Самое главное событие, произошедшее в СССР 13 мая 1939 года, не нашло никакого отражения на страницах советских (а уж тем паче зарубежных) газет. Хотя в те дни, начиная с 12 мая, в нашей прессе вообще доминировала одна скорбная тема: одиннадцатого числа, как писалось, «при исполнении служебных обязанностей в результате воздушной катастрофы» — отрабатывался ночной полёт «вслепую» — погибли замечательные лётчики Герои Советского Союза Анатолий Серов[1] и Полина Осипенко[2], и во всех газетах, из номера в номер, по несколько полос, обведённых траурной рамкой, было заполнено соболезнованиями и воспоминаниями...

Но что же писали газеты от 14 мая 1939 года о событиях предыдущего дня? В принципе, о международных и основных внутрисоюзных событиях они все писали одно и то же, «эксклюзивной» информации не было. А потому возьмём газету «Правда», орган Центрального и Московского комитетов ВКП(б), которая тогда официально считалась «ежедневной руководящей газетой большевистской партии». Её 1-я и 2-я полосы вышли под «шапкой»: «Сегодня Москва хоронит доблестных лётчиков...», 3-я полоса была, что называется, «целевая: «Новосибирская область в третьей Сталинской пятилетке», а три последние страницы газеты были посвящены событиям партийной, внутрисоюзной и международной жизни.

На первый взгляд, ничего особенно примечательного в нашей стране и в мире тринадцатого числа не происходило. На 4-й и 5-й страницах «Правды» помещены, в частности, репортаж с пограничной заставы на юго-восточной границе и информация о подготовке к выпуску курсантов Ленинградского военно-морского инженерного училища им. Дзержинского. Тексты написаны по принципу «мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути», то есть боевая учёба везде идёт успешно. Обращает на себя внимание письмо И. Золотарёва из города Туапсе «За что меня исключили из партии?» — горькая история о том, как в недавнем ещё 37-м году коммуниста с 1926 года исключили из ВКП(б) «за связь с врагами народа и как сына кулака». В сопровождающем это письмо редакционном комментарии корреспондент «Правды» В. Климов доказывает, что товарищ Золотарёв был злонамеренно оклеветан...

На 6-й, «международной», странице события уже боевые, но нашей страны они пока ещё никак не касаются. Вот 13 мая корреспондент ТАСС сообщает из Варшавы: «Данцигский сенат запретил польским организациям в Данциге[3] отметить годовщину со дня смерти маршала Пилсудского[4] (12 мая). Власти Данцига сообщили польскому комиссару, что они не берут на себя ответственности за безопасность поляков в случае организации ими каких-либо собраний по поводу этой годовщины... Польские газеты сообщают о продолжающемся в Данциге антипольском терроре. 11 мая фашисты разгромили польский книжный магазин и побили окна в других польских магазинах. Вчера все польские газеты в Данциге были конфискованы...» Варшавскому тассовцу вторит парижский, его информация также получена из Польши: «Как сообщает варшавский корреспондент “Фигаро”, германские фашисты тайно доставили из Германии в Данциг большое количество оружия. Часть оружия поступает в Данциг из Восточной Пруссии. За последние 10 дней в Данциг проникло под видом туристов около 30 тысяч германских штурмовиков...»

События эти можно назвать прелюдией Второй мировой войны, однако об этом ещё мало кто догадывался. А ведь до войны, которая начнётся 1 сентября с нападения гитлеровской Германии на Польшу, оставалось всего лишь три с половиной месяца.

Тревожные сообщения приходили и с Дальнего Востока, где японские агрессоры пытались покорить северный Китай: «В юго-восточной части провинции Хубэй за последние дни китайские войска произвели ряд атак на позиции противника. В боях японцы потеряли свыше 1000 человек». «11 мая в районе юго-западнее Кантона между японскими и китайскими воздушными силами произошёл воздушный бой. В этом бою принимали участие 32 китайских самолёта и 24 японских». (Интересно, сколько китайцев было в числе тех 32-х лётчиков? Или в воздухе дрались с японцами только лишь советские пилоты-добровольцы?) И ещё одно тассовское сообщение, на этот раз — из Шанхая, от 13 мая: «Агенты Ван Цзин-вея[5] пытаются подкупить китайские газеты. Так, газета “Вэньвэйбао” сообщает, что один из агентов Ван Цзин-вея 11 мая явился в редакцию этой газеты и предложил ей месячную субсидию в несколько тысяч долларов. Руководители газеты решительно отвергли это предложение».

Всё произошедшее нашу страну напрямую ещё как бы и не касалось... Хотя 11 мая — до редакций газет эта информация пока что не дошла — японцы напали на ближайшего союзника СССР — Монгольскую Народную Республику. Советские войска вскоре придут на помощь монгольским друзьям, и агрессор потерпит несколько сокрушительных поражений. Именно тогда впервые ярко воссияет полководческая звезда Георгия Константиновича Жукова...

Но и не эту очередную японскую агрессию мы назвали в начале своего рассказа самым главным событием дня 13 мая 1939 года. Самое главное событие произошло в Москве, где на должность начальника 5-го отдела Главного управления государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел (ГУГБ НКВД) СССР был назначен Павел Михайлович Фитин, которому на ту пору не исполнилось ещё и тридцати двух лет.

Такое утверждение вряд ли понятно современному читателю, да и тогда, в далёком 1939-м, с ним, без сомнения, мало бы кто согласился. Но в данном случае историку виднее — и мы без труда докажем свою правоту.

Прежде всего, что такое 5-й отдел? Объясним, что до конца сентября 1938 года он назывался 5-м отделом Первого управления НКВД СССР, перед тем — 7-м отделом ГУГБ НКВД СССР, а до июля 1934 года — Иностранным отделом Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. (Ранее он имел ещё несколько иных названий.)

«Всё ясно! — воскликнет просвещённый читатель. — Это же легендарный ИНО — внешняя разведка!»

Вот именно! Но почему же данное назначение не произвело особенного впечатления на современников Фитина (речь, конечно, идёт о тех немногих, кто об этом назначении знал)? Да потому хотя бы, что никто тогда не предполагал, что с его приходом на должность закончится «чехарда» начальников внешней разведки.

Ведь как оно было?

17 февраля 1938 года в своём служебном кабинете скончался от сердечного приступа Абрам Аронович Слуцкий, руководивший разведкой с мая 1935 года; сменивший его в качестве исполняющего обязанности начальника отдела Сергей Михайлович Шпигельглас пребывал в должности до июня, а в ноябре того же 1938 года вообще был арестован и расстрелян в январе 1941-го; Зельман Исаевич Пассов поуправлял разведкой до 2 ноября 1938 года, после чего также был отстранён, арестован и расстрелян через три дня после Шпигельгласа; разведкой же ровно месяц — со 2 ноября по 2 декабря всё того же жуткого 1938 года руководил Павел Анатольевич Судоплатов, которого вскоре объявили «врагом народа» и исключили из партии... Однако ему здорово повезло, потому как 25 ноября 1938 года на смену Николаю Ивановичу Ежову руководить Наркоматом внутренних дел СССР пришёл Лаврентий Павлович Берия — и волна репрессий пошла на убыль, хотя, конечно, «подручных» Ежова тогда постреляли немало. Так как Судоплатов к таковым не относился, то он был просто снят с должности, но не репрессирован; вместо него разведку возглавил Владимир Георгиевич Деканозов, который через полгода, в мае 1939-го, стал заместителем наркома иностранных дел, и расстреляли его только в конце 1953 года, по «делу Берия», уже как его «подручного».

Вот такая вот, как мы сказали, «чехарда» — к сожалению, в большинстве случаев «со смертельным исходом», — происходила в то время вокруг должности начальника внешней разведки НКВД СССР. В общем, должность в полном смысле слова была «расстрельной». Так что, думается, вряд ли кто завидовал стремительной карьере «мальчика» 1907 года рождения, который в марте 1938 года пришёл на службу в НКВД армейским младшим лейтенантом запаса (но и это звание не было тогда ему ещё официально присвоено), а в мае 1939-го, в чине майора госбезопасности[6], уже принимал под своё начало один из важнейших отделов ГУ ГБ... Тем более вряд ли кто думал о том, что Павел Фитин будет руководить разведкой не считанные месяцы, как его предшественники, а целых семь лет, и это окажутся самые трудные годы в истории Службы, потому как придутся они на время Второй мировой и Великой Отечественной войн. К тому же всё то, что за этот сложнейший период было сделано сотрудниками внешней разведки под руководством Павла Михайловича, невозможно переоценить, ибо разведка не только внесла огромный вклад в дело достижения Великой Победы над нацизмом, но и создала себе огромный задел на будущее. Именно поэтому мы и считаем, что назначение Фитина на должность начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР было самым важным событием, произошедшим 13 мая 1939 года — а может быть, и во всём том году... Надеемся, что с этим согласятся и наши читатели.

А чтобы сразу составить определённое представление о Павле Фитине, мы сейчас приведём маленький, но очень важный и характерный эпизод из его биографии.

Как мы помним, в декабре 1938 года исполняющий обязанности начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Павел Судоплатов был снят с занимаемой должности и исключён из партии. Вот что писал об этом Павел Анатольевич в книге «Разведка и Кремль»:

«Партбюро приняло это решение при одном воздержавшемся. Фитин, недавно назначенный на должность заместителя начальника Иностранного отдела, воздержался, потому что, по его словам, я был ему абсолютно неизвестен. Его честность и порядочность, весьма необычные в тех обстоятельствах, не повредили его карьере...»[7]

Иной принципиальный читатель может сказать, что Фитину вообще следовало бы выступить против решения партбюро, защитить Судоплатова, — но безрассудным самоубийцей он не был, да и такое его отчаянное выступление ровным счётом ничего бы не изменило в, можно сказать, «запрограммированном» решении партийного бюро. Ведь то, что он воздержался, в конечном итоге также ничего не значило, но зато Павел Михайлович показал себя честным и смелым человеком, и это, в чём нет сомнения, заметили все, а люди достойные — по достоинству же и оценили. Понятно ведь, что в ответ на слова Фитина, мол, Судоплатов ему «абсолютно неизвестен», вполне можно было выдвинуть обвинение, что он сам проглядел «врага народа», а значит, у него напрочь отсутствует необходимая сотруднику органов «революционная бдительность». Думается, что начальству тогда позиция Фитина не понравилась — но ничего, проглотили...

Ну а теперь, прежде чем начать рассказ о судьбе своего героя, мы постараемся ввести читателей в реалии того сложного и противоречивого времени. Начнём с самого главного: что же это такое — служба разведки, и зачем она нужна? Ответ дадим с позиций именно того времени.

В январе 1940 года в Москве тиражом в 300 тысяч экземпляров — фантастическим для нашего сегодняшнего дня — был выпущен «Политический словарь», который ориентировал советских граждан в реалиях современного мира и объяснял им подоплёку многих исторических событий. Нам в данном случае очень интересно, как же тогда трактовалось понятие «Разведка». В соответствующей статье словаря говорилось (начало статьи, относительно военной разведки, мы пропускаем):

«Политическая разведка — собирание секретных сведений о политической жизни и дипломатической деятельности иностранных государств, политических партий, государственных учреждений и т. д. <...>

Буржуазные разведчики — шпионы, работающие в пользу разведок капиталистических стран. Их шпионская деятельность сочетается с диверсиями, вредительством и террором. При подборе разведчиков иностранные разведки широко используют лютых врагов советского народа: троцкистско-бухаринских бандитов, осколки контрреволюционных партий — эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, а также уголовных преступников. Советский народ с помощью своей разведки разгромил гнезда этих агентов иностранных разведок. Для осуществления задач третьей пятилетки необходимо полностью ликвидировать последствия контрреволюционного вредительства, шпионо-троцкистско-бухаринских агентов иностранного капитала, поднять большевистскую бдительность во всей работе по строительству коммунизма и всегда помнить указание партии о том, что, пока существует внешнее капиталистическое окружение, разведки иностранных государств будут засылать к нам вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, чтобы портить, пакостить и ослаблять нашу страну, чтобы мешать росту коммунизма в СССР»[8].

Вот такие задачи официально стояли перед советской внешней разведкой, которую возглавил Павел Фитин.

И вот что ещё сказано, но уже в статье «Народный комиссариат внутренних дел (НКВД)»:

«Советская разведка пользуется любовью и постоянной помощью всех трудящихся в борьбе с врагами народа»[9].

(Нет смысла объяснять, что написана откровенная глупость — и разведка с «врагами народа» не борется, и «все трудящиеся» вряд ли могут ей чем-то помогать, — но звучит весьма гордо и убедительно!)

Вообще характерно, что если сегодня мы только и знаем, что извиняемся перед всеми за наши реальные или, гораздо чаще, мнимые прегрешения прошлого, то здесь позиция великой державы обозначена чётко: они — плохие, мы — хорошие, их мнение нам безразлично. А потому это только «буржуазные разведчики» сочетают свою шпионскую деятельность «с диверсиями, вредительством и террором». А мы — ни-ни, мы, так сказать, «белые и пушистые»... Хотя, действительно, когда 23 мая 1938 года со стен и потолка роттердамского ресторана «Атланта» счищали ошмётки, оставшиеся от оуновского лидера Евгена Коновальца[10], «ликвидированного» известным нам уже Павлом Судоплатовым, все были уверены, что тут произошла либо какая-то националистическая «разборка», либо гитлеровские «хозяева» сами убрали своего зарвавшегося холуя... И когда 20 августа 1940 года в далёком жарком Мехико получил смертельный удар ледорубом по голове «демон революции» Лев Троцкий, никто также не смог связать данную спецоперацию с советской разведкой, хотя испанец Рамон Меркадер, непосредственный исполнитель этой акции, был задержан и провёл в тюрьме целых два десятилетия, так ни в чём и не признавшись!

Блестяще работали ребята, чисто, ничего не скажешь! А «западники», значит, тогда чаще прокалывались, почему и можно было официально навешать на них всех собак, даже в «Политическом словаре». Впрочем, к этому весьма любопытному и познавательному изданию, передающему само учащённое дыхание своего времени, мы ещё не раз вернёмся, а пока всё-таки конкретно объясним, что представляла собой к середине 1939 года внешняя разведка НКВД СССР, какие задачи она решала.

О корнях — то есть об истории семьи — нашего героя известно до обидного мало. В автобиографии, написанной в декабре 1946 года, когда он полгода пребывал «в распоряжении Управления кадров МГБ», генерал-лейтенант Фитин указывал:

«Я, Фитин Павел Михайлович, родился в 1907 г. в селе Ожогино, Шатровского района, Курганской области в семье крестьянина-бедняка.

Родители до революции занимались своим хозяйством. После освобождения Урала от Колчака, они в марте 1920 года вступили в сельскохозяйственную коммуну “Звезда” Шатровского района. Отец был одним из её организаторов. В 1919 году отец вступил в члены ВКПб[31]...»[32]

Как видим, в этом тексте содержится минимум информации, а потому внесём некоторые уточнения.

Прежде всего, Павел Михайлович родился 28 (15) декабря (дату эту он в автобиографии не пишет) — и не в Курганской, а, как указано в более ранних документах, в Челябинской области, потому как Курганская область была образована лишь в 1943 году. Но и сам Шатровский район появился только в 1923 году, то есть уже при советской власти, а до революции село Ожогино числилось на территории Шатровской волости, Шороховского района Ялуторовского уезда Тобольской губернии... Вот такие вот пертурбации! Зато теперь, в наше время, три области с полным основанием претендуют на «своего» героя. И правильно делают!

Почему-то и в этой автобиографии, и в ряде других документов, оказавшихся в нашем распоряжении, напрочь отсутствуют какие-либо конкретные данные о родителях Павла — в них нет самого элементарного, то есть нет даже их имён и отчеств, нет дат рождения и кончины. По счастью, мы имеем возможность восполнить этот пробел на основании домашнего архива семьи Фитиных.

Итак, отцом его был Михаил Илларионович Фитин, родившийся в 1880 году; матерью — Евдокия Максимовна Фитина, 1882 года рождения.

Павел был первенцем, к тому же единственным мальчиком в семье, потому как дальше, одна за другой, родились четыре дочери: в 1910 году появилась Феоктиста, в 1912-м — Ефросинья, в 1914-м — Павла, и ещё через два года — Анна.

Заглядывая вперёд, скажем, что после смерти отца в 1934 году Павел Михайлович, который к тому времени давно уже проживал в Москве, принял на себя роль старшего в семье — этакого главы «Фитинского клана». Сёстры переехали в Москву, где жили скромно, в основном — в коммуналках, и потом не все они в Москве остались. Того, чтобы влиятельный брат кого-то куда-то пристроил, такого не было. Во время войны кто-то из них служил в зенитчицах, кто-то работал «в оборонке». В отличие от брата, каждой из его сестёр была суждена долгая жизнь: Павла умерла самой молодой, семидесяти девяти лет от роду, Феоктисте и Ефросинье было за восемьдесят, Анна ушла в 2011 году, девяноста пяти лет.

Мать нашего героя, Евдокия Максимовна Фитина, прожила совсем не так много: она скончалась в 1952 году.

Вот, в принципе, и вся информация о «корнях» Павла Михайловича. Про его дедушек и бабушек — ни с отцовской, ни с материнской стороны — нам вообще абсолютно ничего не известно. К сожалению, у нас, в русских семьях, предков своих знают очень и очень плохо. Причина тому не только в традиционной «российской лени», о чём любят порассуждать некоторые, но и в том, что порой излишнее знание оказывалось воистину смертельно опасно. Какие-то «скелеты в шкафу» были спрятаны во многих семьях, и лучше было о том молчать — авось, пронесёт. Так и в Ожогине нам сказали, что есть такой слушок — но только слушок, и говорил об этом только кто-то один, — что во время Первой мировой войны отец Павла, Михаил Илларионович (сочетание-то какое!) Фитин, служил офицером в одном из драгунских полков, но доподлинно ничего не известно.

Совсем исключать подобный факт нельзя: Фитин был грамотным, а по тем временам, после катастрофических потерь, понесённых Русской армией в боях 1914—1915 годов, когда практически был выбит весь кадровый состав, этого было вполне достаточно для того, чтобы, невзирая на сословную принадлежность, быть направленным после призыва в школу прапорщиков и через полгода именоваться «вашим благородием». Или, за отличие, быть произведённым из вахмистров в офицеры прямо на передовой... Драгунских полков к 1917 году у нас, насколько помнится, было двадцать один, а всего кавалерийских полков было двести шестьдесят шесть, и в каком-то из них вполне мог некоторое время — например, до первого серьёзного ранения — послужить немолодой прапорщик Фитин. В каком полку именно, сейчас уже, разумеется, не найдёшь, ведь большинство полковых архивов безвозвратно утрачено. Тем более что вся офицерская служба реально могла занять пару-тройку недель, до первого ранения, после которого могли и списать вчистую... Но и в таком случае при советской власти на человека всё равно могло лечь несмываемое клеймо — «царский офицер», «золотопогонник», которое впоследствии способно было исковеркать жизнь не только его самого, но и близких к нему людей.

Конечно, сказанное — не более чем версия, основанная на туманном слухе, хотя, повторим, почему-то в анкетах и автобиографиях Павел Фитин о своих родителях почти ничего не пишет.

Но есть и другой вариант биографии Михаила Илларионовича: что, вроде бы, во времена колчаковщины он был в своих родных краях командиром сводного партизанского отряда (хотя одно совсем не исключает другого).

А вот — будем считать, что это всё-таки в опровержение первой из предложенных версий, — такой весьма любопытный документ:

Дано Ожогинского с/совета[33] Шатровского р-на Челяб. обл. на Фитина Павла Михайловича 1907 г. рожд. <дописано над строкой> По соц. происхождению сын бедняка крестьянина Имели до революции следующее х-во[34] изба ...еням Тетрадный листок, на котором написана характеристика, подшит в дело, слово полностью прочитать невозможно — А. Б. > лошад корова посевы до 2-х га С/хоз машин не имели Батраков не держали Наёмной силы не было После революции до 1920 х-во вышеизложеное 1920 году зашли в колхоз в пьянстве и хулиганстве не замечен в родстве раскулаченых и лишоных права голоса нет отец Фитина — участвовал против подавления банды Комунистическом отряде 1921 году Фитин Павел М. был арестован бандитами 1921 году что и заверяет

Ожогинский с/совет

Пред с/сов Фитин <подпись от руки>

Секретарь Залесов»[35].

Какие-либо знаки препинания в характеристике отсутствуют напрочь, дата написания не указана. Председатель сельсовета — это родной дядя Павла, брат его отца.

В известной нам автобиографии, датированной декабрём 1946 года, Фитин так описывал свою «дореволюционную жизнь»:

«Я до революции помогал родителям по хозяйству, а в 1920 году вместе с ними вступил в с/х коммуну. В коммуне в зимнее время я учился, а летом работал на разных сельскохозяйственных работах»[36].

Так что всё совсем как в популярной в то время — можно даже сказать, официальной — песне «Смело, товарищи, в ногу!..», которую пели на всех митингах и во время революционных праздников: «Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой...» Именно к такой «семье трудовой» изначально принадлежал Павел Фитин.

Несколько слов о его родных местах. Хотя и принято говорить, что Фитин — уралец, но то село, в котором он родился, находится уже в Зауралье, на территории, прилегающей к восточному склону Урала. Это лесостепная зона, плоская равнина, гор здесь не видно... В начале XX века село Ожогино было большое и, очевидно, зажиточное — сейчас-то его население составляет немногим более трёхсот человек, в основном представители старшего поколения. Рядом с селом расположены два озера, неподалёку — лес. Очевидно, рыбалка и походы за грибами были для ребят главным развлечением...

Где стоял дом, в котором жили Фитины, как он выглядел, когда и почему исчез — сегодня это здесь уже никому не известно. Однако память о своём замечательном земляке ожогинцы сохраняют. Посреди села, возле сохранившегося с прежних времён большого клуба, украшенного мозаичными панно на тему «Слава труду», установлен памятник односельчанам, погибшим в боях Великой Отечественной войны. На мраморной его плите высечено более двухсот фамилий павших воинов. По сторонам от фигуры каменного солдата установлены две стелы: на одной — мемориальная доска, посвящённая генерал-лейтенанту Павлу Михайловичу Фитину — мол, «здесь родился и начал трудовую деятельность» будущий глава советской внешней разведки, на другой — мемориальная доска, посвящённая Герою Советского Союза майору Прохору Денисовичу Залесову[37], совершившему свой подвиг ещё во время Финской войны, когда он был солдатом, военным водителем.

Вернёмся к автобиографии 1946 года: там просматривается один очень интересный момент, который, как мы видели, вскользь прошёл и в сельсоветовской характеристике. Фитин пишет:

«Во время бандитского восстания в 1921 году вместе с другими коммунарами я был арестован и содержался под стражей до прихода регулярных частей Красной армии»[38].

Звучит весьма мирно и спокойно, а ведь на самом деле тогда, в 1921-м, в Зауралье разворачивались жуткие, кровавые события, по масштабам своим превосходившие знаменитый Антоновский мятеж на Тамбовщине, и нам очень повезло, что Павел Фитин не оказался среди многочисленных жертв произошедшего. А вообще-то подобные события разворачивались тогда буквально по всей стране...

Энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» аккуратно затрагивает эту тему:

«К концу Гражданской войны настроение трудящегося крестьянства стало меняться. Сказывались усталость, трудности, обусловленные упадком сельского хозяйства, результатами войны и интервенции. Положение ухудшилось в связи с неурожаем 1920 года, охватившим ряд губерний Центральной России. В этих условиях большинство крестьянства выражало недовольство системой развёрсток. Белогвардейцы, меньшевики, эсеры стремились придать ему антисоветский характер. Усилились контрреволюционные вооружённые кулацкие мятежи, в которых участвовала и часть трудящегося крестьянства...»[39]

Вдумаемся: «большинство крестьянства выражало недовольство...». Известно, что в 1917 году крестьянство составляло три четверти населения России — и отсюда следует, что большинство граждан страны не одобряло политику новой власти. При этом вряд ли можно говорить про «антисоветский характер» — скорее, восстание было антибольшевистским, антикоммунистическим, чему и соответствовали его лозунги: «Долой коммунизм! Да здравствуют Советы!».

К тому же, как у нас чаще всего бывает, свою негативную роль сыграл «человеческий фактор» — ошибки и «перегибы» на местах, наплевательское отношение к людям и к порученному им делу теперь уже новых, советских чиновников.

Вот что было написано в датированной 25 ноября 1920 года «политической сводке» по Шороховскому району Ялуторовского уезда так называемого «продовольственного комиссара» М. В. Сухих:

«Большинство крестьян волостей Шороховского района относится враждебно к выполнению государственных развёрсток... Явление это вполне естественно, т. к. при выполнении хлебной развёрстки девятнадцатого года волости Шороховского района — Шороховская, Бобылевская, Красневская, Саламатовская, Исетская и Шатровская — только при усилии продотряда выполнили таковую.

Во всем Шороховском районе волисполкомы[40], а также и сельсоветы не отнеслись сознательно к заданиям губпродкома, а также и те съезды, на которых им выяснялось и требовалось от них самого серьёзного, точного и правильного разложения всех развёрсток как на общества, так и на отдельных граждан. Но несмотря на предупреждение, что на них падает ответственность за неправильную раскладку, они всё же произвели таковую, не считаясь ни с бедняками, ни с урожайностью и ни с крупными хозяйствами, а накладывали просто по десятинам, ввиду чего всё время приходилось на местах разбирать конфликты и в некоторых случаях выяснять через посредство беднейшего населения злоумышленное отношение волисполкомов и сельсоветов к таковым заданиям, благодаря чему укрываются кулаки и спекулянты.

Ввиду вышеизложенного приходилось применять репрессивные меры. Например, некоторые сельсоветы были в целом составе арестованы с применением принудительных работ при ссыппункте, а в общем нужно было все волисполкомы и сельсоветы всех волостей, за исключением В[е/ш/е]-Бешкильской, отдать под суд. Но, считаясь с тем, что это повлияет на ход всей продовольственной работы, приходилось заставлять их исправлять ошибки и принуждать к скорейшему выполнению развёрстки. В настоящее время, имея в распоряжении продотряды, будут применяться самые строгие меры, вплоть до конфискации имущества, что отчасти уже проводится в жизнь.

При выполнении всех государственных развёрсток члены волисполкомов, сельсоветов, а также и местные коммунисты тянутся в хвосте этих развёрсток за исключением немногих единиц.

Местный райком по проведении государственных развёрсток сделал только то, что провёл общее собрание, на котором вынес громкую резолюцию, и тем закончилась вся его работа.

Райпродкомиссар Сухих»[41].

Как мы помним, Шатровская волость входила тогда в Шороховский район Ялуторовского уезда.

Соответственно, действие рождало противодействие. 27 января 1921 года в Ялуторовском уезде начались волнения.

12 февраля в селе Шатровское был организован штаб повстанческой дивизии. Конечно, слово «дивизия» звучит слишком громко и красиво. Если мы скажем, что «Ожогинский эскадрон», входивший в состав 1-го Шатровского партизанского полка, состоял из двадцати четырёх человек, то можно понять, что это была за «дивизия». Ведь настоящий боевой эскадрон состоит из, примерно, полутора сотен шашек.

Тем более, что никто сейчас и не скажет, сколько реально шашек имелось у этих двадцати четырёх повстанцев, но гарантированно, что меньше, чем две дюжины, то есть чтобы хватило хотя бы по одной на брата. Гораздо меньше!

Тому в подтверждение приводим фрагмент из сводки оперативно-разведывательной части штаба Приуральского военного округа от 4 марта 1921 года:

«Боевые отряды повстанцев вооружены в самом незначительном количестве винтовками и револьверами, отобранными у продотрядников и милиционеров при восстании. Прочим вооружением служат топоры, вилы, копья, пики и т. п. В целях организации баз снабжения вооружением и боеприпасами повстанцами в некоторых волостях через сельские советы был организован сбор оружия, капсюлей, стреляных гильз, пороха, патронов, дроби, свинца и железа. Собранное сосредоточивалось во вновь организованных оружейных мастерских (мастерская в селе Красновское, изготавливающая пики)»[42].

...Не было винтовок, не было пороха и пуль, а потому повстанцы, расположенные в селе Ожогине (нельзя сказать — захватившие село, ведь это были их родные места!), коммунаров и всяких представителей «большевистской власти» не расстреливали. Они убивали их кувалдой по голове — там же, рядом с амбаром, в котором их содержали под крепким караулом. Как сейчас рассказывают в селе, иногда таким образом убивали до полусотни человек в день. Трупы сбрасывали на территории местной милиции, благо зимой дело было, мороз, и они не разлагались. Зато по ночам тут всякому зверью было раздолье, а вороны и днём клевали...

Павлу Фитину, как члену семьи коммунистов, сыну заместителя руководителя коммуны и племяннику её руководителя, к тому же очень активному парнишке, грозила, несмотря на его подростковый тринадцатилетний возраст, та же участь, которой он ждал два долгих месяца... Почему мятежники не уничтожили партийных активистов первыми? Очевидно, решили дать им возможность как следует помучиться в ожидании казни.

Чего хотели восставшие? На уровне лозунгов это можно узнать из той же сводки штаба Приуральского военного округа:

«Воззвание: “Товарищи красноармейцы, обращаюсь к Вам со следующим. Вам напевают, что это белая банда и офицерство, но я, товарищи, могу лишь сказать про всё вышесказанное, что это, товарищи, не что иное, как Ваши отцы и братья с мозолистыми руками, и идут [они] не против советской власти, а только против коммунизма. И потому, товарищи, ещё раз обращаюсь к Вам: добровольно переходите на сторону мозолистых рук крестьян и рабочих”. Лозунги: с нами Бог; да здравствует свободный труд, долой коммунистическое рабство; да здравствует рабоче-крестьянская власть советов, а долой коммунизм»[43].

Ну а реально... реально крестьяне хотели всего лишь того, чтобы новая власть выполнила данные им ею обязательства. Но власти нужен был хлеб, а взять его можно было только у крестьян, которые хлеб задарма отдавать не желали — тем более что подчистую забирали все запасы, не оставляя ни самим им на питание, ни на семена... Признаем, большевики руководствовались марксистским положением об «идиотизме деревенской жизни» и зачастую относились к крестьянству соответствующим скотским образом. Но, на свою беду, и руководители повстанческого движения не могли предложить трудящемуся крестьянству ясной альтернативы, чтобы решительно повернуть на свою сторону всё население, — а в результате сосед зверски убивал соседа, брат без всякой жалости шёл на брата. Люди, никогда ранее не конфликтовавшие между собой, десятилетиями жившие рядом друг с другом, внезапно становились смертельными врагами из-за каких-то смутных идей, в основном принесённых не понято кем и откуда, и весьма туманных ожиданий...

Вот что сообщалось в штаб Приуральского военного округа ещё 17 февраля 1921 года:

«Камышловский боеучасток[44]. Повстанцы при преследовании нашими частями разбегаются, вооружение ломают, частью закапывают в снег, бросают лошадей и упряжь. Наблюдается недоверие повстанцев к своим руководителям. Были случаи, когда повстанцы кричали руководителям: “Что вы наделали, нам будет беда!” Население сознает свои ошибки, женщины плачут. Отряд повстанцев силой около 1000 человек конных при незначительном вооружении находится у села Шатровское (60 вёрст юго-восточнее станции Юшала). В некоторых районах Камышловского боеучастка повстанцы вывозят из сельхозкоммун имущество. Ими же расхищено из ссыппунктов более 1000 пудов пшеницы. Руководителем боевыми операциями повстанцев Вагановым был отдан приказ о развозе из ссыппунктов хлеба. Но население приказа не выполнило, мотивируя тем, что если весь хлеб будет вывезен, то для посева ничего не останется. <...>

Установлены случаи недоверия повстанцев к их комсоставу, а также при занятии нашими частями деревень замечается перелом настроения у населения в сторону Советской власти»[45].

Красноармейцы пришли в Ожогино месяца через два — и это решило судьбу Павла Фитина, его отца и других уцелевших коммунаров. Между тем бои в различных районах Западной Сибири продолжались до конца 1922 года, хотя патронов и снарядов Красная армия не жалела, и жестокости, очевидно, со стороны властей было не меньше, нежели со стороны мятежников. А ведь ещё в марте 1921 года грабительская продразвёрстка была заменена продналогом, а от политики «военного коммунизма» большевики перешли к НЭПу.

Понятно, что эти два месяца, проведённые в застенке в ожидании казни, врезались в память Павла Фитина на всю его жизнь. К тому же, он чётко и до конца определил, на чьей стороне он находится. Советская власть создавала — и создала великую державу; что могли создать её противники, было неясно...

Лозунг великого писателя Максима Горького «Если враг не сдаётся — его уничтожают» взяла на вооружение и успешно претворяла в жизнь как та сторона, так и другая...

Итак, начало 1938 года... Запах пороха в мире чувствуется всё ощутимее, а приближение большой войны уже совершенно очевидно для тех, кто хоть что-нибудь понимает в политике. 4 февраля Адольф Гитлер становится верховным главнокомандующим всеми вооружёнными силами Германии; в начале марта фашистские мятежники в Испании перешли в наступление на своём восточном фронте; 12 марта немецкие войска вторглись на территорию Австрии, и вскоре в обиход вошло слово «аншлюс»[62], обозначающее как бы добровольное присоединение Австрии к рейху, буквально тут же признанное правительствами Великобритании и США...

Между прочим, и аншлюс, и последующий так называемый «Мюнхенский сговор» оказались для советских спецслужб — а значит, соответственно, и для руководства СССР — большой неожиданностью. Своевременно получить информацию о подготовке этих событий наша разведка не смогла.

Зато 2 марта 1938 года в Москве начался процесс над «врагами народа» — участниками так называемого «Антисоветского правотроцкистского блока». В их числе были Николай Иванович Бухарин — в недавнем прошлом «один из вождей и теоретиков ВКП, член её ЦК и Политбюро, редактор газеты “Правда”, член Исполкома Коминтерна»[63], которого Ленин называл «любимцем партии»; Алексей Иванович Рыков — «один из крупнейших работников большевистской партии»[64], избранный в 1924 году, после смерти Владимира Ильича, председателем Совета народных комиссаров СССР и РСФСР; а также и бывший Генеральный комиссар госбезопасности Генрих Григорьевич Ягода — нарком внутренних дел Советского Союза в 1934— 1936 годах, начинавший раскручивать тот самый маховик «большого террора», жертвой которого он сам теперь и оказался...

В скором будущем все эти события — в большей или меньшей степени — будут иметь к Павлу Фитину самое непосредственное отношение. Ну а пока, 28 марта 1938 года, он был зачислен в кадры НКВД СССР, и с этого дня началась его учёба в Центральной школе.

Павел Михайлович Фитин был (и остаётся) самым молодым начальником нашей внешней разведки.

Генерал В. Г. Павлов вспоминал: «Весной 1939 года Берия собрал всех отозванных из-за кордона и уцелевших от репрессий сотрудников ИНО вместе с теми из молодых, кто ещё не имел должностей. Мне не довелось присутствовать на этом собрании, так как я уже получил должность заместителя начальника отделения. Был там один из моих друзей, Глеб Иванович Рогатнёв. Вот что он рассказал. Берия вызывал по списку и без каких-либо предварительных обсуждений с кандидатами определял место их будущей работы. Первым шёл наш сокурсник по ЦШ НКВД П. М. Фитин. Ему повезло: Берия назначил его начальником ИНО вместо арестованного Пассова. Тут же Фитину были подобраны из слушателей школы возрастом постарше два заместителя — Дубовик и Лягин. Затем началось самое унизительное: опытных сотрудников, возглавлявших до недавнего времени резидентуры, распределяли в качестве стажёров или назначали на низшие оперативные должности под начало зелёной молодёжи, получившей начальственные посты...»[106]

Как видим, мемуарист не совсем точен в изложении фактов: и должность, причём немалая — заместителя начальника отдела, тогда у Фитина уже была, и Пассову наследовал Деканозов, притом что до него месяц Судоплатов был «и. о.»... Есть в этом абзаце и ещё несколько ошибок. Однако по сути здесь отражено главное: опытных сотрудников, ныне весьма широко известных — В. М. и Е. Ю. Зарубиных, П. М. Журавлёва, И. А. Ахмерова и многих (!) других, — поставили «под начало зелёной молодёжи».

Но тут всё же хочется сразу сказать: какое счастье, что выбор высшего руководства, то есть наркома внутренних дел Берии — явно же, что решал он, — остановился именно на Павле Фитине! Хотя, конечно, если бы Павел Михайлович несколько лет провёл на оперативной работе, съездил бы в одну-две командировки, — ему вообще бы цены не было! А тут, проработал полгода — и руководи...

Нет сомнений в том, что Лаврентий Павлович, портреты которого у нас принято писать исключительно в кроваво-чёрных тонах, в своих поисках кандидата на должность начальника внешней разведки НКВД руководствовался отнюдь не собственными капризами и настроениями и тем более не каким-то злодейским умыслом, но исключительно интересами обеспечения безопасности Советского государства... В противном случае Фитин мог бы оказаться «калифом на час» и вскоре безвозвратно кануть в Лету, проследовав по скорбному пути своих предшественников Шпигельгласа, Пассова и ряда иных репрессированных товарищей.

Насколько известно, 10 мая Лаврентий Павлович писал товарищу Сталину (вполне вероятно, что после предварительного устного обсуждения с глазу на глаз):

«В связи с переводом на работу в НКИД и освобождением от работы в НКВД СССР тов. Деканозова В. Г., НКВД СССР просит утвердить начальником 5-го (Иностранного) отдела НКВД СССР тов. Фитина Павла Михайловича.

Тов. Фитин в настоящее время работает заместителем начальника этого отдела».

Товарищ Сталин, а вслед за ним и все остальные члены Политбюро ЦК ВКП(б) представленную кандидатуру утвердили без всяких возражений.

Что же определило этот выбор? Что его обусловило?

Чуть выше мы назвали имена нескольких «великих нелегалов». Под таким титулом все они вошли в историю, а время их работы называют теперь в разведке «эпохой великих нелегалов». Но обратим внимание на то, что вообще из всех легендарных нелегальных разведчиков — разных времён — в руководство службы впоследствии вышел один только Александр Михайлович Коротков, который в 1946—1957 годах был заместителем начальника, а с 28 мая по 17 июня 1953 года исполнял обязанности руководителя разведки. Разведчик-нелегал — специальность особая. Нелегалов называют «штучным товаром», потому как каждый из них проходил особую подготовку, получал огромный объём знаний и соответствующих навыков, а затем самостоятельно решал ответственнейшие задачи в высших интересах государства. В то же время иногда нелегалов с лёгкой иронией именуют «рядовыми в полковничьих погонах» — приходилось слышать это определение, — потому как чаще всего у нелегального разведчика нет никаких подчинённых и, тем более, он не руководит коллективами, соответствующими по численности его высокому (если, конечно, таковое имеется) воинскому званию. Вот почему — впрочем, и не только поэтому — разведчики-нелегалы, «возвращающиеся с холода»[107], обычно не занимают руководящих постов в центральном аппарате. Руководящая работа им совершенно незнакома, если, конечно, они не являются владельцами преуспевающих фирм в стране пребывания; но это совершенно иная работа, точнее — бизнес.

А ведь на должность начальника разведки нужен был толковый чиновник (не побоимся этого столь скомпрометированного в нынешние времена понятия) с опытом серьёзной руководящей работы, да и вообще — с жизненным опытом, образованный, мыслящий, контактный и обаятельный, разбирающийся в людях. А также, что не вызывает сомнения, не имеющий «завязок» в прежней ягодо-ежовской системе, которую теперь старательно ломал товарищ Берия. По этой причине, очевидно, и не назначали кого-либо из опытных работников Центра.

Думается, что вряд ли кто из молодых сотрудников, пришедших тогда в органы госбезопасности по мобилизации ЦК партии большевиков, более подходил на эту ответственнейшую должность, нежели недавний заместитель руководителя солидного государственного книжного издательства, отслуживший в армии, имевший опыт партийной, советской и комсомольской работы... Ну да ладно, биографию Павла Фитина мы с вами уже прекрасно знаем!

Возможно также, что, присмотревшись к Фитину, Лаврентий Павлович понял, что интриговать и подсиживать его этот «протеже» не будет, как и не будет стараться мешать — не тот характер, не те привычки. Может, правда, Берия надеялся, что Фитин окажется более «управляемым»... Но всё это из области догадок

Конечно, у Павла Михайловича были и свои минусы — прежде всего, разумеется, отсутствие реального опыта разведывательной работы, — но, как свидетельствует История (история внешней разведки, история Великой Отечественной и Второй мировой войн, а также история нашей Родины), выбор был сделан очень и очень правильный. По этой причине повторять вслед за генералом Павловым, что Фитину просто повезло, мы не будем... К тому же «везение» это его оказалось не столь долгим.

...Кстати, точно так же — только через год — руководителем 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР (военная контрразведка) был назначен Анатолий Николаевич Михеев, слушатель Военно-инженерной академии, откомандированный в распоряжение НКВД в январе 1939-го. Можно понять, что кадровым чекистам Лаврентий Павлович не слишком доверял...

Не стоит всё-таки считать, что майор госбезопасности Павел Фитин пришёл в роли руководителя совсем уж на некое разгромленное пепелище, где чудом уцелевшие малочисленные сотрудники, опасливо озираясь в ожидании новых репрессий, только тем и занимались, что с тоской вспоминали былые успехи советской разведки и своих безвинно сгибнувших товарищей... Нет, разведка работала — и, на удивление, работала достаточно результативно и успешно. У нас ведь в России так часто бывает, причём в различные времена: люди (специалисты самых разных профессий) трудятся не «благодаря» и «при поддержке», а «вопреки» усилиям родного государства... Вот такой вот парадокс!

Кто же работал в аппарате и резидентурах внешней разведки на тот момент, когда службу возглавил Павел Михайлович?

По штату начальник 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР имел двух заместителей. Одним из них являлся капитан госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов — человек, весьма хорошо известный современному читателю по своим мемуарным книгам, но ещё более — по своим замечательным оперативным делам. Хотя Судоплатов был ровесником Фитина, по уровню профессионального опыта их тогда сравнивать было просто невозможно. Службу в органах ВЧК Анатолий начал с 1921 года — с четырнадцати лет, а в двадцать пять пришёл во внешнюю разведку. В 1935—1938 годах он находился на нелегальном положении в Германии и в Финляндии — работал по украинским националистам; в 1938 году, поличному указанию Иосифа Виссарионовича, ликвидировал в голландском Роттердаме руководителя ОУН Евгена Коновальца... Но, насколько читателю известно, главные подвиги генерала Судоплатова, начальника легендарного 4-го («Партизанского») управления НКВД СССР будет ещё впереди, так же как и пятнадцатилетнее заключение и последующие долгие десятилетия незаслуженной опалы. Про Судоплатова также известно, что он был «человеком Берии» и по его поручению за Фитиным, так сказать, приглядывал...

Насчёт другого заместителя начальника 5-го отдела есть разные версии: генерал-лейтенант Павлов, как мы увидели, назвал в этом качестве будущего Героя Советского Союза Виктора Лягина и некоего Дубовика...

А ведь в другой своей книге Виталий Григорьевич пишет совершенно иное:

«Что касается заместителей начальника внешней разведки, то при П. М. Фитине были три опытных профессионала-разведчика высшего класса: М. В. Зарубин, работавший резидентом в Скандинавии, Франции и фашистской Германии, затем всю войну руководивший легальной резидентурой в США; А. М. Коротков, нелегальный и легальный разведчик, и Г. Б. Овакимян, резидент легальной резидентуры в США, специалист по научно-технической разведке.

Они, кроме А. М. Короткова, вынуждены были уйти в преждевременную отставку, унося с собой огромный практический опыт, что также ослабило и без того не сильное новое руководство»[132].

(Уточним, что хотя Овакимян и ушёл в отставку преждевременно, в 49 лет, в звании генерал-майора, но произошло это уже в 1947 году.)

Как оно было на самом деле, сегодня сказать невозможно. Ведь даже в «рассекреченных биографиях» своих конкретных сотрудников «ведомство» старается не утруждать читателей излишними подробностями: говорится, что, мол, человек «работал на ответственной должности в центральном аппарате разведки». И всё! А что за должность — всем ли это так необходимо знать?

По таковой причине нам фактически неизвестны имена большинства тех очень толковых сотрудников, которые занимали должности начальников отделений. Вернее, имена-то мы, может быть, — и даже наверняка! — знаем, но без конкретики...

Нам точно известно лишь то, что начальником 1-го, «германского», или «немецкого», как его обычно называли, отделения был майор госбезопасности Павел Матвеевич Журавлёв, чекист с 1918 года, ветеран ИНО, ранее возглавлявший резидентуры внешней разведки в Праге, Стамбуле и Риме. Центр неизменно отмечал, что работа каждой из руководимых Журавлевым резидентур отличалась большой активностью и результативностью, в Москву оттуда поступала ценная разведывательная информация. Так, в 1937 году, когда Италия присоединилась к антикоминтерновскому пакту, резидент сообщал в Центр: «Образование единого фронта с нацизмом заставляет нас рассматривать Италию как нашего потенциального противника в будущей войне». Ещё раньше, с 1936 года, вся корреспонденция, отправляемая из британского посольства в Риме в Foreign Office[133], стала также ещё оказываться и в Москве, на Лубянке. По тому же адресу приходила и документальная информация итальянской разведки, в том числе о её агентуре в черноморских портовых городах и о том, как итальянским фашистам удаётся использовать в работе против Советского Союза украинских националистов.

«О Павле Матвеевиче Журавлёве ходили легенды, он был блистательным разведчиком, — вспоминала полковник Зоя Ивановна Рыбкина, более известная, как писатель Зоя Воскресенская, лауреат Государственной премии СССР. — В разных странах умел находить ценнейших людей. Одного из них он ввёл даже в ближайшее царское окружение в Болгарии. Обладал удивительным даром общения, владел основными европейскими языками. Я счастлива, что имела такого мудрого наставника»[134].

...Хотелось бы рассказать хотя бы столько же о каждом из начальников отделений 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, но информация остаётся закрытой.

Из книги Виталия Григорьевича Павлова можно узнать, что американским отделением руководил некто Будков, но про этого Будкова нам абсолютно ничего не известно. Роптать, опять-таки, не будем — у спецслужб свои правила и законы...

Зато, и кому-то это может показаться странным, мы имеем гораздо более подробные сведения о тех, кто работал не в Центре, а «в поле», то есть о «легальных» и нелегальных резидентурах советской внешней разведки, действовавших в различных странах мира.

Во «времена Фитина», перед самой войной, в результате принятия экстренных мер и в том числе, разумеется, стараниями самого Павла Михайловича, удалось серьёзно укрепить позиции внешней разведки за рубежом. В начале 1941 года в различных странах мира суммарно действовало 45 «легальных» и 14 нелегальных резидентур, причём в наиболее важных для нас государствах — таких как Германия, Англия, Франция, США — работало сразу по несколько нелегальных резидентур.

Впрочем, пока что мы будем говорить о том «наследстве», которое новый начальник 5-го отдела принял от своих предшественников, и, чтобы лучше с этим «наследством» познакомиться, проведём небольшое кругосветное путешествие (правда, не сообразуясь с географической картой, а примерно по степени значимости стран) и расскажем о резидентах, сотрудниках и их помощниках.

Разумеется, что мы, умудрённые историческим опытом, начинаем своё путешествие с Германии — страны, давно беспокоившей руководство нашей разведки. Как давно? Да уже шесть лет, с 30 января 1933 года, когда президент Гинденбург назначил рейхсканцлером Адольфа Гитлера.

«До прихода фашистов к власти освещение внешнеполитической деятельности Германии не было первоочередной задачей разведки, и потому она формулировалась в общем виде — разрабатывать и разоблачать “националистическую работу в Германии против СССР” и добывать политическую информацию. В этом плане к началу 1933 года резидентура имела неплохие результаты. <...>

В начале 1934 года главными объектами советской разведки в Германии были определены армия, полиция, МИД, НСДАП, а к концу года Центр поставил перед резидентурой задачу по проникновению в окружение Гитлера, Геринга и военного министра Бломберга. Указывалось, в частности, на необходимость приобретения источников информации о секретных военно-политических соглашениях и договорах Германии с другими капиталистическими странами против СССР»[135].

В конце 1933 года «легальным» резидентом, под прикрытием должности атташе, а затем — 2-го секретаря полпредства СССР, прибыл опытный чекист Борис Моисеевич Гордон[136], который в 1936 году станет старшим майором госбезопасности. «Генеральский» чин этот будет присвоен ему за дело: уже в 1935 году, и только по линии политической разведки, резидентурой будет привлечено к сотрудничеству 13 источников. Одним из самых ценных агентов оказался доктор Арвид Харнак, крупный чиновник Министерства экономики, получивший оперативный псевдоним «Корсиканец». Харнак помог приобрести ещё целый ряд источников, составивших самую, пожалуй, знаменитую агентурную группу времён Второй мировой войны, окрещённую гитлеровскими контрразведчиками «Rote Kapelle» — «Красная капелла».

Можно точно сказать, что наибольший интерес в этой «капелле» представлял для разведки обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, работавший в 5-м отделении оперативного отдела штаба ВВС; он получил псевдоним «Старшина». Кроме тех оперативных возможностей, которыми Шульце-Бойзен обладал по долгу своей службы (он заведовал секретным отделением разведывательного отдела штаба ВВС, куда поступали донесения военно-воздушных атташе Германии из различных стран, а также имел доступ к секретным картам Люфтваффе, на которых были указаны цели для бомбардировочной авиации), он обладал ещё и обширным кругом родственников, друзей и знакомых. Достаточно сказать, что «Старшина» являлся внуком гроссадмирала фон Тирпица[137], а рейхсмаршал Герман Геринг, шеф люфтваффе, главный его начальник, был на свадьбе Шульце-Бойзена посажёным отцом...

Ещё до появления «Rote Kapelle», в далёком 1929 году, на контакт с берлинской резидентурой инициативно вышел криминаль-ассистент столичной полиции Вилли Леман, вскоре получивший оперативные псевдоним А/201, а несколько позже — «Брайтенбах»[138]. Из Москвы в резидентуру пришла тогда воистину провидческая шифровка, подписанная руководителем Иностранного отдела ОГПУ Меером Абрамовичем Трилиссером:

«Ваш новый А/201 нас очень заинтересовал. Судя по материалам, которые мы уже получили, источник может развиться в очень ценного агента.

Единственное наше опасение — это то, что Вы забрались в одно из наиболее опасных для нас мест, где при малейшей неосторожности со стороны А/201... может прийти много бед»[139].

Вилли Леман действительно стал ценнейшим агентом советской разведки, тем более что вскоре, весной 1930 года, он стал работать по полпредству (то есть посольству) СССР — отныне к нему поступали все полицейские материалы на эту тему, а он готовил по ним сводные доклады. Затем, в конце 1932 года, в тот отдел, где работал Леман, были переданы дела по польскому шпионажу (эта тема представляла для советской разведки особенный интерес); в начале 1933 года в состав отдела вошло контрразведывательное отделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем». Когда же 26 апреля того же самого года была учреждена государственная тайная полиция, известная под зловещим наименованием «гестапо» (о ней мы расскажем несколько позже), отдел Лемана был переодет в чёрную форму, а через год А/201 вступил в ряды СС (эту ситуацию мы также объясним в соответствующей главе). Теперь он выполнял ответственную задачу по контрразведывательному обеспечению военных предприятий рейха. Уж если криминальная полиция считалась «одним из наиболее опасных мест», то что говорить про гестапо? А в 1937 году «Брайтенбах» вступил в ряды НСДАП; как известно, членство в «правящей партии» — надёжное подспорье для карьериста. В противном случае все эти партии никогда бы не были столь многочисленны!

Вот только на момент назначения Фитина начальником разведки связь с Вилли Леманом была фактически потеряна: в декабре 1938 года скончался во время операции перитонита Александр Иванович Агаянц, единственный (!) сотрудник «легальной» резидентуры в Берлине; он-то и поддерживал контакт с «Брайтенбахом». Борис Моисеевич Гордон к тому времени давно уже был отозван и расстрелян...

И ещё один факт, о котором практически не говорят. Но о нём написал в своей книге Дэвид Мёрфи:

«В Берлинской резидентуре также был источник “Юн”, работавший по американскому посольству. Об этом источнике известно очень мало, кроме того, что он контактировал с первыми секретарями посольства Дональдом Р. Хиссом и Дж. Паттерсоном, вторым секретарём Л. М. Харрисоном, военно-воздушным атташе полковником В. П. Пэйтоном»[140].

Из вышесказанного можно понять, во-первых, что имевший такие высокопоставленные знакомства «источник “Юн”» и сам занимал достаточно высокое положение; во-вторых, что далеко не все тайны спецслужб, даже более чем семидесятилетней давности, уже раскрыты...

Теперь обратимся ко второму государству известной «оси» Рим-Берлин-Токио — к Италии, отношения которой с СССР в последнее время заметно ухудшились, вследствие чего было принято решение об активизации разведывательной работы на Апеннинском полуострове. «Легальную» резидентуру там с 1933 года возглавлял уже известный нам Павел Матвеевич Журавлёв. Резидентура была немногочисленной, но всё же разведчикам удалось создать широкую агентурную сеть — вплоть до того, что одним из источников являлся некий близкий друг duce Муссолини, итальянского диктатора.

В 1938 году Журавлёв, об оперативных успехах которого мы рассказывали в начале это главы, возвратился в Москву, где принял немецкое отделение 5-го отдела, а резидентом стал бывший его заместитель Дмитрий Георгиевич Федичкин. Прекрасно понимая суть происходящего в Европе и конкретно в фашистской Италии, Федичкин обратился в Центр с предложением сделать основной упор в работе на разведку с нелегальных позиций. Новый резидент считал, что необходимо создать нелегальные резидентуры в Риме и Милане, — но предложение его поддержки не нашло...

«Несмотря на трудности, к 1939 году резидентура в Италии создала разведывательную сеть, в которой оказались люди, добывавшие важные секретные документы. В Центр поступали материалы о планах вооружения Германии, доклады послов из Токио и Вашингтона по вопросу японо-американских отношений, о поездке Идена[141] в Париж, Берлин и Рим, о польско-германских соглашениях.

По материалам римской резидентуры руководству Советского Союза регулярно направлялись сообщения по актуальным политическим вопросам»[142].

В общем, в этой стране «оси» всё шло как надо, однако вскоре Дмитрий Георгиевич был отозван в Москву, где вскоре продолжил службу... в 3-м, контрразведывательном, управлении ГУГБ НКВД. «Легальная» резидентура была, как говорится, закрыта на замок. Её прекрасная агентура оказалась «законсервирована».

К сожалению, примерно так же обстояло дело и с третьим государством «оси» — нашим главным (и ведь традиционным!) противником на Дальнем Востоке — Японией, которая постоянно угрожала Советскому Союзу военным нападением. Но, как официально считается, «в связи со сложной обстановкой в этой стране», организовать ведение разведывательной работы непосредственно в Японии советской внешней разведке не удалось. Точнее — продолжать, ибо в середине 1930-х годов в Токио успешно действовала «легальная» резидентура ИНО НКВД, которой руководил Борис Игнатьевич Гудзь (оперативный псевдоним «Гинце»), отозванный в Москву в 1936 году и, вслед за А. X. Артузовым, переведённый в Разведуправление РККА, откуда он вскоре был уволен «за связь с врагами народа» — была арестована его родная сестра — и исчез... Сделал он это весьма своевременно, так как сотрудникам токийской резидентуры уже задавали вопрос о том, когда «Гинце» был завербован японцами. Но это совсем другая история, к нашему повествованию отношения не имеющая[143].

Конечно, даже после утраты прежних позиций прекращать разведку по Японии было нельзя, и она велась с позиций других стран — в частности, с территории Маньчжурии, Китая, Голландии, Германии, Болгарии, Австрии... Работа эта была достаточно результативной.

К примеру, ещё в конце 1937 года «легальный» резидент внешней разведки в Иране Андрей Макарович Отрощенко привлёк к сотрудничеству одного местного жителя, который работал в посольстве Японии в Тегеране — принимал и отправлял дипломатическую почту. В результате Центр оказался в курсе подрывной деятельности японских спецслужб против нашей страны с позиций Ирана.

А вот сообщение другого агента, уже из Варшавы, но на ту же тему японского шпионажа; оно датировано 26 января 1938 года:

«Польский генеральный штаб получил сведения о том, что японский генерал Савада очень активно принялся организовывать свои связи с украинцами и с организацией “Прометей”[144] не только в Польше, но и в Париже, Берлине, Праге, Бухаресте и Константинополе.

Майор Тарашкевич, польский специалист по этим вопросам, утверждает, что Савада делает это грубо и неумело, ищет не политический подход, а лишь материал для чисто диверсионной работы. В Варшаве он поддерживает контакт с Смаль-Стоцким, с генералом Сильским и грузинами-эмигрантами. Платит большие деньги.

Польский генеральный штаб утверждает, что японцы мобилизуют также на Дальний Восток организацию Коновальца[145]. <...>»[146]

Можно понять, что в своей подрывной работе японцы использовали любое антисоветское отребье, вне зависимости от национальности. А давно ли, во времена так называемой первой русской революции, они не только поддерживали большевиков, но даже и снабжали оружием их боевые группы?

«Наращивание японцами боевых операций в Китае, наряду с непрекращающимися антисоветскими провокациями, создавало для нашей страны угрозы на Дальнем Востоке. Достаточно сказать, что в 1939 году в регионе было выявлено более 170 агентов и чуть меньше — за первое полугодие 1940 года.

Благодаря добытой резидентурой в Харбине[147] информации о приведении в боевую готовность японских войск, насчитывавших 350 тысяч солдат и офицеров, и введении в действие их системы ПВО, события у озера Хасан в 1938 году не оказались неожиданными для Москвы. Информированным было командование наших группировок и в районе реки Халхин-Гол в 1939 году, получив сведения о подготовке японских войск к нападению на Монголию. Ценность добытой внешней разведкой информации трудно принизить: поражение японских войск вынудило подать в отставку не только командование Квантунской армии в полном составе, но и находившийся у власти японский кабинет министров, осложнило развитие военного союза Японии с Германией и Италией и поставило под сомнение идею “блицкрига” на Дальнем Востоке»[148].

Вот так осуществлялась работа внешней разведки по странам «оси» — в полном смысле, как мы говорили, не «благодаря», но вопреки...

Понятно, что беспокойство руководства разведки вызывали не одни лишь вышеназванные страны. В частности, к тому времени ещё более ухудшились традиционно напряжённые отношения, издавна сложившиеся между СССР и Польшей, имевшей с нашей страной наиболее протяжённую границу в центре Европы. Польша, ранее входившая в состав Российской империи и получившая независимость вследствие событий Октября 1917 года, излишне уверовала в собственные силы после советско-польской войны 1920 года. Поляки не только возымели желание прирастить свою территорию за счёт Советского Союза, но и всячески налаживали шпионскую, подрывную и прочую работу в различных регионах СССР с целью пошатнуть, а то и вообще свалить советский режим... Когда же к власти в Германии пришли нацисты, польское руководство вдруг решило, что в лице Гитлера оно обрело надёжного и верного союзника в борьбе против СССР.

«В январе 1934 года была подписана германо-польская Декларация о неприменении силы (её называют также Пактом о ненападении). Советской разведке стало известно, что при её подписании поляки стремились заручиться поддержкой немцев в осуществлении своих планов захвата советских земель — от Прибалтики до Чёрного моря.

Но немцы вовсе не собирались отвоёвывать земли для поляков. В их планы входило завоевание для себя жизненного пространства на Востоке Европы, в том числе и самой Польши...»[149]

Однако опасность заключения реального антисоветского или, скорее даже, антироссийского польско-германского союза всё-таки существовала, и этот вопрос тщательно отслеживали наши резидентуры как в Берлине, так и в Варшаве.

Особые проблемы были у нашего государства и с северо-западным соседом — Финляндией, которая с начала XIX столетия входила в состав имперской России на правах Великого княжества Финляндского. К сожалению, в 1917 году новое большевистское руководство достаточно бездумно провело государственные границы (подобная ошибка с границами будет точь-в-точь повторена «демократами» при развале СССР в 1991 году), в результате чего к «новорождённой», ранее никогда не имевшей собственной государственности, Финляндии отойдёт российская Выборгская губерния. По этой причине государственная граница прошла в трёх десятках километров от Петрограда, столицы Республики, что было чрезвычайно опасно... Ленин мгновенно исправил положение, эвакуировав (тогда считалось, что на время) советское правительство в Москву. Но прошло уже два десятилетия, руководство партии и правительства чувствовало себя в «первопрестольной» вполне комфортно и ни о каком возвращении в Ленинград более не помышляло, между тем как над «городом трёх революций» всё ещё нависал дамоклов меч, образно говоря, становившийся с каждым годом всё тяжелее.

«Политический словарь» трактует события следующим образом:

«Белофинское правительство установило внутри страны режим буржуазной диктатуры и белого террора. В своей внешней политике на протяжении последующих 20 лет оно поддерживало тесную связь с империалистическими державами, враждебными Советскому Союзу и стремившимися использовать Финляндию в качестве плацдарма для нападения на СССР. Для этой цели Финляндия снабжалась извне финансовыми средствами и вооружениями. Особенно сильное экономическое и политическое влияние оказывала на Финляндию Англия. Английский империализм стремился закрепить в Финляндии свои позиции, чтобы утвердить своё господство в бассейне Балтийского моря, натравить на Советский Союз его ближайших соседей, а затем столкнуть СССР с Германией»[150].

Так-то оно так, да не совсем точно. «История российской внешней разведки» говорит о несколько иной опасности:

«...Было очевидно, что Германия стремилась создать антисоветский фронт от Баренцева до Чёрного моря.

Немецкая дипломатия при этом уделяла Финляндии одно из первостепенных мест, рассчитывая превратить её более чем 1000-километровую границу в плацдарм для будущего нападения на Советский Союз. В стране как грибы после дождя росли фашистские организации, укреплялись позиции сторонников прогерманской ориентации. Внешняя разведка имела неопровержимые данные о подготовке ввода в Финляндию немецкого экспедиционного корпуса»[151].

Действовавшая в Хельсинки «легальная» резидентура имела здесь весьма сильные позиции. Ещё в 1935 году в Финляндию в качестве заведующей отделения «Интуриста» приехала 28-летняя красавица Зоя Воскресенская, про которую никто, разумеется, не мог подумать, что ровно половину — на тот период — своей жизни она прослужила в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД и что приехала она в Хельсинки как сотрудник разведки, имевший псевдоним «Ирина». К тому же это была далеко уже не первая её загранкомандировка.

В резидентуре, как вспоминала потом Зоя Ивановна, было четыре человека, возглавлял её Генрих Бржзовский[152], который вскоре был отозван в Москву и в 1937 году расстрелян. А из Центра прибыл «Кин», новый резидент, — Борис Аркадьевич Рыбкин, заместителем которого стала Зоя Ивановна Воскресенская. На этом месте мы ставим жирную точку: история их любви в контексте внешней разведки подробно описана в книгах известной писательницы, а потому на этот вопрос мы отвлекаться не будем. В данном случае для нас гораздо важнее оперативная работа. Да и не только для нас, — недаром же Центр, в нарушение всех правил и традиций, разрешил резиденту и его заместителю оформить брак и продолжать исполнение своих служебных обязанностей. Ведь перед хельсинской резидентурой стояли тогда сложнейшие задачи.

Дэвид Мёрфи свидетельствует:

«Задолго до германского нападения <на СССР — А. Б.> хельсинская резидентура играла ключевую роль в советско-финских отношениях. В апреле 1938 года Сталин дал поручение Борису Рыбкину, бывшему резиденту НКВД в Хельсинки, провести секретные переговоры с высшими государственными деятелями в финском правительстве по вопросам, касающимся советско-финской границы. Рыбкин вернулся в Финляндию как советский поверенный в делах, продолжая использовать псевдоним Борис Ярцев. Переговоры успеха не имели, и Рыбкин уехал, когда началась Зимняя война в ноябре 1939 года»[153].

Советское руководство хотело не только «скорректировать» границу, это общеизвестно, но оно также вознамерилось оторвать финнов от их немецких союзников. Как говорится, худой мир лучше доброй ссоры — и для Финляндии было бы гораздо выгоднее поддерживать добрососедские отношения с северным соседом (это убедительно доказали послевоенные времена), нежели превращаться в плацдарм для авантюрной гитлеровской агрессии против СССР, с перспективой получить на своей территории оккупационные немецкие войска.

Резидента в звании полковника (или майора госбезопасности, не знаем) принял и проинструктировал Иосиф Виссарионович Сталин.

Вернувшись в Хельсинки, Борис Аркадьевич имел несколько встреч с министром иностранных дел Финляндии Эйно Рудольфом Холсти и с премьер-министром Аймо Каяндером.

Рыбкин-Ярцев предупреждал, «что представители экстремистской части германской армии не прочь осуществить высадку войск на территории Финляндии и затем обрушить оттуда атаки на СССР... Советский Союз не собирается пассивно ожидать, пока немцы прибудут в Райяёк[154], а бросит свои вооружённые силы в глубь финской территории, по возможности дальше, после чего бои между немецкими и русскими войсками будут проходить на территории Финляндии»[155].

Но доводы рассудка не возымели должного действия:

«Каяндер исключал вероятность такого исхода, заметив, что Финляндия не позволит <Германии — А. Б.> столь грубо нарушать её нейтралитет и территориальную целостность. Когда Ярцев спросил, думают ли финны, что они сумеют защитить свой нейтралитет в одиночку, Каяндер отпарировал в том смысле, что, окажись Каяндер сам на войне, он изо всех сил постарался бы не пасть духом, будь что будет...»[156]

Бесед ещё было несколько, но результат оставался один — полное непонимание с финской стороны. Как правило, мы верим в то, во что хотим верить, и доводы чужого рассудка при этом нас мало убеждают.

Что ж, последующее — события зимы 1939—1940 годов, а затем лета 1941-го — известно нам достаточно хорошо. Можно без всяких сомнений говорить, что для того, чтобы предотвратить эти события, разведка сделала всё возможное.

Продолжим наше путешествие по резидентурам...

Как мы уже знаем, не менее важным противником, чем Германия или Польша, для нас тогда официально считалась Великобритания, и там позиции советской внешней разведки были очень сильны — работа по Англии осуществлялась как с «легальных», так и с нелегальных позиций. В Центр регулярно поступала информация о внешнеполитических планах британского правительства и о внутреннем положении в стране; результативно работала наша внешняя контрразведка, сообщавшая о деятельности британских спецслужб.

В феврале 1934 года в Лондон, на нелегальную работу, прибыл австрийский гражданин Арнольд Дейч[157], член австрийской компартии с 1924 года. В 1928 году он окончил Венский университет с дипломом доктора философии и химии, после чего работал в подпольной организации Коминтерна; в январе 1932 года Дейч, а теперь уже — Стефан Ланг, переехал в Москву и по решению ЦК ВКП(б) был переведён из КПА в партию большевиков, а по рекомендации Коминтерна — принят на работу в Иностранный отдел НКВД. Поработав на нелегальном положении во Франции, Бельгии, Голландии и Германии, он, как мы сказали, отправился в столицу Туманного Альбиона, где, чтобы официально оправдать своё пребывание в Англии, поступил на психологический факультет Лондонского университета. Но здесь, разумеется, он приобретал не только научные познания.

«Арнольд Дейч сделал ставку на приобретение перспективной агентуры, которая впоследствии сможет влиять на внешнюю политику страны. Он начал присматриваться к студентам университетов и колледжей, где работали и учились выходцы из высшего общества Великобритании. Там, считал он, легче подыскать вероятных кандидатов и после установления с ними сотрудничества добиться их продвижения на нужные должности.

За относительно короткий срок Дейч подобрал себе группу надёжных помощников, вхожих в учебные заведения, готовящие кадры для высших эшелонов английской администрации. Дейч и его доверенные лица сосредоточили внимание на Кембридже, Оксфорде, Лондонском университете, школах подготовки технического персонала Министерства иностранных дел»[158].

Считается, что Дейч был первым советским разведчиком, который делал ставку на приобретение перспективной агентуры: именно он был «крёстным отцом» знаменитой так называемой «Кембриджской пятёрки». Пусть не удивляется читатель, слова «так называемая» относятся не к прилагательному «кембриджская», но к существительному — «пятёрка». Дело в том, что имена Кима Филби, Джона Кернкросса, Антони Бланта, Гая Бёрджеса и Дональда Маклейна по тем или иным причинам оказались известны широкой публике, вот и получилась «великолепная пятёрка». А если бы британские спецслужбы узнали о ком-то ещё, то мы не исключаем, что могла быть и «семёрка», и... Впрочем, не будем гадать: по вопросам, до сих пор остающимся нерассекреченными, мы знаем ровно столько же, сколько знает наш читатель. Поэтому вопрос, была ли в Оксфордском университете группа, аналогичная кембриджской, для нас также остаётся открытым...

Но для развития интриги мы можем добавить, что уже известный нам перебежчик Вальтер Кривицкий утверждал, что «на территории Англии и Британского Содружества действует широко разветвлённая сеть советской агентуры из шестидесяти одного человека». Число не круглое, а потому кажется достоверным и угрожающим.

А вот авторитетная оценка эксперта:

«Лондонская резидентура в предвоенный период была в готовности собирать урожай, полученный благодаря “Кембриджской пятёрке”, чья вербовка и совершенствование в 1930-е годы была шедевром разведывательных операций. Их интеллект и оперативный потенциал постов, который занимали эти агенты, был сногсшибательным»[159].

Всего же, насколько известно, за период работы в Англии Арнольд Дейч лично привлёк к сотрудничеству с СССР свыше двадцати человек, большинство из которых добывали для советской разведки особо ценные материалы. В частности, ещё в 1934 году, совместно с другим легендарным разведчиком-нелегалом Дмитрием Быстролётовым, он завербовал шифровальщика Управления связи Foreign Office. (Как объяснил нам один ветеран разведки, когда есть выбор, кого именно завербовать — посла или шифровальщика посольства, — без всяких сомнений выбирают последнего.) Таким образом, советская разведка получила доступ к секретам британского Министерства иностранных дел.

И тут опять-таки приходится уточнять, что, несмотря на весьма высокую оценку руководства — в 1938 году он даже получил советское гражданство, — Дейч вскоре попал под бериевскую «чистку», был отозван в Москву и в течение одиннадцати месяцев пребывал не у дел. К великому счастью, он успешно прошёл все проверки, после чего, грубо говоря, плюнул на всё и, что называется, «ушёл в народное хозяйство» — поступил на работу научным сотрудником в Институт мирового хозяйства и мировой экономики АН СССР.

Скажем, что блистательному разведчику Дмитрию Быстролётову[160] — он работал в ИНО с 1925 года, владел двадцатью иностранными языками, приобрёл ряд ценнейших агентов в различных странах Европы, — повезло гораздо меньше. В 1937 году он возвратился в СССР по завершении очередной командировки, а в 1938-м, по доносу, был арестован как иностранный шпион, после чего шестнадцать лет, до 1954 года, провёл в заключении... Но Быстролётов всё-таки доживёт до 1975 года, тогда как жизнь «более везучего», как казалось, Арнольда Дейча оборвётся по трагической случайности в 1942-м.

Говоря про Англию, нельзя сразу же не вспомнить про её извечную соперницу и союзницу Францию. В 1930-е годы на французской территории действовал весьма разветвлённый и дееспособный, как это называлось, разведаппарат, который позволял успешно решать поставленные перед резидентурой задачи. Помимо работы по политической и научно-технической линиям, резидентура уделяла большое внимание разработке антисоветской эмиграции,ведь после окончания Гражданской войны в СССР в одной только Франции осело не менее полутора миллионов наших бывших соотечественников, в подавляющем своём большинстве не испытывавших никакой симпатии к советской власти. В Париже находился штаб РОВС — Русского общевоинского союза, самой массовой организации русской эмиграции, декларировавшей своей целью непримиримую борьбу против коммунизма. В свою очередь, советская разведка развернула непримиримую борьбу против РОВС и, в особенности, его руководства. В числе агентов парижской резидентуры были министр Временного правительства и председатель Московского биржевого комитета С. Н. Третьяков, генерал-майор Белой армии Н. В. Скоблин, знаменитая певица Надежда Плевицкая. Эти и другие люди помогли нанести по РОВС ряд воистину смертельных ударов, которые хотя и не уничтожили Союз полностью, но дезорганизовали и разложили его. Сотрудникам ИНО удалось не только фактически взять работу РОВС под свой контроль, но и сначала, в 1930 году, похитить прямо в Париже его председателя генерала от инфантерии Александра Павловича Кутепова, а затем, в 1937-м, в Сен-Клу, под Парижем, — его преемника генерал-лейтенанта Евгения Карловича Миллера. Ощутимые удары были также нанесены по находившимся во Франции руководящим центрам НТС — Народно-трудового союза, ОУН — Организации украинских националистов и троцкистских организаций.

В период гражданской войны в Испании «легальная» и нелегальные резидентуры во Франции занимались, в частности, вербовкой добровольцев в ряды интернациональных бригад и их использованием в интересах разведки. Парижская «легальная» резидентура, совместно с мадридской, создала специальную школу по подготовке разведчиков и диверсантов для действий в тылу франкистских мятежников. В 1937—1939 годах агентам советской разведки удалось также наладить получение документов из британского посольства...

Чтобы не утомлять читателя долгими перечислениями, завершаем нашу «кругосветку» Соединёнными Штатами Америки, хотя, насколько нам известно, «легальные» и нелегальные резидентуры советской разведки успешно действовали ещё во многих странах.

США интересовали разведку — то есть советское руководство — в качестве потенциального союзника в предстоящей борьбе с нацизмом, а потому резидентуры собирали данные об отношении американского руководства, бизнеса и общественности к вопросам развития связей как с Советским Союзом, так и с государствами пресловутой «оси». К тому же Соединённые Штаты являлись страной с передовой экономикой и новейшими технологиями, а потому «легальная» резидентура, созданная в 1933 году после установления дипломатических отношений между СССР и США, наиболее активно работала по линии научно-технической разведки.

«Разведка решала задачу добыть сведения о новейших достижениях США в области науки, техники и вооружений. В этой связи внешняя разведка приобретала в США источники информации о новых видах американского оружия, разрабатываемого в конструкторских бюро или поступающего в войска для их оснащения»[161].

Один из первых советских нелегалов, работавших на Американском континенте, носил псевдоним «Чарли»; о нём известно лишь то, что в 1938 году он был отозван в Москву — и о дальнейшей судьбе разведчика мы можем только догадываться, не испытывая при том особого оптимизма.

«Но в информационных досье удалось отыскать следы его деятельности. Чарли сумел установить деловые контакты с инженерами, технологами, представителями различных фирм, офицерами лётных и морских частей. Только за два первых года работы Чарли добыл важную информацию о спасательных аппаратах для моряков-подводников, данные об авиационных двигателях, характеристики двух типов танков, авиационного прицела для бомбардировщиков, детали конструкций гидросамолётов, сведения о дизельных моторах различного назначения, о переработке нефти. Разведчику удалось получить в начале 30-х годов доклад американского учёного Годдарда “Об итогах работы по созданию ракетного двигателя на жидком топливе”. Документ был доложен маршалу Тухачевскому[162] и получил его высокую оценку»[163].

С 1930 года в Нью-Йорке действовала резидентура, возглавляемая разведчиком-нелегалом Дейвисом, о личности которого также мало что известно. Резидентура наладила получение документальной информации из Государственного департамента США, имела источники в германских дипломатических представительствах.

В 1934 году в Штаты прибыл Борис Яковлевич Базаров — в прошлом офицер Русской армии, сотрудник ИНО с 1921 года, возглавивший нелегальную резидентуру, в состав которой входили И. Ахмеров, Н. Бородин, А. Самсонов, впоследствии получившие известность как профессионалы высокого класса. Нелегальная резидентура взаимодействовала с «легальной», которой изначально руководил Пётр Давыдович Гутцайт, до этого десять лет проработавший в центральном аппарате разведки. Деятельность их была весьма результативной, однако в 1938 году обоих резидентов вдруг отозвали в Москву, где им были предъявлены обвинения в шпионаже. Оба они были расстреляны в феврале 1939 года.

Работу «легальной» резидентуры возглавил тогда Гайк Бадалович Овакимян, выпускник МВТУ имени Н. Э. Баумана, химик по образованию, кандидат наук, владевший немецким, английским и итальянским языками. В США он работал с 1933 года — в качестве заместителя резидента по линии научно-технической разведки. Прибыл же он в Нью-Йорк под прикрытием аспиранта химического института, в котором впоследствии защитил докторскую диссертацию и официально перешёл на работу инженером в Амторг[164].

Нелегальную резидентуру возглавил опытный разведчик Исхак Абдулович Ахмеров, выпускник Московского государственного университета, уже поработавший с легальных позиций в Турции и с нелегальных в Китае. Кстати, в Китае Ахмеров учился в американском колледже, где совершенствовал свои знания английского языка, и вскоре вышел там в первые ученики. При этом он успешно выполнял задания ИНО по разработке японских представителей в Поднебесной. На нелегальную работу в США Исхак Абдулович выехал в 1935 году и вскоре уже обзавёлся надёжными источниками в Госдепартаменте, министерстве финансов и даже в американских спецслужбах...

В конце предыдущей главы мы как-то слишком далеко заглянули вперёд, говоря о том, каким хорошим руководителем отдела стал Павел Фитин, — но ведь всё это оценки более позднего времени. Хотя можно предполагать, что процесс его становления оказался довольно быстрым, потому как новому начальнику разведки с первых же шагов пришлось окунуться в весьма трудноразрешимые проблемы, и он с этим успешно справился. Главная проблема была в том, что приближались сразу три войны: война Германии с Польшей, которая в итоге должна была подвести потенциального агрессора к самой нашей западной границе; война между СССР и Финляндией, вследствие которой государственная граница на севере должна была быть отодвинута от важнейшего промышленного и политического центра нашей страны — Ленинграда; ну а затем — это понимали многие, но признавали далеко не все — неизбежно должна была начаться война между Германией и СССР.

Читатель, очевидно, обратил внимание на то, что мы настойчиво повторяем, что должно было быть именно так — а не то, что были какие-то такие возможности и вероятности. Нет, всё уже было определено достаточно точно, за исключением многочисленных подробностей и частных вариантов развития событий, которые не так-то и просто было предугадать или предвидеть, но от которых могло зависеть очень многое. А значит, именно на этих моментах и частностях должна была сосредоточить своё внимание разведка, но...

«Чтобы представить состояние, в котором П. М. Фитин принимал руководство внешней разведкой в мае 1939 года, достаточно ознакомиться с отчётом о работе разведки за период с 1939-го по 1941 год. П. М. Фитин писал, что к началу 1939 года почти все резиденты были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем были арестованы, остальных проверяли. “Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду с созданием аппарата самого отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном”. Эти слова из отчёта — отнюдь не преувеличение ущерба, нанесённого разведке, и не преувеличение всеобщей “оголённости” кадрового состава 5-го отдела ГУГБ НКВД. Автор начинал свой служебный путь в разведке как раз в этот период и собственными глазами видел бедственное состояние центрального аппарата. А несколько позже узнал и о таком же положении в зарубежных резидентурах.

Когда в 1939 году коллектив сотрудников 5-го отдела собирался вместе на служебное совещание или по иному случаю, мы могли по пальцам перечислить “зрелых”, 35—45-летних разведчиков. Остальным было по двадцать пять лет. Молодёжь! Если в такой важной резидентуре, как берлинская, к 1939 году оставался только один сотрудник, то к концу следующего уже было тринадцать. Правда, из них только один был с опытом разведывательной работы...»[173]

А разве можно было назвать опытным сотрудником самого руководителя разведки, проработавшего в Службе немногим более полугода? Конечно же, нет! Но Павел Михайлович как-то умудрялся справляться — в первую очередь, очевидно, потому, что не возомнил себя самым умным и всезнающим, что нередко случается со «скороспелыми» — да и не только — начальниками. Как свидетельствует опыт, чтобы производить на окружающих впечатление, у любого начальника обыкновенно есть два пути: либо окружить себя идиотами и на их фоне казаться умным человеком (к сожалению, этот вариант выбирается наиболее часто и на любом уровне), либо собирать вокруг себя умных людей и не стесняться обращаться к ним за советом и помощью.

Фитин, в чём у нас не могло быть ни малейшего сомнения, выбрал второй вариант: его надёжной опорой стали профессионалы высокого класса — Василий Михайлович и Елизавета Юльевна Зарубины, Александр Михайлович Коротков, Павел Матвеевич Журавлёв, Зоя Ивановна Рыбкина, Исхак Абдулович Ахмеров и рад других специалистов. При этом молодой начальник не стал отгораживаться каменной стеной от своих вчерашних товарищей, бывших соучеников по ЦШ — тех, с кем он совсем недавно вместе пришёл в разведку. Он сохранял дружеские отношения, как говорится, со своими ребятами, и это тоже серьёзно укрепляло его позиции. Да и «ребята» эти очень быстро росли в профессиональном плане, и вскоре их имена окажутся неразрывно связаны с блестящими операциями Советской внешней разведки военных, а затем и послевоенных лет.

О стиле работы Фитина вспоминает Зоя Васильевна Зарубина, дочь легендарных разведчиков Василия Михайловича и Елизаветы Юльевны и сама сотрудник внешней разведки:

«Я знала Павла Михайловича как начальника разведки. Одно время мой отец был у него заместителем. Его уважали как человека внимательного, доброго. По образованию он агроном, до работы в органах редактировал сельскохозяйственный журнал. Во всяком случае, Фитин по характеру — это не Деканозов и не Кобулов[174] Амаяк. Он хотел не только служить, но старался понять, в чём же секрет ветеранов в то время. Без нужды он не наступал на их самолюбие. Это я могла почувствовать, как молодая сотрудница, я у него работала одно время. Он видел во мне не только молодую сотрудницу, но и дочь Василия Михайловича Зарубина. Была какая-то клановость, семейственность, что ли, в хорошем понимании этого слова»[175].

Сам Павел Михайлович впоследствии так отзывался о своих сотрудниках, скажем даже точнее, — соратниках:

«С тех пор, как я возглавил Разведывательное управление центрального аппарата, прошло всего два года, но я хорошо изучил работников разведки, как молодых, так и опытных, и верил в их честность и преданность делу. В этом я убедился, перестраивая разведывательную работу в соответствии с решением Центрального Комитета партии от 1938 года “Об улучшении работы Иностранного отдела НКВД”»[176].

Ну а пока что завтрашних асов разведки буквально брали за шиворот и безжалостно швыряли в воду (т. е. направляли за кордон) — учись плавать, салага! В смысле, разведчик, не имеющий достаточного оперативного опыта...

Например, уже в июле 1939 года друг и соученик Фитина Виктор Лягин был отправлен за океан — в Соединённые Штаты Америки, сначала в Сан-Франциско, а затем в нью-йоркскую резидентуру, где он, выпускник Ленинградского политеха, успешно работал по линии научно-технической разведки. Достаточно сказать, что только в 1939—1940 годах от этой резидентуры было получено около 30 тысяч листов технической документации и свыше 150 образцов технических новинок.

А вот что вспоминал Елисей Синицын:

«В начале июля меня вызвал к себе начальник разведки <П. М. Фитин — А. Б.> и сказал, чтобы в конце этого месяца я выехал на работу в Польшу в качестве заместителя резидента варшавской резидентуры. Моим постоянным местом работы будет город Львов, консульство СССР. Оформление прошло быстро, и я с женой и сыном выехал в Варшаву»[177].

Ничего себе! Сразу же — заместителем резидента, да ещё в ту страну, которая, во-первых, проводит недружественную политику по отношению к Советскому Союзу и даже вынашивает по отношению к нему агрессивные планы, во-вторых, сама может стать в ближайшее время объектом гитлеровской агрессии.

Уточним для сравнения, что последний руководить Советской внешней разведки Леонид Владимирович Шебаршин, очень успешно и достойно делавший карьеру, стал заместителем резидента лишь где-то на десятом году своей службы. До этого он окончил МГИМО и съездил в командировку по линии МИД, потом перешёл в разведку, окончил 101-ю школу КГБ СССР, поработал в центральном аппарате ПГУ, съездил в долгосрочную командировку, учился на курсах усовершенствования, опять работал в центральном аппарате — и только затем отправился в командировку в качестве заместителя резидента.

А тут — ещё только первая командировка в начале второго года службы! Но ничего, справился. Когда же началась гитлеровская агрессия, Синицын получил задачу «ежедневно сообщать о внутриполитическом положении в Польше и особенно в восточных воеводствах». Для выполнения этой задачи он ежедневно ездил по указанному региону — порой с риском для жизни, — проводил визуальную разведку, беседовал с населением, а также ещё проводил приём местных жителей в консульстве и в конце концов встретился с вошедшими на польскую территорию передовыми частями советских войск.

По возвращении в Москву этот молодой сотрудник по поручению Фитина составил «записку о внутриполитическом и военном положении в Польше» — получилось восемь страниц, — и записка эта была передана наркому Берии, который представил её на заседании Политбюро. Подумать только — доклад для высшего руководства партии и государства готовил человек, работающий в разведке без году неделя...

...Из сказанного может создаться впечатление, что в Наркомате внутренних дел наступили новые времена — мол, после того как в разведку пришло новое поколение, товарищ Берия, успешно избавившийся к тому времени от «ежовских подручных», предоставил молодому начальнику разведки и его «команде», усиленной проверенными ветеранами, карт-бланш — то есть свободу действий на благо и в интересах великой Родины.

Ах, если бы всё было так хорошо и разумно!

Между тем 26 августа 1939 года на вакантную должность «легального» резидента в Берлине был назначен Амаяк Кобулов[178].

О чём думало при этом высшее руководство страны и лично Лаврентий Павлович, сказать совершенно невозможно. Не хочется заниматься критиканством, но очень желательно бы понять, в чьём воспалённом мозгу могла возникнуть мысль назначить главой советской разведки в столице Третьего рейха именно Амаяка Кобулова?!

Главным достоинством этого человека являлось то, что он был родным братом Богдана Захаровича Кобулова[179], большого друга Лаврентия Павловича Берии. В недавнем времени Кобулов-старший был заместителем наркома внутренних дел Грузинской ССР, а теперь — начальником следственной части НКВД СССР и самолично проводил допросы обвиняемых, не стесняясь в средствах; несколько позже он примет Главное экономическое управление той же организации.

Амаяк Захарович, окончивший пять классов Тифлисской торговой школы, успешно шёл по кассирско-бухгалтерской линии и в 1927 году поступил на работу счетоводом в финансовый отдел ОГПУ ЗСФСР — Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики. Потом он решил сменить профиль работы и за десять лет дорос сначала до временно исполняющего обязанности наркома внутренних дел Абхазской АССР, а затем стал первым заместителем наркома внутренних дел Украинской ССР.

Никакого опыта разведывательной работы он не имел, да и чекистом, как считают современники, он также был «нулевым».

Ну неужели же нельзя было найти другого «хлебного» места для этого замечательного человека?! Ведь война с Германией была совсем близко, это сомнения не вызывало, так почему же в стан «главного противника» не направили настоящего резидента? Достойные кандидаты были — и даже, что называется, под рукой. К примеру, заместителем Кобулова вскоре был назначен Александр Коротков — молодой, но, как мы уже рассказали, весьма опытный сотрудник.

Амаяк Кобулов был старше Короткова на три года, Фитина — на год, однако небезызвестный Никита Сергеевич Хрущёв, в ту пору работавший 1 -м секретарём ЦК Коммунистической партии (большевиков) Украины, а потому Кобулова знавший, назвал его «мальчишкой, и довольно неподготовленным». Ни про нашего героя, ни про Короткова, одного из ведущих сотрудников его отдела, никто ничего подобного сказать не мог...

Когда Фитин узнал об этом назначении — оно, как можно понять, произошло без всякого согласования с начальником 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, — он был потрясён и возмущён, но абсолютно ничего не мог поделать.

Дэвид Мёрфи пишет по этому поводу так:

«Назначенный резидентом НКВД/НКГБ в Берлин 26 августа 1939 года, Кобулов никогда не работал за границей, не знал немецкого языка и не имел никакого опыта в разведывательных операциях. Но заметьте дату назначения: это было всего три дня спустя после подписания нацистско-советского пакта о ненападении и за четыре дня до германского нападения на Польшу; в этот критический период Сталин и Берия хотели иметь в Берлине человека, которому они могли полностью доверять. Их не заботило, подходит ли он для этой работы. Естественно, профессионалы германского отдела внешней разведки в Москве возражали, но так как Фитин стал начальником управления только в мае 1939 года и всё ещё “проходил испытание”, шансов остановить это назначение было мало»[180].

В общем, все прекрасно понимали: это была высшая номенклатура, и явно, что приказ о назначении был утверждён — не знаем только, устно или письменно — самим Иосифом Виссарионовичем.

Нет, только представить себе! В Берлине, перед самой войной, на двух ключевых должностях, определявших политику руководства СССР по отношению к гитлеровской Германии, — посла Советского Союза и «легального» резидента политической разведки НКВД СССР — оказались Владимир Георгиевич Деканозов и Амаяк Захарович Кобулов. Два абсолютных нуля, зато пользовавшихся расположением наркома Берии. Такой вот бездарнейший «тандемчик»!

А ведь в гитлеровских спецслужбах работали совсем не такие идиоты, как нам бы того хотелось, так что установить, кем же на самом деле является секретарь полпредства СССР в Германии Амаяк Кобулов, брат высокопоставленного чекиста и сам недавний зам руководителя НКВД Украины, для них особенного труда не составило. Ну а предложить новому резиденту свою «подставу» для противника было только вопросом времени...

Вадим Алексеевич Кирпиченко прокомментировал этот момент с присущим ему тонким юмором:

«Назначение Берией Амаяка Кобулова в Берлин было ценным подарком для Гитлера»[181].

Как представляется, высшее руководство НКВД — в смысле, товарищ Берия, — достаточно бесцеремонно вмешивалось в работу разведки. В особенности, по кадровым вопросам.

Каждого резидента и разведчика, возвращавшегося из-за рубежа, принимал не только начальник разведки, но и нарком, самолично, благо разведчиков было немного. Разговор с Берией мог происходить как в присутствии начальника разведки, так и с глазу на глаз. Думается, последнее случалось гораздо чаще, нежели коллективные разговоры.

Один из ветеранов разведки нам рассказывал:

— Когда я учился в 101-й школе, у меня был преподаватель японского языка Григорий Павлович Каспаров, который уже в 1933 году был резидентом в Сеуле — это было корейское генерал-губернаторство Японии, — и проработал он в тех краях довольно долго... Григорий Павлович рассказывал, что когда он возвратился, то его Берия вызвал, насколько помнится, только его, Фитина не приглашал. Каспаров доложил о своих результатах. После доклада Берия задал вопрос: «Ну а японцы вас пытались вербовать?» — «Нет, не пытались». — «Ну ладно, это мы проверим!» И всё. Судьба человека зависела от того, понравился он Берии или нет...

Можно понять, что и судьба самого Павла Михайловича точно так же зависела от симпатий и антипатий всесильного наркома. Порой приходится слышать, что, так как к Фитину благоволил Сталин, Берия тронуть его не мог. Но кто скажет, с какого времени Иосиф Виссарионович, что называется, проникся к Фитину? Явно же, что не в тот период, когда Фитин, одно за другим, передавал руководству НКВД, откуда они шли «наверх», спецсообщения с очередными датами начала войны. И вряд ли в 1941-м, когда оправдались худшие прогнозы и Сталин, официально признав правоту разведки, да и многих других, тем самым расписался бы в своих ошибках. Очень сомнительно также, что произошло это в 1942-м, когда из-за ошибок — или даже упрямства — Верховного, всем советам вопреки излишне распылившего силы по всем фронтам, гитлеровские войска оказались на берегах Волги и в горах Кавказа... Так что «в фавор» Павел Фитин мог попасть не раньше 1943 года, когда, во-первых, подтвердились многие прогнозы разведки, а во-вторых, что главное, Сталин уже стал тем самым великим и мудрым Сталиным, который успешно руководил нашими победоносными Вооружёнными силами и был безусловным лидером советского народа.

Отсюда можем сделать вывод, что Лаврентий Павлович, выдвинувший молодого сотрудника Павла Фитина на должность начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, в своём выборе не разочаровался и, значит, покровительствовал своему протеже — в необходимых пределах, разумеется. Но «человеком Берии» — в отличие от тех же братьев Кобуловых или своего непосредственного начальника Меркулова — Фитин не был. Нарком, отдадим Лаврентию Павловичу должное, ценил начальника разведки не за личную преданность, но за его деловые и человеческие качества. Хотя, вполне возможно, личные отношения между ними были достаточно прохладными. Но, опять-таки, в государственном масштабе это были фигуры совершенно разного уровня — всесильный нарком, кандидат в члены Политбюро, то есть высшего партийного руководства, и начальник 5-го отдела. Это позже — но при Фитине и очень во многом благодаря Фитину — разведка станет 1-м управлением НКГБ, НКВД, а затем, ещё позже, и Первым главным управлением КГБ СССР, что гораздо более соответствовало её роли и значению в иерархии спецслужб. Но пока что это был всего лишь 5-й отдел наркомата.

Недаром же Фитин, начальник внешней разведки НКВД, в отличие от начальника военной разведки, прямого доступа к Сталину не имел, на личные доклады к нему не ходил и документы напрямую ему не отправлял.

Вот как об этом пишется в энциклопедии «Великая Отечественная война»:

«Сталин не принимал для личного доклада начальника разведки. Его материалы в случае необходимости мог доложить только нарком внутренних дел (госбезопасности). Единственный личный доклад П. М. Фитина И. В. Сталину 17 июня 1941 года состоялся в присутствии наркома госбезопасности В. Н. Меркулова. Такой порядок не способствовал повышению эффективности работы внешней разведки, поскольку её начальник был лишён возможности дать необходимые пояснения докладываемой информации в ходе непосредственного диалога с руководителем государства. Он не видел реакции лидера страны на работу разведки, не получал из первых рук информационные поручения.

Тем не менее, несмотря на указанные недостатки и трудности, внешней разведке удалось добыть убедительную информацию о военных приготовлениях Германии. Причём эта информация носила разносторонний комплексный характер, что повышало её общую достоверность...»[182]

Как мы знаем, над Фитиным было два начальника — нарком Берия и начальник ГУГБ Меркулов, и именно они визировали подписанные им донесения. Пускай всё это шло во вред делу, но «опытные аппаратчики» Берия и Меркулов не имели ни малейшего желания, чтобы их подчинённые — даже начальник внешней разведки, — бесконтрольно заходили к Сталину. Ведь мало ли что мог спросить вождь у своего собеседника — или же собеседник по собственной инициативе мог чего-то нашептать вождю, а там и гляди, кого вдруг объявят очередным «врагом народа» и кто чьё место потом займёт...

— Очень плохо было то, — рассказал нам один из ветеранов, генерал-лейтенант, в настоящее время профессионально занимающийся историей Службы, — что начальник разведки не имел возможности напрямую общаться со Сталиным. Если бы он регулярно ходил к Иосифу Виссарионовичу с докладом, излагал ему свои доводы, сделанные на основании полученных агентурных материалов, отстаивал свои позиции, то вполне возможно, что вождь начал бы к нему прислушиваться: он с уважением относился к людям убеждённым, которые твёрдо стоят на своём. По-моему, на той единственно зафиксированной встрече в Кремле 17 июня 1941 года Фитин сумел в чём-то переубедить Сталина, что-то ему доказал. Мне кажется, что вождь тогда даже испугался. Он увидел, что у парня огонь горит в глазах, что он абсолютно уверен в том, о чём говорит, что он владеет информацией — и подумал, а вдруг Фитин действительно прав? Мы знаем, что Сталин тогда серьёзно задумался и кое-какие меры принял...

Рассказ о встрече 17 июня 1941 года — впереди.

...Удивительно, но доверия к начальнику разведки высшее руководство не проявляло не только в каких-то щепетильных личных вопросах, но до него даже не доводились (или доводились не всегда, этого мы точно не знаем) и те решения государственного уровня, о которых ему следовало бы знать по долгу службы.

Так, утром 17 сентября 1939 года Павел Михайлович пригласил к себе всех сотрудников 2-го — «польского» — отделения и несколько обескураженно сообщил им о вводе советских войск на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины. О том, что эти земли будут возвращены в состав России — в смысле, СССР, — то есть о существовании секретного дополнительного протокола к подписанному 23 августа того самого 1939 года Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом (у нас его любят называть на западный манер «пактом Молотова — Риббентропа»), Фитин не знал!

Хотя ещё 7 августа именно внешняя разведка доложила руководству страны, что в ближайшее время — в любой день после 25 августа — Германия может начать боевые действия против Польши. Эта информация была рассмотрена на заседании Политбюро, и, учитывая то, что имелась информация о тайных переговорах английского и германского руководства, и то, что нам самим не удавалось прийти к взаимопониманию с англо-французами, было принято решение о заключении договора о ненападении с Германией. Про договор от 23 августа 1939 года знали все, но подписание «секретного протокола» осталось тайной за семью печатями даже для тех, кому о них следовало бы знать.

В итоге Фитину пришлось срочно вносить коррективы в работу, перераспределять немогучие силы своего отдела. В частности, сотрудники разведки вошли в созданную при наркоме Берии группу по разбору и изучению документов Генштаба Польши, связанных с разведывательной и контрразведывательной деятельностью.

Приходится признать, что в спецслужбах нашего потенциального противника — гитлеровской Германии — доверия к сотрудникам было побольше. Вот что писал как раз на ту самую тему Вальтер Шелленберг, руководитель политической разведки рейха:

«Имел я также разговор с Гиммлером — о наших отношениях с русскими. В соответствии с секретными пунктами германо-советского соглашения от 23 августа 1939 года, они должны были оккупировать свою зону Польши 18 сентября. Он также сообщил мне, что мы отдаём прибалтийские государства русским, и сказал, чтобы я начал подготавливать мероприятия по обеспечению безопасности новой границы. Он хотел, чтобы я подумал над тем, будут ли теперь русские снижать активность своей разведки или же, напротив, проводить её ещё более интенсивно. Когда я приду к какому-нибудь заключению, сказал он, я должен буду представить доклад с изложением моей точки зрения.

Я был изумлён.

— На этот вопрос можно ответить сразу, — сказал я. — Они будут усиливать активность своей разведки всеми средствами, имеющимися у них в распоряжении. Вне сомнения, они будут стараться заслать своих агентов в число прибалтийских немцев и других национальных меньшинств, репатриируемых в настоящее время»[183].

В то самое время Шелленберг ещё руководил гестаповской контрразведкой.

...Итак, Польша — постоянный источник опасности — исчезла с карты Европы. Но это, к сожалению, совсем не значит, что у начальника разведки прошла головная боль, с ней связанная, и что «польский вопрос» был сдан в архив целиком и полностью...

Нет, вопросы остались, если не прибавились, — исчезла только сама Польша, как географический субъект, а с ним, соответственно, потенциальная возможность польской агрессии. Хотя название исчезло только на данное время — оно возродится шесть лет спустя, благодаря усилиям Советского Союза и его героической Красной армии, о чём впоследствии поляки почему-то старались не вспоминать.

* * *

Польша прекратила своё существование, зато была Финляндия, и после начала Второй мировой войны (Sic! Мировая война началась, хотя многие ещё не хотели или просто боялись это признать) советско-финляндские отношения обострились ещё сильнее. Хотя, казалось бы, куда им было ещё более обостряться? Вот выдержки из спецсообщения НКВД СССР, поступившего товарищу Сталину всего через две недели после того, как Павел Фитин стал начальником разведки, 1 июня 1939 года. «Кин», резидент в Финляндии Борис Аркадьевич Рыбкин, сообщал:

«...начальник мобилизационно-организационного отдела Фингенштаба полковник ОЙНОНЕН... в беседе с нашим источником рассказал последнему следующее:

“Если Англия действительно заключит пакт с СССР, то мы будем иметь войну. Германия выждет только, пока будет собран урожай... В этой войне Германия не пойдёт против Финляндии, и мы можем наш нейтралитет и самостоятельность сохранить тем, что мы станем форпостом борьбы против большевизма и Советского Союза... Если же мы с помощью нашей береговой артиллерии и флота сможем не допустить советский флот и авиацию выйти в Балтийское море, можно быть совершенно уверенным в том, что после окончания войны наша самостоятельность будет укреплена отношениями с Германией. Правда, может случиться, что некоторые советские самолёты прорвутся и нанесут ущерб отдельным городам и объектам, но Красная армия не сможет прийти в Финляндию. В войне Германии с СССР, даже если Англия будет против Германии, Красная армия не сможет вести длительную войну, ввиду отсутствия квалифицированного руководства”.

<...> Германия начнёт войну против СССР с захвата Украины. Поэтому исход войны будет решать только время. Что касается Финляндии, то через союз с Германией, после победоносной войны, Финляндия будет играть главенствующую роль в скандинавской политике и экономике и станет действительным гегемоном в Скандинавии. <...>»[184]

Да, набор откровенных глупостей! Но ведь всю эту чушь несло, так сказать, официальное лицо, занимавшее далеко не последнее место в военной иерархии сопредельного государства. Впрочем, если бы финское руководство не разделяло этих мыслей, то оно вряд ли бы ввязалось в гитлеровскую авантюру. Тем более, после пресловутой «Зимней войны» с Советским Союзом. Хотя и начиналась она для нашей страны неудачно, и потери наши были велики — наступающая сторона всегда несёт больший урон по сравнению с обороняющейся, — но всё же нам удалось прорвать укрепления мощнейшей линии Маннергейма, и Финляндия была сокрушена... Однако не будем забегать вперёд.

В представленном документе видна однозначная недооценка финнами своего потенциального противника, переоценка своего германского союзника, наивная уверенность в том, что путём некоторых услуг этому союзнику можно будет укрепить собственную самостоятельность, ну и откровеннейшая ерунда на тему того, что Финляндия, двадцать лет тому назад — и впервые за всю свою историю! — получившая независимость, может стать «действительным гегемоном в Скандинавии».

Если на дурака, по возможности, не стоит обращать внимания, то дурак с амбициями[185] потенциально опасен — амбициозные планы никого ещё до добра не доводили... Рассчитывая на помощь Германии, финское руководство не только отказывалось с выгодой для себя решить территориальный вопрос — отодвинуть границу от Ленинграда и передать СССР в аренду несколько островов в Финском заливе, перекрывавших подходы к Кронштадту, за что Финляндия получила бы в качестве компенсации территорию, в два раза превышающую уступленную, но ещё и осуществляло достаточно провокационные военные приготовления. На границе с Советским Союзом демонстративно возводилась линия Маннергейма — этакий гарант независимости Финляндии, за которым, как думалось, можно будет спокойно отсидеться, время от времени задирая «северного соседа». Вот как описывает эту полосу обороны американский разведчик:

«Перекрывая весь Карельский перешеек, от Ладожского озера до Финского залива, она в большой степени опиралась на естественные преграды — реки и озёра. Её глубина достигала девяноста километров. Железобетонные огневые позиции были двухэтажными, артиллерийские и пулемётные амбразуры, так же как потолки и крыши, были покрыты броневыми плитами. Окружённая болотистой и густо заросшей лесом местностью, линия Маннергейма была буквально непреодолима для пехоты и бронетехники»[186].

К тому же, к границе постоянно стягивались финские войска... Сейчас как-то принято считать, что тот пресловутый артиллерийский обстрел советской территории, который явился официальным поводом к началу войны, был «советской провокацией». Однако людям военным хорошо понятно, что чем больше войск, в том числе весьма слабоуправляемых резервистов, тем больше будет бардака и разного рода чрезвычайных происшествий. Так что вполне могли бабахнуть из пушки случайно, а то и по пьянке — финны, как известно, выпить очень даже любят. А мы в те времена артиллерийских обстрелов своей территории не прощали... Но это всё ещё произойдёт — правда, в обозримом будущем, меньше чем через два месяца.

Пока же, безусловно, «финляндский вопрос» выходил на первый план, а значит, следовало срочно усиливать аппарат «легальной» резидентуры в Хельсинки.

Но всё, опять-таки, произошло с точностью до наоборот: временный поверенный в делах СССР в Финляндии Ярцев — он же резидент «Кин», Борис Аркадьевич Рыбкин, — был отозван из Хельсинки буквально перед самой войной. Зачем и почему — этого никто не знает.

Его следовало срочно заменить — но кем?! Где найти человека на столь ответственную должность и в такое опасное время? Недаром Павел Михайлович жаловался в своих воспоминаниях: «При подборе кандидатур на разведывательную работу за рубежом приходилось сталкиваться с большими трудностями из-за слабого знания иностранных языков многими товарищами, вновь пришедшими в разведку, и отсутствия у них опыта ведения разведки за кордоном»[187].

По счастью, Берия не стал предлагать очередного своего Кобулова и, как можно понять, в безвыходной ситуации предоставил Фитину свободу выбора. Или, может, просто «перевёл» на него «стрелки», чтобы, если что пойдёт не так, было кому за то ответить. Вполне грамотное «аппаратное решение».

А ведь ситуация была чрезвычайная! Опытнейший «Кин» работал «под крышей» временного поверенного в делах, что позволяло ему выходить на высшее финское руководство, не прося кого-то из высокопоставленных «чистых» дипломатов о помощи и содействии. По протоколу, на смену одному уезжающему дипломату приезжает другой, того же ранга. Значит, новый «легальный» резидент должен был стать и главным представителем СССР на территории Финляндии. То есть это должен был быть человек с великолепной и всесторонней подготовкой.

И что было Павлу Михайловичу делать? У него что, был богатейший выбор посланников и временных поверенных с опытом практической работы? Откуда! Оставалось только одно — выбрать сотрудника, в котором он был совершенно уверен и который находится под рукой. Очевидно, что более всего он был уверен в своих однокашниках по Центральной школе. Конечно, это была авантюра — но что было делать?! Не вербовать же «чистого»[188] мидовца, в конце концов!

Выбор начальника разведки пал на Елисея Синицына, имевшего за душой двухмесячную командировку в Польшу, а теперь разбиравшего документы польского Генштаба. Пригласив его к себе, Фитин ошарашил Синицына известием о том, что в начале ноября ему следует отправляться в Финляндию, да ещё и в качестве резидента, да ещё и «под крышей» временного поверенного в делах.

Елисей Тихонович пробормотал, что не знает финского языка, на что его друг отвечал жёстко: «Разведчика посылают туда, где, по мнению руководства, он больше всего нужен в настоящий момент!»

Что ж, Фитин вполне вошёл в свою роль — так ведь других вариантов у него не было... Так же как не было и других людей.

Но в выборе своём Павел Михайлович не ошибся — резидент Синицын (он проходил под псевдонимом «Елисеев») успешно выполнил все поставленные задачи. Правда, в конце командировки он чуть было не сломал себе шею на скользком «паркете». Дело было так...

25 ноября, то есть за пять дней до начала войны, резидент отправился в район посёлка Куоккала — до 1930 года там проживал в своей усадьбе «Пенаты» Илья Ефимович Репин, в честь которого посёлок потом, уже на советской территории, переименуют в Репино, — чтобы осмотреть дом художника. На самом-то деле, разумеется, он смотрел на то, как готовятся к войне финны, и подметил немало для себя интересного.

Особенно удивило Синицына вооружение финских солдат: «Каждый из них вместо обычной винтовки со штыком имел в руках не то больших размеров пистолет со стволом длиной примерно 40-50 см, не то пулемёт. Ствол покрыт железным ячеистым кожухом, по всей видимости, для охлаждения его. С нижней стороны приклада к стволу вмонтирована круглая коробка, по диаметру и толщине похожая на два вместе сложенные чайные блюдца. Эта коробка могла вмещать до 30-40 патронов. Когда солдаты поднимались и бежали в наступление, они стреляли из своего оружия как бы с рук, без прицеливания. Скорострельность была, как из обычного пулемёта, но хлопки выстрелов были значительно слабее»[189].

Читатель, безусловно, понимает, что речь идёт об автомате, который тогда не без основания, но громоздко именовали «пистолет-пулемёт». Конечно, данная тема находится в сфере интересов военной разведки, но, как оказалось, «соседи» этого нового оружия в руках финских солдат не разглядели.

Впрочем, можно ли было тогда называть пистолет-пулемёт новым оружием? Известно ведь, что первый в мире автомат под винтовочный патрон калибра 6,5 мм создал русский оружейник Владимир Григорьевич Фёдоров ещё в 1916 году. Но потом, уже в советские времена, один из военных деятелей, проявив пресловутый «классовый подход», почему-то обозвал автомат «полицейским оружием», и поэтому основным оружием советской пехоты так и оставалась мосинская трёхлинейная винтовка образца 1891/1930 годов.

Однако не о том сейчас речь. Когда резидент возвратился в Хельсинки, секретарь посольства передал ему телеграмму наркома иностранных дел Молотова с требованием срочно прибыть в НКИД. Официально, как временный поверенный, Синицын был подчинён наркому иностранных дел, хотя как сотрудник НКВД он прежде всего подчинялся Берии. Будь он человеком по-настоящему военным, Елисей Тихонович твёрдо знал бы, как поступать. Но так как к военной дисциплине он приучен не был и никто его ранее не инструктировал, как поступать в подобной ситуации, Синицын, разумеется, поспешил исполнить распоряжение Вячеслава Михайловича, который к тому же, не будем этого забывать, являлся и председателем Совнаркома. То есть номинально — начальником и для наркома Берии.

27 ноября Синицын прибыл в Москву и прямиком направился в Наркоминдел, где без промедления был принят наркомом. Елисея Тихоновича поразило то, что особого интереса к его появлению Вячеслав Михайлович не проявил и что разговор носил какой-то формальный характер. Резидент доложил о политической ситуации в стране, о лихорадочной подготовке финнов к войне... О том, как он ездил на Карельский перешеек, Синицын решил умолчать — даже как-то неожиданно для себя. Наверное, смутило равнодушное отношение наркома к его докладу. Молотов вопросов не задавал, а когда резидент закончил свой достаточно лаконичный рассказ, то вышел из-за стола и сказал, прощаясь за руку: «Вы свободны и можете идти к товарищу Берия».

Это Елисей и сделал, потому как здание НКИД было фактически напротив здания НКВД.

«Через десять минут я был уже у Фитина и заметил, что он чем-то взволнован.

— Где ты ходишь и почему сразу не пришёл в наркомат? — зло спросил он.

Я начал объяснять, почему это произошло, как вдруг по домофону[190] послышался резкий не голос, а бич:

— Явился ли этот дурак к тебе?

На этот голос Фитин как ужаленный вскочил со стула и ответил:

— Явился.

— Вместе с ним ко мне, — послышалось из домофона.

Когда вошли в кабинет, Берия полулежал на кожаном диване и угрюмо, через пенсне, молча осматривал нас. Перебравшись затем к столу и тяжело усевшись в кресло, неожиданно выкрикнул, глядя на меня:

— Ты знаешь, кто ты? — через короткую паузу добавил: — Ты большой дурак.

Я молчал.

Видимо, ему показалось, что я слабо реагирую на его замечание, схватил карандаш и ещё резче выкрикнул:

— Ты большой ноль с точкой.

При этом на листе бумаги начертил ноль, карандаш от большой силы нажима сломался, и он резко бросил его на стол в мою сторону. Я сразу понял, что виной такой выходки наркома явился мой доклад Молотову, и хотел сказать, почему это получилось. Но Фитин, наступив мне на ногу, просигналил молчать. Я не считал правильным молчаливо выслушивать брань Берии и, улучив минутку, когда он замолк, сказал, что товарищу Молотову мною не были доложены важные сведения, лично полученные позавчера, о положении на Карельском перешейке и о новом оружии в финской армии.

Берия как-то странно посмотрел на меня и резко выкрикнул:

— Рассказывай всё, о чём не говорил Молотову.

Прежде всего я рассказал о новой форме одежды, введённой в финской армии, о новом автоматическом оружии вместо обычной винтовки и подробно описал его. Доложил о своих личных наблюдениях в двух укреплённых районах на линии Маннергейма на Карельском перешейке. Внимательно выслушав сказанное мною, Берия удовлетворённым голосом проговорил:

— Запомни, у тебя один нарком!

Мы вышли из кабинета. В свою очередь и Фитин нравоучительно сказал:

— Ты, наверное, понял, что гнев Берии был вызван твоим докладом Молотову, а не ему. При всех случаях ты обязан был сначала доложить своему наркому. Не повторяй этой ошибки»[191].

Вообще-то, сцена удивительная! Известно, что во времена «проклятого царизма» благородные люди не разговаривали так даже со своими слугами, с крепостными. А тут товарищ Берия говорил не с лакеем, но — напомним — с резидентом разведки, фактически исполнявшим обязанности советского посла.

...О Берии и его, скажем так, современниках и соратниках, мы разговаривали с одним из генералов Службы внешней разведки, прослужившим в ней не одно десятилетие:

— Мне приходилось сталкиваться с продуктами той эпохи — высокопоставленными номенклатурными деятелями и в партии, и в разведке, которые прошли через Гражданскую войну, прошли через репрессии. Их отличительная черта, которая меня всё время удивляла, это то, что они были словно расколоты на две половины, это были совершенно двойственные люди. С одной стороны, они были абсолютные, беззаветные борцы за интересы государства, за проведение в жизнь всех акций и указаний партии. Такого человека можно было хоть застрелить — он всё равно не уступит, это был кремень! Но с другой стороны, эти же самые люди совершенно по-барски, хамски относились к подчинённым. Им ничего не стоило ударить сотрудника, кинуть ему в лицо бумагами; их отличала склонность к аппаратной интриге и, что самое страшное, очень низкая оценка человеческой жизни. Для них человеческая жизнь ничего не стоила! И эти две вещи в них преспокойно уживались...

К сожалению, у выскочек очень быстро просыпаются хамские замашки, дремавшие в их душах до «лучших времён» — и это при том, что перед вышестоящими те же самые выскочки будут пресмыкаться и унижаться.

И вообще, во всём произошедшем прежде всего был виноват сам Лаврентий Павлович. Это только военный человек чётко знает, что чьё бы приказание «со стороны» он ни получил — о полученном приказании прежде всего следует доложить своему непосредственному начальнику и лишь затем приступать к его исполнению. Как нам известно, Берия находил время пообщаться с возвращавшимися «с холода» сотрудниками; очевидно, он также инструктировал и отъезжающих. А если это так, то он должен был предупредить Синицына о возможности вызова к Молотову и, соответственно, о порядке действий. Именно он, Берия, а совсем даже не Фитин, потому как вопрос этот был больно уж деликатный. Не мог же Павел Михайлович инструктировать сотрудника примерно в таких выражениях: «Если тебя вызывает второй человек в государстве — ты его не слушай, ну его... Ты сразу звони Лаврентию Павловичу!» Огрубляем, конечно, но... Подобную инструкцию мог дать только сам товарищ Берия — в приказном порядке и без каких-либо объяснений. Можно понять, что отношения между Лаврентием Павловичем и Вячеславом Михайловичем были весьма напряжёнными — как, впрочем, и между многими иными кремлёвскими обитателями... Что ж, не зря говорится: паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат!

Хотя товарищ Молотов весьма негативно относился не только лично к товарищу Берии, но и ко всей системе НКВД. По нашей конфиденциальной информации, он вообще ненавидел разведку и, соответственно, не доверял ей. Причин тому было немало — и сугубо личных, и достаточно объективных. Как известно, супругу Молотова, Полину Семёновну Жемчужину, арестовали в 1949 году, так что этот момент в данном случае не в счёт, а вот до войны у Вячеслава Михайловича расстреляли пятерых помощников, ему удалось спасти только Валентина Михайловича Бережкова, который был назначен на должность первого секретаря советского посольства в Берлине. И если Молотов знал, что в нкидовском аппарате работают, в большинстве своём, проверенные, испытанные бойцы — опытные дипломаты, было ему известно и то, что в «обескровленных» резидентурах сидят по одному-два разведчика, буквально вчера пришедших на Лубянку... Мог ли он доверять их информации? Вряд ли... Тем более что и по легальным, дипломатическим каналам удавалось получать немало важного и интересного — Советский Союз пользовался тогда симпатией многих. Ну а так как Вячеслав Михайлович стоял очень близко к вождю, то он мог и Иосифа Виссарионовича настраивать соответствующим образом, тактично навязывать ему какие-то свои «установки» и оценки событий...

И это при том, что именно Молотов курировал тогда информационную работу всех наших разведок!

...Таким-то вот образом Елисей Синицын чуть было не разбился вдребезги на скользком паркете.

А то, что Павел Михайлович был раздражён и взволнован, — так это по-человечески вполне понятно. Кому нравится нарываться на неприятности? Тем более что он, очевидно, был проинформирован о тех «тонкостях», о которых мы сейчас рассказали. Но заметим, что, несмотря на всё своё раздражение, Фитин вёл себя вполне достойно — не стал, как поступили бы некоторые на его месте, «топить» подчинённого при Берии, не выказал ему и каких-то обид и потом, в личном разговоре. А то, что «нравоучительно сказал», так не те времена были, когда, выйдя из кабинета начальника, можно было усмехнуться и, подмигивая товарищу, заявить: «Да шёл бы этот чудак со своими указаниями...»

Но в тот же самый день, когда Лаврентий Павлович весьма доходчиво объяснил резиденту Синицыну, кто он есть такой, — он сам же лично повёз его к товарищу Сталину, в кабинете которого проходило заседание Политбюро. Нет сомнения, что перед тем, как Елисей был приглашён в кабинет вождя, товарищ Берия дал ему в этом кабинете самую лестную положительную характеристику... Затем резидент выступил с подробным докладом и ответил на многочисленные вопросы.

Фитина на это заседание не приглашали, хотя, в чём нет сомнений, это было бы весьма полезно в интересах дела...

* * *

Война с Финляндией, начавшаяся 30 ноября 1939 года, завершилась 13 марта 1940 года.

«12 марта 1940 г. между СССР и Финляндией был заключён мирный договор... В соответствии с договором граница севернее Ленинграда отодвигалась за линию Выборг, Сортавала. Карельский перешеек, ряд островов в Финском заливе, небольшая территория с городом Куолоярви и часть полуостровов Рыбачий и Средний отошли к СССР. Советскому Союзу предоставлялся в аренду на 30 лет полуостров Ханко с правом создания на нём военно-морской базы, которая прикрывала бы вход в Финский залив, то есть морские подступы к Ленинграду. <...>

После урегулирования конфликта с Финляндией Советский Союз улучшил своё стратегическое положение на северо-западе и севере, создал предпосылки для обеспечения безопасности Ленинграда, незамерзающего Мурманского порта и Мурманской железной дороги. Значительно улучшилась оперативно-стратегическая обстановка для действий Балтийского и Северного флотов. Урегулирование спорных вопросов открывало благоприятные перспективы для развития советско-финляндских отношений в духе добрососедства и делового сотрудничества»[192].

В принципе, рассказывать об этой войне, применительно к судьбе нашего героя, больше нечего. Разве что сообщить: отслеживать, в каком духе развиваются теперь советско-финляндские отношения, продолжал вновь прибывший в город Хельсинки резидент Синицын. Ясно ведь, что «налаживание добрососедских отношений» после ожесточённой войны, в результате которой одна из сторон реально подверглась национальному унижению, — вопрос весьма и весьма непростой. И всё же на данный момент было ясно, что такой источник опасности, как Финляндия, также снимается с повестки дня...

Вместе с Синицыным в Финляндию отправились и несколько очень молодых и совершенно неопытных разведчиков, из которых лишь один свободно говорил по-фински, тогда как прочие вообще не знали языка. Инструктируя резидента, нарком Берия распорядился: «Всем приступить к изучению языка. Если через год не выучите, буду наказывать!»

Как мог наказать Лаврентий Павлович, было известно.

Напутствуя своего друга, Павел Фитин сказал:

«“Мы рассчитывали, что поскольку ты окончил школу нелегалов, где вас весьма основательно обучали, то должен по ходу работы обучать молодых сотрудников их профессии разведчика. Перед Берией вы будете отчитываться за изучение финского языка, а у меня будешь отчитываться за обучение разведчиков разведывательной практике и успехи в их агентурной работе”.

Я ответил ему, встав по стойке “смирно”:

— Всё усвоил.

После такой короткой инструкции мы дружески обнялись, пожелав друг другу успехов, и я пошёл домой, готовиться к отъезду в Хельсинки»[193].

Честно говоря, всё это здорово напоминает «ланкастерские школы» взаимного обучения, бытовавшие в русской армии в начале XIX столетия (их создавали по европейскому образцу). Преподаватель обучал самых способных и смышлёных нижних чинов, а те передавали свои навыки сослуживцам. Вот так и здесь: полгода поучился, съездил в две недолгие командировки — и уже можешь обучать молодых сотрудников искусству разведки. Обойдёмся без комментариев!

...Пожалуй, к теме так называемой «Зимней войны» относится и приводимый ниже фрагмент из воспоминаний Павла Михайловича:

«Принимая во внимание заслуги чекистов-разведчиков в добывании ценной и нужной для Советского государства информации, Президиум Верховного Совета СССР в мае 1940 года наградил работников внешнеполитической разведки орденами и медалями. Высокой правительственной награды был удостоен и я, как начальник Первого управления НКГБ СССР»[194].

(Тут Фитин за давностью лет несколько ошибается во времени — ни Первого управления, ни НКГБ СССР тогда ещё не было.)

А награждён Павел Михайлович был орденом Красного Знамени — второй тогда по значимости советской наградой, после ордена Ленина.

И ещё: на следующий день после окончания Финской войны — 14 марта 1940 года Фитину было присвоено специальное звание старшего майора государственной безопасности, что соответствовало генерал-майору РККА.

Определённо, работой внешней разведки руководство страны было довольно.

* * *

Почти одновременно с Фитиным — 14 апреля 1939 года, ровно за месяц до его назначения, — начальником Разведуправления РККА (официально оно именовалось 5-м Управлением РККА) и заместителем наркома обороны СССР был поставлен комдив Иван Иосифович Проскуров, кстати — ровесник Павла Михайловича, родившийся, как и он, в 1907 году, но только в феврале. Это был боевой лётчик, недавно ещё он воевал с фашистами в Испании, где командовал бомбардировочной эскадрильей, был удостоен звания Героя Советского Союза и награждён тремя орденами. Однако, так же как и Фитин, к разведке Проскуров ранее никогда никакого отношения не имел.

Надеемся, что читатель поверит нам на слово, что в военной разведке во многом были точно такие же проблемы, как и во внешней. Рассказывать о том — не наша тема, хотя мы уже упомянули и расстрелянного заместителя начальника РУ корпусного комиссара Артузова, и бежавшего на Запад резидента Вальтера Кривицкого. Можем добавить, что четыре непосредственных предшественника Проскурова на посту начальника военной разведки были расстреляны (он сам окажется пятым — и последним; очень его жалко, хороший мужик был!).

Война с Финляндией нанесла по военной разведке, точнее — по её руководству — серьёзнейший удар. В акте передачи Наркомата обороны СССР от маршала К. Е. Ворошилова маршалу С. К. Тимошенко (в результате этой войны своего поста лишился Климент Ефремович Ворошилов, который с 1925 года являлся наркомом по военным и морским делам, а с 1934 года — наркомом обороны СССР, просидев, в итоге, в кресле руководителя военного ведомства дольше, чем кто-либо другой в советский период) был раздел «Состояние разведывательной работы». Он звучал так:

«Организация разведки является одним из наиболее слабых участков работы Наркомата обороны. Организованной разведки и систематического поступления информации по иностранным армиям не имеется. Работа Разведывательного управления не связана с работой Генерального штаба. Наркомат обороны не имеет в лице Разведывательного управления органа, обеспечивающего Красную Армию данными об организации, состоянии, вооружении и подготовке к развёртыванию иностранных армий. В момент, когда нужно принять на себя ответственность, Наркомат обороны не располагает такой информацией. Театры военных действий и их подготовка не изучены»[195].

А что, это кого-то удивляет? В тех-то условиях! При таком-то отношении к кадрам!

Примерно так и отреагировал на критику, прозвучавшую в адрес военной разведки на совещании по итогам войны с Финляндией, проведённом с 14 по 17 апреля, начальник 5-го Управления РККА. У Сталина, насколько известно, было большое желание списать на военную разведку провалы, особенно произошедшие в начале кампании, но комдив Проскуров не собирался становиться «козлом отпущения», признавая необоснованную критику. Чего стоит одна только его фраза, обращённая к Иосифу Виссарионовичу лично: «Я рад, что вы заинтересовались этими вопросами, потому что после этого дело пойдёт лучше».

Военные лётчики, как известно, народ прямой и откровенный. Фразу, сказанную Проскуровым, можно понять и так: «Пока лично вам, товарищ Сталин, всё это было “до ноги” — оно и никому не было нужно. Наконец-то вы спохватились! Давно пора! Теперь и другие, Бог даст, забегают...»

Вскоре — в докладе руководству СССР 25 мая того же года — Иван Иосифович основательно задел товарища Берию и возглавляемое им грозное ведомство. Проскуров говорил:

«Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов... За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменён весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчинённых ему частей отчислено по различным политическим причинам... 365 человек. Принято вновь 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки»[196].

В общем, тут уже без особого труда можно понять, что Ивану Иосифовичу недолго оставалось руководить военной разведкой. И действительно: в июле генерал-лейтенант авиации (успели переименовать в ходе общей кампании) Проскуров был освобождён от занимаемой должности, а затем, несколько позже, назначен командующим ВВС Дальневосточного фронта.

Проскурова сменит генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков — теперь уже в ранге начальника Главного разведывательного управления РККА и заместителя начальника Генштаба, — бывший командующий 6-й армией.

Заметим, что это будет второй начальник военной разведки за тот период, когда Павел Михайлович Фитин руководил внешней разведкой НКВД.

...Судьба Ивана Иосифовича Проскурова, как и следовало ожидать, оказалась трагической.

После своего возвращения в ВВС он сменил — не по собственной воле, разумеется, — несколько должностей. Служил он, как умел, — то есть хорошо и честно, оставаясь при этом всё тем же «правдолюбцем». Так, 21 апреля 1941 года он обратился к товарищу Сталину с личным письмом, в начале которого дал весьма положительную оценку реформам, проведённым в РККА после войны с Финляндией, а затем рассказал о том, что на самом деле происходит в ВВС:

«...За год работы по-новому наземные части Красной армии добились безусловных результатов, а авиация продолжает отставать. Как оказалось, она является самым запущенным родом войск в нашей армии, и могу смело утверждать, что и теперь по своей подготовке наша авиация не отвечает требованиям борьбы с сильным противником.

Главным недостатком в подготовке авиации считаю неумение в массе своей, даже кадрами, надёжно действовать в сложных метеоусловиях и ночью, низкий уровень огневой и разведывательной подготовки (большинство экипажей не умеют отыскивать цели, даже в крупных пунктах). <...>

Ведь летают же немцы на приличные расстояния десятками и сотнями самолётов и в плохих метеоусловиях. Ведь летают же англичане сотнями самолётов на сильно защищённые объекты в плохих метеоусловиях и ночью, и плохо ли, хорошо, а задания выполняют. Когда же наша авиация станет способной надёжно выполнять подобные полёты массово? Что же, наши лётчики или самолёты хуже заграничных? Этот вопрос, тов. Сталин, меня, как и многих командиров ВВС, здорово мучил и мучает. <...>»[197]

Сталин авиацию очень любил и, считается, как бы очень о ней заботился — недаром же советских лётчиков-асов прозвали «сталинскими соколами». Однако из письма генерала Проскурова следует, что от любви вождя авиаторам радости было немного... Кроме того, в письме этом наблюдается очевидное, как тогда называлось, «низкопоклонство перед Западом» — или, точнее, опять-таки укор товарищу Сталину заграничными «образцами». А если ещё точнее, то автор письма утверждает, что мы только говорим и славословим своё «заботливое и мудрое руководство», в то время как другие делают дело...

Не удивительно, что 27 июня 1941 года генерала арестовали.

Арестовали как раз в то время, когда в полной мере оправдались его предупреждения. Помните, Проскуров писал Сталину: «Летают же немцы на приличные расстояния десятками и сотнями самолётов и в плохих метеоусловиях»? И действительно, гитлеровские воздушные армады летали над советской землёй, беспрепятственно обрушивая тонны бомбового груза на наши города, на отступающие войска, на эшелоны с эвакуированными... Может, из-за того его и убрали, что решили, что потом будет стыдно посмотреть ему в глаза?

Ведь мало того, что обвинение было нелепым, оно оказалось уже и совершенно несвоевременным:

«Материалами дела Проскуров обвиняется в том, что являлся участником военной заговорщической организации, по заданиям которой проводил вражескую работу, направленную на поражение Республиканской Испании, снижение боевой подготовки ВВС Красной Армии и увеличение аварийности в Военно-Воздушных Силах...»[198]

При чём здесь Испанская республика, когда это всё было, если теперь у нас самих уже шла война, и к этому дню, 27 июня, гитлеровцы взяли Каунас, Луцк, Барановичи и ещё десятки населённых пунктов в западных областях СССР?!

28 октября 1941 года в посёлке Барбыш, который сейчас входит в черту города Самары, Герой Советского Союза (звания Героя и всех своих наград он был посмертно лишён Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 марта 1947 года; реабилитирован в 1954 году) генерал-лейтенант авиации Проскуров был расстрелян в числе большой группы высокопоставленных военных. Вместе с ним, в частности, был расстрелян Герой Советского Союза тридцатилетний генерал-лейтенант авиации Павел Рычагов, участник войны в Испании, Японо-китайской войны и войны с Финляндией. Заместитель наркома обороны по авиации, он заявил Сталину на совещании 9 апреля 1941 года: «Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах!» Был расстрелян дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Яков Владимирович Смушкевич — участник боёв в Испании и на реке Халхин-Гол; был расстрелян генерал-лейтенант авиации Фёдор Константинович Арженухин — также участник войны в Испании...

28 октября гитлеровские войска стояли у стен Москвы, Ленинград был в блокаде уже пятьдесят суток... Так неужели же у нас тогда было столько лётчиков-асов, тех самых прославленных «сталинских соколов», что их можно было расстреливать по ложным обвинениям буквально пачками?! Это уже не говоря о том, что люди были достойные, а обвинения не то что ложными, но откровенно идиотскими...

Итак, Польша вообще прекратила своё существование, Финляндия на время успокоилась и притихла. Но оставалась главная и самая серьёзная опасность — агрессивная гитлеровская Германия, вплотную уже приблизившаяся к советским границам.

Свидетельством тому — многочисленные документы и спецсообщения, поступавшие в 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР, а оттуда уходившие руководству наркомата и в Кремль.

В самом начале августа в отдел поступила «Информационно-разведывательная сводка по Германии по состоянию на 29 июля 1940 г.», подготовленная Главным техническим управлением НКВД. Вверху листа — автографы Л. П. Берии и П. М. Фитина и уже знакомые нам фамилии адресатов, на которых «расписан» этот документ для сведения и исполнения: П. А. Судоплатов, А. М. Коротков, П. М. Журавлёв. В этом специальном сообщении говорится:

«Агентура ДТО НКВД[199] Белостокской жел. дороги, выезжающая с поездами на территорию Германии, на основании личных наблюдений и разговоров со служащими германских жел. дорог, сообщает, что в районе ст. Малкино спешно подвозятся германские воинские части к нашей границе.

20-го июля с. г. на ст. Малкино выгрузились из 2-х составов воинские части. По наличию большого количества платформ в этих составах агентура считает, что выгружались мотомеханизированные части.

Имеющийся на ст. Малкино треугольник для поворота паровозов занят немецкими эшелонами с воинскими частями, где производится их выгрузка. Вследствие этого наши паровозы немцами не допускаются на треугольник, а поворачивают на кругу вручную.

На ст. Седлец за последние дни прибывает большое количество бронетанковых немецких войск, которые после выгрузки направляются к советской границе.

Немцы усиленно вывозят металл с территории быв. Польши. На многих промежуточных станциях снимаются рельсы с тупиковых и запасных путей и вывозятся вглубь Германии»[200].

Экономные ребята! Недаром старинная русская пословица гласила: «Немец на обушке молотит хлебец».

13 августа 1940 года на имя комиссара госбезопасности 3-го ранга П. М. Фитина поступило сообщение из разведки погранвойск:

«По данным, заслуживающим доверия, немецкие власти производят регистрацию всех лиц, прибывших на территорию Германии в порядке обмена беженцами из СССР.

Органы Гестапо подвергают этих лиц тщательным разведывательным допросам о положении на территории СССР. Особый интерес Гестапо проявляет к дислокации частей Красной Армии и их вооружению»[201].

И опять специальное сообщение из Главного технического управления НКВД, датированное 9-м числом всё того же августа 1940-го:

«По данным закордонной агентуры, Северо-Восточные границы Германии спешно укрепляются.

На побережье Балтийского моря от Штеттена и Свинемюнде до Мемеля строятся подземные сооружения и артиллерийские укрепления.

Укрепления возводятся в лесах и хорошо маскируются.

В порту Свинемюнде построены новые причалы, оборудованные по последнему слову техники, под’ездные пути к причалам скрыты под водой в бетонированных канавах. В Мемельском канале строятся причалы для судов с большой осадкой.

По ночам в Мемеле проводится стягивание германских войск к Литовской границе[202].

Немецкие офицеры и солдаты и проживающие в Мемеле немцы изучают русский язык и тренируются в русской разговорной речи.

В 10 милях от Либавы[203] были обнаружены 3 германских тральщика, пребывание которых в этом районе не вызывалось необходимостью.

В районе военных баз СССР, островов Эзель и Даго под видом рыбаков находилось несколько германских судов. “Рыбная ловля” германскими судами в этих водах производится впервые»[204].

На основе всех этих сообщений и складывалось убеждение, что вот-вот начнётся. Конечно, август, преддверие осени — далеко не лучшее время для нападения на СССР, это всё-таки не Польша, которую можно было «раскатать» за месяц... Но всё же силы стягивались к границам, солдаты и офицеры долбили русский язык: «Матка! Курка, млеко, яйки! Шнель!», ещё не зная, что есть такое русское слово «партизан» и что в России лучше будет говорить не «Heil Hitler!», a «Hitler Kaput!», и гестаповская контрразведка спешно собирала «лежащие на поверхности» сведения о Красной армии... И опять хотелось во весь голос кричать: «Волки! Волки!» Да, видимо, и кричали, потому как любой этот документ был криком, пока ещё пугавшим кремлёвских обитателей.

Но кто же мог подумать, что такая масса немецких войск просто останется зимовать на советской границе — в не самых, пожалуй, комфортных условиях проживания?!

А мир в это время воистину бурлил — события в Европе теперь уже развивались стремительно.

9 апреля фашистская Германия напала на Данию и Норвегию. В ответ на это 14 числа того же месяца в Северной Норвегии стали высаживаться английские и французские войска. 10 мая гитлеровские войска вторглись на территории Франции, Бельгии и Нидерландов — война вновь по-настоящему полыхнула в Европе... Кажется, западные политики начали расплачиваться за собственные ошибки: в Великобритании ушло в отставку правительство Невиля Чемберлена, сторонника политики «умиротворения» агрессоров — Гитлера и его итальянского прихвостня; к власти пришёл коалиционный кабинет Уинстона Черчилля — политика мудрого и жёсткого, сказавшего в Палате общин после подписания Мюнхенского соглашения 1938 года: «You were given the choice between war and dishonour. You chose dishonour, and you will have war»[205]. А война сразу пошла совершенно жутким, непредсказуемым образом! 13 мая фронт союзников был прорван на реке Маас; 14 мая голландская армия капитулировала; 17 мая пал Брюссель — столица Бельгии, и на следующий день фюрер подписал декрет о присоединении к Германии трёх бельгийских округов; 27 мая англо-французские войска начали эвакуацию через Ла-Манш из порта Дюнкерк, вошедшую в историю как «Дюнкеркская катастрофа»; на следующий день капитулировала бельгийская армия, а 5 июня англо-французы начали покидать Норвегию, которая 10 июня была полностью оккупирована гитлеровскими войсками; 14 июня полки вермахта стройными рядами маршировали по Парижу...

Ну а далее, как нам известно, в исторический день 22 июня — только 1940 года — в Компьенском лесу, в историческом вагончике маршала Фоша, была подписана капитуляция Франции перед нацистской Германией. Вот уж действительно, день 22 июня является Днём памяти и скорби — и не только для нас одних! Не думаем, чтобы и французы забывали про этот день и про свой позор...

К сожалению, информацию о том, что Гитлер нападёт на Францию и соседние с ней страны, советская разведка своевременно получить не сумела — в то время практически все наиболее ценные её агенты находились под подозрением собственного Центра, и связь с ними была очень плохой — если была вообще...

Итак, отныне на всём Европейском континенте (да, с точки зрения географии это неправильно, но общепринято — да и звучит красиво) остались только мы и они, СССР и Германия. Великобритания укрывалась на своих прекрасных островах, а Соединённые Штаты Америки, которые ныне так любят вмешиваться в европейские дела, — это ведь совсем не Европа. К тому же, они ещё и не придумали, как следует себя вести.

Столкновение между Советским Союзом и нацистской Германией представлялось неизбежным — вопрос упирался только в конкретное время его начала.

Это время и должна была установить разведка. Такова теперь была её наиглавнейшая задача.

Теперь обратимся к той теме, которую мы уже несколько затронули в предыдущей главе, — к работе спецслужб противника, то есть к разведкам и контрразведкам гитлеровского Третьего рейха. Зачем нам это нужно? Нет смысла объяснять, что, во-первых, ни одна разведка не работает без противодействия ей соответствующей контрразведки (нередко и не одной) противника и что, во-вторых, есть и разведки других стран, которые пытаются раздобыть те же самые секреты. К тому же нередко случается и так, что разведчики даже не самых дружественных стран активно, хотя и неофициально, сотрудничают между собой, работая по какой-то «третьей» стране.

То есть любая разведка действует отнюдь не в безвоздушном пространстве...

...Только не нужно считать, что всё в нашей стране тогда было просто и ясно! Мол, тиран Сталин зациклился на своём, «лизоблюды» поставляли ему информацию, исключительно соответствующую настроениям вождя, а честные сотрудники разведки во главе с Павлом Фитиным с огромным трудом пытались донести до него слова правды, попутно ожидая, когда их за это репрессируют... Нет, повторим ещё раз: если бы всё было так однозначно!

Увы, обстановка была гораздо сложнее и малопонятнее, чему убедительным свидетельством является письмо Павла Михайловича в Разведуправление РККА с просьбой дать оценку полученным агентурным материалам о подготовке Германии к войне против СССР. Письмо это датировано 9 июля 1940 года — то есть тем временем, когда Фитин возвратился из Германии, когда вновь возник из небытия «Брайтенбах», а Амаяка Кобулова в наркомате, как говорится, «выдрали» и всё как бы встало на свои места... Но, несмотря на это, в послании чувствуются очень большие сомнения! Разведчику, как сапёру и как хирургу, ошибаться нельзя — слишком дорогой может оказаться цена такой ошибки, причём — даже в государственных масштабах. А ведь противник делает всё возможное, чтобы направить разведчика и вообще всю неприятельскую спецслужбу по ложному следу.

В письме, адресованном руководству Разведупра — это были последние дни пребывания в должности генерал-лейтенанта авиации Проскурова, — старший майор госбезопасности Фитин пишет:

«Прошу срочно дать оценку нижеследующим агентурным данным:

1. Бывший английский король Эдуард[253] вместе с женой Симпсон в данное время находится в Мадриде, откуда поддерживает связь с Гитлером. Эдуард ведёт с Гитлером переговоры по вопросу формирования нового английского правительства, заключения мира с Германией при условии военного союза против СССР.

2. В ближайшие дни намечены большие наступательные операции немцев против Англии.

3. Германский и итальянский военные атташе в Бухаресте заявили, что в будущем Бессарабия, а также Советская Молдавия будут отторгнуты от СССР.

4. На территории бывшей Польши, граничащей с Советским Союзом, немцы усиленно строят в нескольких направлениях стратегические шоссе. С этой целью из Моравии ежедневно в бывшую Польшу поступают 50 вагонов камня, камнедробильные машины, вальцовые катки и другие материалы.

17 июня сего года из Праги в Краков, Перемышль и Ивангород выехали 20 инженеров-дорожников. В конце июня сего года выехали дополнительно 50 инженеров. Направляются также рабочие-бетонщики. Закрытая ранее в Богемии фабрика цемента в данное время работает в три смены.

5. Для перевозки войск в Кёнигсберге подготовлены два парохода, один из них “Бремен”.

В период 17—20 июня сего года из Богемии в направлении Польши проследовало 37 эшелонов германской пехоты.

6. Между Силезией и Польшей, а также в Моравии немцы начали строить укрепления. <...>»[254]

Ну и так далее...

В общем, всё смешалось и ничего реально не понять! То ли опять у рейха заваруха с Англией начнётся, то ли немцы с англичанами заключат союз против СССР, то ли гитлеровцы вообще оставят англичан в покое — и навалятся на нас. Это сейчас мы, вооружённые своим историческим знанием, чётко понимаем, кто был прав, кто — заблуждался, и главное — что кому следовало делать. А тогда всё происходящее представлялось некой большой лотереей, в которой можно было вытащить как счастливый, так и проигрышный билет.

«В то время как озабоченность германскими военными приготовлениями на западных границах всё увеличивалась, Фитин был должен проводить всё больше времени с начальником немецкого направления в Центре — Павлом Журавлёвым. Фитин был лично ответственным за контакт с военной разведкой. Начиная с лета 1940 года и кончая июнем 1941-го между двумя организациями поддерживалась постоянная связь. РУ часто передавало специфические необходимые запросы в НКГБ, после чего люди Журавлёва приспосабливали их к возможностям конкретных резидентур и их источников и посылали в нужные резидентуры. Все обмены между РУ и Первым управлением должны были быть одобрены Фитиным. Была, в частности, одна просьба в июле 1940 года, по которой Фитин переслал в РУ донесение источников в Братиславе (Словакия) о германизации словацкой армии. Это донесение Фитин лично переписал от руки»[255].

Понятно было, что в случае войны на нас нападёт не одна только гитлеровская Германия, но и чуть ли не вся подвластная ей Европа — те же самые «двунадесять языков», что под орлами императора Наполеона пёрли на нас в приснопамятном 1812 году...

Впрочем, разведке было известно, что и не только те же самые.

Вот информация, которая хотя и выглядит анекдотично с исторической точки зрения — уж слишком велики и необоснованны были претензии, — но в то время свидетельствовала об определённой опасности. Нарком внутренних дел Украины комиссар госбезопасности 3-го ранга Иван Александрович Серов сообщал наркому госбезопасности СССР Меркулову в феврале 1941 года:

«После окончания германо-польской войны и учреждения на оккупированной территории быв. Польши Генерал-Губернаторства, при содействии немцев стали создаваться так называемые украинские комитеты.

Эти комитеты являются легальным прикрытием деятельности контрреволюционной[256] националистической организации ОУН, которая через них проводит активную подрывную работу против СССР за создание “Самостийной Украины”. <...>

Основной программой украинских националистов является, при помощи Германии, создание “Самостийной Украины” от реки Сан до Кавказа, которая должна существовать под протекторатом Германии. На основе данной программы украинские националисты... приступили к организации украинской армии, именуемой “Украинська Оборона Краю”.

Организованный центр украинской армии находится в гор. Кракове. Возглавляют его, по данным, требующим проверки, бывший руководитель “Украинских Сичевиков” — БАРАБАШ Григорий и полковник петлюровской армии — СУШКО Роман.

По материалам зак. агентуры[257], в начале 1940 г. на территории Генерал-Губернаторства начали формироваться два украинских корпуса — один в г. Кракове и второй в г. Брашове, но в настоящее время выясняется, что на территории быв. Польши будет организовано 8 полков — украинских легионов.

Командный состав подразделений “Украинской армии” состоит из украинцев, но подготовка этих подразделений ведётся под непосредственным руководством и наблюдением немецких инструкторов. <...>»[258]

А вот некоторые фрагменты из справки об украинских националистических организациях в Германии и Польше, которую Фитин 28 февраля 1941 года направил наркому госбезопасности Украинской ССР Павлу Яковлевичу Мешику:

«На территории Германии и быв. Польши в настоящее время активно действуют следующие основные украинские организации:

ОУН — “Организация Украинских Националистов”.

УНО — “Украинское Национальное Объединение”.

Гетманцы — сторонники б. гетмана Павла Скоропадского.

УЦК — “Украинский Центральный Комитет”»[259].

Далее следует достаточно подробная характеристика каждой из этих организаций:

«ОУН — террористическая организация, существующая с 1920 г., стоит на платформе “Единой независимой соборной Украины”. <...>

Из многочисленных показаний членов ОУН и руководителей повстанческих штабов и групп, арестованных органами НКВД в течение 1940 г. на территории УССР, устанавливается, что ОУН работает под непосредственным руководством немецкой разведки и все шпионские сведения об СССР военного и политического характера передаёт немецкой разведке, оказывающей техническое содействие при переброске агентуры ОУН в СССР.

УНО — “Украинское Национальное Объединение” — легальная массовая организация украинской эмиграции, являющаяся широкой базой людских резервов для ОУН. <...>

Руководство УНО до 1939 г. осуществлялось “бюро Розенберга”, по указаниям которого и велась вся работа организации. За последние годы (1938—1940 гг.) УНО развило большую активность под непосредственным руководством ОУН.

Гетманцы — сторонники быв. гетмана Украины Павла Скоропадского. <...>

Общественно-политической организацией, под прикрытием которой действуют гетманцы, является “Украинская Громада”, официально разрешённая и утверждённая немцами в 1940 г. и имеющая свои филиалы кроме собственно Германии также в Австрии, Протекторате и в Генерал-губернаторстве. <...>

Скоропадский и его организация субсидируются немецким правительством и, кроме того, получают материальные средства из Канады и США, где имеются сильные гетманские организации».

Как видим, получалось так, что все эти «самостийники» и «незалежники» находились в самой прямой зависимости от гитлеровцев. А значит, свой «хлеб с маслом» им приходилось отрабатывать — немцы скупы, бесплатно не кормят:

«На территории быв. Польши, Протектората Чехия и Моравия, а также в Словакии создаются школы старшин (офицеров), подстаршин, лётчиков, танкистов, шофёров, полицейских, а также разведчиков и диверсантов.

Комплектованием этих школ руководит штаб ОУН в контакте с немецкими военными властями.

В г. Кракове, по ул. Скавинской, существует школа разведчиков на 400 чел., начальником школы является подполковник немецкой армии Шольц.

В Кракове, при Центральном Украинском Комитете существует школа старшин, которой руководит полковник Сушко Роман.

В г. Закопани существует школа инструкторов-разведчиков на 200 чел. Школой руководит капитан немецкой армии Розенберг-Шварцен.

В Холме организована школа танкистов, а также школа командного состава на 60 чел.

В июле месяце 1940 г. немцы официально объявили набор 10 000 украинцев в школы унтер-офицеров, а также отпустили на свободу более 100 000 украинцев, военнопленных быв. польской армии.

В апреле — мае этого года немцами была проведена регистрация бывших украинских офицеров, организованная по распоряжению генерального штаба.

Немцы принудительно переселяют всех украинцев с территории Франции, Бельгии, Люксембурга и Западной Германии в Центральную и Восточную Германию. Таким образом, переселено уже более 12 тыс. украинцев. <...>

По данным закордонной агентуры, военные формирования украинцев на территории Германии насчитывают в настоящее время до 75 000 чел. <...>»

...Как говорится, куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй. А в общем, обстановка с каждым днём становилась всё хуже и хуже. Нелепо было думать, что всё, что делается, Германия делает исключительно для отвода британских глаз...

«В начале 1941 года руководитель внешней разведки, комиссар 3-го ранга[278] П. М. Фитин вызвал для доклада начальника немецкого отделения старшего майора П. М. Журавлёва. Разговор состоялся долгий и серьёзный, речь шла о развитии советско-германских отношений. Судя по всему, в недалёком будущем Германия намеревалась начать войну с Советским Союзом. Но когда именно, какими силами и в каком месте — над этим предстояло серьёзно поработать. Весной 1941 года руководство внешней разведки дало указание разведывательным подразделениям территориальных органов НКГБ и пограничникам о целенаправленном сборе разведывательных данных в отношении германской армии. 10 апреля 1941 г. было направлено распоряжение в берлинскую резидентуру об активизации добычи информации о намерениях и планах Гитлера развязать войну против СССР»[279].

Кажется, что в это время радиоэфир был просто забит тревожными сообщениями спецслужб — недаром даже не слишком склонные к юмору германские контрразведчики ввели в свою практическую деятельность (а как оказалось — в историю) название «Rote Kapelle». На Лубянку одна за другой приходили радиограммы, которые затем передавались в Кремль и руководству Наркомата обороны:

«Сов, секретно.

Из Берлина сообщают, что 9 марта “Корсиканец” сообщил следующее:

1. По сведениям, полученным от “Старшины”, операции по аэрофотос’ёмкам советской территории проходят полным ходом[280] Немецкие самолёты действуют с аэродромов в Бухаресте. Кёнигсберге и из Северной Норвегии — Киркинеса[281]. С’ёмки проводятся с высоты 6. 000 метров. В частности, немцами заснят Кронштадт, при чём[282] “Старшина” видел эти снимки и говорит, что получились довольно чёткие. Материалы по аэрофотос’ёмкам концентрируются в 5-м разведывательном отделе авиационного генштаба, начальником которого является полковник ШМИДТ.

ШМИДТ вхож к Герингу. “Корсиканец” указал, что получается такое впечатление, что Геринг является главной движущей силой в разработке и подготовке действий против Советского Союза.

“Корсиканец” беседовал с двоюродным братом бывшего немецкого посла в Ковно[283] ЦЕХЛИНА — с ЦЕХЛИНЫМ Эгмонтом, журналистом, профессором высшей политической школы в Берлине. ЦЕХЛИН заявил, что уже решён вопрос о военном выступлении против Советского Союза весной этого года, с расчётом на то, что русские не смогут поджечь при отступлении ещё зелёный хлеб, так как он не горит, и немцы смогут воспользоваться этим урожаем. “Корсиканец” возразил ЦЕХЛИНУ, что он не верит в осуществление этих антисоветских планов, на что ЦЕХЛИН ответил, что это ему известно из вполне достоверных источников — от двух германских генерал-фельдмаршалов, фамилии которых он, однако, не назвал. ЦЕХЛИН также указал, что выступление намечено на 1-е мая. На замечание “Корсиканца”, исходят ли при этом генералы из советофобских чувств, или этот вопрос действительно решён, ЦЕХЛИН уклонился от ответа.

“Корсиканец” указывает, что при оценке этих, полученных от ЦЕХЛИНА сведений, следует учесть следующее: ЦЕХЛИН располагает широкими связями в службе безопасности, во внешнеполитическом отделе национал-социалистической партии, в частности, связан с ЛЕЙБРАНДТОМ, обрабатывающим у РОЗЕНБЕРГА “русские дела”...

“Корсиканец” мимоходом виделся с “Турком”, который заявил ему, что военное выступление Германии против СССР является уже решённым вопросом. <...>

11.3.41г. № 84»[284].

Как мы знаем, «военное выступление», приуроченное к Первомаю, не состоялось.

День 22 июня 1941 года Павел Михайлович Фитин вспоминал так:

«...На рассвете я вышел из наркомата. Позади напряжённая неделя. Было воскресенье, день отдыха, а мысли, мысли, как маятник часов: “Неужели дезинформация? А если нет, тогда как?” С этими думами я приехал домой и прилёг, но уснуть так и не удалось — зазвонил телефон. Было пять часов утра. В трубке голос дежурного по наркомату: “Товарищ генерал, вас срочно вызывает нарком, машина послана”. Я тут же оделся и вышел, будучи твёрдо уверен, что случилось именно то, о чём несколько дней назад шла речь у И. В. Сталина.

Когда я вошёл в приёмную наркома, там было несколько человек. Вскоре прибыли и остальные товарищи. Нас пригласили в кабинет. Нарком был подавлен случившимся. После небольшой паузы он сообщил, что на всём протяжении западной границы — от Балтики до Чёрного моря — идут бои, в ряде мест германские войска вторглись на территорию нашей страны. Центральный комитет и Советское правительство принимают все меры для организации отпора вторгшемуся на нашу территорию врагу. Нам надо продумать план действий, учитывая сложившуюся обстановку. С настоящей минуты все мы находимся на военном положении, и нужно объявить об этом во всех управлениях и отделах.

— А вам, — обратился ко мне нарком, — необходимо подготовить соответствующие указания закордонным резидентурам. Через полтора-два часа я вас вызову»[324].

Жизнь разделилась на две неравные части: «до войны» и «теперь».

В тот же день, 22 июня, войну Советскому Союзу объявила фашистская Италия; 27 июня — Венгрия; Румыния и Финляндия последовали вероломному примеру своих гитлеровских «хозяев» и войну не объявляли — румынские войска начали атаковать наши юго-западные границы в первый же день германской агрессии, финские, а заодно с ними и немецкие войска перешли в наступление с территории Финляндии на мурманском, Кандалакшском и ухтинском направлениях в последние дни июня...

Теперь часть наших резидентур, ранее просто находившихся на территории иностранных государств, оказалась в глубоком тылу врага, откуда «легальные» резидентуры, работавшие, как правило, «под крышами» посольств, следовало срочно эвакуировать. По счастью, в дипломатии многое делается на основе паритета, а потому точно такие же проблемы стояли перед МИД Германии и союзных с нею государств, которым также надо было выводить с советской территории свои посольства и, соответственно, резидентуры... В итоге, при посредничестве нейтральных стран, были согласованы процессы взаимообмена дипломатами (мы уже рассказали, какими окольными путями выбирались сотрудники советского посольства из Хельсинки).

Понятно, что разведчики-нелегалы и агенты оставались на своих теперь уже в прямом смысле слова боевых постах.

В тот же самый чёрный день, 22 июня, подверглось нападению эсэсовцев генеральное консульство СССР в Париже — под его «крышей» работала «легальная» резидентура, и оно было закрыто; 30 июня дипломатические отношения с СССР разорвало коллаборационистское правительство маршала Петэна, «столицей» которого являлся Виши, курортный город на юге Франции...

Но просто эвакуировать резидентуры и их сотрудников, уничтожив всё, что необходимо уничтожить, — это была не самая сложная задача. (Хотя очень важная и ответственная. В историю военной разведки позорной страницей вошёл случай, когда, покидая Париж в 1812 году, русский военный агент, как тогда именовали военных атташе, гвардии полковник Александр Иванович Чернышов, будущий светлейший князь, генерал от кавалерии, военный министр и председатель Государственного совета, сжигал бумаги и случайно оставил под ковром всего лишь один листочек с донесением своего лучшего агента. Агент, мелкий чиновник военного ведомства, был вскоре установлен, разоблачён и отправлен на гильотину. Да кто станет впредь работать с такой разведкой, сотрудники которой не могут обеспечить безопасность своих помощников?!)

И всё-таки самой сложной задачей было сохранить агентурную сеть — предупредить источников о своём отъезде, оговорить условия связи.

В Берлине эту задачу блестяще выполнил Александр Коротков. По окончании своей краткосрочной командировки летом 1940 года, он возвратился в столицу рейха уже в качестве заместителя резидента под прикрытием должности 3-го секретаря посольства и пребывал там уже безвыездно.

До начала войны, в то самое время как Амаяк Кобулов получал «выгодную» для Кремля информацию от своего «Лицеиста», Коротков работал с руководителями антифашистского подполья, трёх основных конспиративных групп — уже известными нам Арвидом Харнаком («Корсиканцем») и Харро Шульце-Бойзеном («Старшиной»), а также Адамом Кукхофом — писателем, драматургом и философом («Стариком»); отдельно, сам по себе, действовал гестаповец Вилли Леман («Брайтенбах»), также находивший на связи у «Степанова». Все эти люди многократно, по материалам, получаемым ими из различных источников, сообщали о грядущем нападении Германии на Советский Союз.

В начале июня «Захара» вызвали в Москву. Коротков понимал, что доклад резидента будет основан на сообщениях его личного источника и, вполне возможно, на контрасте с сообщениями «Rote Kapelle», что, безусловно, ещё более подчеркнёт в глазах руководства ценность «Лицеиста» и лояльность самого Амаяка. Похоже, однако, что сам-то Кобулов не совсем был уверен в собственной непогрешимости, а потому, когда Коротков сказал, что он желал бы поехать в Москву вместе с ним, Амаяк Захарович эту идею поддержал: наверное, решил, что вдвоём «на ковре» у начальства как-то поспокойнее будет. Да и старая такая начальническая присказка есть: «Если хорошо — то сам, а что не так — то зам». К тому же Кобулов всё-таки подписывал спецсообщения, в которых излагались утверждения «Старшины» и «Корсиканца» относительно гипотетической гитлеровской агрессии. Так почему бы, в случае необходимости, не разделить ответственность с их автором, а то и вообще не переложить всё на него? Мол, вот он рядом, пожалуйста! Я ж не могу швырять в корзину донесения моего боевого заместителя.

Чтобы получить разрешение на поездку в Москву, Коротков написал письмо Фитину:

«Тов. Виктору — лично.

Отношения с Корсиканцем и Старшиной и другими источниками заставляют меня поставить перед Вами вопрос о вызове меня хотя бы на несколько дней в Москву, чтобы я мог лично доложить по всем проблемам, касающимся этой группы. Переписка по указанным вопросам была бы затяжной и не выявила бы всех аспектов. По моему мнению, важность группы для нас не вызывает сомнения и будет полезно продолжить с ней контакт, добиваясь максимально возможного результата. Обсуждение в Центре этих моментов облегчило бы в дальнейшем наши отношения.

Если в Центре имеются иные мнения в отношении группы или её отдельных членов, можно было бы рассмотреть и это, решив, как следует поступить в этом случае.

Независимо от вызова т. Захара в Москву, прошу вызвать и меня в Советский Союз. Это необходимо потому, что именно я непосредственно связан с берлинскими антифашистами.

4 июня 1941 г. Степанов»[325].

Кто может возразить, что этот приезд был бы для Павла Михайловича очень выгоден? Уж сколько передавал он в Кремль несбывшихся дат начала гитлеровской агрессии, присланных из берлинской резидентуры, — и вот, пожалуйста, сам автор, собственной персоной... Разбирайтесь с ним непосредственно!

Но если Амаяк Захарович преспокойно согласился временно «обезглавить» — да, всего на пару-тройку дней, но всё-таки — берлинскую резидентуру, то Фитин, понимая, что любой из этих грядущих дней может оказаться решающим и что Коротков имел на связи уникальных источников, категорически этой поездке воспротивился. В итоге, как нам известно, Фитину пришлось за всё отвечать самому... Точнее — отчитываться, 17 июня. Но очень возможно, что пришлось бы и отвечать — не зря же потом товарищ Сталин приглашал к себе майора госбезопасности Грибова, кадровика НКГБ.

В итоге «Захар» совершил вояж в Москву в одиночестве — и оказалось, что беспокоился он напрасно. Высшее руководство интересовала гораздо более важная проблема, нежели какие-то агентурные сообщения: Амаяку Захаровичу был предложен пост наркома госбезопасности Узбекистана. Да это же в сотни раз лучше фашистского Берлина! Нарком в Узбекистане, да ещё такой, это же в полном смысле — была раньше такая присказка — «Царь, Бог и воинский начальник»! (Есть, правда, и вариант германского отдела в 1-м управлении, но... Точно не знаем!)

Конечно, тут впору предположить, что, сознавая всю сложность обстановки, товарищ Сталин хотел освободить должность в Берлине для более подходящего человека, но если бы оно было именно так, то уважаемому Амаяку Захаровичу сказали бы: «В Узбекистане срочно требуется нарком! Вы ж понимаете, там очень сложная оперативная обстановка. Летите в Ташкент, не заезжая домой!» Это не шутка, а дух времени — сколько раз так бывало в те жёсткие и жестокие времена! И люди, даже самого высокого ранга, отправлялись к местам нового назначения, действительно, не заезжая домой...

Но Кобулов не только побыл дома, но и успешно возвратился в Берлин.

А вечером 19 июня молодой сотрудник резидентуры Борис Журавлёв последний раз встретился с «Брайтенбахом» — это был внезапный вызов на экстренную встречу. Тогда-то Вилли Леман и сообщил, что 22 июня, в три часа утра, гитлеровская армия перейдёт в наступление по всей линии советской границы — от Баренцева до Чёрного моря — и навсегда попрощался с советским разведчиком...

Полученную информацию передали в Москву, но почему-то оригинал этого донесения неизвестен.

Дэвид Мёрфи предлагает следующий вариант развития событий:

«Настоящей “бомбой” стало его <“Брайтенбаха”> донесение от 19 июня, что его отделом гестапо получена информация, что Германия нападёт на СССР в 3.00 часа утра 22 июня. Эта информация была такой важной, что в тот же вечер резидентура послала её телеграммой, по каналу посла, чтобы она попала в Москву как можно быстрее. Но, очевидно, и это донесение, как и многие другие, было сочтено “фальшивкой и провокацией”. Как же такое могло произойти? Годы службы Лемана и ценность его сообщений были хорошо известны даже Берии. Но Берия явно не имел желания противостоять Сталину из-за донесения, поэтому его, должно быть, утаили»[326].

Ну, Лаврентий Павлович здесь опять-таки ни при чём: донесение получал Меркулов, это было его ведомство. Вполне возможно, что спецсообщение постигла судьба известного нам «Календаря», о котором Сталину просто не доложили, — хотя, скорее всего, оно вообще исчезло, тогда как «Календарь» Всеволод Николаевич просто не взял. Мы ж не знаем, о чём был тот самый вечерний разговор в Кремле 17 июня 1941 года. Вполне возможно, как мы предположили, что Фитину уже подбирали замену, а потому Меркулов не испытывал никакого желания рисковать, продолжая разговор на ту же тему...

А потом ведь, действительно, было 22 июня.

«По воспоминаниям одного из сотрудников резидентуры, сообщение о нападении Германии на Советский Союз буквально потрясло Кобулова: в нижнем белье и тапочках на босу ногу он вышел из квартиры и уселся на крыльцо, обхватив голову руками.

Из Москвы поступила срочная шифровка с требованием уничтожить секретные документы и обусловить связь с ценной агентурой»[327].

(Но, вроде бы, своё семейство из Берлина в Москву Амаяк Захарович к этому времени уже отправил.)

Похоже, в Центре пока что не понимали, что такое «современная война» и потому давали шаблонные, но трудновыполнимые указания.

В Москве ещё не было и 12 часов — того момента, когда нарком Молотов зачитает Заявление советского правительства о нападении гитлеровской Германии на СССР, так что граждане большей части советской страны о войне ничего не знали, — а здание посольства в Берлине, на Унтер-ден-Линден, уже было окружено цепочкой вооружённых эсэсманов и его телефонная связь с Москвой была прервана. Вскоре поступило категорическое запрещение кому-либо покидать стены посольства. Да уж, в этих условиях — «обусловишь»!

Однако 24 июня Короткову всё-таки удалось выехать в город, а затем, тщательно убедившись, что его никто не сопровождает, он на одной из станций метро встретился с Элизабет Шумахер — художницей и активным участником антифашистского сопротивления.

Не будем расписывать, как Александру Михайловичу удалось попасть на эту встречу — ограничимся пояснением, что разведчики, в большинстве своём, люди обаятельные, располагающие к себе, вызывающие симпатию и доверие. Вот и Короткову удалось найти предлог и по-дружески договориться с эсэсовской охраной...

Но главное для нас — что это именно тот человек, которого поддержал и за которого поручился герой нашей книги, кому Фитин доверял, очевидно, стопроцентно. «Степанов» это доверие оправдал, в отличие от резидента «Захара», облечённого гораздо более высоким доверием.

2 июля 1941 года советские дипломаты покинули Берлин.

Можно считать, что после этого прямая связь с блистательной агентурной сетью, созданной советской разведкой на территории Германии, была потеряна...

Горько признавать, но разведка оказалась не готова к работе в «особый период». Хотя ведь были планы развернуть работу по Германии и её сателлитам с территории Франции, Бельгии, Голландии и других сопредельных стран, которые были оккупированы гитлеровскими войсками, привлечением сил тамошнего сопротивления, — но организовать такую работу не удалось.

Чему удивляться?! Когда Фитину не раз говорили, что подписанные им сообщения — «английская дезинформация», «блеф» и прочее, то вряд ли он мог на это отвечать: «Хорошо, но давайте-ка мы всё-таки начнём готовиться...» К чему нужно было готовиться, когда с точки зрения высшего руководства «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»?!

Возможно, если бы во главе разведки стояли многоопытные профессионалы, они смогли бы если не убедить в чём-то высшее руководство, то хотя бы что-то делать самостоятельно — так, чтобы «верхи» об этом просто не знали... Известно ведь, что в канун гитлеровского нападения превентивные меры без согласования с «центром» принимались и в погранвойсках, и в Московском управлении госбезопасности, и в каких-то армейских структурах...

Но реальная подготовка разведки к «особому периоду» требовала гораздо большего времени, нежели прошло с тех пор, как Фитин принял должность её начальника... Так что как бы ни был Павел Михайлович умён и талантлив, как бы ни опирался он на опыт и знания ветеранов службы (к сожалению, повторим, немногих оставшихся), но провести должный объём работы, тем более — без поддержки руководства наркомата и при откровенном недоброжелательстве высшего политического руководства страны, он не мог...

Вернёмся, однако, к потере берлинской агентурной сети.

«Центр не сообщил А. Харнаку длину собственной волны радиопередач, без чего связь с берлинцами принимала односторонний характер. В Берлине при всём желании не могли принять и расшифровать указания Москвы, если бы они и последовали. Оборудованная в районе Бреста приёмная станция для А. Харнака перестала существовать в первые же дни войны. Другого приёмного пункта у внешней разведки не было»[328].

Вполне естественно. Не один же год на официальном уровне уверенно говорилось о том, что если мы будем воевать — то исключительно на чужой территории, сразу же нанеся агрессору сокрушительный ответный удар в приграничных боях. Как кажется, идеология — а может, и одна только «мудрость вождя» — перечёркивала все доводы здравого смысла. Зачем нам были нужны узлы связи «в глубине обороны», когда мы сразу же перейдём в решительное наступление? Или вы что, дорогой товарищ, сомневаетесь, не верите?..

Не сомневались. Верили. Или делали вид, что верили — ну и получили в итоге за свою доверчивость...

«Такого начала войны советская внешняя разведки вряд ли ожидала. Просчёты, исключавшие захват противником обширных территорий нашей страны, дорого обошлись всем: и военным, и разведчикам всех основных ведомств — политическому (Первое управление НКГБ), военному, военно-морскому... Чтобы выправить положение, потребовались неимоверные усилия. Маломощные радиопередатчики не покрывали увеличивающееся расстояние, и связь с ценной агентурой была прервана. Введённое повсюду оккупантами чрезвычайное положение затрудняло использование связников, а если они и пересекали линию фронта, сведения их оказывались часто устаревшими... Но бесполезно было выискивать виновных в этом положении, говорить: мы предупреждали, а вы больше искали врагов внутри страны, чем обращали внимание на очевидного и самого страшного врага. Это стало ясно многим...»[329]

Конечно, тогда уже было не до поиска виновных — требовалось срочно исправлять ошибки и спешно делать то, что должно было быть сделано задолго до войны. Виновные были известны, но они находились на столь высоком уровне, на котором в нашей стране никто никогда за свои ошибки уже не отвечает...

Между тем решение вопроса оказалось, как говорится, лежащим на поверхности. Определяя по географической карте, где нужно расположить узлы связи, следовало смотреть не только на восток, но и в другие стороны света. И тут стало очевидно ясно, что Стокгольм или Лондон — о чём ранее как-то не задумывались — находятся к Берлину гораздо ближе, нежели сданный уже гитлеровцам Минск, или Москва, или, тем более, Куйбышев, куда вскоре начнут эвакуировать правительственные учреждения. Руководство разведки решило воспользоваться радиостанциями своих «легальных» резидентур в Великобритании и Швеции, и лично Берия (почему он вновь стал заниматься вопросами разведки, объясним чуть ниже) дал на то своё указание.

Однако напрасно вслушивались в эфир радисты стокгольмской резидентуры — ни одного сигнала радиостанции «Корсиканца» им зафиксировать не удалось. Лондонская же резидентура вдруг сообщила, что услышали слабые сигналы берлинской радиостанции, но это было всего лишь один раз, и больше они уже не повторялись...

Но это совсем не значит, что антифашисты «Rote Kapelle» зачехлили свои рации и принялись спокойно ждать, когда Москва вспомнит про них и вновь наладит связь с ними... Это была их страна — и эти люди, фактически брошенные на произвол судьбы, продолжали свою борьбу против нацистской оккупации Германии.

...Примерно такие же проблемы возникли у нас и в отношении Франции, как бы расколотой на две части. Почему «как бы»? Да потому, что одна часть была оккупированной, другая — коллаборационистской, то есть сотрудничавшей с гитлеровскими оккупантами, притом что «вишистский режим» официально придерживался политики нейтралитета. Мы знаем, что эти игры надоедят немцам достаточно быстро, и в ноябре следующего 1942 года оккупированной окажется вся территория Франции...

Но, несмотря на то что Франция капитулировала перед гитлеровцами ровно за год до начала нашей Великой Отечественной войны, 22 июня 1940 года, в организации разведывательной деятельности с нелегальных позиций существовали большие трудности, не были по-настоящему обговорены и отработаны способы и условия двусторонней связи Центра с разведгруппами и агентами, не была, как и в Германии, отлажена радиосвязь. Ранее разведгруппы по Франции действовали под руководством «легальных» резидентур в Париже и Виши, но после того, как официальные советские представительства покинули французскую территорию, связь с ними временно оборвалась...

В принципе, нечто подобное можно сказать и про другие страны — другие резидентуры. Приходится признавать, что хотя из всех «силовых структур» именно органы НКГБ—НКВД встретили войну наиболее организованно — общеизвестно, в частности, что самыми стойкими в первых боях июня 1941 года оказались бойцы и командиры пограничных войск НКВД, — разведка к войне фактически оказалась не подготовлена... Но в этом менее всего было повинно её руководство.

Конечно, уж слишком часто они кричали «Волки!» — но «волки»-то действительно постоянно ходили вокруг, да и людям этим было велено кричать не раздумывая, то есть передавать всю поступающую информацию тем, кто посмотрит и сразу во всём разберётся...

Уже в июне 1941 года в составе 1-го управления НКГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б), было создано подразделение для поддержания постоянной связи с агентурными группами, находившимися в Германии и на территории оккупированных ею государств. Вот только кажется, что ничего особенно путного из этой затеи не получилось... Раньше, гораздо раньше надо было этим заниматься!

А теперь от партизанской и подпольной деятельности мы перейдём к вопросам науки и техники. Впрочем, познакомившись с судьбой Героя Советского Союза Виктора Лягина, мы можем понять, что в разведке всё связано достаточно тесным образом.

Отделение НТР (научно-технической разведки) в 1941 году возглавлял Леонид Романович Квасников — человек с хорошим образованием и богатым практическим опытом: машинист паровоза, он в 1934 году, двадцати девяти лет от роду, окончил Московский институт химического машиностроения. Работал инженером на химическом заводе в городе Дзержинске, что в Горьковской области, успешно занимался научными исследованиями, но в 1938 году был мобилизован на работу в органы госбезопасности и уже на следующий год возглавил научно-техническую разведку.

В начале войны 1-е управление НКГБ—НКВД состояло из девяти отделов и двух групп. Отделение НТР организационно входило в состав 5-го Англо-Американского отдела, работавшего по Великобритании, Соединённым Штатам Америки, Канаде и — для чего также было своё отделение — странам Южной Америки. То, что это подразделение включили в состав 5-го отдела — не удивительно, ибо, к примеру, в Балканском (Болгария, Румыния, Югославия, Греция), 2-м Дальневосточном (Китай, Таиланд, Синьцзян) или Средневосточном (Турция, Иран и арабские страны, Афганистан и Индия) отделах её сотрудникам было бы абсолютно нечего делать.

Зато в Соединённых Штатах работы тогда оказалось много, в ней действовали нью-йоркская резидентура, куда отправился новый главный резидент В. М. Зарубин, и три подрезидентуры: в Вашингтоне, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Однако в 1941 году на всё это «хозяйство» приходилось порядка двадцати оперативных работников внешней разведки — как по линии «ПР»[350], так и «НТР»[351]. Уточним, что ещё в начале апреля 1941 года внешняя разведка перешла на линейный принцип работы, и отныне сотрудники в резидентурах работали по конкретным линиям: политическая разведка, научно-техническая, экономическая.

Между тем в то самое время над резидентурой нависал весьма увесистый дамоклов меч. Резидент, как мы ранее говорили, учёный-химик Гайк Овакимян, который официально считался инженером-консультантом Амторга, был взят с поличным сотрудниками ФБР во время встречи с одним из своих агентов как раз по линии научно-технической разведки. Агент, как потом выяснилось, оказался «подставой». Произошло это 5 мая 1941 года. Дипломатического иммунитета Гайк Бадалович не имел, а потому оказался в тюрьме, и за то, чтобы ему можно было хотя бы временно покинуть эту негостеприимную обитель, советской стороне пришлось выплатить пятьдесят тысяч долларов залога. После того, как Германия напала на СССР, президент Франклин Делано Рузвельт распорядился отправить советского разведчика в Москву, понимая, что там он будет гораздо нужнее, тогда как Америке не стоит напрягать отношения с перспективным союзником...

По возвращении в Центр Гайк Овакимян руководил одним из отделов 1-го управления, а в 1943 году стал первым заместителем начальника внешней разведки и курировал вопросы, связанные с «атомной тематикой».

Так что Василию Зарубину пришлось налаживать работу в очень непростых условиях, ибо — что вполне понятно — после ареста Овакимяна обстановка вокруг резидентуры очень обострилась.

Несмотря на свою немногочисленность, сотрудники нашей внешней разведки в США имели на связи несколько десятков агентов, причём, в основном, по линии научно-технической разведки. Тогда ведь Соединённые Штаты ещё только выходили на роли «мирового жандарма», «мирового центра» etc. и даже в перспективе не претендовали быть нашим «главным противником», как именовали чекисты Америку в годы «холодной войны».

Зато «штатовский» научно-технический потенциал вызывал удивление, восхищение — ну и, скажем мягко, желание приобщиться. Вот и приобщались — если, конечно, хозяева не желали делиться секретами сами — при содействии нашей научно-технической разведки. Только не нужно нудно морализировать по таковому поводу! Не мы это всё придумали (в смысле, научно-техническую разведку, так называемый «промышленный шпионаж» и тому подобные занятия) — мы просто успешно используем чужие наработки. В любом смысле!

К сожалению (это вводное слово звучит у нас довольно часто, но что тут поделаешь?), это, пожалуй, только нашим «ноу-хау»[352] (простите смешение английского с нижегородским, но как-то не хочется именовать откровенную глупость «отечественной технологией», а импортное словцо «ноу-хау» здесь вполне подойдёт) можно объяснить, что в канун начала Великой Отечественной войны большая часть ценнейшей агентуры на территории США оказалась «законсервирована». Как известно, резидентуру, как и центральный аппарат, тогда «почистили» — ну и получили то, что получили... А потом (у нас, как всегда: «...мы разрушим до основанья, а затем...») пришлось срочно восстанавливать всё разрушенное. И это ведь только так кажется, что восстанавливать проще, чем создавать. В условиях усложнившейся оперативной обстановки на территории Штатов пришлось создавать нелегальную резидентуру, которую — о чём мы уже рассказывали ранее — возглавил опытнейший разведчик-нелегал Исхак Абдулович Ахмеров. Эта резидентура восстанавливала связи с законсервированной агентурой и приобретала новые источники информации, которых, к слову сказать, оказалось так много, что их свели в пять нелегальных резидентур.

Главным направлением работы всех этих резидентур — как «легальных», так и нелегальных — было, опять-таки, получение информации по линии научно-технической разведки.

«Предписание Государственного комитета обороны от июля 1941 года определило тематику получения технической информации преимущественно военного характера. Резидентурам в Нью-Йорке и Лондоне было предложено сосредоточиться на получении секретной информации о:

— ведущихся исследованиях использования урана как нового источника энергии, проектировании и эксплуатации урановых реакторов;

— радиолокаторах для армии и флота, применении миллиметрового диапазона, портативной радиоаппаратуры;

— высотных и специальных самолётах, агрегатах и приборах для них, авиамоторах мощностью свыше 2000 л. с.;

— гидроакустических средствах обнаружения кораблей в море;

— средствах ведения бактериологической войны, отравляющих веществах и средствах защиты от них;

— синтетических каучуках и продукции основной химии;

— переработке нефти, производстве высокооктанового горючего и высокосортных смазок.

Рекомендовалось также получать информацию о теоретических и экспериментальных исследованиях в наиболее важных областях науки и техники, особенно тех, которые могли повлечь за собой появление принципиально новых видов военной техники и промышленных технологий»[353].

Сейчас с полным основанием и без боязни ошибиться можно утверждать, что наиболее важными являлись исследования в атомной области.

По этому направлению перед разведкой были поставлены задачи определить круг стран, ведущих практические работы по созданию атомного оружия, информировать Центр о содержании этих работ, а также приобретать через свои агентурные возможности научно-техническую информацию, которая сможет облегчить создание подобного оружия в СССР.

...Однако зададим наивный, но не праздный вопрос: а кто в нашем высшем руководстве вообще хоть чего-нибудь понимал в физике? И вообще, какое образование имели на тот период советские вожди, а также непосредственные руководители Павла Михайловича Фитина?

Ответ не слишком вдохновляет.

Иосиф Виссарионович Сталин — неоконченная духовная семинария.

Вячеслав Михайлович Молотов — в 1911—1912 годах учился в Петербургском политехническом институте, откуда был исключён за революционную деятельность.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин — как его называли, «Всесоюзный староста», — начальное земское училище.

Семён Константинович Тимошенко, нарком обороны, — Высшие военно-академические курсы, курсы командиров-единоначальников при Военно-политической академии (после полковой пулемётной школы в 1915 году).

Лаврентий Павлович Берия — Бакинское среднее механико-техническое строительное училище.

В общем, можно прийти к выводу, что знатоков ядерной физики среди них не было, да и вообще в физике, по уровню своего образования, мог разбираться один только товарищ Берия.

Зато Всеволод Николаевич Меркулов — но это уже несколько другой уровень государственной власти — был достаточно образован. В 1913 году он окончил с золотой медалью гимназию в Тифлисе, после чего продолжал обучение на физико-математический факультете Петербургского университета, однако после 3-го курса был призван в армию...

То, что наши вожди не особенно разбирались в ядерной физике, имело, разумеется, негативные последствия: уж слишком у нас всё было завязано на «первых лиц», которые всегда лучше всех знали, чем следует заниматься учёным и шахтёрам, колхозникам и писателям — и какие сельскохозяйственные культуры сажать, и какие науки отнести к «буржуазным лже-»... Вообще, государственное регулирование — это не так уж и плохо, но именно государственное, на научной основе, а не исходящее из симпатий, антипатий и, как говорится, волюнтаристских побуждений и пустых амбиций.

Но обо всём — по порядку. (К сожалению, знания автора этой книги по ядерной физике не намного глубже, нежели были у М. И. Калинина и С. К. Тимошенко. Вспоминается давний выпускной экзамен по физике в 10-м классе средней школы, диалог с учительницей, задавшей наивный вопрос: «Как можно прийти на экзамен с такой подготовкой?» — «Взять второй билет?» — «Пошёл вон!» Таким образом благополучно закончилось наше изучение курса физики, поэтому в тонкости вопроса вникать не будем, тем более что разговор отнюдь не о том.)

* * *

Все, наверное, знают, что замечательное открытие, сделанное лауреатом Нобелевской премии лордом Эрнестом Резерфордом в 1919 году, принесло ему неофициальный титул «отец ядерной физики» и вызвало огромнейший интерес в научном мире. Интерес к проблеме возрос ещё больше, когда стали ясны перспективы получения атомного взрывчатого вещества, которое могло стать основной небывалого по мощности оружия.

Вопросы по расщеплению атомного ядра с целью получения нового источника энергии изучались и в Советском Союзе: в январе 1922 года в Петрограде, по инициативе и под руководством академика Владимира Ивановича Вернадского, был создан Радиевый институт; в 1932 году учёным Харьковского физико-технического института удалось впервые расщепить атом; в начале 1930-х годов академик Николай Николаевич Семёнов теоретически обосновал разветвлённые химические реакции, и в 1956 году его труды были удостоены Нобелевской премии, но ещё в 1940 году идеи Семёнова относительно деления атомов урана-235 были применены на практике ленинградскими физиками — впоследствии академиками Академии наук СССР — Юлием Борисовичем Харитоном и Яковом Борисовичем Зельдовичем...

Всё это казалось интересно и перспективно, так что в 1940 году при Президиуме АН СССР был создан в качестве совещательного органа Комитет по урановый проблеме, который возглавил академик Виталий Георгиевич Хлопин, директор Радиевого института.

«Между тем развитие исследований на Западе в области атома шло быстрыми темпами. Внимание НТР привлекло открытие европейскими учёными в 1939 году деления атомов урана-235, сопровождаемое возникновением цепной реакции и выбросом колоссальной энергии. Заставило задуматься начавшееся исчезновение со страниц иностранных журналов имён и статей физиков-ядерщиков. И то и другое указывало на реальную перспективу создания атомного взрывчатого вещества. Угроза близкого нападения Германии на СССР, наличие у немцев сильной школы физики усиливали опасность появления нового оружия в руках возможного противника. Одновременно открытие советскими физиками Флёровым и Петржаком спонтанного деления атомов урана и определение Харитоном и Зельдовичем критической массы урана, необходимой для взрыва, и расчёт величины высвобождающейся при этом энергии утверждали разведку во мнении о необходимости добывать информацию по этим вопросам»[354].

Тем временем наша страна готовилась к войне — к сожалению, не столь быстро и хорошо, как бы хотелось и как было нужно. «Атомная», «урановая», «ядерная» бомба — у этого оружия были и другие названия — казалась далёкой и полусказочной перспективой, тогда как необходимо было разбираться с более простыми, но острейшими научными задачами, требовавшими неотложного решения. Да даже и среди научного сообщества не все, признаем откровенно, верили в возможность создания чудо-оружия, тем более в каком-то обозримом будущем. А потому замечательных наших физиков поспешили привлечь к решению насущных задач. В частности, Анатолий Петрович Александров и Игорь Васильевич Курчатов занялись защитой боевых кораблей и морских судов против магнитных мин — безусловно, это было важнейшее дело, — и с порученной задачей они успешно справились. А вот Георгия Николаевича Флёрова, будущего академика, который к своим 27 годам уже сделал себе имя в науке, в 1941 году произвели в авиационные техники-лейтенанты. И хорошо, что хоть в действующую армию не отправили — однако в институт вернули только в 1942-м...

Таким образом, когда началась Великая Отечественная война, наша работа по атомной проблематике почти полностью оказалась остановлена, тем более что занимавшиеся ею научные институты вскоре были эвакуированы в Казань... Не до атомов было, война!

...В Первую мировую войну известен был такой анекдот.

Германский офицер спрашивает начальника небольшой железнодорожной станции: «Когда пойдёт поезд на Нюрнберг?» — «В семнадцать часов тридцать три с половиной минуты!» — «Какая точность!» — «Война, герр гауптман!»

Русский офицер на станции: «Господин начальник, когда идёт поезд на Бологое?» — «А кто его знает? Может, сегодня вечером, а может — и завтра...» — «Что за бардак?!» — «Война, господин капитан...»

Вот так же примерно и в нашем случае: если в СССР начавшаяся война остановила работу над новейшим «чудо-оружием», то на Западе — как у наших противников, так и у наших союзников — она эту работу не то что ускорила, а просто резко интенсифицировала. Хотя тогда, в начале войны, это ещё вряд ли, ведь многим верилось в успех гитлеровского блицкрига. Но чем дальше, тем больше представлялось, что победа достанется именно тому, кто первым овладеет чудовищным оружием будущего. Вот и напрягали все научные силы — как в Европе, так и за океаном...

По счастью, советская разведка была об этом прекрасно осведомлена.

Ещё осенью 1940 года Леонид Романович Квасников, возглавлявший, как нам известно, отделение научно-технической разведки, направил в резидентуры на территории США и Великобритании директиву с указанием «выявлять центры поиска способов применения атомной энергии для военных целей и обеспечивать получение достоверных сведений о создании атомного оружия». Квасников был, пожалуй, единственным на всю разведку человеком, разбиравшимся в ядерной физике. Но ещё — не будем забывать — был Фитин, который доверял своим сотрудникам. Ведь директиву явно подписывал Павел Михайлович, который принял доводы Квасникова и согласился с ним, что вопрос требует серьёзнейшего внимания.

25 сентября 1941 года (неделя, как был оставлен Киев, ещё оборонялась Одесса, гитлеровцы только что вошли в Петергоф, он же Петродворец, — это бывшая императорская резиденция, что в трёх десятках километров от Ленинграда; тяжелейшие бои шли на всех фронтах) из Лондона, от «Вадима» — «легального» резидента Анатолия Вениаминовича Горского, — пришло спецсообщение о состоявшемся 16 сентября заседании Уранового комитета. Заседание прошло под председательством сэра Мориса Хэнки, личным секретарём которого являлся Джон Кернкросс, известный в нашей разведке под оперативным псевдонимом «Лист». (Его патрон, лорд Хэнки, так и проходил в документах под именем «Патрон».) В сообщении говорилось:

«В ходе заседания обсуждались следующие вопросы:

Урановая бомба может быть создана в течение двух лет, при условии, что контракт на проведение срочных работ в этом направлении будет заключён с корпорацией “Импириэл кемикл индастриз”.

Представитель вулвичского арсенала... Фергюссон заявил, что детонатор бомбы мог бы быть изготовлен через несколько месяцев. Нет ни необходимости, ни возможности обеспечить минимальную скорость относительного перемещения масс взрывчатого вещества в 6 000 футов/с. Взрыв при этом произойдёт преждевременно. Однако даже в этом случае мощность взрыва будет несравненно больше, чем при обычном взрывчатом веществе.

До недавнего времени критическая масса была рассчитана только теоретически, так как не было сведений о размерах образца урана-235. Но что касается быстрых нейтронов, то некоторые данные дают основание полагать, что образец из урана-235 не будет существенно отличаться от образца из обычного урана. Ожидается, что необходимые измерения и расчёты будут сделаны в декабре.

На ближайшее время запланированы эксперименты с целью определения плотности потока нейтронов в пространстве между соседними массами урана-235, а также в целях обеспечения наиболее эффективного взрыва.

Три месяца назад фирма “Метрополитен-Виккерс” получила заказ на сооружение установки в двадцать ступеней, но необходимое разрешение было получено только недавно. Исполнению этого заказа отдаётся абсолютный приоритет.

Корпорация “Импириэл кемикл индастриз” получила контракт на производство гексафторида урана, но производство его пока не начато. Недавно в Соединённых Штатах был запатентован метод более простого его производства на основе нитрата урана.

На заседании говорилось, что информацию в отношении лучших типов диффузионных мембран можно получить в Соединённых Штатах.

В ходе заседания 20 сентября 1941 года Комитет начальников штабов принял решение о немедленном начале строительства в Великобритании завода по производству урановых атомных бомб»[355].

Вроде бы, документ этот считается первым известным рассекреченным сообщением. По крайней мере, сам Павел Михайлович именно так утверждает в своих воспоминаниях:

«В конце сентября 1941 года Кернкросс передал также документ чрезвычайного значения — доклад премьер-министру Черчиллю о проекте создания атомного оружия. В документе говорилось, что это оружие можно создать в течение двух лет. Это был первый документ, полученный разведкой, о практических шагах в использовании за рубежом атомной энергии в военных целях. Он сыграл, наряду с позже полученными документами, исключительно важную роль в активизации работ по развитию советской атомной промышленности и прежде всего производству атомного оружия»[356].

Зато вслед за этим сообщением сразу же пошли другие, содержащие в себе подробности уже технического плана. Вот справка от 25 сентября:

«<...> До последнего времени расчёт критической массы производился только теоретически, т. к. не было данных о размере поперечного сечения ядра U-235. Но в связи с вопросом о быстрых нейтронах имеются доказательства того, что сечение ядра U-235 и обычного урана отличаются не на много. Предполагается, что к декабрю будут произведены необходимые измерения.

В ближайшее время намечается проведение опытов по достижению наибольшей эффективности взрыва определением плотности нейтронов в промежутке между соседними массами U-235. <...>»[357]

Вам всё понятно? Нам тоже.

А вот — фрагмент из справки от 3 ноября всё того же 1941 года:

«<...> Получение гексафторурана (гексафлюоридурана) разработано фирмой “Империал Кемикал Индастриес”[358], которая уже получила 3 кг этого вещества. Получение F-235[359] осуществляется диффузией гексафторурана в парообразном состоянии через ряд мембран, представляющих собой сетку из тончайшей проволоки.

Проектирование сепарационного завода представляет большие трудности, т. к.:

1) Гексафторуран разрушает смазочные вещества. Поэтому, возможно, потребуется разработка специального смазочного вещества. Но даже и в этом случае потребуется установка газовых затворов. <...>»[360]

В общем-то, тоже всё ясно — особенно, если докладывать высшему руководству...

Ладно, надо бы немного отдохнуть от технических подробностей.

Нам кажется, что самое время сказать несколько слов про «Вадима» — уже немножко известного нам резидента Анатолия Горского. Ровесник Павла Фитина, он поступил на службу в ОГПУ в 1928 году, а в 1936-м был направлен в командировку в Великобританию; был помощником и шифровальщиком при двух резидентах, последовательно объявленных «врагами народа», но сам коим-то образом уцелел. Однако в конце концов лондонская резидентура была ликвидирована, и в марте 1940 года Горский был отозван в Москву. На то время, к слову, у него на связи находилось восемнадцать агентов, в том числе и та самая «Кембриджская пятёрка». Но тут, как известно, обстановка в Центре несколько улучшилась, так что неприятности обошли «Вадима» стороной — и он был определён в английское отделение 5-го отдела ГУГБ, а затем, в ноябре, вновь отправился в Лондон под дипломатическим прикрытием и в качестве «легального» резидента. С ним было ещё три молодых, энергичных сотрудника, вот только без реального опыта работы.

...Думается, что вся эта «молодёжь» прошла через руки Павла Фитина. При нём ведь, насколько мы знаем, численный состав разведки основательно вырос. Возвратились некоторые — не так уж их много оставалось — опытные разведчики, но в основном были набраны молодые сотрудники. А как их набирали? Объявлений «Для работы в разведке требуются...» никто не вывешивал; практика 1920-х годов: «Партия решила! Бери револьвер, вот ключ от сейфа, сейчас едем на задание...» — тоже ушла в прошлое; да и таких массовых «партнаборов», как в 1938 году, тоже, вроде, больше не было. Народ на службу в органы отбирали штучно. Присматривались к людям в вузах, на производстве. Тщательнейшим образом проверяли: кажется, наконец-то сообразили уже, что настоящих врагов и шпионов действительно надо искать, что это не «враги народа», которые на поверхности лежат. Проверяли также интеллектуальный и образовательный уровень и те многие качества, которые необходимы для сотрудника разведки.

Очевидно, что Павел Михайлович беседовал с большинством из кандидатов — разумеется, ближе к окончательному решению, которое он, скорее всего, и принимал. А в результате в историю разведки вошла целая плеяда блестящих разведчиков, начинавших свою работу «при Фитине». Можно назвать хотя бы только участников «атомного проекта» Героев Российской Федерации Владимира Борисовича Барковского, Александра Семёновича Феклисова, Анатолия Антоновича Яцкова, а также вспомнить, не называя имён, многих-многих других. И в том заслуга руководителя. Именно «при Фитине» у нашей разведки появилась серьёзнейшая агентура. Для примера назовём одну лишь Леонтину Коэн, Героя России, также участвовавшую в «атомном проекте» — и этого уже будет достаточно для понимания. (Герой России Моррис Коэн, супруг Леонтины, начал сотрудничать с советской разведкой несколько раньше — в 1938 году).

В общем, на удивление — сам ведь в разведке без году неделя и отнюдь не профессионал! — Павел Фитин очень быстро, да ещё и в сложнейшее по целому ряду многоразличных причин время, сумел наладить работу службы... Явно, что организатором он был талантливейшим!

Итак, «Вадим» — Горский едет в столицу Туманного Альбиона. Слава Богу, что он возвратился в знакомые места, к известным ему людям — и притом, как можно понять, сам Анатолий Вениаминович был очень приличным и очень приятным человеком. А иначе ему ни за что не удалось бы возвратить утраченные разведывательные позиции, восстановить связи, вновь привлечь к работе «законсервированную» (чтоб не сказать — брошенную) агентуру и начать фактически бесперебойно снабжать Центр уникальной документальной информацией о внешней и внутренней политике британского правительства, деятельности спецслужб и научно-технических достижениях британских учёных и промышленности.

...Полученная информация по «атомному вопросу», разумеется, была доложена наркому Берии. А далее начинается легенда не то «хрущёвского», не то перестроечно-постсоветского периода. Конечно же, зловещий Лаврентий Павлович не поверил сообщению из лондонской резидентуры, заявив, что это всё дезинформация, которую подсовывают враги, чтобы в критически опасное военное время вынудить СССР пойти по тупиковому направлению, как это называется в научно-технической разведке, понести колоссальные расходы и тем самым ослабить свою обороноспособность.

Кстати, приём не единожды отработанный. Занимаясь изучением какого-то важного научного направления, проходящего под грифом «секретно», учёные некой страны в конце концов понимают, что пошли неверной дорогой и зашли в тупик, затратив на свою работу немалое время (бывает, что и многие годы) и огромное количество средств. Что ж делать, это наука... Но в тамошней спецслужбе знают, что решением этого же самого вопроса — хотя и по другому пути, но так же безуспешно, — занимаются учёные другой страны, им недружественной. А далее проводится спецоперация, в результате которой исходные материалы через какого-нибудь двойного агента продаются сотруднику научно-технической разведки той самой «другой страны» в качестве последней перспективной разработки. Все документы подлинные, и надежда на успех есть — как была она и у тех, кто когда-то начинал эту работу. Вот и получившие «шпионские материалы» учёные сумеют понять то, что вариант безвыигрышный, только через годы опытов и научных исследований, путём напрасной траты денег — то есть тогда, когда они самостоятельно пройдут по тому же самому пути, ведущему в тот же самый тупик.

И ведь даже агент, подсунувший эту «дезу» в перспективе не спалится: «А вы знаете, господа, что у наших учёных тоже ничего не получилось? Какое интересное совпадение!»

Так вот, товарищ Берия выразил, как это тогда называлось, «здоровое недоверие». Мы же уточняли, что в ядерной физике он явно был не силён, хотя вообще в физике разбирался гораздо лучше своих высокопоставленных товарищей (возможно, что и всех вместе взятых). И то, что Лаврентий Павлович засомневался — а может, и просто ничего не понял, — это не удивительно и вполне извинительно. Да и время-то было какое, не будем забывать, — враг под Москвой стоял!

В очерках по истории Внешней разведки написано, что «данные были доложены Л. Берии, который отверг их как дезинформацию». Но после того как Лаврентий Павлович всё «отверг», написано далее в том же источнике, он распорядился направить полученные сведения на экспертизу в 4-й спецотдел НКВД — крупный ведомственный научно-исследовательский центр, имевший собственные лаборатории, производственную базу и штат высококвалифицированных сотрудников.

Так что же в результате получается — «отверг» или «подверг сомнению»? Думается, что тут объяснять не нужно... А потому не нужно и «демонизировать» товарища Берию по любому поводу: грехов у него, разумеется, хватало, так зачем ещё и лишние ему приписывать?

На полученные от разведки материалы специалист-физик из 4-го спецотдела дал весьма уклончивое заключение: мол, хотя создание «урановой бомбы» и возможно, но произойдёт это не скоро, и вообще, вопрос это затруднительный. Совсем не удивительно: во-первых, он не был атомщиком; во-вторых, всё как в том старом анекдоте: «Война, господин капитан...». Кто же в России во время войны занимается научными исследованиями?

Между тем очень скоро, в ноябре 1941 года, в Центр пришла шифртелеграмма из США: американские учёные пытались создать некое «взрывчатое вещество огромной силы» и проводили соответствующие эксперименты. Не смысла объяснять, что речь также шла о работе над созданием атомной бомбы.

И ещё поступали сообщения на эту тему — в частности, из тех же США в том же ноябре опять пришла шифртелеграмма о том, что в Лондон выехали американские профессора Юри, Брагг и Фоулер для работы над тем же самым «взрывчатым веществом огромной силы». В конце 1941 года лондонская резидентура сообщила, что Великобритания и США решили координировать усилия своих учёных в области атомной энергии...

А вот о том, что в это время происходило в Центре и в Кремле, нам судить трудно, так как официальных документов нет, почти вся информация почерпнута из рассказов и воспоминаний, а в «официозе» постоянно говорится о том, как Берия всем ставил палки в колёса. Но если бы это было так, то неужели же всесильный (без преувеличения!) Лаврентий Павлович не нашёл бы повода и возможности куда-нибудь — а не вообще! — убрать Фитина? Того самого Фитина, который якобы, по его, Берии, мнению (если верить известным нам утверждениям), занимался «всякой ерундой». Что, это Сталин не давал Берии его трогать, как тоже утверждается? Весьма сомнительно! Неужели Лаврентий Павлович настолько не чувствовал себя хозяином в «родном» НКВД, что не мог «подвинуть» сотрудника — пусть даже и высокопоставленного? В конце концов, нарком вполне мог запретить своим работникам отвлекаться от главных задач, непосредственно связанных с проблемами борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и военными планами гитлеровцев. Вот вам и никакого «атома»!

Однако разведка достаточно активно и результативно работала по «атомному проекту» — а значит, Павлу Фитину, и никому иному, удалось убедить руководство в перспективности этого направления.

Да, он не был специалистом-ядерщиком, но он умел слушать своих сотрудников, умел анализировать полученный материал и делать выводы. А выводы были таковы, что на Западе идёт очень серьёзная работа, которая к тому же тщательно засекречивается. Это потом уже стало известно, что американцы секретили получаемую информацию не только от противника, то есть от гитлеровцев и японцев, и не только от советского союзника, не очень, по их мнению, надёжного, но и от ближайших своих друзей — от англичан и французов, с которыми они вместе работали над созданием атомной бомбы. Американцам хотелось закрепить монополию США в области производства атомного оружия на многие годы после окончания войны.

Эту информацию Фитин и старался довести до высшего руководства страны, причём довести так, чтобы вожди поняли и поверили. Или хотя бы просто поверили, пусть и не понимая. В этом плане у Павла Михайловича были достаточно сильные позиции: совсем ещё недавно он с настойчивостью Кассандры предупреждал о грядущем нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Кассандре, как известно, не поверили — но ведь её пророчество запомнилось... Конечно, Фитин не мог сказать со всей большевистской прямотой (бытовала тогда в обиходе такая фраза): «Ну, товарищ Сталин, я ж тогда вам говорил — вы не поверили... теперь говорю — а вы опять не верите... Что будет, когда я опять окажусь прав? Ну?» И хотя он этого сказать не мог, но вождь-то про всё это помнил. Наверное, хорошо помнил... Тем более что разведка добивалась новых оперативных успехов, о которых мы ещё расскажем, и это также способствовало укреплению доверия к ней, к поставляемой оперативной информации и, соответственно, к самому начальнику 1-го управления.

Вскоре пришло сообщение из Соединённых Штатов, что в декабре того же 1941 года Белый дом принял решение о выделении крупных средств на создание атомного оружия...

Не сидели спокойно и наши немногочисленные учёные-ядерщики. Они не только продолжали свои эксперименты, но и беспокоили руководство, напоминая о своём существовании.

В феврале 1942 года произошло некое удивительное по своей случайности событие (но мы не имеем никаких оснований опровергать официальную версию!): в портфеле какого-то немецкого офицера, неизвестно где убитого, войсковые разведчики обнаружили тетрадь, заполненную какими-то совершенно непонятными расчётами. Конечно же, разведчики переслали её уполномоченному по науке Государственного Комитета Обороны профессору Сергею Васильевичу Кафтанову. Соответственно, он передал тетрадь нашим учёным-ядерщикам, которые пришли к выводу, что гитлеровцы ведут работы по созданию атомного оружия. Хорошо, что «рояли в кустах» не переводятся!

Тут уж наши ядерщики сказали, что, во-первых, «Запад нас может опередить!», во-вторых, наш противник может стать обладателем сверхмощного оружия, — и стали бомбардировать... нет, пока ещё не ядра атома нейтронами (так, кажется, делается?), но вождя — письмами.

В марте 1942 года руководство разведки подготовило спецсообщение Сталину, как Председателю Государственного Комитета Обороны СССР, за подписью наркома Берии. Научно-техническая разведка не только сообщала о реальной перспективе создания нашими союзниками атомного оружия, но и предлагала образовать при ГКО научно-консультативный совет для координации работ.

Спецсообщение начиналось с обзора истории вопроса — того, как и когда Запад начал научно-исследовательские работы «по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ», затем рассказывалось о том, что сделано, потом давались некоторые технические подробности, и всё завершалось конкретными предложениями.

«<...> Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

1. Верховное военное командование Англии считает принципиально решённым вопрос практического использования атомной энергии урана (U-235) для военных целей.

2. Урановый комитет английского военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

3. Усилия и возможности наиболее крупных учёных, научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии об”единены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена.

4. Английский военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете Обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех учёных, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования.

Примечание:

Вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались академик КАПИЦА — в Академии наук СССР, академик СКОБЕЛЬЦИН — Ленинградский физический институт и профессор СЛУЦКИЙ — Харьковский физико-технический институт»[361].

По «конспирологической» версии, злодей Берия положил это письмо «под сукно» до — почему-то — 6 октября 1942 года. (В это время гитлеровцы продолжали наступление в Сталинграде и в районе Моздока, да ещё и закрепились на главном Кавказском хребте.) Представляется, что это был не самый удачный день...

Никаких комментариев к вышесказанному мы дать не можем.

Хотя вот что... В сентябре 1942 года Сталин провёл совещание.

«По некоторым данным, на него были вызваны из Казани академики Иоффе, Семёнов, Хлопин и Капица. Их информировали о том, что в Германии, Англии и США принимаются меры по созданию атомного оружия. В воспоминаниях Кафтанова об этом совещании говорилось:

— Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение... После некоторого раздумья Сталин сказал: «Надо делать».

В постановлении ГКО “Об организации работ по урану” № 2352 от 28 сентября 1942 года, подписанном Сталиным, говорилось: “Обязать Академию Наук СССР (акад. Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путём расщепления ядра атома урана и представить Государственному Комитету Обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива”. Президиум Академии наук обязывался организовать специальную лабораторию атомного ядра, которая была создана под руководством И. В. Курчатова на базе эвакуированного в Казань Ленинградского физико-технического института...»[362]

И вскоре, 28 сентября 1942 года, в соответствии с постановлением ГКО «Об организации работ по урану», была создана так называемая «специальная лаборатория № 2» — она же Московская физическая лаборатория — АН СССР.

...Всё-таки как-то это в голове не укладывается... Лаврентий Павлович, непонятно из каких побуждений, непростительно долго «мариновал» у себя документ с важнейшей информацией разведки и весьма дельными предложениями, и «товарищи учёные» обошли, так сказать, на повороте всесильного наркома. А он об их такой инициативе не знал ни сном ни духом, никто ему, простите, даже не «настучал». Ну, или не проинформировал его по-товарищески...

Понял коварный Берия, как его обошли, и тогда в самый неподходящий момент — а может, наоборот, решил, что не до него сейчас «Хозяину», ругаться меньше будет, — пошёл к Иосифу Виссарионовичу каяться, притащил ему зачем-то залежавшийся «под сукном» рапорт...

Нелепо? Да! Ну тогда и не будем сразу же брать на веру всё то, что нам предлагают. Наверное, про сообщение разведки Сталин узнал тогда же, в марте, от самого Лаврентия Павловича, с которым — а может, и не только с ним, но и с приглашением тех же Фитина и Квасникова (мы уже поняли, что «Журналам посещения Сталина» доверялись отнюдь не все кремлёвские тайны, а сами носители этих тайн вообще никому не доверяли) — обсудил всё самым подробным образом. Наверное, и учёных могли каким-то образом мягко и тактично подтолкнуть — мол, ребята, проявляйте инициативу, судьба даёт вам шанс, «Всё для фронта — всё для победы», в конце-то концов, — а про саму разведку и про её полезные начинания решено было молчать. Чтобы не только учёные о том не слыхали, а и вообще — НИКТО...

Оно ведь как получиться могло? Если «мы» знали про «их» «атомный проект», то и «они», с той же вероятностью, могли узнать про «наш», что «мы» чего-то в этой области начали... И тогда у кого-то в руководстве американской или британской спецслужбы мог возникнуть вполне закономерный вопрос: «Чегой-то это русские вдруг зашевелились?» — «Так это их Eggheads[363] своего дядюшку Джо наконец-то уломали! Они уже давным-давно ему о том талдычат, с довоенного времени...» — «И как у них перспективы?» — «Сомнительные». — «ОК!». Вопрос закрыт.

Но если бы в ответ на вопрос о том, почему русские вдруг спохватились, прозвучало бы: «Не знаю, сэр! Самому интересно...» — вот тут вполне могло последовать распоряжение выяснить, а не произошло ли какой-либо утечки информации.

Может быть так — а может, и совсем не так. Нам этого никто не подтвердит: обладатели подлинного знания давно уже сошли в могилу, не доверив свои секреты бумаге и, тем более, ни с кем не делясь «эксклюзивными» воспоминаниями...

Зато мы знаем, что 22 декабря 1942 года из Лондона в Москву поступил подробный отчёт о работах, проводимых не только в Англии, но и в США. Из полученных документов следовало, что американцы уже значительно опережали англичан в деле разработки той самой бомбы.

И ещё знаем то, что в разведке началась операция, получившая звучное название «Энормоз» (не удивительно, отделение научно-технической разведки входило в состав 5-го отдела, Англо-Американского), что является русской транскрипцией слова «Enormous», переводимого с английского языка как «громадный», «огромный», а с американского сленга — «чудовищный», «ужасный».

Но вот когда эта операция официально началась, нам про то почему-то не сказали...

Оценивая получаемые от разведки материалы, академик Игорь Васильевич Курчатов, известный как «отец советской атомной бомбы» (именно он поддерживал связь между, так скажем, двумя структурами), писал в марте 1943 года наркому Берии:

«Произведённое мною рассмотрение материалов показало, что их получение имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки... Материал дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновав многие весьма трудоёмкие фазы разработки проблемы, и узнать о новых научных и технических путях её разрешения»[364].

Вскоре Лаврентий Павлович станет куратором «атомного проекта».

* * *

Подавляем своё желание подробно рассказать про то, как советские разведчики работали по проекту «Энормоз», ибо вся эта конкретная работа имела к герою нашей книги лишь опосредованное отношение.

Но ведь всё началось именно благодаря ему, и — по мнению специалистов, — не обрати Фитин внимание на сообщение сначала о лондонских исследованиях, а потом американских — так бы всё и валялось... Не до того ж было — война!

Теперь он руководил этой работой, направлял её, как начальник разведки, отправлял своих людей за моря и океаны для решения конкретных задач. У каждого своя роль — как в разведке, так и вообще в жизни.

Зато — это уже на уровне Фитина — мы можем уточнить, что вскоре к работе по «атомному проекту» подключилась и наша военная разведка: германский коммунист и учёный с мировым именем Клаус Фукс, принявший британское подданство, инициативно установил с ней связь. Но в 1943 году Государственный Комитет Обороны принял решение, в соответствии с которым основной задачей военной разведки было получение военно-политических планов Германии, а научно-технические вопросы становились исключительно прерогативой научно-технической разведки НКГБ. Фукс был передан на связь резидентуре внешней разведки...

О масштабах и направлениях работ, проводившихся по «атомному проекту», можно судить хотя бы по «совершенно секретному» плану, утверждённому Павлом Фитиным 5 ноября 1944 года:

«ПЛАН МЕРОПРИЯТИЙ ПО АГЕНТУРНО-ОПЕРАТИВНОЙ РАЗРАБОТКЕ “ЭНОРМОЗ”

1. Состояние научных работ по проблеме “Энормоз”

По материалам агентурно-оперативной разработки положение с научно-производственной разработкой проблемы “Энормоз” в различных странах представляется в следующем виде:

1, В США

США являются наиболее важным центром работ по “Энормозу”, как по масштабам работ, так и по достигнутым результатам. Работы продолжают развиваться весьма успешно.

Результаты исследовательских работ, проводимых в ведущих университетах страны, быстро реализуются на практике; одновременно с работами в лабораториях ведутся проектные работы, строятся полупроизводственные установки и осуществляется заводское строительство больших масштабов.

Состояние работ по каждому из 3-х основных направлений работ:

а) Выделение активного урана-235[365] из природного урана.

По разработанному научными работниками методу выделения диффузионно-электромагнитным способом развёрнуто строительство завода, производительностью 1 кг урана-235 в день. Строительство характеризуется как непревзойдённое по своим масштабам. Место строительства — лагерь “X” в Теннессийской Долине, шт. Теннеси.

б) Строительство атомных машин, т. е. производства элемента 94 с одновременным получением большого количества энергии.

Имеются сведения о наличии в США 9 атомных машин. О шести из них имеются следующие данные: <...>».

Но тут, чтобы не затруднять читателя лишней информацией (в которой мы сами ничегошеньки не понимаем), мы опускаем данные о мощности и системах машин. Хотя для особо интересующихся скажем в общих чертах, что мощности были от 100 ватт до 50 тысяч киловатт, а системы — «уран — графит», «уран — тяжёлая вода» и «обогащённый уран — обычная вода».

Одна «машина» (имеется в виду ядерный реактор) была введена в строй в Чикаго ещё в декабре 1942 года, две другие — в Арагонском лесу в июне и в лагере «W», штат Вашингтон, в июле — августе 1944 года. А также «атомные машины», неизвестно когда запущенные, находились по следующим «адресам»: «Арагонский лес. 20 миль от Чикаго», «Лагерь “X” в Теннессийской Долине» и «Лагерь “У” в шт. Нью-Мексике».

А теперь, безусловно, самое важное:

«в) Разработка и конструирование атомной бомбы.

По имеющимся данным, 1-я экспериментальная бомба должна быть готова осенью 1944 г. Работы ведутся в лагере “У” в шт. Нью-Мексике и считаются ещё более секретными, чем работы по атомным машинам.

2. В Англии

Работы англичан по “Энормозу” поставлены в зависимое положение от американцев благодаря меньшим экономическим возможностям Англии, по сравнению с США, в условиях военного времени.

Основная часть работ англичан по “Энормозу” ведётся в Канаде, куда они были перенесены из соображений большей безопасности от вражеских налётов с воздуха и в целях сближения с американцами. Меньшая часть научных работников, оставшаяся в Англии, продолжает вести работы в прежних направлениях, хотя и сокращённые по своему об”ёму. Работы ведутся университетами: Кембриджским, Оксфордским, Ливерпульским, Бирменгемским и др., а также известной фирмой “Империал Кемикал Индастриес”.

3. Канада

Работы ведутся в Монреале, в системе Канадского Национального Совета по исследованиям. Научный коллектив, состоящий из переведённых из Англии и местных работников, значительно возрос и составляет около 250 ч. Основными об”ектами работы является строительство 2-х атомных установок системы уран-графит:

1) экспериментальной установки и 2) крупной промышленной — на 100.000 квт.

В состав канадского коллектива входят также французские научные работники, часть из которых уже выехала во Францию (проф. Оже}, а другие намерены последовать за ним (Герок. Голдшмидт).

В результате тесного контакта в работе научных работников этих 3-х стран установлено следующее распределение направлений научной работы между ними: наибольшее внимание уделяется работам по быстрым нейтронам, т. е. выделению активного урана-235 из природного урана диффузионно-электромагнитным способом для непосредственного использования их в атомной бомбе. Эти работы ведутся американцами. Канадский центр об”единяет английских, канадских и американских специалистов, работающих в области медленных нейтронов. т. е. над строительством атомных машин. Эти работы стоят на втором месте. На последнем месте стоят работы, ведущиеся в Англии.

В Монреаль прибывают специалисты, работающие в области медленных нейтронов. В свою очередь, ряд английских представителей выехали из Англии и из Канады в США и работают там совместно с американцами.

4. Франция

Известный французский физик Жолио-Кюри. занимающийся изысканиями в области “Энормоз”, добился, якобы, существенных результатов.

Хотя англичане, а также, возможно, и американцы, уже сделали некоторые попытки к сближению с Жолио. последний, по-видимому, останется во Франции и вряд ли будет сотрудничать с кем-либо без официального согласия своего правительства. Таким образом, возникает ещё один центр работ по “Энормозу”.

5. Германия

Точных данных о состоянии научной разработки проблемы “Энормоз” в этой стране у нас не имеется. Имеющиеся сведения противоречивы. По одним из них немцы добились значительных результатов, по другим — Германия при её экономическом и военном положении не может вести сколько-нибудь серьёзных научных работ в области “Энормоз”.

Известно, что работы ведутся учёными: Хайсенберг. Beйsacкер[366]. Хан. Эзау и др. » [367].

К сказанному, для создания большего впечатления, можем добавить, что наиболее важным объектом американской программы являлся Центр ядерных исследований в Лос-Аламосе. На этом объекте работали порядка 45 тысяч военнослужащих и гражданских. К созданию первой атомной бомбы были привлечены двенадцать лауреатов Нобелевской премии в области физики из Соединённых Штатов и стран Европы.

Конечно же, эти люди прекрасно понимали не только то, чем они занимаются в настоящее время, какую роль должно будет сыграть атомное оружие в ближайшее время, — но и задумывались о перспективах. По этой причине несколько американских учёных даже обратились с письмом к президенту Рузвельту, в котором предложили ему поделиться с СССР ядерными секретами... Можно не уточнять, что их предложение поддержки не встретило.

Тогда эти мыслящие люди (конкретно, наверное, не эти — мы точно не знаем, кто именно) решили, что называется, зайти с другой стороны — то есть самим передать «ядерные секреты» Советскому Союзу. Источник нью-йоркской резидентуры объяснял это так:

«Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь. Но раз отобрать её у других стран мы не можем, пусть СССР знает о её существовании, пусть находится в курсе прогресса, опыта и строительства. Тогда Советский Союз не окажется в положении страны, которую можно шантажировать»[368].

Умные люди верили в социализм, видя в нём альтернативу капиталистической формации, и очень надеялись, что наша страна сумеет преодолеть временные субъективные трудности и использовать все преимущества реального социализма для своего дальнейшего развития. Но, как известно, у нас победил именно субъективизм, вследствие чего страна свернула с пути социалистического развития, тогда как «коммунистический Китай» уверенно идёт своим собственным путём. Однако это сейчас уже не наша тема.

А тогда люди, даже далёкие от коммунистических убеждений, причём совершенно бескорыстно, стремились помочь Советскому Союзу, ведущему справедливую борьбу с фашизмом, и не хотели, чтобы по окончании этой войны СССР оказался безоружным перед лицом самой могущественной империалистической державы мира... Был, например, случай, когда неизвестный передал в наше Генеральное консульство в Нью-Йорке пакет, в котором оказались «совершенно секретные» и очень ценные материалы по — как его называли американцы — «Манхэттенскому проекту». Оставив пакет, «даритель» сразу же ушёл, и установить, кто это был, не удалось...

...Информация приходила из различных источников, но, насколько известно, она вся оказалась исключительно достоверной — никаких ошибочных материалов или «тупиковых вариантов». К тому же о работе советской разведки по проекту «Энормоз» на Западе очень долго никто не знал — несмотря на режим абсолютной секретности, которой был окутан «Манхэттенский проект», и все усилия спецслужб зарубежных государств по его соблюдению. По этой причине, когда в июле 1945 года на Потсдамской конференции президент США Гарри Трумэн сообщил Сталину об испытании «принципиально нового оружия огромной разрушительной силы», а Иосиф Виссарионович прореагировал на это известие весьма спокойно, западные лидеры даже позволили себе некоторую иронию. Черчилль потом напишет в мемуарах: «Сталин не имел ни малейшего представления, насколько важно то, что ему сообщили».

Но, как известно, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним... Можно сказать, что последним смеялся Сталин — когда 29 августа 1949 года в Советском Союзе прошло первое испытание ядерного оружия.

Конечно, отнюдь не разведчики создали советскую атомную бомбу — это сделали наши учёные, инженеры и рабочие. Но именно разведка, конкретно — Павел Михайлович Фитин — привлекла внимание высшего руководства к атомной проблеме; именно разведка добывала ту информацию, которая позволила Советскому Союза в кратчайшие сроки и с наименьшими затратами создать то, что вскоре получит громкое название «Ядерный щит Родины».

* * *

Но если бы всё у нас было так хорошо, как это хочется и кажется вначале! Тогда бы комиссару госбезопасности 3-го ранга Фитину не пришлось бы в марте 1945 года обращаться с официальным рапортом к наркому госбезопасности комиссару госбезопасности 1-го ранга Меркулову. Павел Михайлович писал:

«За 3¹/₂ года нашими резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне получены исключительной важности материалы, освещающие научную разработку проблемы урана-235[369]. как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей.

Эти материалы не только дают возможность следить за развитием научно-исследовательской мысли и инженерными работами, ведущимися в США, Англии и Канаде, но по своему об”ёму и характеру являются ценнейшим пособием для работников наших научно-исследовательских организаций и могут служить основой для постановки и развёртывания в нашей стране самостоятельных и больших работ в области проблемы использования атомной энергии.

Указанные материалы в течение 1943—44 г.г. систематически направлялись и продолжают направляться в адрес Наркома химической промышленности тов. ПЕРВУХИНА для использования их в Лаборатории № 2 А. Н. СССР, созданной по специальному решению ГКО.

Со времени представления Вам рапорта в июле 1943 г. о неудовлетворительных темпах развития работ в этой лаборатории и реализации в ней опыта работ английских и американских учёных по нашим материалам, положение до настоящего времени продолжает оставаться неудовлетворительным.

Так, например:

1) За 1944 год нами было передано 117 наименований работ, из которых на 86 работ до сих пор не получено никакого заключения, несмотря на неоднократные запросы с нашей стороны.

Существующая система передачи наших материалов в Лабораторию № 2 через НКХП[370] не обеспечивает надлежащего контроля за их использованием, так как эта лаборатория не входит в систему НКХП.

2) По имеющимся у нас данным, вопросы конспирирования ведущихся работ Лаборатории № 2 находятся не в надлежащим состоянии. Многие сотрудники Академии Наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере её работ и личном составе работающих в ней[371].

Полученные нами данные говорят о большом значении, которое придаётся проблеме урана в капиталистических странах, о привлечении к ней первоклассных кадров научных работников, затрате больших средств, большом внимании, которое уделяется вопросам конспирации, организационным вопросам и т. п. В этих странах руководство этими работами поручено видным государственным и военным деятелям.

Актуальность проблем, с одной стороны, и значительное отставание в работах наших научно-исследовательских организаций от работ, ведущихся в капиталистических странах, диктует необходимость принятия решительных мер к реорганизации дела по разработке проблемы урана в нашей стране, в связи с чем считаю целесообразным поставить перед Вами следующие вопросы:

1) Ходатайствовать о создании специального органа (по типу Совета по Радиолокации при ГКО СССР) для руководства всем делом по разработке и решению проблемы урана.

2) В целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по проблеме урана добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны»[372].

Вот так... Из этого документа можно понять, насколько Павел Фитин болел душой за порученное ему дело. Какова была задача его службы? Добыть необходимую информацию и довести её до сведения руководства страны. Делалось ли это по линии «Энормоз»? Делалось, и очень даже хорошо! Казалось бы, что ещё нужно? Но нет, Павел Михайлович не умел работать по «петушиному» принципу: «прокукарекал — а там хоть и не рассветай». Вот и получалось, что НКГБ контролировал советских учёных. И кто скажет, что зря?

Даже Вячеслав Михайлович Молотов, про не слишком тёплое отношение к разведке которого мы уже знаем, где-то в середине 1950-х годов, выступая перед сотрудниками разведки, «заявил в узком кругу, что своей работой по раскрытию атомных секретов внешняя разведка окупила не только всё своё прошлое, но и будущее»[373].

...А фитинское предложение о «перенесении центра работ из Москвы» было принято, и на карте нашей Родины вскоре появятся города «Арзамас-16», «Свердловск-44», «Челябинск-70» и другие. Точнее, на карте-то их как раз и не было, а на самом деле они существовали — и так получилось, что впоследствии жизнь Павла Фитина оказалась связана с некоторыми из них. Он вспоминал:

«Мне часто приходилось встречаться с Игорем Васильевичем Курчатовым, который выражал большую признательность за получаемые от нашей разведки материалы по вопросам атомной энергии. В послевоенные годы мне на протяжении почти пяти лет пришлось заниматься вопросами, связанными со специальным производством и пуском урановых заводов, и в этой связи вновь неоднократно встречаться с Игорем Васильевичем, талантливым учёным и замечательным человеком. В беседах он вновь подчёркивал, какую неоценимую услугу в решении атомной проблемы в СССР сыграли материалы, добытые советской разведкой»[374].

Мы помним высказывание британского премьера сэра Уинстона Черчилля о том, что «хуже союзников может быть только их отсутствие».

Буквально с первых часов нападения фашистской Германии на Советский Союз две из четырёх великих мировых капиталистических держав (третья, Франция, была оккупирована, а четвёртой была сама Германия) — Великобритания и Соединённые Штаты Америки — заявили о своей безоговорочной поддержке СССР в его справедливой борьбе.

«...Опасность, угрожающая России, — это опасность, грозящая нам и Соединённым Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара»[375], — торжественно заявил по радио 22 июня 1941 года британский премьер-министр.

«...По мнению правительства Соединённых Штатов, любая оборона против гитлеризма, любое сплочение сил против гитлеризма, независимо от их происхождения, ускорят конец лидеров нынешней Германии и поэтому выгодны для нашей собственной обороны и безопасности. Гитлеровские армии являют сегодня наибольшую опасность для американцев»[376], — на следующий день, 23 июня, декларировал заместитель Госсекретаря США Самнер Уэллес.

Тогда же, 23 июня, центральные комитеты компартий Великобритании и США (из «Политического словаря» 1940 года можно узнать, что на Британских островах было порядка двадцати двух тысяч коммунистов, в Штатах — около девяноста тысяч, причём, как констатирует данное издание, «среди них около трети составляют негры»[377], но хорошо это или плохо, не объясняет) обратились к народам своих стран с призывом оказать поддержку и всестороннюю помощь Советскому Союзу в борьбе с фашизмом. 24 июня о готовности американского правительства предоставить помощь СССР заявил президент Соединённых Штатов Франклин Делано Рузвельт; ЦК компартии Германии выступил с воззванием, осуждавшим нападение немецко-фашистских войск на Советский Союз; лидер движения «Свободная Франция» генерал Шарль де Голль высказался в поддержку советского народа в его борьбе против фашизма, а политбюро Болгарской компартии приняло решение о развёртывании вооружённой антифашистской национально-освободительной борьбы...

12 июля было подписано соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях в войне против Германии. По этому поводу Правительство Его Величества в Соединённом Королевстве и Правительство Союза ССР, в частности, декларировали:

«1. Оба правительства взаимно обязуются оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в настоящей войне против гитлеровской Германии.

2. Они, далее, обязуются, что в продолжение этой войны они не будут ни вести переговоров, ни заключать перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия»[378].

Обратим внимание на пункт номер два — эта информация нам ещё пригодится...

Прочитав вышеизложенное, можно подумать, что всё для Советского Союза складывалось не так уж и плохо: в поддержку нашей страны, подвергшейся гитлеровской агрессии, выступил чуть ли не весь цивилизованный мир.

На самом деле, всё было несколько сложнее. Из «Истории Второй мировой войны», изданной ещё в советские времена — а это издание, в отличие от гораздо более поздних трудов российских историков, пользуется авторитетом даже в научных кругах Запада, — можно узнать, что:

«Несмотря на общее стремление к разгрому Германии, имелись противоречия и внутри складывавшейся антигитлеровской коалиции...

Монополистические круги США и Великобритании в мировой войне стремились устранить Германию, Японию и Италию как наиболее опасных конкурентов, чтобы сохранить своё господство в колониальных и полуколониальных странах, распространить его на другие районы мира. Идя на сближение с Советским Союзом, правительства США и Великобритании рассчитывали, что он примет на себя главную тяжесть вооружённой борьбы с Германией и её союзниками в Европе. Решение об оказании помощи СССР, пишет в своих воспоминаниях А. Гарриман[379], было вызвано желанием Рузвельта и Черчилля “удержать Россию в войне”. Президент США надеялся, что борьбу с армиями стран оси будет вести Советская армия, а Соединённые Штаты ограничатся использованием своей авиации и флота.

Политика американских и английских правящих кругов носила отпечаток враждебности по отношению к Советскому Союзу, столь характерной для позиции буржуазных держав с первых же дней Октябрьской революции»[380].

Вряд ли против этого можно обоснованно возразить. Впрочем, все эти политические хитросплетения в данный момент нас не слишком волнуют. У нас есть своя тема, и к ней мы обратимся — нас сейчас интересуют спецслужбы союзников, с которыми в годы войны довелось (или пришлось?) взаимодействовать советской внешней разведке.

Не удивляйтесь, но, кажется, большинство из нас имеет о Великой Отечественной войне весьма превратное представление, сформировавшееся ещё в школьные годы. Как, в нашем понимании, проходила война? Грубо говоря, по ключевым её пунктам: сначала были приграничные сражения и оборона Брестской крепости, потом — битва за Москву, началась блокада Ленинграда, затем был Сталинград, после него — Курская битва... И нам — проверьте себя, уважаемый читатель! — подсознательно кажется, что в то самое время, когда шли бои в городе на Волге или на Курской дуге, весь остальной фронт словно бы не существовал, словно бы по всей его линии, от Баренцева моря до Чёрного, тогда ничего ровным счётом не происходило.

На самом же деле это, конечно, было совсем не так: бои продолжались по всей линии соприкосновения противостоящих войск, ни на день не стихая, и вне всякой зависимости от тех генеральных сражений, что притягивали к себе напряжённое внимание всей страны и всего мира... И каждый солдат считал свой окоп главным.

Примерно так же шла та незримая война, которую вели сотрудники и соратники нашего героя — начальника 1-го управления НКВД старшего майора государственной безопасности Павла Михайловича Фитина. Две предыдущие главы мы посвящали таким важнейшим проблемам, решавшимся советской разведкой, как проект «Энормоз» и взаимоотношения со спецслужбами союзников. Но ведь это тоже были некие ключевые пункты, тогда как «фронт», которым руководил Фитин, проходил не только по оккупированной гитлеровцами территории Советского Союза и Европы, но и по тем столицам и городам многих иностранных государств, где находились наши резидентуры. На этом фронте незримые, а подчас и реальные бои также продолжались изо дня в день — и абсолютно по всем направлениям...

— Не знаю, насколько он глубоко вникал в конкретные оперативные дела, и вообще, было ли у него для этого время, — рассуждает председатель Совета ветеранов Службы внешней разведки. — Идёт война, чего ему сидеть, копаться в агентурных делах? Наверное, он доверял это своим заместителям — тем более, не будучи таким уж большим специалистом... Значит, он правильно организовал рабочий процесс!

...Генерал-лейтенант, с которым мы беседуем, — специалист высочайшего уровня, отдавший Службе несколько десятилетий, а потому его понимание вопроса имеет для нас очень большое значение...

Ну а теперь мы попытаемся рассказать о многогранной и разноплановой (да, штамп, но она действительно была именно таковой!) деятельности Павла Фитина во время Великой Отечественной войны.

Начнём, опять-таки, с воспоминаний самого руководителя внешней разведки:

«В этот невероятно тяжёлый для Родины период советская разведка ставит перед всеми чекистами-разведчиками и многочисленной агентурой задачу по добыванию разведывательных данных о фашистской Германии и её союзниках, о её военно-экономическом потенциале, переброске войск и военной техники. С другой стороны, разведчики всячески содействуют организации движения Сопротивления в странах, захваченных фашистами ещё до нападения на СССР. <...>

Первое управление, осуществляя главным образом руководство резидентурами за кордоном, стремилось оказывать им всемерное содействие в организации агентурно-оперативной работы в целях получения наиболее ценной информации. В течение первых двух военных лет нам удалось добыть большое количество крайне важных материалов о политике государств — наших союзников в войне с Германией а также нейтральных стран. Вместе с тем были получены важные материалы военного и научно-технического характера»[400].

Понятно, что первостепенное внимание научно-техническая разведка уделяла вопросам получения технической документации и образцов вооружения и боевой техники — и это, в том числе, позволило Красной армии превзойти войска противника по технической оснащённости, уровню и качеству вооружения.

Но главную роль, безусловно, играла политическая разведка.

Общеизвестно, что очень многие в Германии понимали опасность развязанной Гитлером авантюры — войны на два фронта. Однако ведь и руководство Советского Союза очень боялось того, что к Германии, Финляндии, Венгрии и Румынии, обеспечивавшим единый фронт с запада, присоединится кто-либо с востока или с юга. Пожалуй, особенно опасным было бы нападение на Дальнем Востоке, со стороны Японии, имевшей к России давние счёты и претензии, выигравшей в 1905 году войну и дважды побитой в пограничных конфликтах в конце 1930-х годов... Известно, что как только 22 июня 1941 года до Токио дошла информация о нападении Германии на СССР, министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока прибыл к императору Хирохито и стал убеждать монарха нанести удар по Советскому Союзу — фактически, с тылу. О том, что 13 апреля того же года между Японией и СССР был подписан Пакт о нейтралитете сроком на пять лет, министром как-то не вспоминалось.

26 июня токийская резидентура сообщала в Центр:

«...В связи с советско-германской войной внешняя политика Японии... следующая:

— Япония сейчас не имеет... намерений... объявить войну и встать на стороне Германии. Хотя неизвестно, как в дальнейшем изменится эта политика...

— СССР... не будет предъявлено каких-либо требований и не будет объявлено своего определённого отношения. Япония хочет молча смотреть на развитие войны и международные отношения.

Утверждают, что такая политика Японии объясняется следующим:

— Япония не готова воевать с СССР. Не следует спешить с войной, так как если это нужно будет сделать, то чем позднее это будет, тем меньше жертв понесёт Япония...

— Если Япония начнёт войну против СССР, то Америка объявит войну Японии и последняя будет вынуждена бороться на два фронта»[401].

Похоже, что резидентура поторопилась в своих оптимистических утверждениях. Императорское совещание в присутствии монарха, на котором было принято решение не спешить со вступлением в войну, было проведено только 2 июля.

Сообщение об этом решении Императорского совещания советская разведка передала в ГКО 17 июля — информация пришла от агентуры из Лондона, где была перехвачена и расшифрована японская телеграмма. Это была далеко не единственная информация по Японии, полученная из Туманного Альбиона: большую роль в добывании сведений о позиции руководства и военных кругов Страны восходящего солнца сыграли источники внешней разведки, находившиеся в Англии, США, Болгарии, Турции и, разумеется, в Китае.

Вот только на германских союзников решение Имперского совещания особенного впечатления не произвело:

«Посол Отт телеграфирован 14 июля Риббентропу: “...Я пытаюсь всеми средствами добиться вступления Японии в войну против России в самое ближайшее время... Считаю, что, судя по военным приготовлениям, вступление Японии в войну в самое ближайшее время обеспечено...”»[402]

Полковник Ойген Отт, ранее занимавший должность германского военного атташе в Японии, наивным человеком не был. К тому же, обманывать министра иностранных дел, выдавая желаемое за действительное, послу было совершенно не к лицу. Тем более военному человеку, ибо речь шла о подготовке к боевым действиям, и ошибаться в прогнозах недавнему военному атташе было бы просто несолидно. Но, как писал Редьярд Киплинг, «East is East»[403], а ещё лучше сказал незабвенный товарищ Сухов из кинофильма «Белое солнце пустыни»: «Восток — дело тонкое», — и японцы вели свою хитрую политику...

«Япония готовилась обрушиться на СССР при условии явного поражения советских войск в войне с Германией. Военный министр Тодзио подчёркивал, что нападение должно произойти тогда, когда Советский Союз “уподобится спелой хурме, готовой упасть на землю”»[404].

Вот только вместо, по-японски, «спелой хурмы» перед ними оказался, по-русски, «зелен виноград».

Однако за первые, критические для Советского Союза месяцы войны в Центр поступило порядка пятнадцати телеграмм по вопросу о том, начнёт ли Япония войну с СССР, и информация в них была различной. На случай японской агрессии советское руководство вынуждено было в начале войны с Германией держать на границах с Маньчжурией до сорока дивизий...

Понятно, что сообщения с Дальнего Востока привлекали особое внимание руководства внешней разведки.

Новый 1943 год начался 2 февраля — в тот самый день, когда в Сталинграде капитулировала окружённая 6-я немецкая армия.

«Разгром на Восточном фронте зимой 1942/43 г. крупных сил вермахта и союзных Германии войск надломил хребет всему фашистскому блоку, и вскоре Италия, Румыния, Венгрия и Финляндия начали активные поиски контактов со странами Антигитлеровской коалиции с целью выхода из войны. Развернувшиеся события положили конец расчётам на вступление в войну против СССР Турции и Японии, явились решающим стимулом роста движения Сопротивления в Европе и Азии. “Победа под Сталинградом, — пишет известный британский историк Дж. Эриксон, — работая как мощный реактор, воздействовала на все последующие события на Восточном фронте и в целом”»[432].

Начало 1943 года было ознаменовано ещё несколькими громкими победами Красной армии: 18 января была прорвана блокада Ленинграда, 8 февраля войска Воронежского фронта освободили город Курск, а 12 февраля войска Северо-Кавказского фронта — Ростов-на-Дону...

Однако тут-то союзники и не преминули снизить наше победно-радостное настроение, аккуратно подложив нам «ложечку дёгтя».

Перед тем президент Рузвельт назвал Сталинградскую битву «эпической борьбой, решающий результат которой празднуют все американцы», а премьер-министр Черчилль оценил победу под Сталинградом как «изумительную» — но зато после этих красивых и вполне справедливых слов, 9 февраля, сэр Уинстон написал Иосифу Виссарионовичу, что открытие второго фронта переносится на август — сентябрь 1943 года... Это было уже третье перенесение сроков открытия давно обещанного второго фронта.

Хотя, конечно, данное пренеприятное известие и не было особым сюрпризом для Кремля, потому как сообщения на эту тему приходили на Лубянку с различных сторон. К примеру, японский посол в Турции пообщался с тамошним министром иностранных дел, и министр доверительно рассказал ему о переговорах сэра Уинстона Черчилля с президентом Турции Неметом Иненю, проходивших в конце января, после чего посол честно докладывал в свой МИД собственные соображения:

«А. Английские цели и стремления основаны, прежде всего, на надежде, что как Германия, так и Россия в процессе борьбы сильно ослабнут и погибнут. Исходя из этих соображений, Англия и строит свою основную политику...

Б. Признавая, что германское весеннее наступление будет серьёзным и значительным, англичане всё же совершенно определённо уверены, что это наступление не решит судьбу русских армий, во всяком случае, в течение 1943 г. Таким образом, они, очевидно, пока будут наблюдать за развитием этого наступления и, предпринимая одновременно специальные меры предосторожности, чтобы предотвратить заключение сепаратного мира между Германией и Россией, станут ждать взаимного ослабления обеих держав.

В. Если советские армии окажутся в критическом положении, англичане сделают всё от них зависящее, чтобы помешать Германии одержать решительную победу. В частности, чтобы сдержать германское наступление, они усилят свои наступательные операции в Северной Африке и на других фронтах и сделают вид, что собираются вторгнуться в Европу.

Г. Если дело плохо обернётся для германских армий и появится опасность, что они не захотят дальше сражаться, то, оценивая существующее положение, невозможно отрицать тот факт, что Англия поторопится заключить мир с Германией, чтобы таким образом предупредить опасность большевизации Европы... <...>»[433]

Спецсообщение это подписано Павлом Фитиным.

Ну как тут ни вспомнить сакраментальное черчиллевское «Что может быть хуже союзников?»! А японец, однако, молодец — весьма проницательный! Насчёт того, что «сделают вид, что собираются вторгнуться в Европу» — вообще блестящая оценка перспектив второго фронта! Ну а на пункт «Г.» следует обратить особое внимание.

Было также известно, что именно в этот период в США и Великобритании стали возникать различные тенденции и мысли, даже писались доклады о том, как дальше поведёт себя Россия. Не пойдёт ли она на замирение с Германией, чтобы создать некий континентальный блок и сделать невозможной высадку союзников во Франции и в целом в Европе?

Но так думали союзники, а нашему руководству и командованию было ясно, что летом 1943 года предстоят большие бои, и вполне возможно, что решающие.

Между тем опыт двух прошедших лет войны свидетельствовал: Красная армия побеждает в зимних кампаниях, но терпит поражение в летних.

А ведь впереди была именно летняя кампания, и командование вермахта, как и руководство Германии, рассчитывало взять реванш за Сталинград... Однако есть такая русская поговорка: играй, да не отыгрывайся! Но Гитлеру хотелось именно что отыграться — к тому же, как это нередко кажется излишне азартным игрокам, для этого у него складывались исключительно благоприятные обстоятельства.

«Замысел наступательной операции под Курском возник в ставке Гитлера сразу после окончания боёв под Харьковом. <Харьковская оборонительная операция советских войск продолжалась с 4 до 25 марта 1943 года. — А. Б.> Сама конфигурация фронта в этом районе подталкивала фюрера к нанесению ударов по сходящимся направлениям. В кругах германского командования были и противники такого решения, в частности Гудериан. В то время он отвечал за производство новых танков для германской армии и придерживался той точки зрения, что не следует использовать их в качестве главной ударной силы в большом сражении — это может привести к напрасной растрате сил. Стратегия вермахта на лето 1943 года, по мнению таких генералов, как Гудериан, Манштейн и ряда других, должна была стать исключительно оборонительной, максимально экономной в плане расхода сил и средств.

Однако большинство немецких военачальников активно поддерживали наступательные замыслы фюрера. Среди них шёл спор в основном только о сроках удара под Курском...»[434]

Советское командование хотело не только закрепить, но и развить достигнутый успех, и по завершении Сталинградской битвы Ставка работала над планом стратегического наступления с целью разгрома группы армий «Центр» и «Юг». Политическое руководство нашего государства рассчитывало тем самым сокрушить оборону гитлеровцев от Смоленска до самого Чёрного моря, освободить важнейшие экономические районы Левобережной Украины, изгнать войска противника с Северного Кавказа и из Центральной России и выйти за реку Днепр.

Однако оперативная обстановка и информация, получаемая всеми видами разведки, существенно переменили эти планы.

Приводимое спецсообщение в Государственный Комитет Обороны, основанное на полученных из Лондона материалах, подписал нарком Меркулов — очевидно, ввиду особой его важности. А может, Всеволоду Николаевичу просто захотелось «отметиться» перед членами ГКО СССР в своей новой должности: 14 апреля был вновь образован Народный комиссариат госбезопасности СССР, и Меркулов опять занял должность наркома.

«Резидент НКГБ в Лондоне сообщает полученный агентурным путём текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса[435] в адрес оперативного отдела верховного командования армии:

“Исчерпывающая оценка готовности противника противодействовать проведению плана «Цитадель» остаётся такой же...

Основная концентрация сил противника, которые, очевидно, были ещё некоторое время тому назад на северном фланге группы армий «Юг», может быть теперь ясно определена в основном районе будущих операций: Курск — Суджа — Волочанск — Острогожск...

Однако сейчас неизвестно, преследует эта концентрация сил наступательные или оборонительные цели. В настоящее время бронетанковые и механизированные соединения равномерно распределены по группам за линией фронта как стратегические резервы в предвидении немецкого наступления. Пока нет никаких указаний на слияние этих групп в более крупные соединения или на появление их на линии фронта...

Для противодействия осуществлению плана «Цитадель» противник располагает сейчас приблизительно 90 соединениями, находящимися к югу от линии Белгород — Курск — Малоархангельск. Наступление частей группы армий «Юг» встретит упорное сопротивление противника в глубоко эшелонированной и хорошо подготовленной главной оборонительной зоне с многочисленными зарытыми в землю танками, с сильными артиллерийскими и местными резервами. Основные усилия обороны будут сосредоточены в главном секторе Белгород — Томаровка...”»[436].

Делаем остановку на этом важнейшем месте документа. Перечитайте последнее предложение — о том, где будут сосредоточены основные усилия обороны Красной армии: в секторе Белгород — Томаровка, то есть на южном фасе так называемого Курского выступа, прямо под левым его основанием. Гитлеровское командование это знало! (Конечно, фельдмаршал фон Вейхс докладывал в ОКХ[437] о положении на своём, южном направлении — а ведь был ещё и северный фас...) Запомним этот момент. Ну а пока вновь возвращаемся к спецсообщению:

«...“В настоящее время трудно предугадать, попытается или нет противник избежать угрозы окружения путём отхода на восток, которая <угроза окружения. — А. Б.> последует за прорывом основных участков на линии фронта Курск — Белгород — Малоархангельск...

В заключение необходимо отметить, что события указывают скорее на оборонительные, чем наступательные, намерения противника. Это является совершенно безошибочным в отношении сектора фронта, занимаемого 6-й армией и 1-й бронетанковой армией. Можно предполагать, что в случае переброски подкреплений в район севернее фронта группы армий «Юг» и с началом продвижения стратегических резервов к линии фронта и их слияния в более крупные соединения наступательные действия противника станут более реальными, однако и при этом условии противнику не удастся даже предупредить выполнения нами плана «Цитадель»...”

Резидент НКГБ СССР указывает, что название «Цитадель», упоминавшееся ранее в распоряжениях и донесениях германского командования, относится к подготовляемой операции по прорыву нашего фронта в районе Курск — Белгород, а не к городу Великие Луки, как это предполагалось ранее.

Народный комиссар государственной безопасности СССР Меркулов»[438].

Нет, очевидно, смысла объяснять, что получить этот материал советской разведке помог Джон Кернкросс, работавший в службе радиоперехвата и дешифрования, которую обычно именовали Блетчли-Парк, по месту её расположения. Дешифрованные материалы отсюда отправлялись всего нескольким официальным лицам: премьер-министру Великобритании, военному министру, руководителю разведки и ещё буквально двум-трём высокопоставленным чиновникам. Ну и ещё, как мы понимаем, комиссару госбезопасности 3-го ранга Павлу Фитину.

Историки так говорят про работу «Листа» в тот период:

«Он передал важнейшие данные о готовящемся наступлении немцев на Курской дуге, указал примерные сроки наступления, технические параметры нового немецкого танка «Тигр» и другие сведения.

Своей самоотверженной работой он внёс серьёзный вклад в нашу победу под Курском и на других фронтах»[439].

Через службу радиоперехвата и дешифрования проходило довольно много разнообразных материалов, и для британского руководства, разумеется, особый интерес представляли те из них, которые непосредственно касались Англии. Все остальные сообщения — а их, разумеется, было подавляющее большинство, — в том числе и информация относительно событий на советско-германском фронте, так сказать, «принимались к сведению», после чего в подавляющем своём большинстве уничтожались. Причём уничтожались они без всяких «актов о списании», да и вообще без какого-либо учёта. Так что разведчик без особых усилий забирал и передавал сотруднику резидентуры все документы, которые могли представлять интерес для Москвы. Не стеснялся он и заглядывать в «ящик для уничтожения», куда сбрасывали расшифрованные сообщения его коллеги... Также, в силу положения, занимаемого им в британской контрразведке, знакомился с материалами дешифровки документов германского командования Энтони Блант — «Тони». А в результате Центр получал достаточно большое количество документов, которые сами англичане не хотели передавать советским представителям, чтобы не раскрыть свою тайну «Энигмы».

В частности, Кернкросс передал в Москву шифры позывных люфтваффе, и это позволило советскому командованию организовать несколько ударов по скоплениям немецких самолётов, сосредоточенных перед началом больших сражений...

Уточним, кстати, относительно связи «Цитадели» и города Великие Луки, крупного железнодорожного узла и промышленного центра, входившего тогда в Калининскую область. Этот город, превращённый гитлеровцами в серьёзный оборонительный пункт, был освобождён 17 января 1943 года, но ещё до августа 1944 года (!) фронт стоял в 15—20 километрах от Великих Лук. В центре города находился и до сих пор сохраняется огромный земляной вал старинной крепости — последний оплот обороны гитлеровцев в январе 43-го. Очевидно, эта великолукская цитадель и дезориентировала наших стратегов — тем более что дорога через Великие Луки напрямую ведёт на Москву...

...Думается, каждому понятно, что в это время и Красная армия не сидела в пассивном ожидании — мол, чего там новенького сообщит разведка о планах противника, откуда нам его теперь ждать?

Вот что писал в своих знаменитых «Воспоминаниях и размышлениях» маршал Георгий Константинович Жуков:

«Войска фронтов, каждый в полосе своих действий, вели усиленную авиационную и войсковую разведку. В результате в начале апреля у нас имелись достаточно полные сведения о положении войск противника в районе Орла, Сум, Белгорода и Харькова. Проанализировав их, а также те данные, которые удалось получить с более широкого театра военных действий, и обсудив всё с командующими Воронежским и Центральным фронтами, а затем с начальником Генштаба А. М. Василевским, я послал Верховному следующий доклад:

Товарищу Васильеву.

5 ч. 30 мин. 8 апреля 1943 г.

Докладываю своё мнение о возможных действиях противника весной и летом 1943 года и соображения о наших оборонительных боях на ближайший период.

<...> Исходя из наличия в данный момент группировок против наших Центрального, Воронежского и Юго-Западного фронтов, я считаю, что главные наступательные операции противник развернёт против этих трёх фронтов, с тем чтобы, разгромив наши войска на этом направлении, получить свободу маневра для обхода Москвы по кратчайшему направлению.

2. Видимо, на первом этапе противник, собрав максимум своих сил, в том числе до 13—15 танковых дивизий, при поддержке большого количества авиации нанесёт удар своей орловско-кромской группировкой в обход Курска с северо-востока и белгородско-харьковской группировкой в обход Курска с юго-востока...»[440]

А вот что вспоминал начальник оперативного управления Генштаба генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко:

«...Генеральный штаб неослабно следил за противником. Данные о нём носили несколько противоречивый характер. И разведчики, и операторы сходились на том, что у него появились признаки осторожности, иногда переходящей в нерешительность. Тем не менее, в районе Орла, Белгорода и Харькова он по-прежнему сохранял ярко выраженные авиационно-танковые ударные группировки, мощь которых всё время наращивалась. Это обстоятельство расценивалось как прямое доказательство наступательных намерений врага.

В конце марта и в апреле в Ставке и Генеральном штабе состоялся обмен мнениями относительно того, где и как решать главные задачи войны летом 1943 года. На сей счёт было запрошено мнение авторитетных военачальников, представлявших Ставку в действующей армии, а также некоторых командующих фронтами.

Вопрос “где” не являлся тогда слишком трудным. Ответ на него мог быть только один — на Курской дуге. Ведь именно в этом районе находились главные ударные силы противника, таившие две опасные для нас возможности: глубокий обход Москвы или поворот на юг. С другой стороны, и сами мы именно здесь, то есть против основной группировки врага, могли применить с наибольшим эффектом наши силы и средства, в первую очередь крупные танковые объединения. Все прочие направления, даже при условии успешных наших действий, не сулили Советским Вооружённым Силам таких перспектив, как Курская дуга. К такому выводу в конечном счёте пришли и Ставка, и Генеральный штаб, и командующие фронтами»[441].

В общем, было понятно место, но точное направление удара — или ударов, каковы силы противника и ряд иных, так сказать, технических вопросов оставались неизвестны.

Про сосредоточение гитлеровских войск на Курском направлении сообщал в Центр также и командир отряда «Победители» Дмитрий Николаевич Медведев — эту информацию получил от высокопоставленного немецкого офицера разведчик Николай Иванович Кузнецов. Собеседник также сообщил ему, что Гитлер намеревается взять реванш за Сталинград...

Но тут мы чувствуем, что можем увлечься описанием подготовки к сокрушительному контрудару на Курской дуге, — и возвращаемся к нашему герою. Какова была его роль во всех этих событиях? Об этом судить очень трудно, но мы можем предположить, что не без его участия — прежде всего, за счёт ранее полученных достоверных разведывательных материалов — удалось убедить Верховное командование отказаться от очередного «наполеоновского» плана сокрушать оборону противника на половине советско-германского фронта, как это вначале намечалось, — от Смоленска аж до берегов Чёрного моря.

Войска, сколько возможно, нужно было стянуть к решающему месту — разведка убедительно доказала, что таким местом явится Курский выступ.

Разведка — как научно-техническая НКВД, так и военная — сообщала также о новой технике, поступавшей на вооружение вермахта и войск СС. В боевые части противника в больших количествах поступали новейшие тяжёлые танки Т-VI «Тигр» и средние танки T-V «Пантера», превосходившие, как стало известно, «тридцатьчетвёрки» по огневой мощи и бронезащите. К началу сражения войска групп армий «Центр» и «Юг» получили порядка ста тридцати «тигров» и свыше двухсот «пантер», 76 новых штурмовых самоходных орудий «Фердинанд»; на старых, так сказать, немецких танках (они пошли в серию всего лишь в конце 1930-х годов) Т-III и T-IV была усилена броня и установлены 88-мм орудия. На вооружение люфтваффе поступили скоростные истребители «Фокке-Вульф-190А».

Было понятно, что при организации наступления противник сделает основную ставку на технику, танки и авиацию; пехоте будет отведена второстепенная роль, так как сейчас, на третье лето войны в России, она стала гораздо слабее, нежели была в прошлые годы...

Конечно, сообщения разведки теперь уже никто не укладывал «под сукно» — они передавались советским оружейникам, которые готовили свой достойный и адекватный ответ «фрицам»... Хороший «подарок» сделали нам и сами гитлеровцы: в начале 1943 года на Ленинградском фронте они усадили в болото новёхонький Т-VI «Тигр» (чего ему реально было делать в условиях лесисто-болотистой местности северо-запада?!), который затем был взят подразделением Красной армии в качестве трофея — и, разумеется, всесторонне и тщательно изучен советскими специалистами. Верховный Главнокомандующий обязал наших конструкторов в области боеприпасов и артиллерии создать средства для поражения этих танков, и задача была решена — появились новые виды снарядов, которые пробивали броню «тигров»...

Но всё это, опять-таки, не наша тема. А нас сейчас — как руководство страны и командование Советских Вооружённых сил в то время — больше всего интересует направление главного удара гитлеровцев.

И здесь снова сказала своё веское слово разведка. Генерал армии Штеменко свидетельствует:

«В начале мая переход противника в наступление приобрёл совершенно реальный характер.

Разведка доносила, что Гитлер намерен собрать руководящий состав своих вооружённых сил для окончательного решения вопроса о наступлении на советско-германском фронте. Такой сбор действительно состоялся 3—4 мая в Мюнхене — городе, ставшем когда-то колыбелью нацистской партии. В течение этих двух дней план операции «Цитадель» подвергся последним уточнениям...»[442]

План гитлеровского командования был предельно прост и даже очевиден — нанести концентрические удары на северо-восток из района Белгорода и на юго-восток из района Орла, с тем чтобы окружить наши войска, находящиеся западнее линии Белгород — Курск.

Ну говорят же: играй, да не отыгрывайся! Нет никаких сомнений в том, что фюреру хотелось именно отыграться — отплатить за сталинградское окружение «курским котлом». А для того чтобы окружить находящиеся на Курском выступе советские войска, требовалось нанести удары под основание этого выступа. Но тут, опять-таки, надо было учитывать хотя бы то, что — как писал в своём донесении фельдмаршал фон Вейхс — основные силы Воронежского фронта были расположены именно там, у основания...

Однако замечено, что чем дольше шла война на советской территории, тем более шаблонными становились действия противника. Как отработали гитлеровцы в 1941 году успешную тактику «котлов» — так и продолжали пытаться применять её и в 1943-м, в полной уверенности, что для советского командования это окажется неожиданностью.

А ведь если бы немецкие войска нанесли свой главный удар по Курскому выступу «в лоб» — на город Льгов, то вполне могли бы дойти и до самого Курска... Но, как это было известно разведке, на данном направлении гитлеровцы наносили лишь вспомогательный, отвлекающий удар.

Ну что ж, разведка успешно выполнила свою миссию, а высшее руководство её наконец-то услышало. Блестяще сработала и наша военная контрразведка «Смерш»: Абвер не имел информации ни о планах советского командования, ни о тех резервах, что постоянно и в больших количествах прибывали к войскам фронтов, изготовившихся к отражению германского удара. Гитлеровцы даже не предполагали, что Красная армия готовится перейти в наступление.

Накануне начала операции «Цитадель» к войскам обратился фюрер германской нации Адольф Гитлер:

«Солдаты!

Сегодня вы начинаете великое наступательное сражение, которое может оказать решающее влияние на исход войны в целом.

С вашей победой сильнее, чем прежде, укрепится убеждение о тщетности любого сопротивления немецким вооружённым силам. Кроме того, новое жестокое поражение русских ещё более поколеблет веру в возможность успеха большевизма, уж пошатнувшуюся во многих соединениях Советских Вооружённых Сил. Точно так же, как и в последней большой войне, вера в победу у них, несмотря ни на что, исчезнет.

Русские добивались того или иного успеха в первую очередь с помощью своих танков.

Мои солдаты! Теперь наконец у вас лучшие танки, чем у русских.

Их, казалось бы, неистощимые людские массы так поредели в двухлетней борьбе, что они вынуждены призывать самых юных и стариков. Наша пехота, как всегда, в такой же мере превосходит русскую, как наша артиллерия, наши истребители танков, наши танкисты, наши сапёры и, конечно, наша авиация.

Могучий удар, который настигнет сегодняшним утром советские армии, должен потрясти их до основания. <...>»[443]

Ладно, хватит, надоело! В обращении этом чувствуются паника и неуверенность... Особенно — пассаж с танками и про юнцов и стариков, словно бы германские солдаты не видели, кто реально противостоял им на поле боя. А вот про «могучий удар» — это оказалось очень точно. Правда, удар был не с той стороны: ровно за пятнадцать минут до начала германской артподготовки наступления — этот срок сообщила разведка — по немецким позициям внезапно был открыт ураганный артиллерийский огонь, который нанёс фашистам серьёзные потери и заставил их отложить на несколько часов время начала атаки. Хотя, если бы удар был нанесён минут за семь-восемь до назначенного времени, он тогда оказался бы ещё более эффективным — это признавал маршал Рокоссовский, командующий войсками Центрального фронта. Но нервы у всех были на пределе — всё-таки стопроцентной уверенности, что гитлеровцы начнут наступление именно здесь и в известный нам момент, не было. Так что когда стало ясно, что немцы всё-таки переходят в наступление, то сам Рокоссовский, член военного совета Телегин и начальник штаба фронта Малинин чуть было не обнялись от радости — но сдержались. Какая может быть радость, когда впереди такое ожесточённое сражение?

Вот так началась историческая битва под Курском. Об этом сражении можно рассказывать очень много, но... описание боевых действий — это, повторим вновь, уже не наша задача.

А потому мы завершаем рассказ о событиях лета 1943 года и возвращаемся в Центр, где как раз в то самое время — точнее, накануне начала сражения на Орловско-Курской дуге, — происходили немалые перемены, в том числе и внешнего порядка.

Если основных военных событий 1943 года было как минимум два — победоносное завершение Сталинградской битвы и разгром гитлеровцев на Курской дуге, — то главным политическим событием этого года, без всяких сомнений, явилась Тегеранская конференция.

«Большое значение для дальнейшего хода войны в Европе имела первая встреча глав трёх ведущих государств Антигитлеровской коалиции И. В. Сталина, Ф. Рузвельта и У. Черчилля — на Тегеранской конференции (28 ноября — 1 декабря 1943 года). Центральное место на конференции заняло обсуждение вопроса о создании второго фронта на Западноевропейском театре военных действий. Благодаря настойчивости Сталина, поддержанного Рузвельтом, было отклонено предложение Черчилля ограничиться высадкой англо-американских войск на Балканах. В итоговом документе «Военные решения Тегеранской конференции» было указано, что второй фронт в Европе будет открыт в течение мая 1944 г. В этом документе было зафиксировано также заявление Сталина о том, что советские войска предпримут наступление в это же время с целью предотвратить переброску сил с восточного на западный фронт»[452].

К сказанному следует также добавить, что на Тегеранской конференции Сталин подтвердил обещание, что Советский Союз вступит в войну против Японии через два-три месяца после разгрома Германии.

...А теперь — небольшое, но необходимое отступление. Вряд ли кто станет спорить с утверждением, что наиболее популярным справочником сегодня является компьютерная «Википедия». Однако необходимо добавить, что это и наименее надёжный справочник — как-то раз нам даже пришлось объяснять это в радийном прямом эфире, когда позвонивший в студию слушатель безапелляционно заявил: «Вы говорите вот так, а в “Википедии” написано...» Но всё же и она полезна — там можно быстро найти сноски на какие-то более надёжные источники или утвердиться в правильности того, что и так знаешь (дурная привычка пишущего). Вот и сейчас мы заглянули в эту «компьютерную энциклопедию» — и вдруг в статье «Эйзенхауэр» с изумлением узнали, что «После Тегеранской конференции был открыт второй фронт, и Эйзенхауэр становится Верховным главнокомандующим экспедиционными силами». Но мы ведь только что прочитали, что открыть второй фронт в Европе было решено в мае 1944 года, а открыли его вообще 6 июня. Но это так, необходимое уточнение. Как говорится, «не верь злым людям, сынок!»...

А теперь нам нужно сделать ряд других уточнений, уже непосредственно касающихся героя нашей книги.

«Разведка и Тегеранская конференция» — это тема, воистину окружённая домыслами и легендами.

Вот, например, в книге генерала Судоплатова «Разведка и Кремль» написано, что (звучит, правда, немножко коряво, но это же не сам Павел Анатольевич писал, а его американские соавторы), так получается, партизанскому соединению под командованием полковника Медведева «...первому удалось выйти на связи Отто Скорцени, руководителя спецопераций гитлеровской службы безопасности. Медведев и <Николай Иванович> Кузнецов установили, что Скорцени готовит группы нападения на американское и советское посольства в Тегеране, где в 1943 году должна была состояться первая конференция “Большой тройки”. Группа боевиков Скорцени проходила подготовку возле Винницы, где действовал партизанский отряд Медведева. Именно здесь, на захваченной нацистами территории, Гитлер разместил филиал своей Ставки. Наш молодой сотрудник Николай Кузнецов под видом старшего лейтенанта вермахта установил дружеские отношения с офицером немецкой спецслужбы Остером, как раз занятым поиском людей, имеющих опыт для борьбы с русскими партизанами. Эти люди нужны были ему для операции против высшего советского командования. Задолжав Кузнецову, Остер предложил расплатиться с ним иранскими коврами, которые собирался привезти в Винницу из деловой поездки в Тегеран. Это сообщение, немедленно переданное в Москву, совпало с информацией из других источников и помогло нам предотвратить акции в Тегеране против “Большой тройки”»[453].

Данный фрагмент вызывает слишком много вопросов. Неужели местность и условия в районе Винницы столь похожи на Иран, что «боевиков» готовили именно здесь? Какая связь между «опытом борьбы с русскими партизанами» и «операцией против высшего советского командования»? И какое вообще командование имеется в виду — Сталин, руководство Генштаба или командование одного из фронтов? Ну и потом, если человек собирается принять участие в столь рискованном мероприятии, как нападение на высших руководителей ведущих стран мира, то когда же он планирует закупить ковры — до того или после? А может, Остер — точнее, штурмбаннфюрер СС фон Ортель — просто намеревался прихватить их в американском посольстве? Завернули бы Рузвельта в пару ковров, в них бы вывезли его из Ирана — а после того можно будет отдать ковры обер-лейтенанту Паулю Зиберту в счёт уплаты долга... Хотя, правда, несколько смущают столь доверительные отношения «эсэсовского майора» и армейского оберлейтенанта — уж слишком разного полёта птицы, никоим образом ранее между собой не связанные. А немцы-то субординацию соблюдали здорово...

И всё же многие авторы считают, что именно с этого разговора, с этой телеграммы «из лесов под Ровно» начинается работа советской разведки по гитлеровской операции «Длинный прыжок», проведением которой руководил легендарный «человек со шрамом» оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени...

...А вот опытнейший Виталий Геннадьевич Чернявский — до войны он учился в Московском институте стали им. Сталина, в 1941-м ушёл на фронт, служил в военной контрразведке, откуда был переведён во внешнюю разведку, выезжал в долгосрочные командировки, затем работал в авторитетнейшем АПН, был председателем Иностранной комиссии Союза писателей СССР, работал в редакции весьма популярного еженедельника «Новое время» — думает совершенно по-иному. Он пишет:

«Что же касается операции “Длинный прыжок”, то Скорцени, судя по всему, не имел к ней никакого отношения, потому что её в природе просто не существовало. Объективные исследователи, изучив появившиеся на сей счёт в последнее время документы, считают, что гитлеровские спецслужбы, по здравому размышлению, воздержались от её проведения. Во-первых, они слишком поздно узнали, что встреча “большой тройки” состоится именно в Тегеране. Решение об этом, как теперь документально известно, было принято только 8 ноября 1943 года. И тогда же названа точная дата проведения — 28 ноября — 1 декабря. Немцы имели в своём распоряжении максимум дней двадцать, а этого времени, учитывая, по тогдашним меркам, колоссальную отдалённость места встречи от основных баз в Германии и оккупированной Европе, совершенно не хватало. Во-вторых, благодаря энергичным контрразведывательным мерам, предпринятым советскими и британскими спецслужбами, на территории Ирана и в особенности в его столице и в прилегающем к ней районе была разгромлена многочисленная сеть гитлеровских разведывательных структур, их опорные пункты и пронацистские организации местных националистов. У Абвера и немецкой Службы безопасности просто не оказалось в нужный момент и в нужном месте террористов и диверсантов, способных выполнить сверхсложное задание — ликвидировать Сталина, Рузвельта и Черчилля...»[454]

В общем, ясно, что хотя немцы и хотели бы «лёгким движением руки» обезглавить Антигитлеровскую коалицию, да только понимали, что данная амбициозная задача (как и вообще большинство амбициозных задач) невыполнима.

Это, опираясь на иностранные источники, подтверждал в своей книге и доктор исторических наук, профессор Юрий Львович Кузнец, человек, прекрасно знавший и любивший Восток. Он называет основных действовавших в Иране гитлеровских агентов и говорит, что они «не были нацелены против участников Тегеранской конференции. И даже в последнем радиообмене с Берлином — 15 октября 1943 года, когда гитлеровская верхушка уже знала, что руководители СССР, США и Великобритании встретятся именно в Тегеране, немецкой группе не было поставлено задачи прорываться в Тегеран. Берлин сообщал: “Все ваши семьи в порядке. Фюрер одобрил вашу просьбу о поставке противотанковых средств и тяжёлых пулемётов. Поручено выделить самолёт для доставки этого оружия. Срок — месяц”. Но поручение фюрера не было исполнено ни через месяц, ни позже.

Другие радиообмены из-за плохого качества связи не состоялись»[455].

...Хотя мы не исключаем, что «ужастики» про гитлеровские планы были небесполезны — они способствовали тому, что американский президент поселился именно в советском представительстве, чтобы не подвергаться риску при достаточно долгом переезде к месту переговоров из американского посольства...

Конечно, гораздо более интересно рассказывать о блистательной операции, благодаря которой были в полном смысле слова спасены (можно даже думать, что их жизнь прямо-таки висела на волоске!) лидеры ведущих государств Антигитлеровской коалиции, нежели о том, как в результате долгой и кропотливой оперативной работы советская и британская разведки, контрразведка «Смерш» и другие спецслужбы обеспечили «Большой тройке» комфортные условия для пребывания в Тегеране.

Насколько нам известно, вышеназванные и неназванные спецслужбы весьма основательно «вычистили» Иран от гитлеровских шпионов и пособников.

Только в конце 1942 года англичане арестовали порядка полусотни высших иранских офицеров и чиновников; в феврале 1943-го был арестован начальник Генштаба генерал Захеди; весной 1943 года были взяты несколько групп германских парашютистов...

Приходится признавать, что в этой работе далеко не всё было так просто: наши союзники, в частности, стремились нейтрализовывать не только германских агентов, но и, заодно, тех государственных и общественных деятелей, которые противились британскому влиянию. Но так как на территории Ирана присутствовали не только британские, но и советские войска и действовали определённые договорённости, то многое нужно было согласовывать с советским союзником.

Примером тому — документ на бланке «Народный комиссариат иностранных дел СССР» с грифом «Срочно. Секретно», адресованный наркому госбезопасности Меркулову:

«Английский посланник в Иране Буллерд поставил перед советником нашего посольства в Тегеране т. Максимовым вопрос о необходимости ареста пронемецки настроенных лиц: депутата меджлиса Новбахта, шейха Абдул Касим Кашани и Абдуллу Меджид Мамасани. Буллерд предложил выступить совместно и добиться перед иранским правительством ареста названных лиц.

В связи с этим НКИД просит информировать о Вашем мнении по вопросу об аресте вышеперечисленных лиц, а также сообщить имеющиеся у Вас о них данные.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАРОДНОГО КОМИССАРА

ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ — (В. Деканозов)»[456].

На документе — написанная синим карандашом резолюция П. Фитина от 22. VII. 1943: «Т. Одинцову. Подготовить ответ».

Ответ оказался отрицательный:

«В принципе мы не возражаем против ареста Новбахта, шейха Абдул Касим Кашани, шейха Абдул Меджида Мамасани как активных вожаков профашистских формирований в Иране, связанных с немецкими разведчиками Майером и Шульце, находящимися там на нелегальном положении.

Однако по ряду соображений оперативного характера арест их в настоящее время для нас нежелателен. Поэтому считаем, что предложение Булларда о совместном нашем выступлении перед иранским правительством по вопросу их ареста необходимо отвести, мотивировав следующим образом: Новбахт является членом меджлиса, и арест его в настоящее время вызовет резкое реагирование всего состава меджлиса. Шейх Абдул Касим Кашани является видным духовным деятелем Ирана, пользующимся известностью далеко за его пределами (в Иране, Сирии, Саудовской Аравии, Палестине и Индии). Поэтому арест его вызовет резкое озлобление широких слоёв иранского народа, и это может быть использовано для усиления антисоюзнической работы»[457].

Понятно, что Всеволод Николаевич этот текст только подписал — блестящий во всех отношениях анализ сделан специалистами ИНФО. К сожалению, нам ничего не известно, принимал ли какое-то участие в подготовке данного документа Павел Михайлович.

В Наркомате иностранных дел согласились с железной логикой послания — и на свою просьбу англичане получили вежливый отказ...

...В работе по установке гитлеровских агентов — в качестве (назовём так, как это сейчас официально называется) старшего бригады наружного наблюдения — принимал активное участие юный Геворк Вартанян, впоследствии, совсем за другие дела, удостоенный звания Героя Советского Союза. Конечно, никаких Сталиных и Черчиллей он там самолично не спасал, и не только их не видел, но, может быть, вообще ничего не знал об их приезде — жаль, что мы его вовремя о том не спросили! Тегеран, как известно, тогда оказался отрезанным от всего Ирана, и из столицы не просачивалось абсолютно никакой информации, с Тегераном ни у кого не было никакой связи, а потому по стране ходили самые фантастические слухи — мятеж, переворот, оккупация... Да и в самом городе вряд ли кому говорили: «У нас тут такие гости, понимаешь! Вах! Пойдём, посмотрим!» Так что если Геворк и его «лёгкая кавалерия» получали в эти дни какие-то задания, то лишь чисто конкретные — по отдельному объекту наблюдения и без всяких подробностей.

Но, во-первых, как «наружник» он провёл блестящую работу в интересах советской разведки, а во-вторых, он совершил реальный подвиг, к сожалению, оставшийся неоценённым и неотмеченным.

Вот что сам Геворк Андреевич (в то время ещё «не открытый» для широкой публики, а потому называемый Георгием Андреевичем и без фамилии) рассказал Юрию Львовичу Кузнецу, поместившему этот рассказ в свою книгу:

«Англичане развернули в Иране сеть разведывательных школ, в которых готовили агентуру для последующей заброски в республики Закавказья и Средней Азии. Об одной из таких школ мне стало известно через моих тегеранских знакомых. После того как резидентура доложила в Москву, Центр дал “добро” на внедрение меня в эту школу. После небольшого собеседования, во время которого я делал акцент на желании подзаработать, меня туда приняли. Школа располагалась в жилом доме, в котором якобы разместился радиоклуб. Нам преподавали радиодело, тайнопись, правила конспирации и другие науки, необходимые разведчику...»[458]

Получив первичное разведывательное образование, за которое он всю жизнь был очень благодарен англичанам, Вартанян потом без зазрения совести завалил свою alma mater, «сдав» советскому куратору всех своих товарищей по учёбе и всю-всю информацию про разведшколу. Информация была доведена до англичан самым «наивным» образом — мол, смотрите, какое «шпионское медресе» эти немцы у нас с вами под носом устроили! — и англичане предпочли свою школу тихонечко прикрыть. Всех вартаняновских однокашников, оказавшихся на советской территории с соответствующим заданием, товарищи из НКВД переловили, после чего кого-то перевербовали, кого-то посадили...

Без всякого сомнения, можно говорить, что гитлеровские планы были разоблачены и сорваны, но не в последний момент, как в кино, а профессионально — на дальних, так сказать, подступах.

«Резидентуры внешней разведки в Иране провели большую работу по обеспечению безопасности Тегеранской конференции руководителей союзных держав в 1943 г. В результате были сорваны планы немецких спецслужб по организации покушения на лидеров “Большой тройки”.

Центр высоко оценил деятельность тегеранской резидентуры в годы войны. Было, в частности, подчёркнуто, что она внесла большой вклад в своевременное выявление и срыв планов Германии в отношении Ирана, обеспечение безопасности поставок в нашу страну военно-технических грузов и продовольствия через территорию Ирана, пресечение деятельности фашистской агентуры и направляемых ею подпольных организаций, блокирование и ликвидацию антисоветских националистических организаций, осуществлявших подрывную работу под немецким руководством. Свыше 30 сотрудников тегеранской резидентуры были награждены орденами и медалями»[459].

Для обеспечения тегеранской и последующих встреч на высшем уровне немало пришлось потрудиться и сотрудникам других резидентур, зачастую находившихся во многих тысячах километров от мест проведений конференций.

«После образования Антигитлеровской коалиции для руководства Советского Союза было крайне важным знать позицию союзников — США и Великобритании — об открытии второго фронта в Европе. Советские резидентуры в Лондоне и Вашингтоне, располагая ценными источниками информации, передавали в Москву данные, выявляющие истинные намерения правительств США и Великобритании по затягиванию открытия второго фронта.

Добытая разведывательная информация позволяла И. В. Сталину вести успешные переговоры с У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом по послевоенному устройству Европы. Во многом советская разведка определяла ведение внешней политики СССР...»[460]

«Лондонская резидентура внесла существенный вклад в разведывательное освещение планов английского руководства по послевоенному устройству Германии и мира, а также по подготовке англичан и американцев к встречам “Большой тройки” в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Этому способствовали регулярно получаемые секретные документы МИД Англии»[461].

Для полноты картины мы можем добавить, что всего за годы войны из Лондона поступило около 20 тысяч разведывательных материалов, 90 процентов из которых были оригинальными документами.

...Всё прекрасно — кроме одного. За этими рассказами мы совсем уже потеряли нашего героя.

И тут мы прямо-таки опускаемся с небес на землю — из далёкого жаркого Тегерана, буквально напичканного гитлеровской агентурой, или из далёкого прохладного Лондона, где в самом центре британских спецслужб ведут свой незримый бой отважные помощники советской разведки, — возвращаемся в Москву, на Лубянку, к сугубо канцелярским (Sic!) делам. Вот рапорт на имя наркома Меркулова:

«Нью-Йоркская резидентура систематически задерживает обработку добытых документальных и агентурных материалов, и в частности материалов, получаемых от группы “Пэла”, вследствие чего ряд важных для государства сведений поступает к нам с большим опозданием, теряя до некоторой степени свою ценность.

Например, с почтой № 2, полученной нами 25 мая с. г., резидентура выслала среди других материалов:

1) проект соглашения между США и Англией по вопросам Ленд-Лиза на 4-х страницах (документ получен резидентурой 1-го марта 1944 г.).

2) Меморандум министерства финансов по вопросам о послевоенных финансовых и торговых отношениях между СССР и США на 41 листе (документ получен резидентурой 15.11-44 г.). <...>

Эти материалы, в случае их своевременного получения нами, могли бы оказаться весьма полезными инстанции и, в частности, для нашей делегации на Международной валютно-финансовой конференции, происходящей сейчас в США.

Так же, почтой № 2, нам прислан секретный документ “Форен Экономик Администрейшен” о будущности Германии — на 12 страницах, полученный резидентурой 15. — 1944 г.[462] Этот материал мог бы представить большой интерес для наших руководящих правительственных организаций и в частности для представителей в Европейской Консульской Комиссии.

Подобное положение об’ясняется значительной перегрузкой сотрудников резидентуры оперативной работой.

В целях правильного и своевременного использования добытых материалов, полагал бы целесообразным перевести из Лос-Анжелоса[463] для этой работы нашего оперативного работника «ЮЛИЮ» в Нью-Йоркскую резидентуру.

Прошу вашего согласия.

ПРИЛОЖЕНИЕ справка на «Юлию».

НАЧАЛЬНИК 1 УПРАВЛЕНИЯ НКГБ СССР

КОМИССАР ГОСБЕЗОПАСНОСТИ 3 РАНГА

(ФИТИН)

14 июля 1944 г.»[464].

Вот ведь, вульгарнейшие канцелярские проволочки, прямо-таки на уровне какой-нибудь конторы «Рога и копыта»! Хотя речь идёт о государственных секретах первостепенной важности!

А кто такая «Юлия», вопрос о переводе которой из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк обсуждают два комиссара госбезопасности, нарком и руководитель разведки, на 1119-й день Великой Отечественной войны? Конкретно — не знаем, но можно понять, что это — машинистка. Значит, вопрос о переводе машинистки из одной резидентуры в другую можно было решить только вот на таком высочайшем уровне.

Но это, думается, была далеко не самая большая трудность. Помните, мы говорили, что в УСС, на момент его основания, работало тринадцать тысяч человек. А что было у нас?

«В ноябре 1941-го штат 1-го Управления НКВД был сокращён до 145 человек, в ноябре 1942-го — до 135 человек. В мае 1943 года центральный аппарат разведки увеличился до 197 единиц»[465].

Напомним, что в начале войны — в августе 1941-го — в Центре трудилось 248 сотрудников.

Но всё равно, всем трудностям вопреки, «команда Фитина» переиграла и американцев, и англичан, не говоря уже о тогдашнем главном противнике — спецслужбах гитлеровской Германии!

А вот — редкое свидетельство собеседника, общавшегося с Павлом Михайловичем в дни войны, его интересная и объективная характеристика, данная человеком, который был не только разведчиком, но и профессиональным литератором:

«Первая встреча с руководителем внешней разведки состоялась 12 сентября 1944 года, когда он принимал первую группу оперативных работников, срочно направлявшихся во вновь созданную резидентуру в Бухаресте. Эта точка прикрывалась аппаратом политического советника Союзнической контрольной комиссии. Павел Михайлович принял тогда заместителя резидента Нила Шустрова, до войны выполнявшего разведывательную миссию в Румынии, а также оперсотрудников Виталия Новикова, владевшего французским языком, и автора этих строк, знавшего немецкий. Начальник внешней разведки чётко и доходчиво объяснил наши задачи, осведомился, как мы себя чувствуем и не нуждаемся ли в чём-либо, и пожелал всяческих успехов. В заключение он поинтересовался, какие кодовые имена мы получили. И тут выяснилось, что у меня такого имени нет. Я первый раз отправлялся в долгосрочную заграничную командировку; на сборы и подготовку мы получили всего два дня, и в спешке все забыли о такой детали.

— Ну, это мы сейчас поправим, — улыбнулся Фитин. — Окрестить вас недолго. Какое имя вам нравится?

— Остап, — не раздумывая, брякнул я. Имя героя моего любимого романа “Двенадцать стульев”.

— Что ж, Остап так Остап.

На том и порешили...»[466]

Известно, что Фитин в общем-то, особенно поначалу, был чисто политическим руководителем разведки — реальным оперативником он стал ближе к концу войны. И вот то, что он, чуть ли не единственным, вспомнил о необходимости присвоить разведчику оперативный псевдоним, — тому подтверждение.

А вообще момент-то оказался довольно непростой... Иной начальник в подобной ситуации мог бы безапелляционно заявить сотруднику, что тот не готов к командировке — вплоть до отстранения (конечно, не в военное время) от поездки. По крайней мере, мог бы здорово испортить настроение работнику, а всем тем, кто его готовил, «раздать» по выговору. Полно ж подобных начальников, в любой сфере деятельности, которые придерживаются именно таких методов, считая это необходимой «строгостью» и «требовательностью»! Вот только пользы от того на самом деле немного... Фитин же по-человечески обратил всё в шутку.

1907, 28(15) декабря — Павел Михайлович Фитин родился в селе Ожогине Шатровской волости Шороховского района Ялуторовского уезда Тобольской губернии, в крестьянской семье.

1920 — семья Фитиных вступила в сельскохозяйственную коммуну, созданную в Ожогине.

1921, февраль—март — мятеж в Зауралье; семья Фитиных находится под арестом в ожидании казни.

1922 — Павел вступил в комсомол, активно занимается общественной работой.

1926 — окончил среднюю школу.

1927 — работа в Шатровском райкоме комсомола.

Март — Павел вступил в ряды ВКП(б).

1928, сентябрь — поступил на инженерный факультет Тимирязевской академии; женитьба на Александре Григорьевне Мартыновой.

1932, 25 января — рождение сына Анатолия.

Сентябрь — окончил Институт механизации и электрификации сельского хозяйства, направлен по распределению редактором в Государственное издательство сельскохозяйственной литературы.

1934 — Фитин избран секретарём партийного комитета Сельхозгиза.

1934, октябрь — 1935 г., ноябрь — служба в РККА, в/ч 1399, г. Калуга.

1936 — назначен заместителем главного редактора издательства.

1938, 28 марта — зачислен в кадры НКВД СССР; учёба в Центральной школе НКВД.

10 октября — присвоено воинское звание младший лейтенант запаса.

Октябрь — Фитин начал службу на должности оперативного уполномоченного 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР.

1939, январь — назначен заместителем начальника 5-го отдела.

1 февраля — присвоено специальное звание майор государственной безопасности.

13 мая — возглавил Иностранный отдел.

1940, 14 марта — присвоено специальное звание старший майор государственной безопасности.

Май — награждён орденом Красного Знамени.

Май—июнь — находился в спецкомандировке в Германии; в том же году оформлен брак с Лилией Блюхер.

1941, январь—февраль — спецкомандировка в Турцию; 3 февраля — 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР преобразован в 1-е управление НКГБ СССР, Фитин назначается начальником управления.

17 июня — вызов в Кремль к И. В. Сталину.

22 июня — начало Великой Отечественной войны.

Июнь, конец месяца — ГКО СССР определил задачи внешней разведки.

20 июля — 1-е управление под тем же номером входит с состав НКВД СССР.

Август — начало контактов между разведкой НКВД и британской MI6.

25 сентября — получено сообщение из Лондона о заседании Уранового комитета.

12 октября — И. В. Сталин принимал в Кремле резидента в США В. М. Зарубина, которого, по некоторым свидетельствам, представлял ему Фитин.

1942, 4 февраля — вручён знак «Заслуженный работник НКВД СССР»; Фитин награждён орденом Красного Знамени МНР и (по разным вариантам — в этом году или в следующем) орденом Красного Знамени Республики Тува.

23 марта — НКВД СССР представил в ГКО спецсообщение о готовящемся наступлении на советско-германском фронте в направлении Сталинграда и Кавказа.

1943, 14 февраля — Фитину присвоено специальное звание комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

14 апреля — внешняя разведка вновь становится 1 -м управлением НКГБ СССР.

7 мая — в ГКО передаётся спецсообщение о получении агентурных данных относительно немецкого плана операции «Цитадель».

7 декабря — создание в составе 1-го управления информационного отдела (ИНФО).

Декабрь — прибытие в Москву руководителя УСС Донована; в этом году Фитин был награждён орденом Красной Звезды.

1944, лето — старший сын Павла Михайловича, Анатолий, направляется на учёбу в Кутаисское СВУ НКВД СССР.

5 ноября — Фитин подписал «План мероприятий по агентурно-оперативной разработке “Энормоз”»; в тот же самый день он был награждён орденом Красного Знамени.

1945, 9 мая — День Победы советского народа в Великой Отечественной войне.

9 июля — после отмены специальных званий в НКГБ Фитину присвоено воинское звание генерал-лейтенант.

16 июля — первое испытание ядерного оружия в США.

1946, 15 марта — преобразование внешней разведки в Первое главное управление МГБ СССР.

75 июня — Фитин освобождён от должности начальника разведки и направлен в распоряжение отдела кадров МГБ.

Декабрь — назначен заместителем уполномоченного МГБ в советской зоне оккупации Германии.

1947, февраль — назначен заместителем начальника УМГБ Свердловской области.

1949, 29 августа — в Советском Союзе прошло первое испытание ядерного оружия.

1950 — Фитин награждён медалью «За боевые заслуги» за выслугу лет.

1951, 27 сентября — назначен министром госбезопасности Казахской ССР.

1952, 5—14 октября — Фитин присутствовал в качестве делегата на XIX съезде КПСС.

1953, 16 марта — в связи с ликвидацией МГБ назначен начальником Управления МВД по Свердловской области.

16 июля освобождён от должности, находился под следствием.

29 ноября — уволен из органов «по служебному несоответствию», в чине генерал-лейтенанта, но без пенсии.

1954, с апреля — работает главным контролёром Министерства госконтроля СССР.

1958, с апреля — работает старшим контролёром Комиссии советского контроля СМ СССР.

1959, с августа — директор фотокомбината Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами.

1971, 24 декабря — Павел Михайлович Фитин скончался; похоронен в Москве, на Введенском кладбище.

Архив Службы внешней разведки Российской Федерации.

Архив Управления ФСБ России по Свердловской области.

Музей подпольно-партизанского движения в годы Великой Отечественной войны, г. Николаев (Украина).

Центральный архив ФСБ России.