш а Я л о в к и н — его друг и одноклассник.
М и т я В о л к о в и ч — бывший ученик той же школы, сотрудник ОРТЧК.
К о с т я Ш е в ч и к — управделами Подотдела искусств, учится в той же школе.
С а м а р о в - С т р у й с к и й Ф о м а А л е к с а н д р о в и ч — директор гортеатра, режиссер, артист и бывший антрепренер.
М а л и н н и к о в Д м и т р и й В а с и л ь е в и ч — преподаватель истории и заведующий краевым музеем, в прошлом — инспектор гимназии.
А н я — его дочь.
Т е т у ш к а М и л а.
К р у м и н ь — председатель ЧК.
А н д р ю х и н (Есаул).
Действие происходит весной 1921 года.
С е р е ж а. Это немыслимо! Это глупо! Это, наконец, подло!
М и ш а. Постой, постой! Не накидывайся на меня как полоумный!
С е р е ж а. Зачем ты сказал ей, что я здесь?
М и ш а. Вот те раз! Как будто она не знает! Тебя ждут в Подотделе, в театре, в Губнаробразе, тетушка Мила бегает по всем знакомым в панике, а ты забрался на колокольню…
С е р е ж а. Ага! Никто не знает, а она знает?
М и ш а. Я на секунду забежал к ней, и она сказала, что идет сюда.
С е р е ж а. Так вот сама и сказала?
М и ш а. Так вот и сказала! И если я подтолкнул ее, то на это у меня были серьезные основания.
С е р е ж а. Воображаю, чего только не наговорил.
М и ш а. Ровным счетом ничего. Она сказала, что пойдет к тебе, и сказала, что ты, наверно, сумасшедший, если сидишь здесь чуть ли не второй день как дурак, а я сказал…
С е р е ж а. Она сказала, ты сказал… Болтун!
М и ш а. Ну вот что — кончай немедленно эту бодягу.
С е р е ж а. Ты прекрасно знаешь, что это не бодяга. Да, да! Мы поссорились навеки.
М и ш а. А, как будто в первый раз! Но так или иначе, есть дела поважней. Вечером встретимся, и ты увидишь, какой я болтун.
С е р е ж а. Не говори загадками.
М и ш а. Тихо, тихо, идет!
А н я
С е р е ж а. Кажется, я тебя сюда не звал.
М и ш а
А н я. Кажется, мы условились, что при посторонних и на улице ты не будешь говорить мне «ты».
С е р е ж а. А мы одни, и это не улица, а колокольня.
А н я. Ты, может, и спал здесь? Цирк. Ты посинел от холода.
С е р е ж а
А н я. Если ты считаешь, что мне нет дела, то незачем было лезть на колокольню и что-то доказывать.
С е р е ж а. Я ничего не доказываю.
А н я. Нет, доказываешь. Пришел бы просто, как все люди, и выяснил отношения, если я что-то сделала не так. А ты шпионишь.
С е р е ж а. Я не шпионю.
А н я. Нет, шпионишь. Как будто я не понимаю.
С е р е ж а. Ты что уставилась в одну точку?!
А н я. Ужас, как высоко!
С е р е ж а
А н я. Понимаю. Отсюда как на ладони виден мой дом и двор, и вечером, наверно, видно, что делается у меня в комнате.
С е р е ж а. Я не для того забрался, пожалуйста, не воображай.
А н я. Глупо. Митя Волкович смеялся, что ты сидишь здесь и предаешься мировой скорби.
С е р е ж а. Откуда он мог узнать, что я здесь? Ты сказала?
А н я. Была охота. Я еще не сошла с ума.
С е р е ж а. То-то он сидел у тебя вчера весь вечер.
А н я. Ага, вот, а говоришь — не шпионишь. Ну и что?
С е р е ж а. Сама знаешь что!
А н я
С е р е ж а. Ничуть.
А н я. Врешь.
С е р е ж а. А ты пойми: должен я тебя оберегать или нет?
А н я. Мерси.
С е р е ж а. Хотя бы от этого демонического чекиста в красных штанах.
А н я. Ой-ой-ой! Можешь не беспокоиться.
С е р е ж а. Что?
А н я. Да у нас с тобой. Понимаешь, все мы считали, что ты среди нас самый умный и на девчонок ноль внимания — фунт презрения, и я очень удивилась, и все удивились, когда ты вдруг пошел провожать меня. А я даже испугалась.
С е р е ж а. Почему?
А н я. Боялась, что тебе будет скучно со мной.
С е р е ж а. А я боялся, что тебе…
А н я. Но ты говорил, говорил без остановки.
С е р е ж а. Это возможно.
А н я. Что-то о футуристах. Дико было. «Угрюмо дождь скосил глаза, и за решеткой четкой…»
«Бабэоми пелись губы, ваэоми пелись взоры, пиээо пелись брови…» Господи, какая чепуха, а ведь запомнила, видишь? Как все сложно в жизни… Хочешь, я прикажу Волковичу, чтобы он больше не приходил ко мне?
С е р е ж а. Хочу.
А н я. Смешной ты. Я так и сделаю. Смотри, а ты прав — как далеко отсюда видно! И если зажмуриться, то можно представить себе даже и то, чего нет совсем! Дай руку. Зажмуримся оба.
С е р е ж а
А н я
С е р е ж а. Что?
А н я. Боже мой, что же это?..
С е р е ж а. Нет, не отрывай руки, не пущу…
А н я. Сережа…
С е р е ж а. Не могу я без тебя…
А н я. Кошмар. Ужас.
Ах, Сережка…
С е р е ж а. Мне кажется, ты была всегда. Представить невозможно — мир без тебя… Когда это случилось?.. Ты была всегда. Ты была даже тогда, когда тебя еще не было… Я это чувствовал еще задолго до того, как увидел тебя, а когда увидел…
А н я. С ума сойти!
С е р е ж а. Осторожно, внизу выломаны две ступеньки!
А н я
С е р е ж а. И там абсолютно темно!
А н я
С е р е ж а
Ш е в ч и к.
Ал-ло! Подотдел искусств. Управделами Шевчик. Он самый. Лично товарища Неховцева нет. Я мыслю, должен сегодня быть. О Боровске знаю. Звонили, звонили уже. Ох, если бы один Боровск! Дел невпроворот. Товарищ, я не глухонемой. Я все понял. Понял, понял.
В о л к о в и ч. А Сергея так-таки до сих пор и нет?
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. Что ты говоришь? А я подумал, что он еще на колокольне!
Ш е в ч и к. Ты откуда знаешь?
В о л к о в и ч. Я, голубчик, обязан все знать.
Ш е в ч и к. Понимаю, понимаю, понимаю, Митя, но ты напрасно. Он на заседании. Да, вот так.
В о л к о в и ч. А мне ничего не угодно, товарищ Шевчик. Сколько билетиков ты прислал мне?
Ш е в ч и к. На сегодня?
В о л к о в и ч. Нет, на вчера.
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. Мазила! Мы взяток не берем! И если хочешь знать, эти билетики на сегодня нам вовсе не нужны.
Ш е в ч и к. П-почему?
В о л к о в и ч. А вот это не твоего ума дело. Куришь?
Ш е в ч и к. Н-нет.
В о л к о в и ч. Кури.
Ш е в ч и к. Ого. Папиросы высшего сорта. Лаферм.
В о л к о в и ч. Кури, кури. И знаешь, кому надо передать эти билетики?
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. Красота! Бывшему офицерью из артдивизиона. Знаешь таких?
Ш е в ч и к. Ага.
В о л к о в и ч. Ну вот и договорились. Кроме того, тебе придется самому заглянуть в театр и переписать точно, кто из них был. Ясно?
Да-а, курить ты не мастак.
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. С третьего класса. А гимназии, между прочим, уже давно нет.
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. Малинников по-прежнему витийствует?
Ш е в ч и к. А что ему делается, у него на уроках — как в старое время. Обносился немного, кокарду снял с фуражки и с сумкой для пайка не расстается, а так все прежнее.
В о л к о в и ч. Зубрите про царей?
Ш е в ч и к. Тебе легко говорить, а мне кончать надо. Я только в университет хочу, как и Сережка.
В о л к о в и ч. Сомневаюсь чтоб.
Ш е в ч и к. Верно. Не подхожу по признакам происхождения.
В о л к о в и ч. Это хорошо, что понимаешь суровый закон революции. Классовый подход. Как здоровье папаши?
Ш е в ч и к
В о л к о в и ч. А то надо бы мне пофасонистее френчик соорудить.
Ш е в ч и к. Это он как раз может, Мить, хотя частных заказов не берет.
В о л к о в и ч. Ах ты! Не берет?
Ш е в ч и к. Теперь он не на себя, а исключительно на советскую власть работает. Но у тебя, Митюша, возьмет, как у моего друга. Он тебя исключительно уважает.
В о л к о в и ч. Да ты что, шуток не понимаешь? Я на казенном обмундировании, шишка стоеросовая!
М и ш а
В о л к о в и ч. Привет.
М и ш а
Ш е в ч и к. Невозможно быть управляющим делами, когда заведующий исчезает неведомо куда и я срываю заседание театральной секции, не говоря уже о том, что не знаю, как быть с гарнитуром, из-за которого идет драка у музея с театром, а у меня никаких распоряжений нет.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Считайте, что дело с гарнитурчиком я проиграл. Товарищ Малинников, Дмитрий Васильевич, вдвинет его в свой морозильник для обозрения времен и будет торжествовать победу. А кто ходит в его музей? Народ ломится в театр.
В о л к о в и ч. Привет.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Вижу в вас, так сказать, представителя лучшей части нашего, так сказать, массового зрителя и спрошу: вы против таких пьес, как «Тетка Чарлея», «Трильби», «Дни нашей жизни», «Измена» Сумбатова?
В о л к о в и ч. Да нет. Нормальные пьесы.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Вот! Слышали, Шевчик?
Ш е в ч и к. Что Шевчик? Что Шевчик? Я не знаю, какая муха укусила Сергея, но, вернувшись из Москвы, он буквально заболел Мейерхольдом.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да, но мои актеры хотят играть роли, а не кувыркаться на сцене. Я с трудом собрал первоклассную труппу — Мартини, Рощина, Шер… Вы представляете Поликсену Михайловну на трапеции?
В о л к о в и ч. Цирк, как говорит одна моя знакомая девица. А впрочем, что вам стоит разок отмочить футуристическую штучку? И потом дуйте свою «Тетку Чарлею», никто не против. Смех тоже нужен в суровые дни революции. Вы не согласны?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я-то согласен…
В о л к о в и ч. Тогда в чем дело?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. А в том, молодой товарищ, что надо ломать сцену, все декорации выбросить и в центре партера, вместо кресел и стульев, воздвигнуть огромный шар из фанеры.
В о л к о в и ч. Это зачем же?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Таковы пьесочки.
Ш е в ч и к. Учтите — я лично против футуризма. Таким образом, дело упирается в одного Сережу. Разве он один здесь командует?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. А если товарищ Фомичев — за?
Ш е в ч и к. Упаси бог, не думаю.
М и ш а. Все это прекрасно, но и Маяковский уже устарел. Не слыхали? В Москве, говорят, вошли в моду какие-то имажинисты.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Оставьте, и знать не желаю!
М и ш а. Ну, разумеется! Хотите про любовь? Или ковыряние в душе? Душещипательные мелодрамы? Или того хуже — фарсы?.. А что говорил Герцен? Мещанство и обывательщина — вот что задушит революцию. В иных случаях это пострашнее полицейщины. А вы чему потакаете?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Значит, Гоголь, Островский, Чехов — мещанство? Шекспир — мещанство? Да наконец, просто легкое и веселое искусство театра — тоже мещанство?
В о л к о в и ч
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Еще как можно! Люди! Крокодилы! Нервы, нервы не дергайте.
М и ш а. Наплевать мне на этот ваш театр! Крокодилам надо из Шиллера. Тут пушки нужны, а не водевильчики.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
М и ш а. Мне бы ваши заботы, господин артист для публики.
В о л к о в и ч
М и ш а. А ты, между прочим, считай, что у меня тоже нервы.
В о л к о в и ч. Эх, Миша, Миша, лучше бы ты закрасил свою шинельку, а то ходишь как недорезанный гимназист.
М и ш а. Переживем. Эх, Митя, Митя, не каждый согласится щеголять в гусарских штанах.
В о л к о в и ч. Не в гусарских, Мишенька. Сменял у буденновца.
М и ш а. Я и говорю, красивая жизнь.
В о л к о в и ч. Не жалуюсь.
М и ш а. А ОРТЧК — это то же самое, что Чека?
В о л к о в и ч. То же самое, то же самое, только страшнее, мальчик. Это на железной дороге. А там фронт. Скопище мешочников, спекулянтов, дезертиров, бандитов и всяческих — понимаешь, нет? — контриков.
М и ш а. То-то я видел, как ты расхаживаешь по вокзалу петухом.
В о л к о в и ч. Да вот расхаживаю. Любого могу арестовать.
М и ш а. Молодец.
В о л к о в и ч. Пока еще нет.
М и ш а. Не доверяют?
В о л к о в и ч. Что значит не доверяют? Родился поздновато, не успел понюхать пороху в гражданскую, а то бы…
М и ш а. Наверстаешь.
В о л к о в и ч. Значит, советуешь толкаться в комиссары?
М и ш а. Всенепременно.
В о л к о в и ч. Ха! Попал в точку! Тогда уж и вовсе надо мне поспешать!
М и ш а. Желаю успеха.
В о л к о в и ч. Архивзаимно.
Пора и мне.
Ш е в ч и к. Вопрос абсолютно ясен, товарищ Волкович.
В о л к о в и ч. Очень хорошо, что понимаешь суровые законы революции.
Ш е в ч и к. Не понимаю, что творю, но стараюсь.
В о л к о в и ч. Привет.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Ушел?
Ш е в ч и к. Ушел.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Приятный молодой человек.
Ш е в ч и к. Слушаю.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Ордерок бы на керосинчик.
Ш е в ч и к. Это во дворе. В Райснабгубнаробразраспредотделе.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к. А, пожалуйста.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. При нем! Именно при нем! Артисту бояться — на сцену не выходить.
Ш е в ч и к
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Понял, понял.
Ш е в ч и к. Вам бы говорить! Уж эти артисты! Живете как при царе. И паек вам красноармейский, концерты, а там — мучица, там — повидло…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я не в материальном смысле, друже. Неуютно стало. Зритель все время разного состава, не разберешь кто. Пьесу смотрят, а какой актер — никому дела нет. А тут еще Мейерхольд, Маяковский, имажинисты какие-то…
Ш е в ч и к. Меня самого тошнит. Говорите — неуютно. А мне каково? Черт бы побрал этот папашин конфекцион готового платья «Иов Шевчик, портной мужской и дамский», а мне теперь всю жизнь страдать?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Надеюсь, это явление временное. Вы знаете, что делается в стране? Что происходит в Москве?
Ш е в ч и к
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Кругом голод и разруха, а театральные студии растут как грибы.
Ш е в ч и к. Ну и что?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Миллион студий. Чудак! Дуйте в Москву и поступайте в одну из них. А еще лучше — на кинокурсы.
Ш е в ч и к. Это еще что такое?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Совсем темное дело. На получастной основе. Так что туда ничего и не требуется! При живости вашего характера… Мне бы ваши годы…
Ш е в ч и к. Побойтесь бога. У вас такое положение. Товарищ Фомичев расплывается, когда видит вас.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я и говорю, артистов у нас любят. А только вести себя надо ого-го как! Вот, пожалуйста, — наш с вами начальник? Думал, деликатный молодой человек, своего, так сказать, круга, а глядите, в какого товарища начал вывертываться!
Ш е в ч и к. Да наподдайте вы ему без лишних разговоров! Вон, любуйтесь, подкатил в бричке, идет! Звонарь!
Гром победы! Явился!
С е р е ж а. Не балагань. Докладывай, что тут без меня стряслось?
Ш е в ч и к. Билеты на всю неделю распределил в соответствии с утвержденными списками…
С е р е ж а. А! Фома Александрович!
С а м а р о в - С т р у й с к и й
С е р е ж а. А я к вам хотел. Всю ночь не спалось.
О будущем спектакле думал.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
С е р е ж а. В золоте и в бархате лож загнивал театр…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Простите…
С е р е ж а. Одну минуточку. А в подвалах, в бескорыстии и нищете, рождалось нахальное искусство нового…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я бархатом и золотом не избалован.
С е р е ж а. Тем более к черту всю эту допотопную мишуру. Зажмурьтесь и вообразите. Давайте зажмуримся оба. И мы увидим то, чего на самом деле еще нет. Но будет! О какой пьесе мы говорим?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. «Мистерия-буфф». Обозрение и агитка.
С е р е ж а. А если это не так? Если эта пьеса космическая?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Фу-ты…
С е р е ж а. Действие происходит на земле и на не-беси. Семь пар чистых и семь пар нечистых. Трубочист, фонарщик, кузнец, прачка, Лев Толстой, Мафусаил, Жан-Жак Руссо…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Читал, как же…
С е р е ж а. И первое, что мы увидим, войдя в театр, — земной шар.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Совершенно верно. Из фанеры. В центре партера.
С е р е ж а. На фоне кровавого северного сияния — земной шар! Рампы нет, суфлера нет, кулис нет, ничего нет.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Зрителей тоже нет.
С е р е ж а. Зрители — на сцене и вокруг, а над ними, с галерки вниз, перекрещиваются канаты широт и долгот, на них висят и по ним движутся крохотные точки актеров. И — пролог:
Ш е в ч и к
С а м а р о в - С т р у й с к и й
С е р е ж а. Я думал. Нельзя ли залить ее цементом и наполнить водой? Часть действия будет происходить на суше, а часть на воде.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Восхити-тельно.
С е р е ж а
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да, но что будет играть, к примеру, Поликсена Михайловна? Она, извините, героиня, немного полновата, у нее низкий с тремолой божественный голос, она привыкла играть трагедии. А Мартини? Прирожденный герой, фрачный артист, каких мало, умеет носить монокль, цилиндр…
Ш е в ч и к. У Маяковского, между прочим, имеется буржуй, как раз для Мартини. Великолепная роль!
С а м а р о в - С т р у й с к и й
С е р е ж а. Отговорки, Фома Александрович, отговорки.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к
С е р е ж а. Не беспокойся за него. Старый лис кого хочешь перехитрит.
Ш е в ч и к. Да наподдай ты ему без лишних разговоров. Кто он такой? Бывший антрепренер. Эксплуататор. Фомичев его и не примет.
С е р е ж а. Непременно примет. Но ведь и я пойду.
Ш е в ч и к
С е р е ж а. Что еще за круть-верть?
Ш е в ч и к. Кто его знает. Митька Волкович заходил.
С е р е ж а. А ему я зачем понадобился?
Ш е в ч и к. Не ты, а я. Странно, понимаешь, как-то. С билетами у меня не подкопаешься. Так что я ему на этот счет вмазал как следует.
С е р е ж а. Тоже еще ревизор выискался.
Ш е в ч и к. Не в этом дело. А вот билеты он мне на сегодня полностью вернул. Ни одного чекиста на спектакле не будет. А идет «Тетка Чарлея».
С е р е ж а. Она уже шла, они ее видели.
Ш е в ч и к. Нет, не то. Хочет, чтобы в театре были офицеры из артдивизиона. И велел мне переписать всех, кто придет.
С е р е ж а. Знает, что ты трус, и разыграл. Он еще в гимназии любил разыгрывать.
Ш е в ч и к. Хорошо бы! Разговаривал со мной намеками, странно. Не пустое, говорит, дело. Недаром поговаривают…
С е р е ж а. Ерунда, слухи.
Ш е в ч и к. Вот-вот — слухи, слухи, а потом оказывается… И еще велел, чтобы я не рассказывал об этих билетах и даже не говорил тебе, что он был у меня. Понял?
С е р е ж а. Опять фокусы. Изображает красного Пинкертона.
Ш е в ч и к. Но ты бы видел, как он схватился с Яловкиным.
С е р е ж а. Мишка тоже заходил?
Ш е в ч и к. Ага, забегал. И тоже какой-то не в себе.
С е р е ж а. Ладно, хватит трепаться. Из Губнаробраза звонили?
Ш е в ч и к. Ты думаешь! За эти два дня я сбился с ног. Ну как там у тебя, на колокольне? Наладилось?
С е р е ж а. Вроде ничего.
Ш е в ч и к. А я не вижу! Стоит только посмотреть на твою рожу! Здорово ты влопался, даже завидно! Только с ними надо знаешь как? Как Митька Волкович. Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. Главное — виду не показывать.
С е р е ж а. Чепуха на постном масле!
Ш е в ч и к. Не скажи. На вот, подписывай. «Он говорил мне, будь ты моею»…
С е р е ж а
Ш е в ч и к. Ну какой я артист? А если — в режиссеры?
С е р е ж а. С чем это едят, понятия не имею. Не валяй дурака и добивайся в университет. Что еще?
Ш е в ч и к. Звонили из Боровска. Мужички шумят. Того гляди, подожгут усадьбу, а там ценнющая библиотека!
С е р е ж а. С этого бы и начинал. Ах, дурачина! Надо немедленно выезжать.
Ш е в ч и к. Нет уж, уволь. Хватит с меня пожара в Юхнове, когда мы спасали этот проклятый гарнитурчик.
С е р е ж а. Шурка Громан поедет, успокойся. Скачи в Губнаробраз. Пускай заготовят мандат и свяжутся с местной милицией.
Ш е в ч и к. На бричке можно?
С е р е ж а. Валяй. Она во дворе.
Ш е в ч и к. Черкни записочку. Я мигом. А Шурку где найду?
С е р е ж а. Если не найдешь, возвращайся сюда, я сам поеду.
Ш е в ч и к. Ясно-понятно, товарищ начальник.
С е р е ж а. И не фасонь по городу, а то еще Ляльку Степаницкую вздумаешь катать!
Ш е в ч и к. Не бойся. На колокольню не полезу.
М а л и н н и к о в
С е р е ж а
М а л и н н и к о в. Вот тут ведомость на неотложные расходы по музею. Мыши завелись, надо морить. Смета на дрова и освещение.
С е р е ж а. Давайте я подпишу.
М а л и н н и к о в. А вы все-таки ознакомьтесь.
С е р е ж а. Не требуется, Дмитрий Васильевич. Я все равно ничего в этом не смыслю. Кстати, гарнитур, который я вывез из юхновской усадьбы…
М а л и н н и к о в. Там есть прекрасные вещи.
С е р е ж а. Мы решили передать их вам.
М а л и н н и к о в. Весьма благодарен. Я должен сказать, что это разрозненное собрание. Бюро из разноцветного дерева следует отнести к Людовику Пятнадцатому, а шесть золоченых стульев, обтянутых шпалерами Бовэ, разумеется, к более позднему времени. Безусловно, это музейные вещи, и театру они ни к чему, но Фома Александрович все равно будет на вас жаловаться.
С е р е ж а. Он и без того будет жаловаться. Я объявил войну рутине.
М а л и н н и к о в. Войну рутине? Весьма полезно, во все времена. Ну-с, а как же вы собираетесь это делать, ежели не секрет?
С е р е ж а. Для начала заставлю поставить пьесу Маяковского.
М а л и н н и к о в. Маяковского?
С е р е ж а. Да.
М а л и н н и к о в. Когда я его читаю, у меня такое чувство, будто я ломаю и ем забор. «Танго с коровами» — это его?
С е р е ж а. Нет, это Василия Каменского.
М а л и н н и к о в. Извините, я плохо разбираюсь в ваших классиках.
С е р е ж а. У Маяковского «Облако в штанах».
М а л и н н и к о в. Облако? В штанах? Тоже недурственно.
С е р е ж а. Я одет так, потому что у меня нет других штанов.
М а л и н н и к о в. Все мы нищи, все мы голы, аки и земля наша, некогда обильная.
С е р е ж а. Увы, нет.
М а л и н н и к о в. А у меня советские сернички, сначала вонь, потом огонь.
С е р е ж а. Так ведь это потому, что к нам в школу влилось много ребят из бывшего городского училища…
М а л и н н и к о в. Тем более я хотел бы, чтобы мои гимназисты, мои мушкетеры… Мушкетеров не забыли?
С е р е ж а
М а л и н н и к о в. Так вот, не им ли удерживать тот высокий уровень, которым всегда гордилась наша гимназия? А вы и на уроки-то редко заглядываете.
С е р е ж а. Времени не хватает. Но школу кончу и курс по истории сдам не позже чем через десять дней.
М а л и н н и к о в. Эх, Сережа, Сережа, нынче получить аттестат — пустое дело. Особливо вам.
С е р е ж а. Вы напрасно хотите меня унизить, Дмитрий Васильевич. Несуразица, конечно, что я оказался в роли вашего начальника. Время такое удивительное.
М а л и н н и к о в. Даже часовую стрелку передвигают, не считаясь с солнцем. Так что со мной считаться…
С е р е ж а. Тем не менее попрошу экзаменовать меня без всяких скидок.
М а л и н н и к о в
С е р е ж а
М а л и н н и к о в. Да-да. Когда-то ученики меня боялись, а теперь я их боюсь… Но я историк, друг мой, сиречь многое мне открывается! Город наш древний, помянут еще в завещании Дмитрия Донского. И мало ли лиха сваливалось на его голову? Тушинский вор, гетман Сагайдачный, поляки… Был голод и мор, почище нынешнего, были пожары, чума, холера, почище нашего сыпняка. А он вытерпел, выстоял. И опять выстоит. Могу предположить, поворотов будет множество, пока не обретет новое государство свою окончательную форму. Не ведаю — какую, но бороться с Совдепами считаю затеей не токмо бессмысленной, но преступной. Лишен иллюзий, ибо понимаю, что идеалы свободы, о которых мечтал девятнадцатый век, закиданы грязью и никто в них уже не верит.
С е р е ж а. То есть как это — никто?
М а л и н н и к о в. Друг милый, считайте, что я попросту ослаб духом… Устал жить, как на бомбе. И смотрю я на вас, Сережа, с грустью.
С е р е ж а. Почему?
М а л и н н и к о в. Как — почему? Неховцевы — фамилия достославная, не моя поповская. Предки ваши и Петру перечить не боялись. Отец у вас был знаменитейший профессор, немыслимый фантазер и чудак. Нынче-то кому такой нужен? Вашим Ванькам и Машкам он не нужен, поелику против тифозной вши ничего не выдумал. Да и вы — помните ли его?
С е р е ж а. Отчего ж не помню? Мне было десять лет, когда он помер и меня привезли сюда, к тетушке Миле.
М а л и н н и к о в. Профессорский сыночек… Не в радость это по нынешним-то временам, Сереженька. Им свои, пролетарские нужны, вот какие пилюли.
С е р е ж а
М а л и н н и к о в. Не осуждаю, ни секунды не осуждаю. Пока суд да дело, продолжайте, голубчик, свою карьеру как руководящее лицо.
С е р е ж а
М а л и н н и к о в. Ой ли! Оттуда к нам бегут, как в рай небесный. И впрямь, кому охота жить, коли на улицах валяются дохлые лошади и кошки.
С е р е ж а. Ну, про это у нас на базаре болтают. Болтают еще, что в Москве появились прыгунчики, бандиты с пружинами на ногах. Вы верите?
М а л и н н и к о в. От страха и ужаса всегда слухи. А что мерзость запустения там, так уж это правда.
С е р е ж а. А вы вглядитесь без раздражения.
М а л и н н и к о в
С е р е ж а. Какой уж тут мир! Вы вглядитесь, вглядитесь в эту странную Москву! Я прямо ошалел. В нищете, в смраде, в запустении… Лекции, вечера, диспуты… О боге спорят. Протоиерей Введенский и нарком Луначарский. В Политехнический не протолкаться. Битком. А назавтра там — Маяковский, Есенин, Мейерхольд. От прежних кумиров щепки летят. И тоже — битком. А в театрах? Смешно бы, кажется, смотреть в наши дни «Лебединое», но и в Большом полно. Сидят в шинелях, в валенках, в ушанках, руки мерзнут, изо рта пар. А в читальнях, в музеях? В университете? Не поймешь, кто солдат, а кто студент…
М а л и н н и к о в. Вот именно, есть ли он, наш великий Московский университет? Не одно ли название?
С е р е ж а. Жужжит как улей! Только бы скорей туда!
М а л и н н и к о в. Доживают, конечно, кое-кто из старой профессуры.
С е р е ж а. А там и старые и новые. В одной аудитории опровергают то, что говорится в другой.
М а л и н н и к о в. Доколотят и его. Жеребеночек вы еще. Дом-то в Староконюшенном нашли?
С е р е ж а. Нашел. А только не узнать.
М а л и н н и к о в. Нуте-с, что же?
С е р е ж а. Внутри все перегорожено. Из всех форточек трубы торчат. Полно жильцов.
М а л и н н и к о в. Слава богу, помер отец ваш.
С е р е ж а. А может, не слава богу?
М а л и н н и к о в. Каково бы ему!
С е р е ж а. А может, жаль, что не дожил?
М а л и н н и к о в. Да ведь рухнуло все, батенька.
С е р е ж а. Почему же только рухнуло? Нет, Дмитрий Васильевич, нет! А вот то, что вы называете девятнадцатым веком, так это действительно рухнуло.
М а л и н н и к о в. Невозвратимо. Да, да. И помяните мое слово, Сережа, не самое ли это страшное — идеалов гибель? Не нищета, не разор, не унижение наше, а — это?
Так вот-с, мои отчетные ведомости и смету, товарищ Неховцев, соблаговолите, прошу прислать в адрес музея со всеми надлежащими подписями.
С е р е ж а. Шевчик пришлет вам их завтра.
М а л и н н и к о в. Благодарствую. Расписочку не беру. Передайте тетушке вашей Людмиле Яковлевне мои поздравления с наступающим светлым праздником Воскресения Христова. Наилучшие пожелания, прошу. И вот ей — яичко.
С е р е ж а. Спасибо, она будет рада.
М а л и н н и к о в
С е р е ж а. Она знает.
М а л и н н и к о в. А то пропадали?
С е р е ж а. Два дня отсутствовал.
М а л и н н и к о в
С е р е ж а. У меня не висит.
М а л и н н и к о в. Не беспокойся, дружок, я сам. До свидания.
М и ш а. Ну и ну! Долго же он у тебя сидел.
С е р е ж а. А ты напрасно ждал. Мог бы войти и принять участие в нашем разговоре о судьбах России.
М и ш а
С е р е ж а
М и ш а. Да, там что-то вроде бунтика.
С е р е ж а. Кто? Дмитрий Васильевич? Размышляет и анализирует.
М и ш а. Кончились Малинниковы. Перевернутая страница истории.
С е р е ж а. Это что еще за новые призраки?
М и ш а. Не призраки, а живые люди.
С е р е ж а. И ты их знаешь?
М и ш а. Они очень законспирированы. Я знаю только хвостики — несколько человек, среди них двое из артдивизиона.
С е р е ж а. Офицеры?
М и ш а. Не делай круглых глаз. Вспомни офицеров тысяча восемьсот четырнадцатого года! Они вернулись после победы из вольнолюбивой Франции, и это были будущие декабристы! Они всколыхнули душу Пушкина, Кюхельбекера, Пущина, а через сто лет и нашу с тобой душу!
С е р е ж а. Брось. Не Рылеевы это и не Чаадаевы.
М и ш а. Но ты бы слышал, как говорят они о возрождении России!
С е р е ж а. А ты лучше вспомни белогвардейский мятеж в Рыбинске, в Ярославле. Тоже ведь кричали о возрождении России. То-то и наши обыватели зашушукались, потирая руки. А что из этого вышло? Обман и кровь. Расстрелы.
М и ш а. Теперь не то, теперь не белогвардейский мятеж. И они не наемники интервентов…
С е р е ж а. А кто же?
М и ш а. Лучшая часть русского офицерства, прошедшего плен, войну, и с ними интеллигенция. Они ратуют за свободу личности. Как раз за то, о чем рассказывал нам Дмитрий Васильевич на уроках истории, и ты первый был в восторге!
С е р е ж а
М и ш а. Ага, видишь! Да только теперь не слова, а дело!
С е р е ж а. Дело?
М и ш а. Да! Они образовали единый союз, невидимо раскиданный по всей России…
С е р е ж а. И ты вступил в этот воображаемый союз?
М и ш а. Твоя обычная ирония мне знакома. В строгом смысле — я только вступаю. Видишь ли, сегодня ночью впервые соберется их боевое звено. Место сбора — в Загородном саду, на спуске к бору. Сережа, я очень взволнован, ты поймешь. Ведь это то, о чем мы мечтали. Мы узнаем, что надо делать…
С е р е ж а. Постой, постой. Значит, не мятеж? Но все-таки «боевое звено»? Интересно, что за такое «боевое звено»? Что это за «интеллигенция»? Наши бывшие лавочники? И что это за лучшая часть русского офицерства? Постучи себя по головочке, подумай, на что ты идешь, с кем?..
М и ш а
С е р е ж а. Убери. Мне не надо.
М и ш а. Не пойдешь? Нет, ты отвечай прямо. Я спрашиваю серьезно.
С е р е ж а. А мне не стать говорить о чепухе серьезно.
М и ш а. Значит, не пойдешь? И ничего толком сказать не можешь?
Ты что, постарел в этой конторе? Или просто испугался?
Сергей!
Вот, оказывается, цена всем твоим разглагольствованиям!..
С е р е ж а. Почему ты раньше не сказал мне, что связался с этими людьми?
М и ш а. Я ждал решительного шага с их стороны. Сережка! Помнишь дружбу Герцена и Огарева? Помнишь наши клятвы? Пусть у нас были детские, деревянные шпаги, но это было на всю жизнь! И никто никогда не говорил мне о подвиге во имя будущего так, как говорил ты! Никто так не говорил о свободе духа, о свободе человека! Или ты стал думать иначе?
С е р е ж а. Я такой же, как был.
М и ш а. Фу-ф! Слава богу. Я был уверен в этом. Меня даже пот прошиб. Знаешь, когда я начинал колебаться, я возвращался мыслями к тебе, и сомнения мои исчезали. И когда я услышал: «Пробил час, завтра в полночь», — я ответил: «Я готов». И пошел сюда, за тобой.
С е р е ж а. Напрасно. Неужели ты мог подумать, что я пойду?
М и ш а. Ты шутишь! Я ослышался!
С е р е ж а. Не будь мальчишкой, Монтигомо Ястребиный Коготь.
М и ш а. Значит, то, о чем мы мечтали, теперь для тебя не более как мальчишество, детская болтовня, игра в индейцев?
С е р е ж а. Хорошо, если бы только игра.
М и ш а. И у тебя хватает совести не говорить, а мычать в ответ? То-то сегодня утром к тебе заходил чекист Волкович. Наверно, не зря?
С е р е ж а. Сам знаешь, что говоришь глупости.
М и ш а. Тогда ты просто трус.
С е р е ж а
М и ш а. Трус! Так и знай, я клятву дал за нас обоих. И нет хода назад для тех, кто знает и отказался, тогда — пуля из-за угла.
С е р е ж а. Стреляй. Вот я.
М и ш а. Может, скажешь что-нибудь еще?
Совесть не позволяет?
Трясешься?
С е р е ж а. Это тебя трясет как в лихорадке.
М и ш а. Предатель. Если не трус, то предатель!
С е р е ж а
М и ш а. Тебя купили за командировочку в университет, Сережа! Тебя купили за директорскую ложу в театре! Тебя купили, купили, Сережечка, за казенную бричку, и ты, Сережа, раскатываешь на ней по городу и пускаешь пыль в глаза Ане Малинниковой, а то как бы Митька Волкович…
С е р е ж а. Замолчи! Я ударю тебя!
М и ш а
С е р е ж а
М и ш а. Хорошо. Прощай.
С е р е ж а. Миша!
Слушаю. Да, я. Не будем, не будем говорить об этом сегодня, Фома Александрович. Какая там «Мистерия-буфф»! Все это пустяки, глупости. Ерунда. Давайте уж завтра. Да, хорошо.
Телефонный звонок.
А н я. Тсс!
С е р е ж а. А? Что? Да, да, кажется.
А н я
С е р е ж а. Что ты, что ты! Только я еще ничего не разберу. Мишка мне нахамил, но не полезет же он на рожон как дурак? Завтра я с ним поговорю. Ничего еще, слава богу, не произошло. Анечка!
А н я
С е р е ж а. Правда, правда.
А н я. О чем ты? Сумасшедший какой-то.
С е р е ж а. Почему я не схватил его за руки?.. Что делается на улице?.. Ты ничего не заметила? А?
А н я. Перестань изображать! Говоришь какую-то чепуху!.. А зачем я пришла? Как ты думаешь, зачем я пришла? Как будто бы я пришла, если бы не такие события…
С е р е ж а
А н я. По-моему, это так интересно, что я полетела к тебе, чтобы поделиться. Ну, что ты уставился на меня, как полоумный индеец? Дикий совсем. Сидит и не знает, что вечер у нас будет, это уже факт!
С е р е ж а. Какой вечер?
А н я. Господи, он не знает! Вечер в школе. Здорово придумали. Он будет называться «Вечно женственное».
С е р е ж а. Как?
А н я. «Вечно женственное». Папа вначале скажет небольшое слово о литературных образах, о Шекспире, о Блоке. А я буду Офелией. Сегодня была первая репетиция. Ставят Мартини и Рощина. Странно, что не пришел Миша. Гоняет и гоняет, как ты. А он как раз должен был изображать Лаэрта.
С е р е ж а. Мишка?
А н я. Свинья такая, вместо него подыгрывал Олег Ковалев. Смотри, вот как было.
С е р е ж а. Оставь! Я не могу этого слушать…
А н я. Тебе не нравится? Я плохо читаю? Я плохо танцую?
С е р е ж а
А н я. Что — не то? Объясни? Если плохо — объясни!
С е р е ж а. Ну, и еще что?
А н я. Я сказала: живые картины. А потом, конечно, танцы…
С е р е ж а. Почта духов, фанты. Тра-ля-ля, тра-ля-ля…
А н я. Тоже не нравится?
С е р е ж а. Может быть, еще мундирчик с серебряными пуговицами вытащишь, если его еще не обменяли на картошку?
А н я. Умерь пыл. Волковича не будет.
С е р е ж а. Ерунда это, понимаешь? И это сейчас как ножом по тарелке.
А н я. Ты не танцуешь, тебе скучно, вот ты и злишься. Я не такая умная, как ты, и я всегда любила наши гимназические балы. И я уже думала, что они канули в вечность, а они возвращаются. Боже, как все сложно в жизни… Ну, представь себе, я выбегу, у меня будут растрепанные волосы, и я буду разбрасывать цветы…
С е р е ж а. К черту все это, к черту!..
А н я. Цирк. Он вообразил, что если я решилась прийти к нему, вот так взять и прийти, то он может кривляться и изображать какого-то Гамлета. И еще смеешься над Волковичем, что он позер! Сам ты позер! Сам! Как я раньше этого не видела. Вот, на — съел? Я ухожу от тебя и не желаю с тобой разговаривать. Иди выгляни на улицу и посмотри, нет ли там кого-нибудь, а то увидят, как я выхожу от тебя, и начнутся сплетни… Господи, уже половина первого!
С е р е ж а
А н я. Неужели опять какая-нибудь банда?
С е р е ж а. Если бы банда…
А н я. А что же, если не банда? Я боюсь.
С е р е ж а. Я тебя провожу.
А н я. Мне страшно.
С е р е ж а. Пустяки. Идем. Мне еще надо забежать к Мишке. Обязательно надо. Он, наверно, дома, как думаешь, а? Наверно — дома, наверно — дома. Идем, идем!
А н я. То есть как это мы выйдем вдвоем? Ты соображаешь? Нет уж, спасибо. Потуши лампу. Посмотри в окно. Ну?
С е р е ж а
А н я. Посмотрите, как он стал со мной разговаривать! Я не привыкла к этому, слышишь? Здравствуйте пожалуйста, теперь он смеет! А помнишь, как ты в белых наглаженных штанах полез в болото, в тину? Кто приказал?
С е р е ж а. Ты.
А н я. Да, я. Я сказала: «А ведь не полезешь, даже если я попрошу, потому что только так, только хвастаешься, что на все готов ради меня…» Сказала, и ты полез, как дурачок, шагнул и ухнул. Я чуть не лопнула от смеха. Боже мой, что за вид у тебя был, и улыбался еще…
С е р е ж а
А н я. Оставь меня. Я пойду одна.
С е р е ж а
М и ш а
В о л к о в и ч. Мишка? Вот не думал, не гадал, что до этого докатишься! Ты? С этим отребьем?
М и ш а. Пусти!
В о л к о в и ч. Допрыгался.
М и ш а. Пусти, я говорю!
В о л к о в и ч. Болван! Даже не сукин сын, а просто болван! Переловили твоих офицеришек поодиночке как кроликов. Давай сворачивай, не до тебя!
М и ш а
В о л к о в и ч. Брось эти штуки, идиот! Хорошо, что на меня напоролся. Одним словом, давай пока деру, а потом сам придешь с повинной.
М и ш а. Стой, я сказал!
В о л к о в и ч. Опусти, это тебе не игрушки.
М и ш а. Ни шагу!
В о л к о в и ч
М и ш а. Не подходи! Не подходи, не подходи, говорю!
Митька!
К р у м и н ь. Митюш… Митя…
М и ш а
А н д р ю х и н. А ну молчать! За мной, сволочь!
Т е т у ш к а М и л а. Ах, как хорошо, что вы зашли, деточка! Вот сюда, сюда садитесь. Давеча он пришел, когда уже светало, а я притворилась спящей, и он сразу пробрался к себе. Заглянула, а он спит и даже не разделся. Так и лег, прямо в сапогах. Кофий еще не остыл. Вы не знаете, он всегда возвращается сам не свой, если поссорится с вами. Но ведь вы помирились? Не правда ли — вчера утром помирились?
А н я
Т е т у ш к а М и л а. Я вам в эту чашечку.
А н я. Спасибо.
Т е т у ш к а М и л а. Это его чашечка. Помирились — а он опять сам не свой?
А н я. Не пойму, честное слово, на этот раз я на редкость ни в чем не была виновата. Забежала к нему в Подотдел, хотела поделиться насчет нашего вечера, а он вдруг разозлился.
Т е т у ш к а М и л а. Характер у него в отца. Тимоша тоже был кипяток и ужасно ревнив. Кушайте, кушайте. Вот коржики испекла.
А н я. Да что вы, мне неловко, право.
Т е т у ш к а М и л а. Ну что неловкого, не стесняйтесь. Я еще и мукой разжилась. Здесь, на базаре. Мон дьё, такой жох попался! Нынче-то пасха! Такой жох, такой жох! Но меня не проведешь! Я ему дырявый оренбургский платок подсунула. То есть как это — я без кулича? И глядите, яйца уже покрасила!
А н я. Чем это вы?
Т е т у ш к а М и л а. Да еще царской краской, в пакетиках.
А н я. Чудесно как.
Т е т у ш к а М и л а. Раньше Сережечка сам красил. Но главное — сахар. При его-то умственной работе?.. Вы кладите, кладите, вы у меня давно как своя. Это от чужих прячешь. С вами я уже примирилась. А что делать? Кушайте.
А н я. Право, так вкусно, Людмила Яковлевна.
Т е т у ш к а М и л а. И коли мы с вами сейчас вдвоем и пока он спит, давайте-ка поговорим. Как же нам быть? Без обиняков скажу, он в вас влюблен до того, что у меня опускаются руки.
А н я. Да нет же, нет, мы с ним друзья. Разве я позволила, если бы что?
Т е т у ш к а М и л а. Ах боже мой, ну назовем это «амитье амурез», влюбленная дружба. Но жениться ему рано, Анечка. Вы это сами понимаете. А теперь он вот-вот уедет в Москву. Как он там издергается, если он тут дергается?!
А н я. Но, может быть, мне удастся поскорее кончить школу и стенографические курсы по системе Животовского, и тогда я тоже поеду в Москву!
Т е т у ш к а М и л а. Ох, да что вы… Это уже совсем безумие!
А н я. Как будто я не понимаю. Когда папа читал на комкурсах, мы хоть военный паек получали. А теперь? Ну какой паек у учителя? Ему бы одному перебиться.
Т е т у ш к а М и л а. Это вам не как до революции, милая моя.
А н я. И не говорите! Больно смотреть, когда он ходит за водой и тащит ведро.
Т е т у ш к а М и л а. Нынче все так. А управляющий Казенной палатой Андерсон? Там у них, у колонки, клуб бывших статских советников. Но вы молодая, у вас все впереди. Сидите пока что дома, слава богу, что хоть так.
А н я. Сережа говорит, что ожидается новая политика. Я в этом ничего не понимаю, но он говорит, что, может быть, даже частную торговлю временно разрешат.
Т е т у ш к а М и л а. Дай-то бог.
А н я. И он говорит, что таким, как мы, студентам, учителям, вначале легче не будет. Торгаши и спекулянты расцветут. Он говорит, что папаша Шевчик, того гляди, свой конфекцион возродит. Так что Косте будет хорошо, а уж нам придется без папенек и маменек. Он так и говорит. И это он заставил меня учить стенографию по системе Животовского, потому что надо уметь и знать, чтобы жить по-человечески, а не на чьей-нибудь шее.
Т е т у ш к а М и л а. Сережечка умный, вы ему верьте. Нет, а с частной торговлей все-таки легче будет. Долго ли можно протянуть на старых штанах?
А н я. Хорошо — у вас вещи, а у нас только книги. Цирк.
Т е т у ш к а М и л а. Ни-ни-ни. Он заснул часа в четыре, а то и позже. Ночью стреляли. Вы слышали?
А н я. Кажется, в Загородном. Говорят, дезертиров ловили.
Т е т у ш к а М и л а. Прямо кошмар, а не жизнь… А проснется — уж то-то обрадуется, что вы у меня. Значит, помирились? Так отчего ж он такой пришел?
А н я. Помирились или поссорились — не знаю. Что-то случилось, Людмила Яковлевна. Не знаю, не знаю. Что-то случилось…
Т е т у ш к а М и л а. Может, настроение такое, неприятности?
А н я. Не знаю. Наверно, ему не понравилось, как я танцую Офелию. Посмотрите, как я танцую.
Т е т у ш к а М и л а
А н я. Люблю танцевать. Что тут такого? И рада, обрадовалась, что у нас будет вечер, как было прежде, и теперь я уже не маленькая и буду танцевать Офелию…
Т е т у ш к а М и л а. В гимназии мадам Констан у нас тоже устраивали вечера. Я мелодекламировала по-французски.
А н я. Прибежала к нему поделиться…
Т е т у ш к а М и л а. А он что?
А н я. Я так привыкла, что ему нравится все, что я делаю. Не знаю, не знаю…
Т е т у ш к а М и л а
Кто там?
Ш е в ч и к. Это я.
Т е т у ш к а М и л а. А Сережечка еще спит.
Ш е в ч и к. Спит? И ничего не знает? Фу-у.
Т е т у ш к а М и л а. Болтаешь не разбери что. В чем дело?
Ш е в ч и к. Я думал, что я погиб.
Т е т у ш к а М и л а. Ну вот, пошел-поехал. Погрызи коржик.
Ш е в ч и к. Только что меня таскали в чрезвычайку.
Т е т у ш к а М и л а. Господи!
Ш е в ч и к. Сижу, в горле ком, ничего не вижу. «Фамилия? Имя-отчество?..» И потом: «Вы в курсе?» Ни в каком я не в курсе. «Не притворяйтесь, хватит». В голове туман, несу какую-то околесицу. «Ладно, мы еще поговорим. Уведите его». Иду, шатаюсь. Думаю — в каталажку. Прощай, Шевчик! И представьте — выпускают на улицу. Солнышко светит. Я было подпрыгнул от радости, но не тут-то было: встречаю Валерку Конюса, а уж у него нюх. Несется как паровоз. Завел в подворотню. «Слыхал, Мишка Яловкин арестован? Говорят, убил кого-то…»
А н я. Мишка? Убил?
Т е т у ш к а М и л а. Не слушайте вы его. Дернет же за язык сказать такое! Всегда у него слухи.
Ш е в ч и к. Слухи, слухи, а за Дмитрием Васильевичем уже пришли.
А н я. За папой?
Ш е в ч и к. Не волнуйтесь, Анечка, но его увели.
Т е т у ш к а М и л а. Да замолчи ты…
Ш е в ч и к. Я не видел, но, говорят, под конвоем, трое с винтовками и сзади пулемет.
А н я. Я… бегу… домой…
Ш е в ч и к. Я не утверждаю, но говорят.
Т е т у ш к а М и л а. Сядьте, Шевчик, ни одного слова больше. Спокойно, дети! С вашим отцом, Аня, ничего не может случиться. Все знают в городе, какой он человек…
Ш е в ч и к. Но ведь это чрезвычайка, Людмила Яковлевна. Побыли бы там с полчасика, как я…
Т е т у ш к а М и л а. Тихо, звонок.
Ш е в ч и к. Дверь не заперта, я-то ведь вошел…
Т е т у ш к а М и л а. Значит — чужой.
А н я. Но папу-то, папу за что?
Ш е в ч и к. Конечно, если под конвоем, то дело совсем швах, меня-то не вели под конвоем, но главное — не надо волноваться, бывает и хуже, хотя до этого еще не докатывалось. Аня, Анечка, что вы, держите себя в руках…
А н д р ю х и н. Где он?
Т е т у ш к а М и л а
А н д р ю х и н. Разбудить.
Т е т у ш к а М и л а. Сейчас, голубчик. Садитесь. Может, кофейку? Вот коржики, товарищ.
А н д р ю х и н. Некогда мне, гражданка. Идите за ним.
Ш е в ч и к
А н я
Ш е в ч и к. А как же? Запросто! У самого Фомичева!
А н я
А н д р ю х и н. Ты — Неховцев?
С е р е ж а. Да, я…
А н д р ю х и н. Пойдешь со мной.
Т е т у ш к а М и л а. Погодите, погодите, я ему сверточек дам — сахару, смену белья.
А н д р ю х и н. А это ни к чему.
Ш е в ч и к. Андрюхин, Андрюхин его фамилия, я узнал точно. А по прозвищу Есаул. Слышали?
А н я. О боже!
Ш е в ч и к
А н я. Есаул!
Ш е в ч и к. Нет слов. Это конец.
Т е т у ш к а М и л а. Сырость не разводить, тоже мне еще. Сейчас я сама пойду прямо к этому латышу…
Ш е в ч и к. Вы не знаете, что такое товарищ Круминь, да вас к нему и не допустят!
Т е т у ш к а М и л а. А это мы посмотрим. Я не с такими разговаривала! Он, голубчик, у меня еще попляшет! Чтобы среди бела дня схватить Дмитрия Васильевича, а потом моего Сережечку… Мои дьё, они что, ополоумели?..
М а л и н н и к о в. Насчет своих убеждений я могу сообщить, что придерживаюсь конституционно-демократических принципов, а после Февраля склонялся к республиканскому строю.
К р у м и н ь. Ну что ж, все-таки движение вперед.
М а л и н н и к о в. Видите ли, конкретные события учат многому. Я не собираюсь утаивать, что считал Учредительное собрание наиболее справедливой формой, определяющей дальнейшее развитие России. История рассудила иначе. Тем не менее — и это я подчеркиваю — к советской власти я отношусь лояльно. Нет, пожалуй, теперь могу сказать более определенно. Диктатура Совдепов убедила меня в том, что она справилась с анархией и разнузданностью тех темных сил, которые грозили погубить Россию. Это я признаю.
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Совершенно справедливо. И если не ошибаюсь, вы — преподаватель истории?
М а л и н н и к о в. Нынче в старших классах школы второй ступени, а до революции — в мужской гимназии имени Александра Первого Благословенного. В прошлом полугодии читал лекции по русской истории на комкурсах, но в свете новых агитационных требований мои чтения были прекращены.
К р у м и н ь. Комкурсы готовят командиров Красной Армии, и там у них несколько другая программа.
М а л и н н и к о в. Скорблю, ибо всегда считал и считаю, что вульгарное изложение исторического процесса наносит непоправимый вред. Свести историю к борьбе крестьян с помещиками…
К р у м и н ь. Стоит ли здесь обсуждать этот вопрос? Но разве вы лишены возможности продолжать работу как преподаватель в школе?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. И ведь вы, кроме того, состоите директором недавно созданного краеведческого музея…
…являясь одним из его основателей?
М а л и н н и к о в. Да. Не скрою, это моя давняя мечта. Не раз ставил вопрос перед городской думой. Но в те времена…
К р у м и н ь. Ну вот, а теперь — видите?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Но не мешают ли вам в вашей работе?
М а л и н н и к о в. Нет.
К р у м и н ь. А все-таки? Скажем, Подотдел искусств?
М а л и н н и к о в. Нет, что вы.
К р у м и н ь. В частности, товарищ Неховцев?
М а л и н н и к о в. Помилуйте, как это может быть? Он мой ученик. В фонд музея недавно поступили редчайшие материалы, вызволенные из помещичьих усадеб. Сережа Неховцев проявил при этом немалое мужество и энергию. Там оказались поистине уникальные вещи.
К р у м и н ь. Следовательно, у вас продолжаются дружеские связи с вашими учениками?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Тогда, наверное, вы можете сказать, что за человек Яловкин?
М а л и н н и к о в. Яловкин?
К р у м и н ь. Да, да, Яловкин, Михаил Яловкин. Кажется, сын железнодорожного кондуктора?
М а л и н н и к о в. Мишу Яловкина я знаю с третьего класса. Хороший юноша.
К р у м и н ь. А с кем он дружил?
М а л и н н и к о в. В средних классах — с Дмитрием Волковичем.
К р у м и н ь. С кем? С кем?
М а л и н н и к о в. С Волковичем.
К р у м и н ь. А что собой представляет Волкович?
М а л и н н и к о в. Затрудняюсь ответить. Он ушел из гимназии, и с тех пор я с ним не встречаюсь, хотя иногда он заходит к моей дочери.
К р у м и н ь. Понятно. С кем еще дружил Михаил Яловкин?
М а л и н н и к о в. Видите ли, их была троица. Три мушкетера, так их и называли. Это еще до революции. А третий — Неховцев.
К р у м и н ь. А как же с мушкетерами? Их дружба продолжается?
М а л и н н и к о в. У Неховцева и Яловкина продолжается, а у Волковича, видимо, появились другие интересы.
К р у м и н ь. Вы имеете представление, какие именно и почему это послужило их расхождению?
М а л и н н и к о в. Право, не интересуюсь, чем занимается Волкович, но соседи по их подвалу относятся к нему с подозрением.
К р у м и н ь. Может быть, не только соседи? В этом городе не могло быть иначе. Он работает у меня.
М а л и н н и к о в. Да, я что-то в этом роде слыхал.
К р у м и н ь. Почему же только слыхали? Митя не скрывал, что он работает в ЧК.
М а л и н н и к о в. По-видимому. Поэтому и разошелся с друзьями.
К р у м и н ь. Он — с друзьями или друзья — с ним?
М а л и н н и к о в. Право, не знаю.
К р у м и н ь. Нет, знаете.
М а л и н н и к о в. Могу оказать только, что с тех пор держится он с какой-то нарочитой бравадой.
К р у м и н ь. А вам не приходило в голову, что это вынужденная бравада?
М а л и н н и к о в. Почему же — вынужденная?
К р у м и н ь. Но вы же сами сказали, что к нему стали относиться с подозрением. И он пошел даже на разрыв с прежними товарищами. А ведь это нелегко?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Отлично. Мы с вами находимся сейчас в особняке бывшего купца Елина, и ваши обыватели, которых вы именуете русской интеллигенцией, обходят этот особняк с опаской и идут по другой стороне. Замечали? Так это не только страх, это — ненависть… Могу пожалеть, что я так мало задумывался, сколь трудно было Мите…
М а л и н н и к о в. Что?.. Да, да…
К р у м и н ь. Хорошо, оставим Митю. Были у него свои мечты, свои планы. А вот какие планы были у вашего романтика Михаила Яловкина?
М а л и н н и к о в. Он избрал благородный путь. Его мечта — стать народным учителем.
К р у м и н ь. Скажи на милость. Вот ведь какая еще вещь…
М а л и н н и к о в. Что именно?
К р у м и н ь. Это не имеет отношения к делу. Но видите ли, сам я тоже в народные учителя готовился. В Курляндии бывали?
М а л и н н и к о в. Не приходилось.
К р у м и н ь. Так вот, я оттуда. Начинал там.
М а л и н н и к о в. Тогда, стало быть, вы Яловкину близкий по духу человек.
К р у м и н ь. Боюсь, вы ошибаетесь. Но меня этот молодой человек интересует.
Расскажите о нем подробнее.
А вот, пожалуйста, папиросы. Курите.
М а л и н н и к о в. Благодарю. Я уже привык к махорке.
К р у м и н ь. Спичку?
М а л и н н и к о в. У меня свои. Сначала вонь, потом огонь.
К р у м и н ь. Да, спички у нас плохие. Так вот, меня интересует этот молодой человек. О чем говорит, что думает. Насколько мне известно, в школе имеется исторический кружок. Собираются его товарищи. Они меня тоже интересуют. Кто там у них верховодит? Яловкин? Или кто-нибудь другой? Кто именно? Что за разговоры ведутся? На какие темы?
М а л и н н и к о в. Милостивый государь! Вы за кого меня принимаете?
К р у м и н ь. Ваше право не отвечать, гражданин Малинников.
М а л и н н и к о в. Извольте, я доложу, но только о себе. Я, знаете ли, против всякого насилия, в каком бы виде оно ни проявлялось. Я об этом заявлял и заявляю открыто. И представьте, уверен, что мне ничего не угрожает.
К р у м и н ь. А это?
М а л и н н и к о в. В данном случае — нет. Прихватил на всякий пожарный случай.
К р у м и н ь. А!
М а л и н н и к о в. К тому же с утра не лопал.
К р у м и н ь. Что?
М а л и н н и к о в. Не трескал.
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в. Елико могу, стараюсь говорить доходчиво.
К р у м и н ь. А здорово вы нас не любите.
М а л и н н и к о в. Не люблю.
Как видите, не зря прихватил сумочку! Припоминаю веселейший случай, когда Николай Первый посадил в кутузку профессора и цензора Александра Васильевича Никитенко за то, что тот пропустил в одном журнале непочтительное употребление слова «бог». Посадил, положим, всего на две недели, однако же…
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Я понял.
М а л и н н и к о в. История в иных случаях повторяется, и чаще всего не на радость человечеству. Вы не находите?
К р у м и н ь. Не нахожу. Если бы я так думал, то, наверно, не находился бы здесь. Ваши исторические параллели меня не смущают. Скажу более: в условиях смертельной классовой борьбы цензура у нас будет пожестче прежней. Утешить не могу. Пока что и в кутузках, к сожалению, не прошла надобность.
М а л и н н и к о в. Ну что ж, я готов.
К р у м и н ь. Но я не готов! Вот в чем дело.
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. Да?
М а л и н н и к о в. Недавно читал я цикл лекций в педагогическом институте. Новшество в нашем городе. Зал был переполнен. И я приметил почти всех своих учеников…
К р у м и н ь. Вы читали что-нибудь из своих… исторических параллелей?
М а л и н н и к о в. Представьте, нет. О литературе.
К р у м и н ь. О чем именно?
М а л и н н и к о в. Об отрешенности и одиночестве человека. Давно уже модная тема на Западе. И о том, как русская литература, именно русская литература девятнадцатого века врывалась в эту стихию мирового пессимизма своим стремлением к общему добру и слиянию душ. Я читал о Достоевском, о Толстом… И если восемнадцатый век возвеличивал понятие чести, то во второй половине девятнадцатого — совесть возглавила все лучшее в нас!
К р у м и н ь. Сожалею, что не хватает времени побывать на таких лекциях.
М а л и н н и к о в. Не плохо бы. Я говорил о лучших сторонах великой русской интеллигенции, самых светлых и двигательных упованиях нашего общества.
К р у м и н ь. И что же дальше?
М а л и н н и к о в. То есть?
К р у м и н ь. Почему никто из этих ваших мальчиков не спросил вас, как им жить дальше? И что такое честь. И что такое совесть. В смысле упований? В наше-то время? Когда все переворотилось сверху донизу? Ведь ни в одной книге они не найдут ответа на этот вопрос?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в. Нет, тут что-то другое. Быть может, это не более как протест против того примитивного мышления, которое им навязывают. Иногда, знаете ли, проглядывают даже, я сказал бы, славянофильские нотки.
К р у м и н ь. Чепуха какая-то… Однако же это я проглядел.
М а л и н н и к о в. Почему же — беда? Заблуждения в молодости — веселые заблуждения.
К р у м и н ь. Иные заблуждения приводят нынче к катастрофе.
М а л и н н и к о в. Но речь-то о ком? О юношах. А им сам бог велел витать в небесах. Пусть мечтают, кипятятся…
К р у м и н ь. У нас мечты не в небе, а на земле.
М а л и н н и к о в. Вот как! Тем не менее неясности остаются неясностями, и трудно предугадать, что ожидает каждого из нас.
К р у м и н ь. Схватились за сумочку?
М а л и н н и к о в. Я уже старый человек, мне нечего бояться.
К р у м и н ь. За меня?
М а л и н н и к о в. Сколько превратностей, сколько неожиданностей…
К р у м и н ь. Ну, как видите, пуля меня не берет.
М а л и н н и к о в. Пуля — это слишком примитивно.
К р у м и н ь. Я тоже так полагаю.
М а л и н н и к о в. Каждому овощу свое время. Я и с т о р и к, гражданин следователь. Из моего музея далеко видно.
К р у м и н ь. Ах, вот что! Но неужто и ваш Неховцев склонен к таким же историческим предвидениям?
М а л и н н и к о в. О нет! Он весь в современности.
К р у м и н ь. О чем же?
М а л и н н и к о в. Готов согласиться, постарел я и многого не понимаю. Он увлекается даже футуризмом, утверждая, что это нечленораздельное новое искусство поразит в конце концов мир. И вообще, что мы — начало всех начал. А ужасы, которые переживаем, превратятся в легенду, лишь бы сохранился этот дух.
К р у м и н ь. Дух? Каких же это времен… дух?
М а л и н н и к о в. Ну… этих вот наших с вами лет. Дух бесшабашного новаторства в театре, в литературе…
К р у м и н ь. А!
М а л и н н и к о в. Слава богу, всю жизнь с ними…
К р у м и н ь. Еще бы! Слыхал, слыхал, что вы не только прекрасный лектор, но и замечательный педагог.
М а л и н н и к о в. Был когда-то.
К р у м и н ь. Не скромничайте.
М а л и н н и к о в. Не скрою, они до сих пор ко мне как к старшему другу…
К р у м и н ь. Высшая награда для педагога.
М а л и н н и к о в. Я рад, что вы понимаете. Безусловно, были бы учителем, раз понимаете!
К р у м и н ь. Отмечу, не извольте беспокоиться.
М а л и н н и к о в. И ежели я здесь высказался…
К р у м и н ь. Как говорили когда-то по-латыни: «и на старушку бывает прорушка». Так. Значит, ваш любимый ученик Сергей Неховцев, надо думать, оказывает влияние на своих приятелей?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. И на Яловкина?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь. И до сих пор?
М а л и н н и к о в. И до сих пор. А что?
К р у м и н ь. Да ничего. Не смею больше задерживать вас.
М а л и н н и к о в. Позвольте, позвольте… Может, вы меня не так поняли?
К р у м и н ь. Нет, почему же? Именно так. Держите пропуск.
М а л и н н и к о в. Между прочим, когда я отправляюсь за водой и встречаюсь с бывшим управляющим Казенной палаты…
К р у м и н ь. Львом Александровичем Андерсоном?
М а л и н н и к о в
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в. Что, что?
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в. Вы… шутите! Убийство?..
К р у м и н ь. О нет, мне не до шуток.
М а л и н н и к о в. Значит, то, что вы сказали, правда? Раз вы сказали, то объясните, раз сказали…
К р у м и н ь
М а л и н н и к о в. Странно, знаете ли, странно…
А н д р ю х и н
К р у м и н ь. Отведи в бокс, повежливее только. И бахнешь ему невзначай про убийство. А пока давай сюда актера.
А н д р ю х и н. Предупреждаю. Он весь покрылся пятнами и угрожает кому-то жаловаться.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Не могу понять, так сказать, почему меня вызвали? В чем дело? У меня читка революционной пьесы «Мистерия-буфф»…
К р у м и н ь. Читку придется отложить, гражданин. По пустякам сюда не вызывают. И лучше всего — не волноваться.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. То есть как это не волноваться? Того гляди, придется ломать сцену и партер, а я, именно я, отвечаю за сохранность театрального помещения, мало того, я отвечаю за безопасность актеров и зрителей…
К р у м и н ь
С а м а р о в - С т р у й с к и й. У меня? С товарищем Неховцевым? С Сергеем Тимофеевичем? Да боже мой! Не было случая, так сказать, чтобы я позволил себе не считаться с его указаниями… Правда, Сергей Тимофеевич несколько увлекается. Увлекается, увлекается. А мои актеры, это известные на всю Россию актеры — Рощина, Мартини, Шер, — они хотят играть серьезные роли.
К р у м и н ь. Нормально.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Вот я и говорю. А в «Мистерии-буфф» им предлагают лазить по трапециям. Пожалуйста, лично я готов, раз уж так…
К р у м и н ь. Зачем же вам лазить, Фома Александрович! Рисковать своей жизнью и безопасностью зрителей? Помилуйте, вы такой прекрасный артист, и не только в драме. Говорят, можете и в музыкальных пьесах…
С а м а р о в - С т р у й с к и й
К р у м и н ь. Да вот рассказывали мне: так сказать, песенки поете.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. А, да. Пел, пел.
К р у м и н ь. Может, споете?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Давно не пел. Что, что? Извольте. Попробую.
К р у м и н ь. Нет, это, по-видимому, не то. Был у меня тут Шевчик; между прочим, о каких-то куплетиках говорил.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Куплетиках?..
К р у м и н ь. Не могли бы вы их вспомнить?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да ведь…
К р у м и н ь. Забыли?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Нет, почему же забыл?
К р у м и н ь. Ну и давайте.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Сухо получится. Гитары нет.
К р у м и н ь. Ну, разве это концерт? Давайте, давайте!
С а м а р о в - С т р у й с к и й
К р у м и н ь. Я думаю, на сцене вы исполняете это веселее.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Если угодно, я перепишу все куплетики, не утаив ни одного слова.
К р у м и н ь. Нет, зачем же? А что у вас вчера шло?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. По случаю пасхи — «Тетка Чарлея». Комедия-фарс в канун страстной, а зал битком…
К р у м и н ь. Положим, не битком, но вот что любопытно…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я весь внимание.
К р у м и н ь. Неховцев был на спектакле?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Вчера не был. А что?
К р у м и н ь. Да так. Спектакль когда у вас кончается?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. В половине первого, иногда чуть позже. По новому времени. Ведь я почему помню, что Сергея Тимофеевича не было? Утром у меня с ним произошел, так сказать, конфликт. Прошу вас, вникните в существо нашей профессии, это не так просто…
К р у м и н ь. Догадываюсь, что не просто, хотя, право, мало сведущ в ваших тонкостях…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Вы? Мало сведущи? Я сразу почувствовал — вот где наконец меня поймут! Вы слушаете?
К р у м и н ь
С а м а р о в - С т р у й с к и й
К р у м и н ь
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Уходят, понимаете, прекрасные тайны нашего искусства! Обнажается ремесло. Как бы вам объяснить?.. Это крик души!.. Вот уничтожили занавес, и перед нами — отвратительная кирпичная стена вместо задника, как у Мейерхольда. Зритель видит это, и исчез таинственный сумрак кулис! У него артисты с раздетыми лицами, без грима. А я люблю волшебство, я люблю грим и пышные костюмы, люблю веселие и шутку, водевиль, комедию и люблю возвышенную декламацию, люблю ту черту, которая отделяет меня от зрителя, и он глядит на меня как на неземное существо! Поймите, лишая тайн, мы убиваем театр! Если это контрреволюция, арестуйте меня. Извольте, я взойду на эшафот, я умру за это, по так жить не могу!
К р у м и н ь. Зачем же на эшафот? Выпейте воды. Разве есть декрет, чтобы во всех театрах было как у Мейерхольда?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Так сказать, я как раз это и говорил, доказывая гражданину Неховцеву…
К р у м и н ь. Пейте, пейте, это вода кипяченая. Скажите, когда вы вчера заходили к Шевчику, у него кто-нибудь был?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да, да, я только кипяченую и пью. Кто был? В общем, никого. Впрочем, нет, я встретился там с неизвестным молодым товарищем в красных штанах и револьвером на боку.
К р у м и н ь. А еще?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Очень приятный молодой человек. И еще заходил молодой товарищ, которого товарищ Шевчик называл Мишей…
К р у м и н ь. Короче. Вы этого молодого товарища не знаете?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Кого? Первого молодого товарища или второго молодого товарища?
К р у м и н ь. А вы слушайте внимательно. Второго.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
К р у м и н ь. Значит, вы точно помните, что Неховцева в театре не было?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Разумеется. Кроме того, в тот вечер я звонил ему в Подотдел, и, представьте, он оказался там.
К р у м и н ь. Это было поздно вечером?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Уже кончался спектакль. Прямо скажу, я очень удивился, что он еще на службе.
К р у м и н ь. Вы звонили ему, когда уже кончался спектакль?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да. А что? А что?
К р у м и н ь. Не можете ли вы мне сказать, о чем говорил Яловкин, когда днем заходил к Шевчику?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. То есть кто? То есть второй молодой товарищ? Вот уж не припомню, ей-богу, не припомню. А вот первый молодой товарищ сказал Шевчику: «Насчет билетов лучше помалкивай». И когда Шевчик ответил: «Как будто я не понимаю», или что-то в этом роде, то молодой товарищ, то есть первый молодой товарищ, добавил: «Очень хорошо, Шевчик, что ты понимаешь суровые законы революции», или что-то в этом роде…
К р у м и н ь. И это все?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Все. С этими билетами всегда такая кутерьма…
К р у м и н ь
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Да ведь вы сами говорите, что не было такого декрета… А тут сцену ломать… Нет уж, так сказать, покорно благодарю!
К р у м и н ь. Не пойму я вас, Фома Александрович. Вы такой уважаемый артист, а говорите то одно, то другое?
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Нет, вы не представляете себе, что такое театр! Спокон века крутились мы как белка в колесе! Были и народные глашатаи, и придворные шуты! Ставили «Разбойников» Шиллера и «Рука всевышнего отечество спасла»! Бросали гневные слова обличений и тут же ползали, подличали, пресмыкались, как рабы!.. О жалкий жребий! Но все равно, сквозь все намордники, невзирая на все барские милости, награды, подачки, которыми осыпали нас за унижение, несмотря на все это, имя русского актера звучит гордо, слышите вы — гордо! И в нем не умирает трибун!..
Пауза.
К р у м и н ь. Странная штука театр… Уж извините, что побеспокоил вас.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
К р у м и н ь. А, да. Пропуск. Вот он. Пожалуйста.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Благодарю вас.
К р у м и н ь. Вы не туда идете. Это шкаф.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Совершенно справедливо, это шкаф.
К р у м и н ь. А дверь правее.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Именно правее. Нервы, знаете, нервы… Благодарю от души. У нас сегодня «Трильби». В роли гипнотизера Свенгали Мартини бесподобен. Приходите обязательно.
К р у м и н ь. Всего хорошего.
А н д р ю х и н. А ты бы еще одни сутки не спал! Что ты с ними валандаешься? Одинаково одна белая контра, и разговор с ними короткий.
К р у м и н ь. А у меня длинный. Постучи себя по головочке, пошевели мозгами… Страшный ты человек, Петро, дай тебе волю.
А н д р ю х и н. Ну, ты бывал и пострашнее меня, комиссар.
К р у м и н ь. Страшным быть не трудно. И рубить сплеча тоже. А только — какой поворот мы сейчас делаем?
А н д р ю х и н. К мирному времени подошли.
К р у м и н ь. Нет, не к мирному. Но к такому времени, когда мы с тобой не имеем права проморгать не то что друга, но и каждого, кто еще по глупости не с нами.
А н д р ю х и н
К р у м и н ь. Ладно трепаться. Давай-ка сюда Неховцева. Контра — как думаешь?
А н д р ю х и н
С е р е ж а
К р у м и н ь (не отрываясь от бумаг). Ваша фамилия?
С е р е ж а. Неховцев.
К р у м и н ь. Имя, отчество?
С е р е ж а. Сергей Тимофеевич.
К р у м и н ь. Год рождения?
С е р е ж а. Тысяча девятьсот третий.
К р у м и н ь. Социальное происхождение?
С е р е ж а. Сын профессора Московского университета.
К р у м и н ь
С е р е ж а (
К р у м и н ь
С е р е ж а. Около года. С сентября.
К р у м и н ь. Кто назначил вас на должность заведующего?
С е р е ж а. Товарищ Фомичев.
К р у м и н ь. Товарищ Фомичев?
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. Забавно. Он вас знает давно?
С е р е ж а. Не думаю. Я прочитал два реферата о современном театре в нашем школьном кружке. Возможно, он об этом слышал.
К р у м и н ь. И вы не удивились этому назначению?
С е р е ж а. Я? Нисколько. Подумал тогда: а из старых на кого опереться?
К р у м и н ь. Значит, на молодых? Так, так.
С е р е ж а. Нет.
К р у м и н ь. А про него знали?
С е р е ж а. Я узнал об этом лишь вчера вечером.
К р у м и н ь. Прекратите вранье! Где вы провели эту ночь?
С е р е ж а. У меня были дела, и я допоздна засиделся в Подотделе, а потом пошел домой.
К р у м и н ь. А где вы были в течение двух дней до этого? На службе и дома вас не было.
С е р е ж а. Я был занят личными делами и не обязан отвечать на этот вопрос.
К р у м и н ь. Не хотите отвечать?
С е р е ж а. Отказываюсь.
К р у м и н ь. Вам же хуже. Итак, вы утверждаете, что о существовании контрреволюционной шайки вы узнали лишь вчера вечером?
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. И что в ней состоит Михаил Яловкин — тоже только вчера?
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. И настаиваете на том, что не причастны к этой шайке?
С е р е ж а. Да, не причастен.
К р у м и н ь. Следовательно, считаете себя невиновным?
С е р е ж а. Нет, считаю виновным.
К р у м и н ь. То есть?
С е р е ж а
К р у м и н ь. Так. Допустим, что это так.
С е р е ж а. Я не сомневаюсь, что вы мне верите. Но мне от этого не легче. Вина моя остается при мне.
К р у м и н ь. Итак, накануне убийства вы исчезаете на два дня и отказываетесь отвечать, где вы были. Вечером в день убийства вы узнаете, что ваш лучший друг связан с контрреволюционной шайкой, которая собирается сегодня ночью в Загородном саду. Вы почему-то остаетесь до утра в Подотделе, объясняя, что у вас были какие-то дела. Не значит ли это, что вы превратили советское учреждение в штаб контриков и ждали там сигнала? Могу я так думать или нет? Как мне поступить с вами?
С е р е ж а. Как вы поступили — арестовать.
К р у м и н ь. Пока я этого не сделал, но разговариваю с вами как следователь. Допустим, я верю вам, что два дня вы пропадали по делам сугубо личным, что о контрреволюционной шайке узнали лишь вчера вечером от вашего Друга Михаила Яловкина и узнали также, что этой ночью состоится сборище этой шайки. Вы отказались участвовать, отвернулись и «промычали». И хотя вам было ясно, что собираются отъявленные контрреволюционеры, вы ничего не сделали, чтобы это предотвратить. Так или нет?
С е р е ж а. Да, так!
К р у м и н ь. Не м о г л и, а д о л ж н ы были! Как бы на вашем месте поступил ваш бывший друг Дмитрий Волкович?
С е р е ж а. Не знаю, как бы он поступил.
К р у м и н ь. Лжете! Знаете! Почему вы не позвонили сюда?
С е р е ж а. Но, видите ли… тут… как бы сказать… разные принципы.
К р у м и н ь. Ах да, принципы!
С е р е ж а. Должно быть, вам непонятно. Но меня не этому учил мой отец… и, наверно, дед, и прадед, наверно…
К р у м и н ь. Не кичитесь. Потомственный интеллигент!
С е р е ж а. Я не кичусь, а горжусь этим!
К р у м и н ь. Пустая фанаберия. В другие времена живем.
С е р е ж а. В другие. Согласен. И даже не в те, что год назад. Понемногу начинают понимать, что без интеллигенции далеко не уедешь. И коли старая не годится — новая нужна? А откуда она вырастет?
К р у м и н ь. Не волнуйтесь. Вырастет.
С е р е ж а. На пустом месте ничего не вырастет. Позади сколько накоплено?
К р у м и н ь. Соль земли! Выходит — гладить по головочке каждого контрика, если у него «накоплено»?
С е р е ж а. Я этого не сказал.
К р у м и н ь. А вы не увиливайте, не увиливайте. Отвечайте прямо.
С е р е ж а
К р у м и н ь. Ох уж мне эти мыслители, философы…
С е р е ж а. Да, я понимаю. Пока что такие, как я, не очень нужны. Иногда даже подозрительны. Но ведь уже наступает завтрашний день! И у него будет совсем другой счет! Вот тогда мне, а не вам по этому счету платить.
К р у м и н ь. Вот как!
С е р е ж а. Не прокладываю, но должен быть готов к нему. Требования будут другие.
К р у м и н ь. Отличная мысль! А пока что можно отойти в сторону и не замечать, если рядом совершается преступление против этого самого будущего?
С е р е ж а. Но ведь я пытался объяснить вам, что, например, у вас я служить не могу. Что поделать, если у меня не те моральные принципы?
К р у м и н ь
С е р е ж а. Но почему вы кричите, если все было так ясно и чисто?
К р у м и н ь. Свинский городок. И эта музычка.
С е р е ж а. А что?
К р у м и н ь. Вспоминается, знаете, как в саду гуляли офицеришки нашего гарнизона с барышнями и гимназисты вроде вас, а мы, мальчишки из трехклассного городского, выглядывали из-за забора. Дальше нам хода не было.
С е р е ж а. И все-таки детство…
К р у м и н ь. Что?
С е р е ж а. Какое бы ни было, а остается в памяти на всю жизнь.
К р у м и н ь. Может быть, может быть…
С е р е ж а. Какой вы старик! Класса на два, на три старше.
К р у м и н ь. Вот то-то. Думаете, я один такой?
С е р е ж а. Исторически это уже случалось. При Наполеоне семнадцатилетний Антуан Жюльен был комиссаром революционных войск в Пиренеях.
К р у м и н ь. Я хоть и не Жюльен, но тоже был комиссаром, а вот заниматься в его возрасте прелестями великой русской литературы мне уже не пришлось.
С е р е ж а. Понял.
К р у м и н ь. Очень хорошо, что поняли. Позавидовать можно эдаким размышляющим обывателям! Повылезут потом чистенькие, ни в чем не вымазанные, не замаранные… В сторонке-то — легко?
С е р е ж а
К р у м и н ь
С е р е ж а. Злятся.
К р у м и н ь. Пусть! И все-таки надо не слишком шуметь, когда начнется крестный ход. А то в прошлом году черт знает что было.
С е р е ж а. Это не по моему ведомству. Мое дело обеспечивать артистами и музыкантами.
К р у м и н ь. Ну что ж, по вашему ведомству, так сказать, у вас наиболее приятная и безопасная часть работы.
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. Ну и как, гражданин Неховцев, можно такому человеку доверить воспитание молодого поколения?
С е р е ж а. Мне кажется.
К р у м и н ь
С е р е ж а. Да, можно было.
К р у м и н ь. Думайте, о чем говорите!
С е р е ж а. Я говорю так, потому что знаю Мишу как никто! Он бы жизнь отдал!..
К р у м и н ь. Встречал, встречал и таких. Они нас вешали и расстреливали и клялись декабристами и всеми святыми именами революции…
С е р е ж а. Но ведь Миша…
К р у м и н ь. Бросьте жалкие слова! Мы говорим об убийце!
С е р е ж а
К р у м и н ь. Возьмите платок, вытрите нос, у вас, кажется, насморк.
С е р е ж а. Нет у меня никакого насморка.
К р у м и н ь. Ну, значит, у меня насморк. Вот я сейчас с удовольствием высморкаюсь. Да, вот так. Мити нет. Нету Мити.
С е р е ж а
К р у м и н ь. Ничего не нужно. Думаю только, что у семнадцатилетнего мальчишки Антуана, наполеоновского комиссара, недоставало бы времени пропадать два дня на колокольне из-за ерунды.
С е р е ж а
К р у м и н ь
Опять играют этот чертов вальс. Или он мне чудится?.. Если бы вы знали, что в эту проклятую ночь, в Загородном, я мог собственноручно размозжить ему голову рукояткой револьвера, потому что одна мысль была как молния: он убил Митю!.. Вот тут и тут подпишите… Да, мог! И уж не знаю, как сдержался. Что вы на меня смотрите? Подписали?
С е р е ж а. Подписал.
К р у м и н ь. Еще тут: «Зачеркнутому верить».
С е р е ж а. А что тут зачеркнуто?
К р у м и н ь. То, что вносит путаницу. Все эти ваши заявления, что признаете себя виновным.
С е р е ж а. Если бы я не осудил себя, я был бы подлец.
К р у м и н ь. Оставим переживания. Вы не дурак и прекрасно понимаете, что дело Яловкина и без того плохо.
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. Очень плохо. Невольно задумаешься, как доказать, что все это — мальчишество и идиотство.
С е р е ж а
К р у м и н ь. Я не спасаю врагов революции, а караю их.
С е р е ж а. Но вы сказали…
К р у м и н ь. Что я сказал? Его дружков, подлое это офицерье, мы расстреляем без жалости, можете не сомневаться. А вот вам самое время подумать не об Яловкине, а о своем бывшем друге, о Мите Волковиче.
С е р е ж а. Мы давно перестали с ним встречаться. У нас ничего не осталось общего.
К р у м и н ь. Жаль, что не встречались.
С е р е ж а. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Он со всеми разговаривал снисходительно и свысока.
К р у м и н ь. Со всеми? Нет. С вами — может быть. Вам это понятно? Он выбрал ясную и прямую дорогу, как и полагается мужественному человеку в наше время.
С е р е ж а
К р у м и н ь. Насчет характеров — верно. Я его уважал. Этого мальчика я уважал. Редко кого так уважал. Он был воин!
С е р е ж а
К р у м и н ь. Мне не только разобраться надо, но и решать надо. Я чекист. Уразуметь можете? Личные чувства — побоку. Я обязан обо всем подумать. И о будущем, между прочим, не меньше, чем вы и ваш учитель истории.
С е р е ж а. Пропуск?
К р у м и н ь. Ну да. Идите. Когда в Москву?
С е р е ж а. Как только придут бумаги.
К р у м и н ь. Значит, в университет?
С е р е ж а. Да.
К р у м и н ь. Добро.
С е р е ж а
К р у м и н ь. Ты учиться, учиться едешь! Помолчи!
А н д р ю х и н
К р у м и н ь. Не пускать. Хватит племянничка.
А н д р ю х и н. Поесть надо.
К р у м и н ь. А сахар откуда?
А н д р ю х и н. Откуда, откуда… Пайковый.
К р у м и н ь. Мой?
А н д р ю х и н. Наш.
К р у м и н ь. Вот что, Петро…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Я сидел в приемной, когда привели Неховцева. В приемной его не оставили, а увели, должно быть, прямо в тюрьму.
Ш е в ч и к. Я это предчувствовал. Только не рассказывайте Людмиле Яковлевне. Ее, конечно, не пустят, и она вот-вот появится. О чем вас спрашивали? Обо мне спрашивали?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Голуба моя, я сразу, с первых слов дал понять, с кем они имеют дело. Круминь произвел на меня впечатление, так сказать, вполне интеллигентного человека. Он проводил меня до дверей, чтобы я не заплутал…
Ш е в ч и к. А вы там ничего не слышали о Мишке Яловкине?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Затыкаю уши. Я ничего не слышал.
Ш е в ч и к. Ох, как я вас понимаю! Еще бы, конечно, испугаешься…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Там никогда не следует показывать, что испугался. Вот тогда-то они начинают думать, что ты виноват.
Ш е в ч и к. В чем я виноват? В чем? В чем?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Это неважно. Все равно у них поменьше надо говорить. Не болтать лишнего.
Ш е в ч и к. А я наболтал, ужас сколько наболтал! И про колокольню, и про…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Про куплеты неблагородно, Константин Иовыч.
Ш е в ч и к. Про какие куплеты? Неужели? Боже ж мой! Я был как во сне. Ужас, ужас! И ничего не помню…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Хорошо еще, что там понимают.
Ш е в ч и к. Пропал, совсем пропал!
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Такие не пропадают. Уверяю вас, вы скорее моего углядите, как ловко можно устраиваться в новых обстоятельствах жизни.
Ш е в ч и к
С а м а р о в - С т р у й с к и й
А н я. Где Людмила Яковлевна? Где тетушка Мила? Папа вернулся!
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Ни минуты не сомневался в этом.
А н я. А ее еще нет?
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Нормально. Она же ушла совсем недавно.
А н я. И Сережи нет?
Ш е в ч и к. Валерка Конюс определенно говорит…
С а м а р о в - С т р у й с к и й
А н я. Не знаю почему, но и я вдруг как-то успокоилась. Падаю от усталости. Съем коржик. И почему-то уверена. Они сейчас вернутся. Оба. Чувствую. Папа немного нервничает, то есть ходит и цепляет нога за ногу. Это значит, он чуть нервничает, но он все время повторяет: «Не беспокойся, Аня, Круминь умный человек». А когда папа говорит так…
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Уж кто-кто, а Дмитрий Васильевич сразу его раскусил. И верно: тонкий и умный человек.
Ш е в ч и к. Молчу, молчу. Я был как во сне.
А н я
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к. Оставьте меня.
А н я. Сережа — мрачнее тучи.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к. Фу, гора с плеч.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. И вот, слава богу, все целы и невредимы. Нет, жить можно, господа, жить можно!.. Людмила Яковлевна, голубушка, что с вами?
Т е т у ш к а М и л а. Со мной? Со мной ничего. Я ничего.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Конечно, поменьше бы таких вызовов, но они, что ни говорите, взбадривают. Господа! Хотя еще для разговления, если можно так выразиться, время не пришло, еще только плащаница распятого бога, но для нас, так сказать, уже — Христос воскрес!
С е р е ж а
А н я
Т е т у ш к а М и л а. Ах, не надо бы, не надо бы сейчас говорить…
Ш е в ч и к. Вот вам!.. Валерка Конюс… Слухи…
С а м а р о в - С т р у й с к и й
Ш е в ч и к. А вам-то что? С вас как с гуся вода.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Нет, дорогой мой, я чувствую беду не меньше, чем вы. Товарищи! Революция не щадит. Ее закон суров! Людмила Яковлевна, Анна Дмитриевна, если бы хоть чем-либо я мог помочь вам, я бы с радостью… Видит бог, этих людей я видел лишь мельком… Сергей Тимофеевич, но ведь это же был ваш друг!.. Как же так, как же так? И что я могу сказать товарищу Круминю в вашу защиту, что?.. Где моя шляпа? Вот моя шляпа. О боже мой…
С е р е ж а. Крыса.
С а м а р о в - С т р у й с к и й
С е р е ж а. Это я сказал. И могу объяснить.
С а м а р о в - С т р у й с к и й. Нет, позвольте, объяснять буду я! Итак, я — крыса? Схватил, так сказать, шляпу и кинулся спасать себя из этого зачумленного дома?.. Именно так! Но — почему? Потому что я живой, а не мертвец! Потому что у меня не рыбья кровь! И не с тонущего корабля я бегу, нет! Я остаюсь на живом корабле, который плывет дальше, и его кидает из стороны в сторону, и бог знает, что еще с ним будет! Я этого не испугался! Нет! Когда русский актер убегал от своего времени? Милостивый государь, я русский актер, я живу, и я останусь живым навеки! Честь имею. Руку! Руку!
А н я. Сумасшедший. Все сумасшедшие. Цирк.
Т е т у ш к а М и л а. Оставьте посуду, Аня. Одну и ту же чашку вы перетираете десять раз.
А н я
С е р е ж а. Не надо, Аня.
А н я. Господи, неужели и Миша был влюблен? С ума сойти…
С е р е ж а. Я говорю — не надо, Аня. То, что вы говорите, не имеет ни малейшего отношения к тому, что произошло.
А н я. А по-вашему? Что по-вашему? Из-за чего это произошло? Не смеешь ты, не смеешь!.. Я пока еще не твоя жена!
Т е т у ш к а М и л а. О, боже мой!
А н я
Да! Жалею, что не побежала. Жалею! Потому что никто так не поражал меня, как он…
С е р е ж а. Помолчи.
А н я. Не буду молчать, не хочу, не стану! Теперь ясно, я была влюблена в него! И целовалась, да — целовалась!
С е р е ж а
А н я. Потому что… потому что…
С е р е ж а. Особенно сегодня, сейчас?
А н я. Может быть, никогда не сказала бы, а сейчас говорю и буду говорить!..
С е р е ж а. Раз в жизни не думай о себе. Хоть раз не думай, что все только и вертится вокруг тебя. Так не вертится, не вертится!.. Если бы просто ревность… Но есть, оказывается, вещи гораздо более важные. Есть вещи, когда надо пересмотреть всего себя, свое поведение и поступки и оглянуться вокруг, чтобы понять, как и зачем люди живут и сам ты чего стоишь и куда идешь.
А н я. А я, значит, по-твоему, не способна на это?
С е р е ж а. Нет у тебя никакого горя. Выдумываешь.
А н я
С е р е ж а. Я был тебе другом.
А н я. Был?
С е р е ж а. Не знаю.
А н я
С е р е ж а. Сейчас другое, Аня. Неужели не понимаешь?
А н я. Что другое?
С е р е ж а. Может быть, когда-нибудь смогу объяснить.
А н я. Нет, говори сейчас! Не смей молчать! Не смей!.. Что-то ничего не соображу… Ты скоро уезжаешь? Да?
С е р е ж а. Да, скоро.
А н я
С е р е ж а. Наверно, привыкла.
А н я
С е р е ж а. Конечно, привыкла. Чересчур привыкла. Помнишь, как я вошел в тину и ты смеялась надо мной, а я был счастлив?
А н я. Значит — потеря? Тебя тоже нет? Еще одна потеря?
С е р е ж а. Все важно в жизни, потери тоже. Без этого мы стали бы окончательно черствыми и слепыми.
А н я
С е р е ж а. Не знаю. Сама подумай.
А н я. А ты сможешь — без меня?
С е р е ж а. Трудно. Ты всегда была здесь.
А н я
С е р е ж а. Ладно, не будем об этом.
А н я. Ты понимаешь, о чем говоришь?!
С е р е ж а. Я все понимаю. Не будем об этом. Вот еще что… Когда я уеду, обещай заходить к старику Волковичу, он остался совсем один.
А н я. Мне? К отцу Мити?
С е р е ж а. Да, к отцу Мити.
А н я. Сойти с ума.
С е р е ж а. Нас было трое — Митя, Миша и я — три мушкетера. Когда-то мы поклялись в вечной дружбе. Мы ножом полоснули каждый по своей руке, обрызгали кровью кончики наших детских шпаг, склонились голова к голове и прикоснулись к ним губами. Клянусь, дружба наша была бы на всю жизнь.
А н я. Христос воскресе!
В детстве я обожала пасхальную ночь. А ты? У нас в доме пахло куличами. А у вас?
Т е т у ш к а М и л а. Сумасшедшие часы! Что делается с часами? На сколько переводить? Опять?
Ш е в ч и к. На два часа, я же сказал.
Т е т у ш к а М и л а. Зачем торопят стрелки? Зачем путают стрелки? Ничего не пойму! Я так и знала — то мы рано, то мы опаздываем… Господи Иисусе, несчастья только от бога. Люди не виноваты. Осторожно, Костик, уронишь кулич. Поставь на стол. Вот сюда. Это тебе куличик, Сережечка. Его и Миша любил. Миша, Миша… Боже мой… Мы уходим в церковь. Костик!
А н я. У нас была одинаковая пасха и одинаковое рождество. Зиму — помнишь? Падает снежок, вечереет. Мы идем на каток. На катке духовой оркестр играет старый вальс. Как сегодня. В городском саду. Офицеры катаются с барышнями, и гимназисты-старшеклассники… А я еще маленькая. Я еще только с девочками. Помнишь? Ну, ответь, пожалуйста. Ну, ответь…
«Бабэоми пелись губы, ваэоми пелись взоры…» Запомнила, видишь, запомнила?
Фейерверк.
С е р е ж а. Это в городском саду.
А н я. Ты слишком много думаешь.
С е р е ж а. Да.
А н я. Больше ничего не скажешь?
С е р е ж а
А к т е р, исполняющий роль Блока.
Р е ж и с с е р, именуемый актерами высоким званием Мастер.
А л е к с а н д р Б л о к.
Л ю б о в ь Д м и т р и е в н а М е н д е л е е в а (Люба).
С е р г е й С о л о в ь е в.
А н д р е й Б е л ы й (Борис Николаевич Бугаев).
М а р и я, молодая девушка.
Д е л ь м а с Л ю б о в ь А л е к с а н д р о в н а (Кармен).
Е в г е н и й П а в л о в и ч И в а н о в (Женя).
1-й м а т р о с.
2-й м а т р о с.
В «БАЛАГАНЧИКЕ»:
П ь е р о.
П р е д с е д а т е л ь.
П е р в ы й м и с т и к.
В т о р о й м и с т и к.
Т р е т и й м и с т и к.
К о л о м б и н а.
А р л е к и н.
П а я ц.
В МЕТЕЛИ:
П и с а т е л ь в б о б р а х.
Ч е л о в е к в к р ы л а т к е (он же Евгений Иванов).
В о л о х о в а Н а т а л и я Н и к о л а е в н а.
П р о х о ж и е, п р о с т и т у т к и.
В ИНТЕРМЕДИИ «КАНАТОХОДЦЫ»:
1-й к а н а т о х о д е ц (Писатель в бобрах).
2-й к а н а т о х о д е ц (Критик, знающий толк в том, что нужно).
П ь е р о и П а я ц (те же, что в «Балаганчике»).
В «ДОМЕ ИСКУССТВ»:
П и с а т е л ь в о б л е з л ы х б о б р а х (тот же).
П о э т в о б м о т к а х.
Д е в и ц а с б а н т о м.
П о э т - и м а ж и н и с т.
П о э т ы, п о э т е с с ы, д е в и ц ы, д а м ы, п о ч т е н н ы е с т а р и ч к и и с т а р у ш к и. К р а с н о а р м е й ц ы и д в а м а т р о с а.
Юность — это возмездие.
А к т е р. Мастер! Я испуган. Я не могу.
Р е ж и с с е р. Пустой разговор и несерьезный. Вы актер или кто?
А к т е р
Р е ж и с с е р. Тогда о чем раньше думали?
А к т е р. Месяцами ходил, мучился, вы же знаете.
Р е ж и с с е р. Все мы мучились. Поздно, голубчик.
А к т е р. Я не истерик. Именно потому, что у меня есть чувство ответственности, именно потому я так и говорю.
Р е ж и с с е р. Лжете. А вчера что говорили?
А к т е р. Вчера мне казалось…
Р е ж и с с е р. Вчера казалось! С каким бы я удовольствием вышвырнул вас отсюда!
А к т е р
Р е ж и с с е р. Любой! Любой, у кого есть магия заражать воображением не только себя, но и зрителя.
А к т е р
Р е ж и с с е р. Мало, мало похожи.
А к т е р. И по существу я совсем другой человек.
Р е ж и с с е р. Вздор.
А к т е р. Господи! Я преклоняюсь перед ним! Вспомните его прекрасное лицо, лоб, каштановые волосы. Он весь как будто из мрамора…
Р е ж и с с е р. Памятник мне не нужен. Похлопайте его по плечу.
А к т е р
Р е ж и с с е р. А! Ну, пожалуй, чуть-чуть. Для обывателей.
А к т е р
Р е ж и с с е р. Ну и что? А сейчас понял. В том-то и суть! Мы сжали в кулак всю жизнь поэта, чтобы сказать о нем самое главное. И каждый эпизод на мгновенном подхвате. На нерве. Сгусток.
А к т е р. Нет, позвольте, возможно ли это?
Р е ж и с с е р. Театр все может. Отвыкайте от привычных переходцев и мотивировочек. Я этому не учил.
А к т е р. Легко сказать…
Р е ж и с с е р
А к т е р
Р е ж и с с е р. Черт его знает, не знаю что: спектакль, генералка, провал, прогон, проба…
А к т е р
Р е ж и с с е р. Хватит. Не видите, уже все готово, зал наполняется зрителями, сейчас дадут свет, и нас могут увидеть. А вас еще нет.
А к т е р. Что?
Р е ж и с с е р. Нет еще вас. Вы еще не возникли. Ну-ка, повернитесь чуть в профиль. Конечно, мало похожи. О, разумеется, зритель любит, чтобы было так, как он привык, тогда он осыпает милостями! Но вы не поддавайтесь. Обязаны быть гораздо больше, чем просто похожи.
А к т е р
Р е ж и с с е р
Б л о к.
С е р е ж а. Саша! Бог мой, я ничего не знал, я мог только угадывать. Неужели произошло? Пойми мою растерянность. Люба и ты. И так вдруг… о б ы к н о в е н н о. Как-то даже не укладывается в сознание…
Б л о к. Почему?
С е р е ж а. Но ведь мы живем в ожидании. Ты это понимаешь, как никто. Мы живем в эсхатологическую эпоху — то есть в кануны конца! Твои стихи о Прекрасной даме — разве не об этом? Об ожидании прихода Ее! Она — предвестие и знак нового мира. Здесь не может быть не только ничего будничного, но и ничего конкретного. В Москве вокруг твоих стихов тотчас образовался кружок. Мы назвали себя «аргонавтами». А Боря Бугаев, тот самый, ты о нем наслышан, мы нарекли его Андреем Белым… он буквально потрясен твоими стихами. Он потрясен, что в Петербурге возник у него брат. Он так и сказал — брат. Он чувствует каждую твою строчку, как свою собственную…
Б л о к
С е р е ж а. Знаю. И в тот же час, и в тот же день он писал тебе, и ваши письма встретились в Бологом. Встретились, сплелись. Поразительно! А могло ли быть иначе? Послушай! Я только сейчас понял! Меня осенило! Ну конечно же произошло неизбежное, предрешенное! Это — Она. Невозможно назвать ее простым человеческим именем — Люба. Ты понимаешь? Она не разбужена к жизни, и ее не надо будить. Это твой подвиг во имя наших чаяний. Боря так и сказал. И она для всех нас, и для тебя, будет вечная сестра и предвестие… Не пойму твоего настроения. Ты заезжал в Шахматово?
Б л о к. Да. К маме.
С е р е ж а. И бродил вокруг Боблова?
Б л о к. Нет. Я так обалдел от всего, что кружило мне голову, что боялся выйти на дорогу, на которой мы так часто встречались с ней.
С е р е ж а
Б л о к. Нет.
С е р е ж а. Ах, чудак! Ох, чудак! Впрочем, я так и вижу тебя в деревне — в сапогах, в белой косоворотке, вышитой лебедями.
Б л о к. Разве плохо?
С е р е ж а. Но ведь и это символ! Так и вижу мимолетные встречи Данте с Беатриче! Ее скользнувший взгляд, через миг обретающий значение вечности! А ты говоришь об этом так же просто, как говоришь, что сажал деревья.
Б л о к
С е р е ж а. Для нас, для посвященных, — потрясающе просто.
Б л о к. А я вот никак не могу прийти в себя.
С е р е ж а. Ну, еще бы! Ведь только по контрасту с реальностью могла появиться Она. Потоки света заливают небо! Какая тут свадьба, не свадьба это, а мистерия! Пробьет вещий час, и мы подкатим к Шахматову на тройке с бубенцами и повезем тебя в старую церковь. Ну, скажем, в Тараканово. Там церковка, помнишь, екатерининских времен. А оттуда — в Боблово, где за зубчатой полоской леса Ее дом… Гряде жених!..
Б л о к. Да будет тебе…
С е р е ж а
Я буду у тебя шафером! Жаль, что Боря не сможет быть. Боря Бугаев — телесно, Андрей Белый — духовно. Впрочем, нет, духовно он будет с нами. И ты встретишься с ним, когда уже будешь вместе с Любой. Приедешь в Москву, и все московские «аргонавты» сомкнутся вокруг тебя…
Б е л ы й.
Б е л ы й. Да!.. Войдите!..
Б л о к
Б е л ы й. Не таким представлял вас!.. Ах, простите, простите…
Б л о к. Разочарование?
Б е л ы й
Б л о к. Но как же, как же иначе! Вместо бледно-болезненного поэта, слагающего неземные вирши, загорелый, розовощекий студент в приталенном сюртуке, похожий на бравого щеголя военного… Не так ли?
Б е л ы й. Не так, не так!
Б л о к. Но ведь это же именно я. И письма наши…
Б е л ы й
Л ю б а. Для меня вы Андрей Белый, и я знаю вас давно, хотя и заочно. Очарована вашими стихами, как и Саша.
Б е л ы й. Шаги ваши я услышал, когда вы были еще на улице, и знал — это ко мне, это — Вы!.. Надолго ли в Москву?
Б л о к. Думаю, не очень.
Б е л ы й. Это невозможно. Никак, никак невозможно! Нам говорить, говорить и говорить. Все «аргонавты» вас ждут. Поклонников ваших не счесть!
Б л о к
Б е л ы й. О нет, нет! Она тронула шарф. Это — знак!
Л ю б а. Вы думаете? Знак? Чего?
Б е л ы й. Не знаю. Не предрешу.
Б л о к. Мы думаем с вами одинаково. Для меня, как и для вас, Владимир Соловьев приоткрыл многое.
Б е л ы й
Л ю б а. Нет, не вам. Я улыбаюсь Саше.
Б е л ы й. Саше?
Б л о к. Что?
Б е л ы й. Я же писал — в братстве мы! Не ясно ли т е б е? Ты — Саша. Я — не в а ш, а я — т в о й!
Л ю б а. Это называется брудершафт! Брудершафт, брудершафт!
Б л о к
Б е л ы й
Л ю б а. Ну и все. Больше ни единого слова! Гулять! Вот тут, по кривым арбатским переулкам. Потом — к Новодевичьему, на Воробьевы горы… Не могу, не хочу слушать, зажимаю уши…
Л ю б а. Не могу и не хочу. От этих сумасшедших разговоров как будто голову набивают ватой. «Холодная черта зари, как память близкого недуга, и верный знак, что мы внутри н е р а з р ы в а е м о г о к р у г а…»
Б л о к. Почему ты вспомнила эти стихи?
Л ю б а. Потому что я все чаще и чаще думаю, что была права, когда писала тебе трагическое письмо.
Б л о к. Какое письмо?
Л ю б а. Я тебе его не показала. А я писала тогда, что не могу больше оставаться с тобой в прежних дружеских отношениях. Для того чтобы их продолжать, я должна без конца притворяться.
Б л о к. Почему?
Л ю б а. Потому что ты смотрел на меня, как на какую-то отвлеченную идею. Вы все навообразили обо мне всяких возвышенных вещей, и за этой фантастической фикцией ты не заметил и не увидел меня.
Б л о к. Но, может быть, увидел гораздо больше? Может быть, это и есть единственная любовь? О, память навсегда сохранит наши прогулки в рощицах у твоего Боблова, у нашего Шахматова…
Л ю б а. Разумеется. Был влюблен. Любил.
Б л о к. И не дала мне прочесть?
Л ю б а. Не могла. Но во мне все кипело! Я ждала объяснений, но не таких, не таких! Ну что я такое была? Девчонка, дура.
Б л о к. Да и я не умней. Седьмого ноября шел на курсовой вечер в Дворянское собрание и знал, что этот вечер решающий. Я шел на свидание с тобой, считая, что оно — последнее. В кармане у меня лежала записка…
Л ю б а. В тот вечер я сидела с Мурой Никитиной и Верой Макоцковой на хорах, в последних рядах, недалеко от винтовой лестницы, ведущей вниз, слева от входа. Я неотступно смотрела на эту лестницу и знала: сейчас появится Блок.
Б л о к. Я сразу направился туда, хотя прежде на хорах ни ты, ни твои подружки, ни я никогда не бывали. В кармане лежала записка.
Л ю б а
Б л о к. О да. Сколько помню, там было написано: «Мой адрес — Петербургская сторона, казармы Лейб-гвардии Гренадерского полка, квартира полковника Кублицкого-Пиоттух, № 13. 7 ноября 1902 года. Петербург. В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне «отвлеченные» и ничего общего с «человеческими» отношениями не имеют». Что-то еще добавил из божественного и подписался «поэт Александр Блок».
Л ю б а. Записка не понадобилась. Ты отвозил меня домой на санях, придерживая, как принято, за талию. Я спросила: «Не замерзнет ли ваша рука, у вас тонкая шинель». Ты ответил: «О, это невозможно психологически». Помню, мне это ужасно понравилось. Ты склонился к моему лицу. Литературно я знала, вычитала где-то в романах, что нужно повернуться к тебе и приблизить губы. Это было пустое любопытство, и морозные поцелуи ничему меня не научили, но они сковали наши жизни.
Б л о к. На следующий день мы встретились в Казанском соборе.
Л ю б а. Да. Пустынно, сумрак, лампады, свечи. И больше я не сопротивлялась судьбе… Ах, но не прав ли Андрей Белый! Он шепнул мне, когда мы были в Москве, что ему кажется, что в наших с тобой отношениях какая-то ложь…
Б л о к. Неправда! Лжи никогда не было и не будет!
Л ю б а. Не знаю, не знаю, что со мной делается…
Б л о к. Люба! А если «навообразили» — разве плохо? И что поделать, если я думаю стихами? Ты же сама этому радовалась! Ведь радовалась? Куда ты уходишь? Постой!
О, милое Шахматово! Мама! Вчера в издательстве «Гриф» мне вручили письмо из Берлина от немецкого поэта Гюнтера.
Л ю б а
Б е л ы й. Да, да, и меня это поразило.
Л ю б а. После грозы, на закате, поднялся сплошной белый туман и над далью и над садом. Он был пронизан огненными лучами уходящего солнца. «Тяжелый огнь окутал мирозданье…»
Б е л ы й. Как вы прекрасно рассказываете…
Л ю б а
Б е л ы й. Я это давно понял. Только от вас.
Л ю б а. Я не так сказала. Но вам могу и это сказать. Вы пронзающий человек! Разве я одна это говорю?
Б е л ы й Мне важно не то, что все говорят, а то, что это вы говорите.
Л ю б а. Может быть, не надо было…
Б е л ы й. Нет, надо! Ну, а дальше, дальше что?
Л ю б а. Вы толкаете меня на откровенность. А в этом я и себе боюсь признаться.
Б е л ы й. Но что же это, что это?
Л ю б а
Б е л ы й
Л ю б а. Я вас боюсь.
Б е л ы й. Что, что, что?
Л ю б а. И все-таки это стало началом моей судьбы.
Б е л ы й. Началом?! Ловлю вас!
Л ю б а. Не смотрите на меня так.
Б е л ы й. А сами смотрите прямо в мою душу! Кто вам дал право! Кто вам дал эту власть?
Л ю б а. Никакой власти у меня нет.
Б е л ы й. Но вы же знаете, знаете!..
Л ю б а
Б е л ы й. О нет, вы не «душенька». Не вы меня, а я вас боюсь.
Л ю б а. Ах, во мне есть немалая доля трагичности. Вот я опять теряю свое.
Б е л ы й. Клянусь, это не от меня, это от вас. И это прекрасно, то, что происходит с нами! Сейчас! Сию минуту!
Л ю б а. Молчите!
Б е л ы й. Но как же молчать?.. Хорошо, ничего не скажу, ничего не скажу… Но ведь все равно громче самых громких слов будет это молчание… Я увезу вас! Мы уедем в Италию! Мы будем путешествовать по всему миру… Да, я для вас и земной, и удивительный… И мне не нужно, чтобы вы ответили мне. Без того знаю я, что вы ответите! Я за десятки верст чувствую вас, ваш ответ. Еще не слышны шаги, но я знаю — это Вы! И знаю: это неизбежность!.. Неизбежность, слышите? Я обречен. Я счастлив.
Л ю б а
Б л о к. А, Боря. Я пройду к себе.
Б е л ы й. Ты опять ускользаешь? В последнее время мы так мало говорим с тобой.
Б л о к
Б е л ы й. А я новую статью начал. То, о чем мы говорили. Научное объяснение явлений жизни ведет неминуемо к исчезновению самой жизни. Душа, иссушенная знанием, тоскует о потерянном рае — о детской легкости, о порхающем мышлении.
Б л о к. Да, да… Детская легкость…
Б е л ы й. Увечья?
Б л о к
Б е л ы й. Для того чтобы увидеть земное, нужно увидеть небо. Мир созрел, как золотой, налившийся сладостью плод. Я жду так же, как и ты ждешь! Близится событие… Саша!
Б л о к. Близится? Событие?
Б е л ы й
Б л о к
Б е л ы й. Право, не знаю, Саша, но думаю… Трудно тебе объяснить, приняв во внимание неестественность положения…
Б л о к. Ну и что же?
Б е л ы й. Видишь ли… Я и Люба…
Б л о к
Л ю б а
П е р в ы й м и с т и к. Ты слушаешь?
В т о р о й м и с т и к. Да.
Т р е т и й м и с т и к. Наступит событие.
П ь е р о. О, вечный ужас, вечный мрак!
П е р в ы й м и с т и к. Ты ждешь?
В т о р о й м и с т и к. Я жду.
Т р е т и й м и с т и к. Уж близко прибытие:
За окном нам ветер подал знак.
П ь е р о.
П е р в ы й м и с т и к. Тише! Слышишь шаги!
В т о р о й м и с т и к. Слышу шелест и вздохи.
Т р е т и й м и с т и к. О, кто среди нас?
П е р в ы й м и с т и к. Кто в окне?
В т о р о й м и с т и к. Кто за дверью?
Т р е т и й м и с т и к. Не видно ни зги.
П е р в ы й м и с т и к. Посвети. Не она ли пришла в этот час?
М и с т и к и.
— Прибыла!
— Как бела ее одежда!
— Пустота в глазах ее!
— Черты бледны, как мрамор!
— За плечами коса!
— Это — смерть!
П ь е р о. Господа! Вы ошибаетесь! Это — Коломбина! Это — моя невеста.
П р е д с е д а т е л ь. Вы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Нас посетила смерть.
П ь е р о
П р е д с е д а т е л ь. Господа! Наш бедный друг сошел с ума. Он никогда не думал о том, к чему мы готовились всю жизнь. Он не измерил глубин и не приготовился встретить покорно Бледную Подругу в последний час. Простим великодушно простеца.
П ь е р о
К о л о м б и н а
П р е д с е д а т е л ь
А р л е к и н
П а я ц. Помогите! Истекаю клюквенным соком!
А р л е к и н.
П ь е р о
Б е л ы й. Милостивый государь, Александр Александрович. Какая бы пропасть ни легла между нами, но я надеюсь, что вы, плюнувший в самое святое, что когда-то соединило нас, превративший все это в пошлый балаган, даже не в балаган, а в балаганчик, и кровь живую назвавший клюквенным соком, вы, ничего не пощадивший в нашей вере, как бы ни были вы ужасны сейчас для меня, но все же надеюсь я, хоть немного дрогнете сердцем и не окажетесь тем грядущим хамом, для которого все, что говорю я, лишь кривляние арлекина с бубенчиками, вызывающее смех. Нет, я не допускаю мысли, что будущий наш судья лишь хихикнет над Андреем Белым, и уж каким я окажусь перед этими пошляками пустозвонным клоуном, сумасбродом или сумасшедшим! Мне все равно, я не об этом. Помолчите секунду…
Б л о к. Я пока не сказал ни единого слова.
Б е л ы й. Полагаю, однако, что избавлен от излишних разъяснений. Мы, «аргонавты», объявили вас поэтом, волею судеб призванным оповестить мир о торжестве сверхидеи конца, гибели, смерти ненавистного мира зла и начала начал революции духовной, всемирной, вселенской. Я был ослеплен. Не пойму, хватаюсь за голову, как я не заметил страшных строчек ваших, вдруг прорвавшихся, словно исподтишка:
Б л о к. Да, это я написал.
Б е л ы й. Чудовищно! В стихах о Прекрасной даме! Вы раздваиваетесь. Вижу ваш черный профиль. Это ваша тень. Она отделилась от вас и живет, неотступно следуя за вами и, по-видимому, действуя помимо вашей воли. Или на миг сознание покинуло вас?
Б л о к. О нет, я писал эти стихи сознательно, если вообще можно сознательно писать стихи. Наверное, нет?
Б е л ы й. А! Но бессознательное преступление страшней и ужасней, ибо значит, что оно гнездится в самой сущности человека.
Б л о к. Я согласен.
Б е л ы й. Тогда мой долг, хотя бы и вопреки торжеству ваших почитателей, для которых высокая страсть ненависти и любви не более чем ваш балаганчик, — тогда не только долг мой, но и честь моя ответить на вашу низкую измену одним словом: вызываю.
Б л о к
Б е л ы й. Мой секундант будет у вас сегодня вечером.
Б л о к. Хорошо.
Б е л ы й. Насмешки ваши ничтожны. Но я надеюсь, что вы отдаете себе отчет в том, что этот мой вызов отнюдь не продиктован отношениями личными?
Б л о к. К черту.
Б е л ы й. А, это вас бесит! Еще бы! Вам известно, что о н а, кидаясь от меня к вам, не зная, не понимая, кого же она любит и с кем ей быть — то любит меня, то любит вас, то любит меня «по-земному», а вас, как сестра, то наоборот, — издергав, издергав душу мою, в конце концов решилась остаться с вами, поломала, скрутила чувства свои и мои… не знаю уж, под чьим нажимом…
Б л о к. Не советую продолжать.
Б е л ы й. Вы хотите с торжеством бросить мне в лицо, что я не более как слепец? Я не слепец! Я несчастен и одинок, но я не слепец! У меня не клюквенный сок, а кровь, я не паяц и не арлекин с бубенцами, я человек, у которого кровоточит рана. Вам неведомо это, как, может, никогда неведомо будет тем ничтожествам, для коих вы станете божеством, а я посмешищем, но — слышите ли, через муки свои, подминая боль сердца, я скажу без всякой пощады для себя и для вас — вы назвали ее картонной невестой и были близки к истине, но она хуже, она — кукла!
Б л о к. Я не разрешаю вам так говорить о Любе.
Б е л ы й. О, я готов бы схватить вас в объятья! Ура! Уж то-то всемирные пигмейчики чувств вдосталь похихикают, но уже не надо мной, а над вами, над вами, над вами! Во что превратилась ваша Прекрасная дама? Не возникнет ли она в туманах трущоб и бульваров? В какие бездны проваливается она?
Б л о к. Милостивый государь, Борис Николаевич! Ваше юродство я прекращаю. А то, что вы позволили произнести, заставляет меня, откинув ваше мальчишество, вызвать вас, и это уже не мистический вздор.
Б е л ы й. Извольте. Мой адрес — Караванная, меблированные комнаты. Они вам известны. Я готов.
Б л о к. Не слишком ли много слов? Как я устал.
Б е л ы й. Жизнь летит. Все скорей, все скорей жизнь летит. Вот золотое кружево пены обливает меня ледяным холодом. Надо плыть дальше. Но как? Но куда?
Б л о к
Б е л ы й. Оставь меня. Не вижу места на земле. Ничего не вижу. Ослеп!
Б л о к. Успокойся, успокойся.
Б е л ы й. Ах, боже мой, как я несчастен!
Б л о к. Вижу. Сейчас мы пойдем к нам. Мы уложим тебя в постель…
Б е л ы й. Что ты, что ты… Я обещал ей, что не появлюсь у вас никогда, не встречусь с ней никогда и никогда, никогда не напомню ей о себе…
Б л о к. Ах, глупости, право. Я провожу тебя на Караванную, оттуда сбегаю к Любе, предупрежу ее, и ты увидишь, как она тебя встретит, и ты поживешь у нас, отдохнешь…
Б е л ы й. Брат мой, враг мой… Пути наши расходятся. И это так же неизбежно, как то, что рушится мир, — но мы с тобой видим это уже по-разному.
Б л о к. Да, Боря, пожалуй, по-разному…
Б л о к
П и с а т е л ь. Хе-хе! Откуда вы, Блок? Ох, вьюга!..
О д н а и з п р о с т и т у т о к. Молодой человек, папиросочку…
Б е л ы й
П и с а т е л ь. Ну и крутит, ну и крутит!.. А Люба — что? Любовь Дмитриевна? Жизнь-то как, а?
Б л о к. Весело. Не припомню, чтобы жили когда-нибудь так!
П и с а т е л ь. Помилуй бог, а у Мережковских какие ужасы и толки! Надорвали бы животик от смеха!
Б л о к. Я не Ставрогин и не кусаю генералов за ухо. Нынче я к ним не вхож.
П и с а т е л ь. Так разве же не единоверцы? Уж то-то Зиночка, в хитончике возлежа и потягивая пахитоску, изъязвилась вся, представьте — пиная любимчика Белого, и тот взрывался — пуфф-пуфф — и вскрикивал только! А все, значит, — слухи да шепоточки? Скандальчика как не бывало?
Б л о к. Скандальчик в журнальчиках. Вам ли не знать?
П и с а т е л ь. Как же, как же! Аргонавтики, символистики! Мистики, анархистики! Разодрались! Своя своих не познаша! И не поймешь уже, кто с кем, кто за кого? Ну, а вы? Что, что?
Б л о к. А я сам по себе.
П и с а т е л ь. А все-таки, все-таки?
Б л о к. Постойте, так можно упасть. Вы медведь.
П и с а т е л ь
Б л о к. Да ведь вы сами обо всем знаете, будет вскрикивать!
П и с а т е л ь. Знаю. А кто ж не знает? Все знают! Уехала. И давно? Что, что?
Б л о к. У них вроде театр. Вроде как было в Териоках.
П и с а т е л ь
Б л о к
П и с а т е л ь. Так-то так, но…
Б л о к. Чем же?
П и с а т е л ь. Из дому-то когда? Эхе! Дело дрянь!
Б л о к. Да чем же? Брожу и брожу. Город призраков, город теней!.. На рассвете оказался в Сестрорецке на вокзале. Припоминаю. Ресторация незаметно опустела, хозяин дремал, но меня не выгнали. Нет, пожалуй, совсем еще рано, чуть брезжило, и я сел на поезд. И вот видите…
П и с а т е л ь. Так, так…
Б л о к. Дело в том, что кажется мне — неотвязна мысль эта, — кажется мне, что я потерял ее следы…
П и с а т е л ь. Следы? Чьи следы? Потеряли? Что, что?
Б л о к. Я сказал — потерял? Пустая тревога. В полночь назначена встреча. Но что мне делать, куда деваться до этого часа?.. Заколдованный город!..
П и с а т е л ь. Что вы! Что вы! Новый романище докатываю. В толстый журнал. Зарез. Да и жена… знаете ли… И еще к Мережковским, к Зинаиде Гиппиус обещал…
Б л о к. К Мережковским? Ну так и скажите им там, что Блок-де поклона не передает. Блок-де нехорош. Самолично видели.
П и с а т е л ь. Нуте-с? Нуте-с?
Б л о к. Что — нуте-с? Пошлите их ко всем чертям! И поволоку я вас, кондово-русского, сквозь все метели, туманы, в лишь ощупью угадываемые переулки, поволоку, поволоку и брошу, и брошу в самый что ни на есть кромешный ад!.. Э! Да где же вы, где?..
Б л о к.
Ж е н я. Сойти с ума! Второй день я мечусь по городу! Тебя нигде нет! Клянусь, я уже не знал, что думать!.. Я догадывался, но пойми…
Б л о к. Тихо, Женя.
Ж е н я. Перестань терзать себя! Нет сил смотреть!
Б л о к. А что я могу поделать, если кидает меня то в одну, то в другую сторону, и я уже не знаю, где мираж, а где жизнь?.. Женя, это… ты?
Ж е н я. Это я, Саша…
Б л о к. Ну да, конечно. Женя, Женя! Тогда скажи мне, трезвый, добрый, ясный, видел ли ты, как…
Ответь мне! Что это за дурацкая астрологическая башня, на которую я влез?.. Скорей, скорей из этих проклятых розовых кустов, спуститься в ров…
Ж е н я. Успокойся.
Б л о к. Спуститься в ров, в лунную голубую траву. В ров, в траву, к земле, к живому… Ветер волком воет в улицах, проститутки мерзнут, люди голодают, их гнут, душат, вешают, трудно, холодно, мерзко…
Ж е н я. Там никого нет, там только метель. Тебе мерещится, Саша. Успокойся…
В о л о х о в а.
Б л о к
Б л о к
Л ю б а
Б л о к. Да. Не спал.
Л ю б а. Вот видишь, приехала.
Б л о к. Да, да.
Л ю б а. Рассказывать нечего. Сцену я бросила.
Б л о к. Не надо рассказывать. Я все понял.
Л ю б а
Б л о к. Ну вот, вернулась. Опять ты.
Л ю б а. Нет меня! Нет! Ничего не осталось.
Б л о к. Это пройдет, Люба!
Л ю б а. Никогда не пройдет!
Б л о к. Устала. Нервы. Пройдет. Ты такая деятельная. Ну, будешь изучать старую архитектуру, фарфор, кружева, книжные знаки, разыскивать старинные журналы…
Л ю б а. Не смей издеваться надо мной…
Б л о к. Но я, Люба…
Л ю б а
Б л о к. А я все знаю, Люба.
Л ю б а. Что с тобой?
Б л о к
Л ю б а. Господи, да что же это?
Б л о к
Л ю б а. Не смешно.
Б л о к. А я думал…
Л ю б а
Б л о к. Нет, почему же? Напротив, напротив. Я слишком холоден, чтобы восторгаться. Но… уверяю тебя. Ты была красива. Ну… пожалуй… немного переигрывала от волнения.
Л ю б а. Так, так. Поняла, поняла. И все-таки поехала!.. О боже мой… Что ты смотришь на меня так?
Б л о к. Я… Ничего.
Л ю б а. Так знай же, что бы, как бы ни получилось… И пусть я бездарна, пусть!.. Знай же, знай, что именно т а м я была счастлива, безумно, до самозабвения, как никогда не была и не буду с тобой! Была счастлива! Была, была!
Б л о к
Л ю б а
Б л о к
Б л о к.
Б е л ы й. Грязно, серо, суетливо, бесцельно, расхлябанно, сыро; на улицах — лужи; коричневатой слякотью разливаются улицы; серенький дождичек, серенький ветер и пятна на серых, облупленных, нештукатуренных зданиях; серый шинельный поток; все — в шинелях; солдаты, солдаты, солдаты — без ружей, без выправки; спины их согнуты, груди придавлены; лица унылы и злы… Изолгано все. Нашутили, исшутили, прошутили. Все разваливается. Страшно. И никто еще не смеет произнести: рухнуло.
Л ю б а
Б л о к. Мама! С призывом моим, кажется, все улаживается. Зоргенфрей устраивает меня в Земско-городской состав. Таким образом буду я табельщиком тринадцатой инженерно-саперной дружины. Вышли нотариальную копию моего университетского диплома, и меня аттестуют зауряд-чиновником. Это все же лучше, чем быть солдатом. Направляют меня на станцию Лунинец, Полесских железных дорог, где-то в Пинских болотах. Болота, болота… Вчера у Любы не было спектакля в Михайловском полку, и она играла на станции Обухово. Присутствовали местный пристав и мальчишки на заборе, а вокруг происходило гуляние, так что слова актеров были заглушены, но Люба всех перекричала. Сейчас она готовит роль Агафьи Тихоновны в гоголевской «Женитьбе». Господь с тобой. Твой Саша.
Л ю б а
Б л о к. Вы ждете меня?
М а р и я. Да.
Б л о к. Почему же вы не прошли ко мне, а сидите на лестнице?
М а р и я. А меня никто не знает у вас. И вы — не помните.
Б л о к. Пожалуй, нет.
М а р и я. Давно, еще до войны, я как-то заходила к вам.
Б л о к. Может быть. Но вы думаете, я не заметил, как вы почти каждый день проходите мимо моих окон и иногда я ловлю ваш вопрошающий взгляд? Зачем же, однако, — на лестнице?
М а р и я. А я с утра здесь.
Б л о к. Вот те раз! Вы, наверно, продрогли? Пойдемте, пойдемте!
Л ю б а
Б л о к. Когда ко мне приходят со стихами, все как-то проще. Я привык. Говорим о стихах. Чаще всего — плохих. Ну, а вот так?
М а р и я
Б л о к. Никакого ответа у меня нет. Нет его у меня.
М а р и я. Но вы же лучше меня чувствуете, что скоро пробьет вещий час. Что — тогда?
Б л о к
М а р и я. Как странно вы говорите… А какой же выход у меня?.. А я?.. А мне?.. Хотела бежать, уйти в монастырь… Может, так и сделать?.. Вся Россия корчится в судорогах, а я бессильна. Я бессильна и, бог мой, как хочу тишины!
Б л о к. Тишины не будет.
М а р и я
Я что-то пропустила, но я знаю ваши стихи наизусть. Но главное — эти, эти. Вы понимаете? Все, что о России. Сейчас я не читаю «Снежную маску». Больше она меня не кружит. Вы не обижаетесь?
Б л о к. Напротив.
М а р и я. Я люблю каждую вашу строчку! Но сейчас — эти. Прежде всего — они.
Б л о к
М а р и я. И если не увидите меня из окна, это не значит, что я вас покинула. Я никогда вас не покину. Где бы ни была, буду рядом.
Б л о к. Спасибо.
М а р и я. Вы не сердитесь, что я караулю вас?
Б л о к. Нет.
М а р и я. Дело в том, что все, что происходит с вами, это не только ваше личное дело. Вы живете в стеклянном доме, и все видно.
Б л о к. Разве? Но это, наверно, ужасно?
М а р и я. Стеклянный дом — это ваши стихи. Если их читать внимательно, то все и видно.
Б л о к. Зачем же их так читать? Нехорошо.
М а р и я
Б л о к
М а р и я.
Б л о к. Да. Митенька прожил всего восемь дней.
Л ю б а
М а р и я. Нет, нет. Я пойду.
Л ю б а. Подождите, куда же вы?
М а р и я. Я пойду, я пойду, не задерживайте меня!..
Л ю б а. Сколько у тебя — этих, ненормальных?! Вот именно — стеклянный дом: врываются, ни с чем не считаясь! Подглядывают, караулят, высматривают…
Я тоже человек! Ответь хоть! Невыносимо! Молчит, молчит, целыми днями молчит. Какое кошмарное одиночество! Сплошной мрак. Можно сойти с ума. Я больна, совсем больна. Боже мой, опаздываю. Вернусь поздно. После спектакля у нас еще репетиция. И еще надо забежать к Олечке Судейкиной, у нее печень.
Б л о к
Д е л ь м а с. Вы уже пришли? Я ждала вас позже. Я рада.
Б л о к. Я слушал отсюда. Далеко, далеко, как из другого мира.
Д е л ь м а с. Сплошь офицеры. И никаких парадных мундиров. Хаки, погоны. И все больше юнцы. Как будто вся Россия стала прапорщиками.
Б л о к
Д е л ь м а с. Вас?
Б л о к. Его издает Мейерхольд. Кажется, в ста экземплярах.
Д е л ь м а с. Это считается мало? Но в нем напечатано восемь стихотворений, которые я слышала от вас раньше…
Б л о к. И как видите, они по-прежнему посвящены вам. Но всего в ста экземплярах.
Д е л ь м а с
Б л о к. Там лучше есть.
Д е л ь м а с. Там все прекрасно! Не смотрите на меня, у меня плывет лицо. Колдовские стихи. Вы очень влюбчивы?
Б л о к. О да. Чудовищно.
Д е л ь м а с. Ну, тогда я начинаю понимать.
Б л о к. Не спешите. Я сам про себя расскажу.
Д е л ь м а с. Одну минутку. Я спрячусь за ширму. Антракт будет длинный, но мне же надо успеть переодеться. А вы можете рассказывать. Я спряталась. Рассказывайте.
Б л о к. Я всегда влюблялся в актрис. Мама надо мной смеялась. Если я не влюблялся, значит, что-то не то. Был в Москве у Станиславского, и мы говорили с ним о Гзовской. Она должна была играть Изору в моей пьесе «Роза и крест».
Д е л ь м а с
Б л о к. Говорят.
Д е л ь м а с. Но влюбиться не могли?
Б л о к. Да. Со мной это редко бывает.
Д е л ь м а с. А в чем же?
Б л о к. Пьесу не поставят, я почти уверен. Именно потому, что мне это так важно и так хочется. Все знают, как ко мне относится Мейерхольд. Он поставил «Балаганчик», «Незнакомку», он любит мои драмы, и эту хочет поставить. А я, представьте себе, прилепился к Станиславскому. Не удивляйтесь, не удивляйтесь…
Д е л ь м а с
Б л о к. Я как будто вижу ваше лицо. Закрою глаза и вижу. Вот, слушайте. Меня буквально потрясли «Три сестры» в Художественном театре.
Д е л ь м а с. Меня тоже.
Б л о к. Еще бы! Психологическая правда и глубина этого спектакля были для меня открытием, нет — судьей! Я пишу туманно, расплывчато, борюсь с этим. И мне нужен только Станиславский, хотя он очень сдержанно и путаясь рассуждает о моей пьесе. А все равно мне нужен только он, и Мейерхольду я не отдам. Вы знаете, о чем пьеса?
Д е л ь м а с. Нет.
Б л о к. Так и не поставят. Никогда. Это трагедия о любви на узкой вершине, стоящей между двумя обрывами.
Д е л ь м а с
Б л о к. Между двумя обрывами: любовью ангельской и любовью животной. Один герой — любовь ангельская, а другой — животная. А между ними — третий. Это — художник. Ну, как бы вам сказать? За его человеческим обликом сквозит все время нечто другое, он, как бы объяснить, прозрачен, что ли, и живет словно бы, как выразилась одна знакомая девушка, в стеклянном доме. Знаете, даже внешность его прозрачна. Весь он серо-синий, шатаемый ветром…
Д е л ь м а с. Потому что я вас понимаю.
Б л о к. Нужно отвечать? Мама давно заметила, что только вы приводите меня в равновесие. Возвращаете к жизни. А она совсем не поощряла моей влюбчивости. Напротив, напротив. А вас она любит.
Д е л ь м а с. Я ее тоже. Не смотрите, сейчас я буду подрисовывать глаза и ресницы.
Б л о к. Мне иногда кажется, что у вас с ней сговор. По крайней мере, так казалось, когда вы гостили у нас в Шахматове.
Д е л ь м а с
Б л о к. Молчаливый.
Д е л ь м а с. А может быть. Но ведь мы совсем по-разному к вам относимся.
Б л о к. Да, разумеется.
Д е л ь м а с. Но где-то, иногда, вдруг — одинаково.
Б л о к. Я встретил вас в черные для себя дни. Это было великолепно, когда я впервые увидел вас в Кармен.
Д е л ь м а с
Б л о к. Может быть, и потрясло потому, что нервы притупились от виденного и слышанного. Кругом — одичание. Другого слова не подберу. Культуру заменили Вербицкая и Игорь Северянин. И растет, растет небывало воссияние чиновных вельмож! А война безнадежно проиграна. Моя бедная Люба права. Я стал невозможен. Разве можно вынести человека с такой беспросветной угрюмостью?.. Но почему, собственно, я вам об этом говорю?
Д е л ь м а с. Потому, что я вам верю. Это ужасно, но это так.
Б л о к. Кажется, ни с кем я так много не говорю, как с вами. Однажды, рассердившись, Люба сказала: «Если ты мужчина, выйди на улицу, найди веревочку, дерни ее и переверни весь мир». Я слаб, но я не безрадостен. О нет! Если вы так думаете, значит, тоже ничего не поняли. Что бы я стоил, если бы было так!
Д е л ь м а с. Нет. Но мне хочется погладить вас по голове.
Б л о к
Д е л ь м а с. Я это знаю.
Б л о к
Д е л ь м а с. Потому что… может быть… я люблю вас?..
Д е л ь м а с. Ой, у меня потекли глаза! Вот до чего вы меня довели…
Б л о к.
П ь е р о
П а я ц
П и с а т е л ь
К р и т и к
П и с а т е л ь. Ха-ха-ха. В портфеле густо, в журнале пусто?
К р и т и к. Ха-ха! Не унываем! А вы, я вижу, кое-что припасли?
П и с а т е л ь. Живем с того, что пишем. Ха-ха! Ха-ха!
К р и т и к. Ха-ха-ха!
П и с а т е л ь. Пишем, — значит, не умираем. Ха!
К р и т и к
П и с а т е л ь. Увы! Не роман, не повесть, не документальная проза…
К р и т и к. О вечный ужас! Неужели — пьеса?
П и с а т е л ь. Я не сошел с ума.
К р и т и к. Исследование, мемуар?
П и с а т е л ь. Нечто вроде.
К р и т и к. О ком же?
П и с а т е л ь
К р и т и к
П и с а т е л ь. При чем тут дата? Я не юбилейщик! Речь о ком? Речь о поэте, который…
К р и т и к. Который, который…
П и с а т е л ь. Извольте, уточню. Блок и Февраль. Блок и Октябрь.
К р и т и к. Осторожно, вы сейчас упадете. Сколько мне известно, он сразу после Февральской революции…
П и с а т е л ь. Совершенно верно. Был привлечен к редактированию стенографических допросов бывших царских министров…
К р и т и к
П и с а т е л ь. Не доносы, а допросы.
К р и т и к. Вот это хорошо.
П и с а т е л ь. Редактируя эти допросы, Александр Александрович с интересом вникал в тайны царского режима. Но между прочим, в этих его тетрадочках, где он отмечал свои впечатления, попадаются записи, так сказать, личного, интимного характера…
К р и т и к. Поэт всегда путаник. Не надо этого забывать. Все должно быть ясно, как дважды два четыре.
П и с а т е л ь. Не все же так! Тут дело посложней! Я был его первейшим другом. Что? Что? Он для меня как открытая книга! Эх, молодость! Сколь часто блуждали мы с ним по злачным местам Санкт-Петербурга, просыпаясь утром в опустевшей ресторации Сестрорецкого вокзала…
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь
Упор будет сделан на социальное, политическое. И тут раскрывается прелюбопытная картина…
П ь е р о
П а я ц
П и с а т е л ь
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь. А я, между прочим, на этом и не собираюсь останавливаться. Но вот что ценно. Именно в эти дни он переписывает в ту же тетрадочку, заметьте, не только цыганщину, но и самые пошлые романсики того времени! «Забыты нежные лобзанья»…
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь. Но это же факт!
К р и т и к. Напишем в Ленинград, посоветуемся с Иерихоном Иерихоновичем. Он разъяснит, что факт, а что не факт. Я умываю руки.
П и с а т е л ь
К р и т и к. Вы?
П и с а т е л ь. Что, что? Да, были у меня некоторые блуждания. Но у кого их тогда не было? Даже у Горького…
К р и т и к
П и с а т е л ь. А я о нем и не пишу. Натурально, был с ним знаком, а не пишу. А вот о Саше, простите, хочет Иерихон Иерихонович или не хочет, а пишу, и мне известно чуть поболее, чем ему! Итак, предоктябрьское лето. Как в медиумическом трансе, поэт слышит…
К р и т и к. Ничего медиумического.
П и с а т е л ь. Однако, мой дорогой, я соблюдаю дух эпохи…
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь. Но если тема моя «Блок в Октябре» и если, наконец, я выступаю как живой свидетель…
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь
К р и т и к
П и с а т е л ь. Но в этом-то как раз весь эффект!
К р и т и к. Не надо.
П и с а т е л ь. Что, что? А мои воспоминания о тогда еще подозрительном Шаляпине — какой имели успех? И кто-то умывал руки?..
К р и т и к
П и с а т е л ь (прощаясь). Можете на меня положиться.
К р и т и к
П и с а т е л ь. Рук не исправишь, хоть топором руби, Кориолан Игнатьич.
К р и т и к. Восхитительные ручки.
П и с а т е л ь. Тертый калач, а без году неделя.
К р и т и к. Тертый калач, а пора бы и о душе подумать.
П ь е р о
П а я ц. Алле-ап!
Б л о к
Ж е н я. Саша!
Б л о к. Что?
Ж е н я. Вчера я отнес букинисту книги, которые ты отобрал…
Б л о к. Взяли?
Ж е н я. Вот деньги. На них можно выцыганить на барахолке не менее трех фунтов муки.
Б л о к. Мечта.
Ж е н я. Но ты, я вижу, новую пачку приготовил?
Б л о к. А эти книги мне и вовсе не нужны.
Ж е н я. Так, так. Значит, совсем плохо?
Б л о к. Не выдумывай. Получше, чем у тебя.
Ж е н я. У меня все-таки обстоятельная семья.
Б л о к. А у меня Люба получает за концерты продуктами. И, кроме того, у меня паек. Вот только за стеной вселили мещанина-буржуя. Ужасно раздражает. Послушай, а как помочь Ремизову? Может, провести его в Союз поэтов?
Ж е н я. Но он же не поэт.
Б л о к. Неважно. Он поэт больше, чем кто-нибудь.
Ж е н я. Боюсь, мы опоздали, Саша. Ты же знаешь, против тебя ополчились в союзе, сменили правление. Там полно дельцов и шушеры. В союзе не выйдет.
Б л о к. А если хороший писатель голодает? Как же быть?
Ж е н я. Попробую зайти в Петросовет.
Б л о к. Пожалуй, лучше зайду я сам.
Ж е н я. У тебя и без того хлопот.
Б л о к. Ох, да. А ведь мне и за это многие не подают руки — из тех, с кем прошла моя юность, да нет, едва ли не вся жизнь. Считают меня чуть ли не комиссаром из Москвы.
Ж е н я
Б л о к. Конечно, конечно.
Ж е н я. Не отмахивайся. Вот — Ахматова написала:
Б л о к. А разве она могла написать иначе? Она поэт. Ах, друг Женя, ты помнишь, я ведь плакал, когда узнал, что дом наш в моем милом Шахматове сожгли, библиотеку тоже — сожгли или растащили… Защемило сердце. Но ведь это пылинка в сравнении с тем, что происходит вокруг. Разве не так? Разве могло быть иначе? И вот я думаю: человеческая совесть побуждает искать лучшего и помогает отказываться от старого, уютного — в пользу нового, сначала неуютного и немилого, но обещающего свежую жизнь. И все-таки… как бы тебе сказать… Под игом малейшего насилия над собой совесть моя умолкает. И чем наглей это насилие, тем больше совесть моя умолкает. Пойми меня правильно. Тогда совесть моя замыкается в старом. Ужасно. Этому надо сопротивляться, иначе — слепота, бессилие, конец.
Б е л ы й. Я только что из Москвы. Прямо к тебе. Меня вызвали в Дом искусств. Буду читать доклад. В Москве, в Пролеткульте, уже читал. Открылось, прозрел, понял, закончил. Не перебивай. Недавно закончил «Глоссолалию». Трактат о звуке как жесте утраченного содержания. Это, если хочешь, звуковая поэма. Критиковать меня научно совершенно бессмысленно. Я проникаю в тайны языка, в глубины его, где нет еще ни образов, ни понятий…
Б л о к. Подожди. Ответь толком, как ты живешь. Писем от тебя давно нет, мы беспокоимся.
Б е л ы й. Кто… кто беспокоится?
Б л о к. Мы. Я и Люба.
Б е л ы й. А, да… да, да… Как живу? То есть — как живу?.. Голодная подагра, как бывает сытая.
Б л о к. Успокойся. Петр Семенович написал мне, что он устроит тебе комнату, и ты будешь получать паек в Доме ученых и где-то еще, кажется, на Поварской, на курсах у Брюсова. Вчера Горький подтвердил мне это.
Б е л ы й. А! Горький! Брюсов!.. А если я — человек? Если я — не дух? Если я хочу есть? Я — пролетарий! Люмпен-пролетарий! Вот, вот! На мне ничего нет. У меня ничего нет! На мне лохмотья! Меня хотят уморить, как и тебя…
Б л о к. Меня не хотят уморить.
Б е л ы й. На моих лекциях битком набито. Какие-то люди в сапожищах, в вонючих шинелях, какие-то смертеподобные девицы. Странно, странно, странно. Слушают — муха не пролетит. Закидывают вопросами. А я падаю от голода. Сумасшедший дом. Что это? Я буду кричать, пока меня не услышат!.. А!.. а… а…
Б л о к
Б е л ы й. Хлеб?.. Нет. Ни за что. Оставь, оставь.
Б л о к. Ну, хорошо. Женя проводит тебя в Дом искусств. Там, в Обезьяннике, есть свободные комнаты. А завтра с утра я зайду к тебе. Согласен?
Б е л ы й. Допустим, допустим.
Б л о к. Как видишь — здоров.
Б е л ы й. Как счастлив я!
Б л о к. Ну что ты, Боря…
Б е л ы й
Б л о к. В шутку так называют один из коридоров в общежитии Дома искусств.
Б е л ы й. Обезьянник? В бывшем елисеевском особняке? Понял, понял. Я за большевиков. До завтра.
Ж е н я. Нисколько. Мне и самому туда надо.
Б л о к. Женя, положи бумаги на место. Сейчас в доме должен быть абсолютный порядок. На улице — хаос, в доме — порядок.
Ж е н я
Б л о к. Если тебя не затруднит.
Ж е н я. Ну что ты. Пойдемте, Борис Николаевич.
Б е л ы й. Да, да, да. Я помню елисеевскую столовую. В ней были на окнах витражи с рыцарями, ландскнехтами, девами. Чтобы закрыть искусством трущобы гнусного петербургского двора.
В Обезьянник! В Обезьянник!
Л ю б а. Опять будешь не спать всю ночь?
Так нельзя. Ты доведешь себя бог знает до чего. Глаза воспаленные, взгляд потусторонний…
Б л о к. Но это мое время, Люба. Другого у меня нет.
Л ю б а. Еще бы! Ужас подумать! Сто комиссий, сто заседаний! Зачем это все, зачем?..
Б л о к
Л ю б а
Б л о к
Л ю б а. Понимаю, всем сейчас трудно. Вчера забежала к Олечке Глебовой-Судейкиной и застала ее за мытьем кухни. Вечером ей надо было танцевать в «Привале комедиантов», и она плакала над своими красивыми руками, покрасневшими и распухшими. Меня тоже иногда покидает мужество, когда я чищу селедки. Их запах, их противная скользкость. Стою на коленях и потрошу на толстом слое газет, на полу, а потом надо бежать на концерт. А селедки — основа. На них можно опереться. Нет, я не об этом. Все это вынесу. Но пойми, жить больше вместе с твоей мамой я не могу. Надо что-то придумать. Ты пойми. Ну пусть она считает, что я некрасива, зла, неразвита, бездарна…
Б л о к
Л ю б а. Не в этом дело. Перед другими она даже восхищается мной. Я не обращаю внимания. Я понимаю, она недавно из нервной санатории. Но каждый день, каждый день… Ведь у меня тоже нервы! Я в кухне готовлю, страшно тороплюсь, прибежав пешком из Народного дома с репетиции и по дороге захватив паек пуда полтора-два. Несла на спине с улицы Халтурина. Стою у плиты. Тошнит от селедок. Входит Александра Андреевна. «Люба, я хочу у деточки (то есть у тебя) убрать, где щетка?» — «В углу, на месте». — «Да, вот она. Ох, какая грязная, пыльная щетка, у тебя нет чище?» У меня уже все кипит от этой «помощи». «Нет. Вечером обещала принести Матреша». — «Ужас, ужас, — это Александра Андреевна, поводя презрительно носом. — Ты, Люба, не слышишь, как от ведра пахнет?» — «Слышу». — «Надо бы вынести». — «Я не успела». — «Ну да, все твои репетиции, все театр, дома тебе некогда». Трах — терпение мое лопается, я почти выталкиваю ее, я кричу!.. Ты слышишь, ты осуждаешь меня?..
Б л о к
Д в е н а д ц а т ь.
Л ю б а. Я, я, я буду это читать!..
Б л о к. Ты видел? Что это там? Какое-то светлое, мерцающее пятно! Оно неудержимо тянет к себе. Плещущие флаги? Сорванный ветром плакат? Пятно растет. Вереницей идут люди. Ветер, ветер. А дальше?.. А впереди?.. Какой-то нимб возникает… Неужели не видишь?..
Ж е н я. Там ничего нет, Саша, тебе мерещится.
Б л о к. От этого отделаться нельзя.
Но почему опять этот женственный образ? Почему — он? Вспоминается другое — дедовское, простецкое: «Рубили деды сруб горючий и пели о своем Христе»…
Ж е н я. Никто не пел. Мерещится. Страшно.
Р а з г о в о р ы в о ч е р е д и. Вы здесь хвоститесь?
— За мною Михаил Кузмин.
— Этой поэмой он плюнул в лицо самому себе, а не нам.
— Интеллигентному человеку читать «Двенадцать» так же неприлично, как читать, простите, Маяковского.
— Что сегодня?
— Пшенная.
— О господи! Опять пшенная!
— Благодарите бога, что не ячневая со жмыхом.
— Чему, чему мы отдавали жизнь, помыслы, мечты?
— Читайте господина Блока!
П о э т в о б м о т к а х
В о ч е р е д и. Вы не скажете, а мне дадут кроме моей собственной порции порцию Михаила Леонидовича Лозинского? Он мне поручил.
— Получают только лично и по талонам.
Д е в и ц а с б а н т о м.
В о ч е р е д и. Форменное стиховое умопомешательство!
— Голоду, знаете ли, всегда сопутствует тиф, отсутствие спичек и устная поэзия.
— И за кашицею потерянная честь!
— Совершенно верно.
Д е в и ц а с б а н т о м.
С т а р у ш к а
В о ч е р е д и. Вы с ума сошли! Куда вы идете? Там завершаются занятия литературной «стюдии»!
П и с а т е л ь в о б л е з л ы х б о б р а х. Диспут подходит к концу. Утверждаю, без городового русской литературе не обойтись.
И м а ж и н и с т
В очереди. Ну, знаете, это уже полный маразм.
— Не скажите. В нем что-то есть. Это московский имажинист.
— У нас в Питере, по крайней мере, сохранилась хоть видимость царскосельского изящества, а там…
— Во всех случаях предпочту любую нахальную версификацию политическому предательству.
— Совершенно справедливо.
— Я выйду на секунду. Запомните, я за вами.
— Сделайте одолжение, мадам, прошу.
— Все шумят — Блок, Блок! А вот Андрей Белый, знаете ли, тоже хорош — читает лекции в Пролеткульте!
П и с а т е л ь в о б л е з л ы х б о б р а х. Сумасшедший остается сумасшедшим. А вашему Блоку я лично руки не подаю. Демонстративно отворачиваюсь, когда он входит.
В о ч е р е д и. Совершенно логично. Я тоже не подам ему руки как гражданину, но считаю возможным поздороваться с ним как с человеком.
— Вот-вот-вот! Наши вечные интеллигентские нюансы!
— Он истерик! Я всегда говорила, что он истерик. Но я уверена, он одумается и напишет «Антидвенадцать». Время заставит его понять и сделать это.
П и с а т е л ь в о б л е з л ы х б о б р а х. Но простим ли мы? Кому из нас не ясно, что все это временно? Мы увидим еще сияющие фонари на Невском! Мы еще будем завтракать у Альбе́ра, мы еще будем ездить бриться к Молле́, мы еще…
С т а р у ш к а. Святой Георгий, я всю жизнь преклонялась перед Блоком. Ведь он женат на Менделеевой!
В о ч е р е д и. Зинаида Гиппиус ловко его отделала:
— Совершенно изумительно.
— Но, говорят, он будет читать реферат о Пушкине!
П и с а т е л ь в о б л е з л ы х б о б р а х
Так, что ли?
Нет уж, извините, я не желаю слушать речь большевика о Пушкине! Сыт по горло!..
Б л о к
И м а ж и н и с т. Чего — этого?
Б л о к
О д н а и з д е в и ц. Здесь холодно, вот мы и танцуем, чтобы согреться.
П о э т в о б м о т к а х
Д е в и ц а с б а н т о м. Стихи, стихи, стихи! Ничего, кроме стихов, нас не интересует!
В т о р а я д е в и ц а. Ничего, кроме стихов!
И м а ж и н и с т
Б л о к. Простите, не понял?
И м а ж и н и с т. Вы устарели, Александр Александрович, не пугайтесь. Еще в начале восемнадцатого мы прокричали: «Кровью плюем зазорно богу в юродивый взор…»
Д е в и ц а с б а н т о м
В т о р а я д е в и ц а
Б л о к. Ради бога, не надо. Кощунство это.
И м а ж и н и с т. Но зато абсолютно в стиле эпохи. Освободитесь от идей. Они напрасны.
Т р е т ь я д е в и ц а. Мы ничевоки! Да здравствует пустота!
И м а ж и н и с т. Слышите, Александр Александрович! Устами младенца глаголет истина! Устарели ваши астральные дамы, полувидения, полутени, полуужасы. Они, как бумеранг, придавили вас самого!
О д н а и з д е в и ц. Блок! Вы душка!
И м а ж и н и с т. Как видите, вас еще обожают, но после вас уже проветривают комнаты.
П о э т в о б м о т к а х
Б л о к. Мертвецы! Они разговаривают со мной, как с того света… Да… Да, да… Юность — это возмездие.
И вот вселили ко мне буржуя-мещанина. Откуда? Как уцелел?.. Уцелел, уцелел! Поднимает голову!.. И я сталкиваюсь с ним в коридоре, на лестнице, в кухне, у отхожего места, и он кружится всюду, наступает, лезет… Едва поднял голову, а уже заполняет собой все живое пространство… Мне мерзко, мне душно… Но все равно через весь этот торжествующий поток бесшабашных, безбожных слов, через всю эту муть — вижу, знаю и верю, потому что…
Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними — это легкое имя: Пушкин. Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя, несмотря на то, что роль поэта — не легкая и не веселая: она трагическая.
Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу. Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы… Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она: служения внешнему миру; она требует от него «пользы», как просто говорил Пушкин; требует, чтобы поэт «сметал сор с улиц», «просвещал сердца собратьев» и прочее. Однако дело поэта совершенно несоизмеримо с порядком внешнего мира. Задачи поэта, как принято у нас говорить, общекультурные; его дело — историческое. Не будем сегодня, в день, отданный памяти Пушкина, спорить о том, верно или неверно отделял Пушкин свободу, которую мы называем личной, от свободы, которую мы называем политической. Мы знаем, что он требовал «иной», «тайной» свободы. «Для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…»
Г о л о с и з т е м н о т ы. Нечего прикрываться Пушкиным! Позор!
Е щ е г о л о с. Ти-ше! Ти-ше!
Б л о к. Пушкин умер. Но «для мальчиков не умирают Позы», как сказал Шиллер. И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха.
Р е ж и с с е р. Эту свою сокровенную речь он произнес за полгода до смерти, одиннадцатого февраля тысяча девятьсот двадцать первого года в Петроградском Доме литераторов. Некоторые ученые по литературной части писали, что наступило-де в ту пору у него затемнение разума. Эка ведь, затемнение! Я видел, как, несмотря ни на что, несмотря на всех его поносителей, гром оваций потряс зал! Но он ушел с эстрады, никому не поклонившись… А летом, в Москве, состоялось его последнее публичное выступление. Мне не пришлось его слышать, но я знаю, он был тогда уже совсем слаб. Тут уж ничего не скажешь: его душа темнела, это правда — томили предчувствия…
Б л о к. А в Москве, за Ходынкой, рвались снаряды на Артиллерийских складах. Было душно и тревожно. Я выступал в Политехническом, читал: «Все, что память сберечь старается», «Русь моя, жена моя», «Голос из хора», а хотелось читать… знаешь что? «Последнее напутствие»:
Ты слушаешь?
Народу было много. Читал я плохо. Что-то сжимало в горле. Но, знаешь, было очень тихо, так что, наверно, все слышали… Я думаю, Люба, в Москве меня не совсем забыли. Нет, правда…
Л ю б а. По-моему, опять начал бредить. Но сейчас, кажется, уснул.
Д е л ь м а с. Это хорошо.
Л ю б а. Ой, господи…
Л ю б а. Вы простите, Люба, что я не зову вас к нему. Я думаю, его нельзя волновать.
Д е л ь м а с. Конечно, Люба, я понимаю. Идите к нему.
Л ю б а
Д е л ь м а с. Да.
Л ю б а. Боже мой, час ночи! Кто бы это мог быть?
Д е л ь м а с. Да ну, пустяки. Я пойду открою.
1-й м а т р о с
Л ю б а. Прошу вас, тише.
1-й м а т р о с. Что?
Д е л ь м а с. Она просит тише: в доме больной.
1-й м а т р о с. Я сам простуженный. А вы кто такая?
Д е л ь м а с. Я здесь не живу. Актриса Андреева-Дельмас.
2-й м а т р о с. Непрописанным положено до часу. Арестуем до уяснения личности.
Д е л ь м а с. Но я…
1-й м а т р о с. А прописанные — кто?
Д е л ь м а с
Л ю б а. Да, я. Любовь Дмитриевна Басаргина. Это моя артистическая фамилия.
1-й м а т р о с. Документы.
Л ю б а. Сейчас, сейчас.
2-й м а т р о с. Погодка, скажу. Нева прямо-таки бушует.
Л ю б а
1-й м а т р о с. Кто болен?
Л ю б а. Мой муж.
2-й м а т р о с. Знаем мы этих больных!
1-й м а т р о с. Документы!
Л ю б а. Одну минуточку, сейчас найду. Только, пожалуйста, говорите тише.
2-й м а т р о с. А ежели он привыкши на ветру кричать?
1-й м а т р о с. Удостоверение, что трудящий. Где работает? Отметка в домовом комитете?..
2-й м а т р о с. Самого давайте.
Л ю б а. Я же сказала — он болен.
1-й м а т р о с
2-й м а т р о с
Д е л ь м а с. Это из форточки, из кухни дует. Ему без воздуха нельзя.
1-й м а т р о с
Л ю б а. Да. Любовь Дмитриевна. Была у вас в Кронштадте, читала «Двенадцать».
1-й м а т р о с
Д е л ь м а с. А мне — идти с вами?
2-й м а т р о с. Не для чего.
Д е л ь м а с. Видите — как?
Л ю б а
Д е л ь м а с. Только сейчас не надо, пока у него жар. А я еще немножко посижу. Можно, Люба?
Л ю б а. Конечно, Люба. Я думаю, он уснул.
Б л о к. Это ты, Люба?
Л ю б а. Я, Саша.
Б л о к. Ну вот, опять ты. А я дремал, и мне почудились голоса.
Л ю б а. Это от соседей заходили…
Б л о к
Л ю б а. Да, Саша.
Б л о к
Л ю б а. Там никого нет.
Б л о к. А мама где?
Л ю б а. Александра Андреевна уже спит, Саша.
Б л о к. Что-то душно мне. Открой окно.
Л ю б а. Боюсь, ты простудишься. Я открыла в кухне.
Б л о к. Все-таки — душно. Ты не плачь. Я думаю, у каждого… свое… время… Люба…
Л ю б а
Р е ж и с с е р
А к т е р, и г р а в ш и й Б л о к а
Прошу прощения
Что вы делаете?
Не обращайте внимания
Все три сцены в классах должны идти непрерывно, и, мне кажется, в перерыве между этими сценами, чуть притемненном, лицеисты, толкаясь и озорничая, сами убирают или расставляют мебель, нужную или ненужную для очередного класса.
Воспроизводится принцип постановки «Балаганчика» Вс. Мейерхольдом (1906 год).