Весеннее солнце склонилось к горизонту, и с моря в сторону особняка Лилле Адан подул сильный ветер. Ветви сосен и кустарники голубого олеандра заколыхались на ветру. Где-то вдалеке протяжно закричала пустельга. Крик стал ближе, затих, и через мгновение на выглянувшую из-под сосновых корней мышь спикировала охристая птица с черными полосками.

В синих глаза мужчины скользнуло любопытство, и он ненадолго отвлекся от разговора со своим собеседником, прищурился, любуясь застывшей в трепетном и зрелищном полете хищницей. Пустельга Ноэля затормозила лишь у самой земли, выставила вперед когти и уже с грызуном устремилась вверх и к далеким ветвям, чтобы поужинать.

— Господин ло Ксоуль, ваше предложение весьма интересно, но я вынужден в очередной раз отказать, — наконец, произнес Юлиан.

После этих слов последовал шумный выдох, а лицо седого гостя подернулось от негодования, которое тот попытался тщательно скрыть.

— Я вас понимаю, господин Лилле Адан, ведь ваш Цветочный дом уже более двух веков занимается банковской деятельностью. Однако…

— Однако что, господин ло Ксоуль?

— Хм. В последние годы на юге, в Айрекке и Дюльмелии, пошли по очень рациональному пути и позволили заниматься частной банковской деятельностью. Знаете об этом?

— Да, я слышал.

— Собственно, хочу заметить, что поток монет в казну благодаря полученным от этого дела налогам заметно увеличился.

— Господин ло Ксоуль, — улыбнулся Юлиан. — Мы обязательно подумаем о вашем предложении по поводу снятия ограничений на прием сбережений и выдачу займов населению…

Мохнатые брови Авгусса ло Ксоуля в очередной раз сошлись на переносице, а руки скрылись под накидкой серого цвета, расшитой олеандрами, теребя пальцами друг друга от нервов.

— Но у нас свой собственный опыт, который весьма успешен, — продолжил граф. — Цветочный дом известен на всем Севере и во многих землях Юга.

— Да, спору нет…

— И он — символ и олицетворение безопасности и надежности, так что система останется пока неизменной.

— Но мир меняется и нужно уметь подстраиваться под него, господин Лилле Адан. Ваша матушка — приверженица старых порядков, однако в вас я вижу того, кто готов не стоять на месте, держась за постылые образы, а идти в ногу со временем. Снятие ограничений лишь увеличит приток золота в ваши карманы.

— Увы, господин ло Ксоуль. Прошу передать другим членам купеческой гильдии, что мы отказываем в вашей просьбе.

Снова тяжкий вздох. Купец Авгусс ло Ксоуль, который уже не первый год вместе с представителями гильдии желал вложиться в собственный частный банк, развел руками и, сжав тонкие старые губы, тоскливо посмотрел через заросли олеандров на тучи.

— Ну что же, я пытался. Быть может, вы передумаете, когда это веяние коснется и Детхая, — по губам мужчины скользнула печальная улыбка из-за упущенной прибыли. — Я премного благодарен, что уделили мне время, Ваше сиятельство.

— Всегда пожалуйста. Чувствуете, бриз сменился на фелсский ветер?

— Да-да. Погода у нас — дитя капризное. Вы правы, нужно поспешить в Луциос, пока Фелл не обрушился проливнем. Да и я отвлек вас от дел своим неожиданным визитом.

— Ничего страшного. Хорошей и светлой вам дороги, — Юлиан кивнул головой, отчего прядь с серебристой трубочкой упала на глаза. Мужчина элегантно поправил ее привычным жестом и громко позвал. — Кьенс!

От небольшой постройки отделился очень худой слуга в шароварах и рубахе. Вежливо поклонившись, Кьенс поприветствовал гостя и отведенной в сторону рукой намекнул ему, что готов сопроводить до выхода. Глаза господина ло Ксоуля со скрытым недовольством взглянули на графа.

— Да осветит солнце ваш путь, — произнес Авгусс и, отвесив небольшой поклон, прошел мимо Кьенса, не замечая слуги.

Юлиан проводил взглядом купца. Когда тот исчез за особняком, то граф направился по выложенной камнем тропинке к морю. Предупреждающий раскат грома, справа. Юлиан заторопился и спешно спустился с холма, поросшего соснами, можжевельником и россыпью голубых олеандров.

Безобразно черная туча сползала с гор по правую руку от особняка, обещая вот-вот разразиться ливнем — а ведь с час назад на небе не было ни облака. Впрочем, столь быстрая переменчивость погоды была обычным делом для Ноэльского графства, поэтому ноэльцы дождя не боялись — привыкли.

У металлической калитки с узором из цветов стоял стражник с алебардой. Его спина согнулась в поклоне, и он отворил дверь перед Юлианом, а тот поблагодарил безмолвного воина и направился по ковру из хвои к каменистому бережку. Берег притаился за рощицей лорнейских сосен и громоздкими валунами. Прохладный ветер играл со смоляными волосами, украшенными трубочками, а половинчатые рукава рубахи графа трепались из стороны в сторону.

Меж тем, Юлиан вгляделся в посеревшие воды бухты Нериум. Он уже хотел было позвать кельпи: свою любимую Вериатель, по которой жутко соскучился, и безобразницу-дочь Мафейю, — но тут в небе громыхнуло. Туча извергла из себя ливень. Вздохнув от того, что не успел встретиться с Вериателью до дождя, Юлиан вдруг заметил движение. Из-за дальнего высокого камня, притопленного в воде, показалась рука: с острыми когтями, бледными пальцами, между которыми просвечивали тоненькие перепонки — но, в общем-то, похожая на человеческую, разве что укрытая чешуей. Настороженные желтые глаза поглядывали на стоящего на берегу графа.

Юлиан махнул рукой, и что-то заскользило в бурной воде к берегу. Вместе с набежавшей высокой волной на каменистый пляж выползло создание, похожее на змею, однако с торсом человека.

Нижняя часть его была полностью змеиной, покрытой черной блестящей чешуей с белесыми полосами, а вот верх был чешуйчатым лишь отчасти — под обхватившими плечи и спину темными пластинами просвечивала белая кожа. Лицо, живот и шея были свободны от чешуи и казались совсем человеческими. Даже оттопыренные уши с жабрами после того, как существо выползло на берег, прижались к голове и стали походить на людские. Чуть пригнувшись и касаясь длинными пальцами камней, наг грациозно полз по берегу, пока, наконец, не распрямился.

— Здраш-штвуй, благословленный водой, — сказал чуть шипяще наг, и на миг показался его раздвоенный язык.

— Здравствуй, Нюй Кха, — произнес Юлиан.

— Я ждал тебя…

Ливень стих также резко, как и начался, и выглянувшее солнце заиграло на сверкающей от капель воды чешуе. Юлиан перевел взгляд снова на море, которое, как по волшебству, успокоилось и стало менять цвет от серого к ярко-голубому. Там, за далекими камнями, прятались и другие наги, их было много — порядка двадцати-тридцати особей. Некоторые были очень юны.

— Вас очень много. Что случилось, Нюй Кха?

— Спящий на дне… Я хочу предупредить тебя, благословленный водой.

— Он проснулся?

— Прош-шипается… После зимы он перевернулся несколько раз во сне. А пару дней назад из его глотки донесся рык. Он очень голоден и пришла пора кормиться…

— Но ведь прошло лишь четырнадцать лет, а не пятнадцать, Нюй Кха.

Нюй Кха не подсчитывал проведенные в море годы, поэтому то, что Спящий проснулся на год раньше положенного, его совсем не смутило. Даже наоборот, он посмотрел на Юлиана с легким осуждением.

— Но он прош-шипается… Мы не ошибаемся… Может быть он мало поел в прошлое пробуждение…

— Вы покидаете море?

— Да… — снова прошипел Нюй Кха. — Мы поднимемся по реке к темным горам. Там переползем в Большое озеро и будем жить до зимы. Пока Спящий не вернется в Мертвый Желоб…

— Когда и где вы достигнете перехода по земле?

Наг задумался. Кончик его черного чешуйчатого хвоста задрожал, а уши вновь оттопырились, обнажая жабры. Убрав мокрую прядь черных волос с лица, Нюй Кха посмотрел на Юлиана.

— Три… или четыре ночи, — змей еще раз вскинул к небу глаза, чтобы не ошибиться. Он плохо умел считать. — Мы покинем реку там, где выш-шокие и стройные деревья сменяются темными и низкими, а острая гора прячет за собой круглые горы поменьше.

— Хорошо, Нюй Кха, я тебя понял. Я буду там и помогу сопроводить вас от реки Луцци до озера Иво, чтобы переход произошел без неприятностей. Я благодарен тебе за то, что ты предупредил меня о Спящем.

— Ты благословлен духами воды, которых мы чтим также, как и Спящего. Поэтому мы уважаем и тебя, — приложил руку к животу в почтительном жесте наг и обполз Юлиана по кругу. — Ш-шпящий проснется со дня на день…

— Вы не пытались с ним договориться?

Наг, как показалось Юлиану, смутился, едва побледнел и медленно качнул головой. Это демоническое дитя Двух Миров, потомок змей и людей, потер подбородок чешуйчатыми пальцами и грустно сказал.

— Если духи воды могут пощадить при вш-штрече, то Спящий не щадит никого. Его желудок подобен бездне, и он безжалостно сжирает все, что попадается на пути.

Граф Лилле Адан протянул руку Нюй Кха и тот, подумав, неуверенно подал в ответ свою, с тонкими и длинными когтистыми пальцами. Желтые глаза подернулись на мгновение мигательной перепонкой и затем снова приняли обычный вид.

— До встречи, благословленный водой, — прошипел Нюй Кха и, поглядывая с интересом на свою руку, стал возвращаться в море, покачиваясь при ползках.

У самой кромки берега, когда его хвост уже погрузился в воду, наг оглянулся, и по бескровному лицу скользнула слабая улыбка, обнажившая острые передние зубы и раздвоенный тонкий язык.

В конечном итоге, Нюй Кха скрылся в уже спокойных водах бухты Нериум вместе со всей своей многочисленной родней. Юлиан еще долго смотрел на блеск голубой глади, на ясное небо, уже без единого намека на тучу, на горы по правую руку, и на далекую верфь, которая примостилась у входа в бухту, около маяка, слева от особняка Лилле Адан.

Вздохнув и повертев руками туда-сюда, чтобы освободить тело от липкой промокшей одежды, обеспокоенный Юлиан повернулся и пошел к темно-серой каменной стене, а там через кованую калитку к особняку, по аллее.

Тропинка виляла среди высоких кустов голубого Олеандра, вдоль темных скамеек, устроившихся под сенью сосен, между одноэтажными пристройками, вверх по холму к дому. В три этажа, из такого же темно-серого, почти черного, камня, как и стена вокруг владений семьи Лилле Адан, особняк благодаря высоким прямоугольным окнам казался очень уютным и светлым. Дикий плющ оплел решетки и касался крыши, из которой торчали каминные дымоходы.

Из-за угла дома показался Кьенс и покорно глянул на графа, не надобно ли тому чего-нибудь.

— Кьенс, попроси конюхов подготовить лошадь.

— Сколько сопровождающих, тео Юлиан?

— Нисколько.

— Как скажете…

Построенный в изогнутой форме дом окружали лорнейские сосны с пышной кроной. Насквозь промокший Юлиан подошел к двери, и ее распахнул безликий страж в серых шароварах, белой рубахе, подпоясанный голубым кушаком. Привычно поблагодарив, граф по половику с бежево-бирюзовым орнаментом побрел по узкому коридору к лестнице, ведущей наверх, чтобы переодеться.

— Юлиан…

До ушей вампира донесся тихий голос и, улыбнувшись, Юлиан убрал уже занесенную над ступенькой ногу и прошел через зал, попав в другой, поменьше.

Там, в креслах перед камином, сидели Мариэльд де Лилле Адан и невысокий мужчина с проседью на висках. Оба они откинулись на спинки кресел и с некоторой леностью неторопливо общались. На плечах мужчины возлежала красная бархатная пелерина, соединенная на груди тремя золотистыми цепочками, а под накидкой было простое мышиное платье с кожаным ремнем.

И стоячий воротник, и манжеты украшали одинаковые золотые пуговицы, чуть потертые и тусклые. Не смотря на всю простоту одеяния, было что-то в мужчине настолько величавое, что рядом с Мариэльд де Лилле Адан он казался пусть и не равным, но близким. И даже болезненность бледного лица, не тронутого Ноэльским загаром, и темные круги под впалыми глазами не преуменьшали представительности, а, наоборот, добавляли.

— Да, матушка… — произнес Юлиан.

— Чем вызвана торопливость твоей походки, сын мой? Неужели Авгусс ло Ксоуль убедил тебя помочь ему преувеличить свое состояние? — по губам женщины скользнула саркастическая улыбка.

— Нет. Конечно же я отказал, матушка. Изменение действующей системы никак не отразится на обычных жителях. Лишь перераспределит золото между нашими карманами и карманами купцов.

— Так в чем же дело?

— Наги сообщили, что Спящий вот-вот проснется.

Темно-серые, но удивительно живые глаза мужчины загорелись любопытством, и он захлопнул книгу по алхимии, которую держал очень тонкими и узловатыми пальцами, украшенными лишь одним золотым кольцом.

— Ты отправишься в порт, Юлиан?

— Да, в Луциос. Как только подготовлю необходимые бумаги, — граф нетерпеливо покрутил кольцо-печатку на пальце.

— Понятно. Значит снова ждать толпу негодующих глупцов у ворот особняка, — Мариэльд склонила седую голову набок и обратилась уже к сидящему рядом собеседнику. — Вицеллий, ты хотел прогуляться вдоль моря.

— Да, моя госпожа. Я буду рад, если вы составите мне компанию. Раз уж Юлиан сегодня занят… — на секунду Вицеллий с укором взглянул на графа.

— Я в вашем распоряжении завтра, учитель.

По лестнице, украшенной ковровой дорожкой, вверх, на второй этаж, и там граф Лилле Адан распахнул светлую створку двери из лорнейской сосны и вошел внутрь кабинета.

Юлиан жил в Ноэле уже три десятилетия, но каждый раз, когда он открывал дверь кабинета, ему казалось, что за столом из орехового дерева он увидит графа Тастемара. В своем любимом котарди, который всегда был одного кроя и отличался лишь цветом. И каждый раз Юлин вздрагивал от одной этой мысли, хотя откуда эта мысль появилась — не мог взять в толк, потому что кабинет в доме Старейшин в Ноэле был полной противоположностью Бордового Кабинета в Брасо-Дэнто. Огромные прямоугольные окна, завешанные мягкими шторами василькового цвета; покрытые светлыми коврами полы; обилие цветов в горшках и картины с морскими пейзажами.

И вот, привычно вспомнив события тридцатилетней давности, Юлиан нахмурил брови, энергичным шагом подошел к столу и, не садясь в кресло, стал оформлять документы. Длинными пальцами с большим сапфировым перстнем он достал другое кольцо из глубины нижнего ящика, из бархатного мешочка, и поставил гербовую печать на бумагу.

Затем вспомнил об одежде, что уже успела подсохнуть, навел порядок на столе, за которым привык работать по утрам, и снова вернулся в коридор. Оттуда по лестнице еще выше, на третий этаж. На самом верхнем ярусе располагались спальни личной прислуги, гостевые комнаты для особых гостей и покои Лилле Адан. Пройдя длинный светлый коридор, в котором по правую руку были высокие окна, а по левую — двери, Юлиан зашел в самую дальнюю спальню.

В мягком кресле цвета бурного моря сидела, подтянув колени к подбородку, сероглазая женщина с темными волосами, собранными из маленьких косичек в одну большую. Прищурив один глаз и высунув язык, она пыталась попасть ниткой в иглу, а меж колен зажимала мужскую рубаху. При виде Юлиана служанка подскочила, рассеянно улыбнулась и убрала так и не вдетую иглу с ниткой на низкий столик.

— Тео Юлиан, что с вами случилось? — удивленно спросила айорка, видя обеспокоенный вид графа.

— Ох, ночью расскажу, Фийя. Сейчас нет времени. Будь добра, дай костюм для города.

— Конечно, конечно…

Айорка, на вид лет двадцати пяти, еще стройненькая и худенькая, подбежала к огромному шкафу и стала доставать оттуда подготовленные вещи.

Юлиан стащил с себя мокрую одежду и под пристальным взглядом чуть раскрасневшейся Фийи быстро переоделся. Надел чулки, скрепив их на ноге ремешками крест-накрест, затем — серые шаровары по икры длиной, в штаны заправил васильковую рубаху. Поверх накинул жилет, украшенный голубыми олеандрами. После повязал кушак и обулся, бросил беглый взгляд в зеркало и подбежал к столу у окна.

Он достал поясную суму, уложил туда бумаги и после того, как Фийя поправила ему серебристые украшения в волосах, поцеловал женщину и буквально вылетел из комнаты. Там, на улице, его уже ждал оседланный конь, нетерпеливо бьющий копытом о землю. Ловко вскочив на жеребца, Юлиан послал его рысью к распахнутым кованым воротам и помчался по ровной дороге к Луциосу. В воздух взметнулась прибитая феллским ливнем пыль.

Юлиан растворился в роще ягодного тиса, которая прятала особняк Лилле Адан от любопытного взора путников с тракта Аше’Алъе. Тис облюбовал ноэльские склоны, и именно с этого негниющего хвойного дерева, причем, весьма ядовитого, строились торговые корабли в верфи около мыса Голубого Когтя.

— Тарантоша, скоро закат. Нам нужно быстрее попасть в порт.

Жилистый и тонкий гнедой конь, отдаленно напоминавший Юлиану своим норовом и вредностью того дикого мясистого жеребца сэра Рэя, фыркнул и ускорился. Вынырнув из объятий тисовой рощи, граф оказался на очень широком тракте — тот вел к спрятанному в бухте Луциосу, главной морской артерии Ноэльского графства.

Живописная бухта была изогнута и незаметна со стороны моря, лишь высокий маяк на мысе Голубого Когтя указывал на вход. Однако, портовый Луциос был настолько известен и на Юге, и на Севере, что многие капитаны находили фарватер Нериумовской бухты практическую вслепую, благодаря соседству с Лилейским островом, который служил своего рода ориентиром.

На большаке же, пока Юлиан направлялся в порт, царило привычное оживление. Груженные товарами и бочками повозки волочились по направлению к Луциосу и от него. Дорога лежала меж виноградных плантаций и, если бы Юлиан развернулся и поехал не на юго-запад, а на северо-восток, то прибыл бы в винную столицу всего Севера, в город Аше’Элъя. Там делали самое дорогое и изысканное на севере вино, Королевское Розовое — украшение воистину королевского стола.

А если же и от этого винодельческого города свернуть на юг, то там через два дня пути впереди вырастут высокие стены из темного камня — Лорнейские врата. Из Лорнейских врат выходило шесть дорог, ведущих в любое место Ноэля, будь то Гаиврарский перевал либо тропа в Альбаос. Именно поэтому Лорнея приблизительно шесть веков назад получила добавочное имя — Врата, Лорнейские врата. Некоторые же называли этот город более простым именем, популярным среди населения — городом Шести дорог.

Юлиан, поглаживая холку Тарантона, смотрел то влево — на раскинувшиеся и оцелованные солнцем виноградные плантации, то вправо — на светлые воды бухты Нериум. Вдоль тракта россыпью вырастали деревушки, жители которых с утра до ночи были заняты на полях. Морской бриз играл с короткими волосами Юлиана и светло-васильковым плащом, украшенным вышивкой и скрепленным на плече серебряной фибулой в виде олеандра. Конь шел легкой рысью, стуча копытами по тропе.

Где-то впереди, между тянущейся встречной вереницей подвод, граф Лилле Адан разглядел знакомое лицо: с крючковатым носом и мохнатыми бровями, которые заканчивались уже у волос. Кажется, что ленно развалившийся на облучке возничий тоже был обласкан бризом и даже прикрыл глаза, смакуя состояние от этого прекрасного вечера. Наконец, он открыл их, и мужчина, по-ноэльски сухой, худой и гладко выбритый, увидел Юлиана. Когда конь поравнялся с повозкой, то пожилой возничий даже привстал с сиденья.

— Тео Юлиан! Да осветит солнце ваш путь! Вы в Луциос?

— Да, Мильер. В городе никаких страшных новостей не слышал?

— Нет, все спокойно вроде, тео… — озадаченно ответил слуга и почесал свою плешивую макушку. — Да, тихо и мирно…

— Хорошо, Мильер. Поторопись, скоро стемнеет.

— Конечно, тео Юлиан. Спасибо за заботу.

С этими словами слуга кинул взгляд назад, на скрученные и бережно сложенные в повозке дорогие ткани, прибывшие этим же днем из Виарке, южного города, а затем снова посмотрел вперед. И чуть подстегнул мулов.

* * *

Стены Луциоса вырастали и, в конце концов, Юлиан въехал в стрельчатую арку ворот. Здесь гравийная дорога расширялась, обрастала брусчаткой и разветвлялась на множество улочек. Те растекались по городу, подобно реке. А главным рукавом дорога шла к порту и проходила мимо рынка, между расположившихся по бокам лавок, кузниц, таверн и доходных домов. Именно от порта и к порту тянулись бесконечные вереницы повозок, всадников и деловитых людей с договорами в сумах, перекинутых через плечо.

В выставленных на подоконники домов горшках красовались миниатюрные голубые олеандры вперемешку с нежными орхидеями и зимнестойкими кактусами — опунцией, что радовала глаз своим пестрым розовым или желтым цветом.

Стройные каменные дома облицовывали со второго этажа светлым деревом, а входы украшали ленточками, от белого до голубых цветов. Если же в арке двери висела красная лента, то это означало, что в доме царил траур — красный, по мнению Ноэльцев, был цветом скорби и печали. Он сопутствовал самой смерти, и жители южных земель Альбаоса связывали все его оттенки всегда с кровью и страданием.

Люди, чистые и ухоженные, шумно общались меж собой. У лотков очень живо обсуждали цены товара в сеттах, даренах, треволах и иадах. Звенели серебряники и бронзовички из всех уголков Сангомара. По улочкам гулял морской ветер, залетающий под светлые одежды жителей и играющий в каштановых и серых шевелюрах. Посреди этого потока жизни почти на голову над всеми высился Юлиан.

Многие жители Луциоса, завидев высокого мужчину, сразу же узнавали в его лице и костюме графа Лилле Адана. Тогда они почтительно расступались, пропуская того, чья семья обладает всем Ноэлем. Как шутили в народе — «Проще сказать, что не принадлежит в Ноэле семье Лилле Адан».

В отличие от северян, народа темного и необразованного, ноэльцы знали про существование вампиров. Поэтому все прекрасно понимали, кто такие Лилле Аданы, хотя и не осознавали, отчего Мариэльд живет так непозволительно долго. Уже обычным делом было отправление в графский особняк из тюрем приговоренных к смерти людей, где те бесследно пропадали. Привыкли ноэльцы и к странным городским соседям, которые не имели в доме ни крошки хлеба, зато время от времени посещали тюрьмы. Воспринимали это горожане сдержанно, чуть стиснув зубы, но терпели. Терпели не так спокойно, как южане, которые и бровью не вели при виде клыков, но и не так бурно, как северяне — никто не хватался за вилы и ножи.

И хотя ноэльские вампиры спокойно приобретали смертников из тюрем, они все-таки не выпячивали свое происхождение и предпочитали с улыбкой отмалчиваться при общении с каким-нибудь матросом с северного корабля. «Да байки это все. Ну какие вампиры, о чем Вы…» — шептали они и качали головой, усмехаясь при виде подуспокоившегося человека с севера. Впрочем, моряки редко покидали Портовый город и бродили, в основном, между складами, борделями да харчевнями, так что искренне верили, что байки про кровососов — это всего лишь байки. Иной матрос и мог увидеть во рту случайного собеседника клыки, побелеть и потом рассказывать на своем Дальнем Севере, что видел вампира, живого, демоническую тварь! Да вот только родня и друзья обменивались друг с другом понимающими улыбками, переглядывались меж собой, как бы говоря «Эка морячок шутки шутит… Посреди города, да вампир… Видано ли дело».

Вампиров в Ноэле было немного, так что случаев с убийствами людей возникало и того меньше. В общем-то, вампиры пока не доставляли особых хлопот, а Мариэльд де Лилле Адан так и вовсе все очень уважали. Она являлась для ноэльцев покровительницей и небожителем одновременно и постоянно жертвовала приличные суммы на развитие науки, целительства и торговли. Сухопарая женщина с белыми волосами правила южными землями Альбаоса более тысячи лет, а ее имя стало нарицательным, и среди ноэльцев символизировало порядок и надежность.

А когда же тридцать лет назад Мариэльд вернулась с молодым мужчиной, скверно говорящим по-ноэльски, очень бледным и с лицом северянина, то об этом весь Луциос судачил несколько лет. Личность Юлиана обросла самыми невероятными слухами и сплетнями, и всякое появление этого весьма эффектного мужчины в городе приводило к всеобщему переполоху. И только спустя поколение, примерно через два десятилетия, интерес к особе новоявленного графа поутих, и Юлиан вздохнул спокойно. Но не до конца…

— Господин, господин, — закричал кто-то сбоку писклявым голосом.

Стайка беспризорных детей, в коротких шароварах и рубахах, обступила Юлиана и заверещала. На высокого графа уставились серые, темно-серые и карие глаза ребятни.

— Господин, подайте монетку! Всего лишь одну!

— … мне подайте!

— Нет, мне, уйди Тойюр!

— Да сам отвали!

— Подайте, господин…

— … ну пожалуйста!

Юлиан зыркнул на наглых детей и те, вздрогнув от показавшихся из-за хитрой улыбки зубов, разлетелись с гамом во все стороны, как воробьи. В это время тонкие, но ловкие пальчики потянулись к поясной суме графа, пока он стоял спиной к одному ребенку.

— Ага! — Юлиан поймал дерзкого воришку за руку.

Мальчишка сделался смертельно бледным.

— Кто это тут у нас а? — произнес задумчиво граф, легко удерживая перепуганного ребенка. — Что ты у меня в сумке забыл?

— Я… ничего. Вам показалось, господин! Не ешьте меня, пожалуйста!

— Да что ты, — граф усмехнулся и шутливо клацнул зубами. — Ты с приюта? — на ребенке были еще незаштопанные штаны и рубаха.

— Да… — сглотнул слюну мальчонка.

— Еще раз увижу твою руку у чьей-нибудь сумы, сдам охране. А я все вижу, мальчик, и я тебя запомнил! — пригрозил нарочито серьезно Юлиан.

Оставив трясущегося ребенка, Юлиан взял под узду Тарантона и поспешил по широкой брусчатой улице к порту.

После таверны «Серебристый Нериум» улица уходила резко вниз, и перед Юлианом развернулась панорама порта с покачивающимися на водах кораблями.

День близился к закату. Из рыболовных суденышек, примостившихся справа, спешно выгружали пойманную рыбу. С укрытых досками пирсов доносился шумный гам хозяев лодок, капитанов команды или одиночных рыбаков — обсуждали все как обычно: богатые места, жалобы на плохой улов или, наоборот, гордо демонстрировали полные груженные рыбой бочки. Соломенные жесткие шляпы поголовно украшались обвитыми вокруг тульи темно-синими лентами — символ Осте, дюжа моря. С солеными и обветренными лицами рыбаки, которые казались рожденными в море, а не на кровати, также солено шутили и громко хохотали.

Одно- и двухмачтовые торговые нефы лениво и сонно подремывали на волнах, а вокруг них кипела жизнь. Потные грузчики в коротких шароварах и с подвернутыми рукавами рубах торопливо грузили или разгружали трюмы кораблей под тщательным контролем деловитых ревизоров с перьями за ухом.

Из всех кораблей ближе ко входу в порт стоял двухмачтовый неф. Юлиан сразу обратил внимание на гальюнную фигуру обнаженной наги с раскрытым в крике ртом и неестественно большой грудью. За все три десятилетия жизни в Ноэле Юлиан ни разу не видел наги с подобным силуэтом, как у носовой фигуры этого корабля с Лоракко. Да и вообще, пышной грудью женщины этого вида никогда не отличались, так что оставалось лишь позавидовать пылкой фантазии резчика по дереву.

Около этого нефа, «Морского черта», ходил взад-вперед с криками густо поросший бородой купец, в длинном кафтане с позолоченной тесьмой, подпоясанном черным кушаком. Около него и за ним бегал пучеглазый мальчонка лет восьми, и с самым унылым видом слушал отцовские наставления. Грузчики под вечно недовольным взглядом из-под кустистых бровей купца заносили в трюмы ящики с Королевским Розовым вином, закупленным на Ноэльских винодельнях семьи Лилле Адан.

— Халлик, дурень, хватит крутить по сторонам башкой! — проревел смурно кряжистый мужчина.

— Пап, да я слушаю тебя, слушаю, — с совсем хмурым видом ответил сероглазый мальчонка, но тут же отвернулся в сторону и стал смотреть на багровый закат.

— Я вижу, как слушаешь. Учись, пока я жив, отцовскому ремеслу.

Звонкая оплеуха прозвучала неестественно громко даже среди этого бурного оживления и суматохи. Затем раздалось фырканье, и насупившийся ребенок недовольно перекрестил руки на груди. Его бордовое платье до колен развевалось на легком ветру, как и длинные до плеч волосы цвета камня, а красный отпечаток от удара отцовской ладонью стал медленно остывать.

— Когда ж ты ума наберешься, а, Халлик?!

— Да я слушаю тебя, пап. Ну я же сказал! — с обидой произнес мальчонка.

— Вполуха слушаешь! А должен двумя ушами вращать, как гарпия крыльями, чтоб все запомнить!

Курносый нос сердито сморщился, а чуть выпуклые глаза такого же коренастого, как и отец, сына купца потускнели. В них разлилась настолько великая скука, что, казалось, мальчик прилагает все усилия, чтобы смотреть на бесконечную вереницу ящиков с вином. Но, в конце концов, любопытство вновь возобладало над нетерпеливой натурой ребенка, и он отвлекся на скрипящие доски пирса. Склонился, встал на четвереньки и теперь заглядывал меж щелей туда, под доски, в покачивающиеся воды.

— Пап, папа. Смотри! Там что-то есть!

— Что? — буркнул недовольно Намор Белозуб. — Куда ты опять пялишься, Халлик? О Ямес, за что мне это… Пять дочек и вот уродилось же такое чудо шестым…

— Папа, да там кто-то есть, под досками прячется!

И действительно, Юлиан услышал тихие всплески и писклявое стрекотание, напоминающее птичьи трели в сосновом лесу. И если мальчик в изумлении только склонился к доскам и прильнул темно-серым глазом к щели размером с большой палец, то граф Лилле Адан уже знал, кого там увидит ребенок.

Морские чертята часто селились в южных теплых водах, в портах и в верфях под пирсовыми досками. Промышляли воровством еды, товаров, а порой и того ценного и блестящего, до чего дотягивалась их перепончатая тонкая лапка. С этими демоническими безобразниками, весьма безобидными, если бы не их проделки, отчаянно воевало портовое управление, однако шустрых негодников словить было очень тяжело.

Отличались эти создания от своих лесных собратьев, киабу, не таким пушистым хвостом да наличием перепонок между пальцами когтистых лапок. А за долгие годы соседства с людьми морские чертята, которые вели околоводный образ жизни, еще и обрели такую черту, как нахальство. Не раз и не два любая мало-мальски пригодная щель в стене или полу становилась причиной разорения амбаров. Порой отопрет хозяин склада дверь поутру, и тут же увидит в полутьме, как к щели наружу устремляются отливом стрекочущие и довольные черти, деловито поворачиваясь к разорившемуся человеку тощим задом. Почему разорившемуся? А потому что шелка, парусина, красители-то может быть и не съедобные, но пока каждый демонический негодник не попробует их на свой зуб, не пожует, не выпотрошит и не выплюнет, он с этим будет до последнего не согласен. Впрочем, с медком да под пиво вяленые чертята шли очень даже неплохо, так что тут, как говорится, было око за око, зуб за зуб.

А Юлиан, привязав поводья Тарантона к железному крюку у торца Портового Дома, уже поднимался по каменным узким ступеням вверх, на второй этаж. Там, пройдя через длинный и тесный коридор и разминувшись со снующими туда-сюда работниками, он постучал в крепкую дверь, а затем вошел.

В кресле, склонившись над кипой бумаг, сидел громоздкий мужчина с массивным лицом и относительно умными глазами того человека, что может считать, писать, вести учет и выполнять некоторые важные приказы, не вникая в их цель.

Зачесанные назад темные волосы с серебром седины и проплешиной на макушке украшали оловянные трубочки, которые постоянно спадали. Уже бы стоило и отказаться от них, но мужчина в возрасте так отчаянно цеплялся за воспоминания молодости о некогда пышной шевелюре, что и не подумывал об изменении облика. Даже одежда поросшего знатным пузом Портового Управителя была неподобающе молодой — шаровары с рубахой.

Вместо них бы тоже надлежало надеть длинное платье, да поверх набросить какой-нибудь табард — именно так и выглядели пожилые люди Ноэля — но нет, живот размером с рост мужчины забавно колыхнулся под шароварами, когда Кавиан увидел вошедшего графа Лилле Адана и приподнялся.

— Ваше сиятельство! Да осветит солнце ваш путь! — проревел смиренно Управитель.

— Здравствуй, Кавиан.

— Уж близится закат и, если я вижу вас здесь, то дело важное? Да вы присаживайтесь, Ваше сиятельство!

— Спасибо, Кавиан.

Убрав с кресла стопку журналов с отчетами по швартовкам, Юлиан осторожно присел в крепкое кресло и достал из сумы несколько скрученных бумаг.

— Происходило что-нибудь интересное со дня моего последнего посещения?

— Все как обычно, господин. Полный порт кораблей, а грузчики работают не покладая рук. Разве что…

— Что?

— Да морские чертята плешь проели уже… — Кавиан неосознанно почесал почти лысую макушку. — За последнюю неделю, кажется, собрались со всего Альбо к нам в бухту… Черти бы их побрали! А, тьфу! Они ж и есть черти… Не знаю, что на них нашло, облепили наш порт, никак не выгнать.

— Совсем не уходят?

— Нет! И даже больше! За час до вашего прибытия напали толпой на рыболовное суденышко Лаврейя, стали потрошить рыбу, вытаскивали ее из бочек и шипели на рыбака. Представляете? Еле отогнали наглецов палками.

Значит, наги не ошиблись. Юлиан испустил усталый вздох и подпер лоб пальцами, один из которых был украшен родовым перстнем с сапфиром.

— Неужели тебе такое поведение чертят ничего не напоминает, Кавиан? Ты же на посту Управителя уже более двадцати лет.

— Напоминает, — вздрогнул крупной дрожью Кавиан и сжал испуганно губы. — Но ведь он просыпается раз в пятнадцать лет, а прошло лишь четырнадцать, господин! Ни разу еще его пробуждение не сбивалось с графика!

— Наги сказали сегодня, Кавиан, что Ноэльский Левиафан проснется со дня на день.

Лицо Портового Управителя сделалось смертельно бледным, а на лбу капельками пота выступила испарина, что прорезала словно ножом морщины широкого лица и сделала их куда глубже и отчетливее. Из груди вырвался стон отчаяния от убытков и смертей, что последуют в ближайшие полгода, а пальцы нервно затеребили любимые бумаги. От них Управитель почувствовал легкое успокоение.

— Свяжись с Плениумом, Кавиан. Пусть срочно вышлют гонцов в земли Альбаоса: Линдул, Белый Афолеон, Бесовской приют и Лоракко. А на юге в Анеф-Арай, Золотой Ноам, Дасиандру и в Лоо.

— А в Сентопию?

— И туда тоже, — задумавшись, Юлиан передал бумаги в руки портового Управителя.

— Ох, Осте Осте… В прошлый раз он до месяца Холонна поглотил больше двадцати кораблей, которые не знали или знали, но рискнули выйти в море. Что же будет в этом году…

— Да… Будет что-то страшное.

— Мы же не успеем уведомить всех, господин. А наги не могли ошибиться, ваше сиятельство?

— Нет. Четырнадцать лет назад они меня предупредили ровно за два дня до пробуждения. Да и ты должен видеть все своими глазами, Кавиан. Чертята тоже все чувствуют.

— Да-да… Ох, как жаль.

Повторив позу своего господина, Кавиан тоже подставил ручищу под гладко выбритый подбородок и горестно посмотрел в окно. Там солнце закатывалось за горы на мысе Голубого когтя. Стремительно темнело.

С закатом порт вмиг опустел, и лишь караул теперь поскрипывал досками, а оживленная толпа переместилась на улицы города. Там свои двери открыли бордели, которые давали морякам тепло и любовь за пару десятков бронзовичков. Если же получившему хорошую маржу и оголодавшему по особой ласке мужчине хотелось чего-то посвежее, то и для таких находились барышни. Барышни не громко зазывающие с окон борделей, а тихо ждущие своих клиентов в покоях, куда их приведут Сводницы.

Все та часть Луциоса, что находилась ближе к порту, отчего и называлась Портовым районом, ночью оживала и вела распутный образ жизни, в отличие от более спокойного и размеренного Верхнего района.

— Я вас понял, мой господин. Я немедленно отправлюсь по домам Плениума, разбужу всех нужных людей. И также отошлю гонцов со срочными письмами куда надобно.

— Да, Кавиан. Нам предстоят тяжелые полгода.

— Господин Лилле Адан. У нас же полный порт кораблей. Да вы же сами знаете, что в месяце Осте всегда оживление.

— Я не уверен, что они смогут добраться до своих городов целыми и невредимыми, Кавиан. Но и не буду утверждать, что Левиафан уже проснулся.

— Вот и я о том же, Ваше сиятельство… Что делать?

— Переговори со всеми. Объясни ситуацию и посоветуй остаться в Луциосе до зимы… Но не все согласятся. Увы, мы не имеем власти их задерживать силой. Если они захотят покинуть порт, пусть делают это как можно быстрее, в течение одного-двух дней.

— Осте, за что? Дюжи, пощадите, — уныло уронил голову на тяжело вздымающуюся грудь Портовый Управитель.

— Перестань молиться Кавиан, — поморщился Юлиан. — Тот, кого не существует, не сможет помочь — это мир демонов без богов.

С этими словами Юлиан поднялся с кресла, глядя в разбавленную огнями Луциоса ночь за окном. Торопливым шагом он покинул кабинет портового Управителя и оставил того в смятенном состоянии. Наконец, через пару минут толстое тело поднялось. Кавиан поправил широченные в талии шаровары и посмотрел вниз, на ящики стола. Он в полуоткрытом ящике некоторое время наблюдал лежащую поверх бумаг монетку из бронзы, без каких-либо обозначений или гравировок — это был символ Элеаноры, дюжа плодовитости. Вспомнив слова графа про то, что в этом мире нет богов, а молиться им — бессмысленно, Кавиан вздохнул и закрыл ящик, а затем тяжелой походкой пошел искать помощников.

Масштаб надвигающейся трагедии был невероятен. Все знали про Ноэльского Левиафана, но до этого года чудовище, живущее в Лилейском проливе более одиннадцати веков, всегда следовало особому расписанию. И под него подстроились все портовые города. Раз в пятнадцать лет все порты закрывались, и с весеннего месяца Осте до зимнего месяца Холонна торговля морем полностью прекращалась, а грузы доставляли земными маршрутами.

И, увы, других путей с Севера на Юг, кроме как через пролив между Лилейским островом и Ноэлем, не существовало. Лилейский остров был огромен, а течения севернее него столь яростны и опасны, что лишь у неопытного штурмана либо полного дурака могла зародиться мысль избрать этот путь.

Вместе с тем, по словам Нюй Кха, на западе и севере от Лилейского острова жило еще одно племя нагов, более дикое и свирепое, не желающее общаться с людьми. Они не владели человеческой речью. Эти наги из рода Ойх, по словам все того же Нюй Кха, безжалостно топили корабли, и Юлиан подозревал, что именно их заслуги приписывали коварному Ойхскому течению. Граф Лилле Адан ни разу не видел никого из представителей этого племени, но сказанному Нюй Кха верил, потому что наг, в отличие от людей, врать не любил и не умел.

* * *

Покинув опустевший порт, Юлиан верхом на Тарантоне направился обратно в особняк. Путь занял пару часов, и ближе к полуночи Старейшина ловко выскользнул из седла и передал лошадь в руки заботливому конюху. Сам же он погрузился в мрачные думы и, не видя ничего вокруг, поднялся по темной лестнице во мраке к спальне. Ступая по пышному ворсу ковра, он со сложенными за спиной руками медленно вошел в комнату.

Там при бледном свете полной луны сидела в кресле в белом платье Фийя и мечтательно смотрела на усыпанное звездами небо. Все свое свободное время молодая женщина проводила либо в грезах, чуть прикрыв веки, либо с вышивкой в руках.

Так и сейчас, несмотря на острый слух, служанка из-за мечтательного полузабытья не услышала мягких шагов графа и вздрогнула от отворившейся двери. Когда же темно-серые глаза увидели во мраке дверного проема знакомый силуэт, блуждающее на лице состояние отрешенности и мечтательности, что, возможно, было и состоянием самой души служанки, сменилось на радость.

— Вы вернулись?

— Конечно, Фийя. Как я могу не вернуться — этой же мой дом, — улыбнулся столь простодушному вопросу Юлиан.

— Что же случилось, тео Юлиан?

В нахмуренных бровях и гробовом молчании служанка различила тщательно скрываемое сильное переживание и, понимая, что случилось нечто плохое, подскочила с кресла. Она стала снимать с графа вещи, а тот, пребывая мыслями где-то у Лилейских островов, не мешал ей и лишь растерянно поднимал и опускал конечности по просьбе Фийи.

— Вы даже не запрещаете мне помогать раздевать вас. Значит что-то страшное… — испуганно прошептала девушка и ее круглое личико застыло в маске ужаса.

— Да. Спящий проснулся…

— И что? Он же всегда просыпается, тео Юлиан, — Фийя непонимающе похлопала большими глазами. С возрастом она не стала сильно умнее.

— Фийя, Фийя… Он проснулся на год раньше. И мы не успеем предупредить всех. Пока гонцы на лошадях достигнут самых отдаленных земель, например, северного Лоракко или южного Анеф-Арайя, то пройдет почти два месяца.

— Вы хотите сказать, что эти два месяца корабли будут плавать туда-сюда и не знать, что Спящий не спит?

— Да. Часть кораблей также покинет Нериумовскую бухту, потому что, во-первых, не каждому по карману обеспечить проживание в Луциосе экипажа до зимы, а, во-вторых, у всех горят сроки, Фийя. И многие будут, молясь всем богам, северным и южным, рисковать своей жизнью с надеждой, что пронесет, и они не столкнутся со Спящим.

— Так очень много людей погибнет, тео Юлиан?

— Да, Фийя, — с тяжелым вздохом ответил граф Лилле Адан, который за тридцать лет уже привык к столь наивным вопросам.

Пока служанка, чуть прикусив губу, наблюдала за господином, тревожно меряющим спальню широкими шагами из угла в угол, находясь лишь в исподнем, Юлиан не знал, что делать. Он чувствовал полную беспомощность перед сложившейся ситуацией и даже не смотрел в сторону раскрасневшейся и горящей Фийи.

— Фийя, подай мне домашний костюм, пожалуйста.

— Вы не будете дремать со мной?

— Нет, я же сказал домашний костюм, Фийя. Я поработаю в кабинете, сейчас не до сна, — терпеливо повторил свою просьбу граф.

— Как скажете, тео Юлиан.

По простодушной мордашке женщины скользнуло легкое негодование, которое, впрочем, тут же стерлось из-за промелькнувшей какой-то совсем не относящейся к делу мысли. И служанка, пожав плечами, вприпрыжку поскакала к шкафу и достала оттуда расписной серебряными нитями халат с темными штанами.

После слов благодарности Юлиан с самым смурным видом покинул спальню и спустился на второй этаж, а там заперся в кабинете, где просидел над отчетами до самого утра. Впрочем, за всю ночь ни один так и не был обработан. Встревоженным взглядом граф смотрел сквозь бумагу куда-то вдаль, стараясь сознанием проникнуть в будущее, раздвинуть его туманные материи и найти решение, которого, вполне возможно, и не существовало в данной ситуации.

А Фийя, чуть печально вздохнув, распустила свои многочисленные косички, сменила платье на ночную сорочку и заползла под легкое хлопковое одеяло. Лишь курносый нос и непрестанно хлопающие глаза выглядывали из-за него, рассматривая висевшую на стене напротив кровати картину с морскими пейзажами.

Когда обращенное к бухте окно посветлело и наступило утро, в кабинет вошел болезненно худой мужчина. Тихой и осторожной походкой он приблизился к дивану у окна и грациозно сел на него, закинул нога на ногу. Казалось, он о чем-то напряженно думает, но на самом деле вечная задумчивость и колкий взгляд из-под бровей были присущи этому бледному лицу всегда. Несменяемая красная пелерина сегодня была надета поверх светло-серого, почти белоснежного платья с золотыми пуговицами.

— Доброго утра, учитель, — вежливо поздоровался Юлиан и пропал глазами дальше в отчете, в который смотрел всю ночь.

— Чтобы утро было добрым, нужно начинать его не с бумаг, Юлиан, а с бодрящего напитка.

По губам пожилого мужчины скользнула лукавая улыбка, а граф Лилле Адан поднялся из-за стола и присел на диван рядом с Вицеллием. Тот достал из поясной жесткой сумы склянку крови, клацнул по ней деловито ногтем, затем передал в руки Юлиана.

— Борькор, Белая Роза или Ксимен? — спросил молодой граф, принимая маленькую, размером с палец, склянку.

— Слепая доверчивость хуже вечной подозрительности, Юлиан, — настороженный взгляд Вицеллия стал более острым. — Если бы вместо меня был мимик, либо в мое тело подсадили сотрапезника, ты бы уже умер от своей тряпочной доверчивости. Сколько лет я уже пытаюсь тебе внушить, что осторожный всегда умирает последним, Юлиан.

Граф Лилле Адан виновато улыбнулся, достал пробку и, двумя пальцами удерживая стеклянный сосуд, принюхался, прикрыл глаза и посмаковал запах. Маслянистый оттенок, сладковатые еле уловимые нотки. Тончайше настроенное обоняние различило совсем легкую примесь какого-то парфюма и еще что-то…

— Вы добавили выжимку из олеандра, чтобы сбить меня со следа, учитель.

С этими словами, продолжая принюхиваться и не сводя глаз с Вицеллия, который вздернул ехидно брови, Юлиан капнул из сосуда на палец и облизнул жидкость. Затем, с широкой улыбкой от уха до уха, запрокинул голову и залил кровь из склянки в рот.

— Белая Роза, которую вы попытались выдать за Голубой Олеандр.

— Да, верно. Хотя редкий дурак будет маскировать один яд другим. Как ощущения?

— Никак. Доза была небольшой.

— Для тебя да, — Вицеллий Гор’Ахаг подпер указательным пальцем с массивным золотым кольцом висок, впалые глаза хитро улыбались, а веномансер вкрадчиво спросил. — Но даже для меня эта доза смертельна. Как быстро бы я умер, Юлиан?

— Хм… Семь, может десять минут.

— Нет. Раньше, из-за больного сердца. А симптомы?

— Паралич и отказ сердца.

— Да, хоть что-то да запомнил. Хороший из меня учитель.

— Хороший… — эхом вторил граф и интеллигентно улыбнулся.

Вдруг старый веномансер что-то вспомнил и обвиняюще покосился на ученика, к которому его пригласил друг почти тридцать лет назад, когда Гор’Ахаг после жуткого скандала решил покинуть службу у Его Величества.

— Ты забыл принять вчера смесь.

— Не до того было, учитель, — Юлиан прикрыл глаза и откинулся назад. — Со дня на день все побережье будет усыпано обломками кораблей, словно костьми. А сами человеческие кости будут перевариваться в желудке у Спящего.

Очень худыми пальцами Вицеллий Гор’Ахаг погладил свое золотое выпуклое кольцо в виде паука, лапки которого служили ободком. Из-под темных бровей молодого графа ощупывал вечно настороженный и чуткий взор старого веномансера, но процесс изучения прервала дрожь. Она пробежала по лицу и телу вампира, и он болезненно сморщился, а круги под глазами стали темнее и отчетливее.

— Вы, похоже, тоже не приняли лекарства, учитель.

— Не ерничай, — Вицеллий скользнул в жесткую сумму и достал оттуда другую склянку, с ободком красного цвета, и выпил кровь. — Увы, за свое искусство приходится очень дорого платить.

— Но вам, в отличие от меня, нельзя пропускать время принятия лекарства! Мне не нравится ритм Вашего сердца.

— Хо-хо, какой ты заботливый. Я еще всех вас переживу, Юлиан, не волнуйся, — Вицеллий ядовито ухмыльнулся, но новый приступ боли исказил лицо в гримасе, и веномансер сложил на платье дергающиеся скрюченные пальцы. — В Ноэле голубой олеандр растет, как сорняк, так что недостатка лекарства у меня нет.

— А как жаль, что Левиафан невосприимчив к яду Олеандра.

После череды тяжких вздохов молодой граф снова вернулся мыслями к бессмертному существу, что наводило ужас на все море Альбо уже очень долго.

— Яд есть против всего и для каждого случая. Но даже если ты найдешь уязвимость Спящего, то невозможно будет достать летальную дозу.

— Да, он слишком велик… Я не придумал пока ничего лучше, кроме как снарядить пару кораблей и вооружить людей арбалетами и гарпунами.

— Ты же делал это в прошлый раз.

— Но другого выхода нет… В 2091 году, 59 лет назад, рыцарь Ной из Белого Афолеона во имя северного бога Ямеса вышел на нефе «Божья Кара» в море и смог ослепить чудовище.

— Но погиб сам! Да и глаз-то у Левиафана осталось еще пять.

— Если, в конце концов, Спящий ослепнет, пусть и по одному глазу каждые пятнадцать лет, то это решит нашу проблему. А один из ударов может стать для реликта последним, учитель.

— На смену одной проблемы всегда приходит другая, Юлиан. Ты рассказывал о северных нагах племени Ойх. А ты не думал, что их благоговейный страх перед этим реликтом защищает Ноэль от того, чтобы они поселились в Лилейском проливе? А?

— Скорее они не лезут в Лилейский пролив из-за племени Нюй, — Юлиан покачал головой, затем вспомнил. — Я их, кстати, пообещал сопроводить к озеру через несколько дней.

— Зачем?

— Они же боятся Спящего и каждое его пробуждение пережидают в водах озера Иво.

— Спящий в дом, наги — вон! — расхохотался ядовито Вицеллий Гор’Ахаг и затрясся от смеха.

Юлиан с осуждением посмотрел на старого учителя, но тот лишь усмехнулся.

— Им бы поселиться здесь, в Ноэле.

— Они и так в Ноэле, — старик блаженно раскинулся на диване и чуть сполз вниз.

— На суше, а не в море. На Юге наги спокойно живут среди людей уже тысячи лет.

— И что?

— Племя Нюй могло бы сделать также.

— И получить вилами в глаз, да, — Вицеллий ухмыльнулся.

— Но в Элегиаре…

— … в Элегиаре наги живут среди людей уже тысячи лет, — веномансер перекривлял графа его же голосом, — да только за долгую историю все расы успели порезать друг другу глотки. Пусть сидят в своем море и не вылезают.

— Когда-то же нужно начать.

— Ты точно друг племени Нюй? — веномансер колко взглянул на Юлиана. — Или, может быть, даже грезишь о добре для всех?

— Нет, я в такое уже не верю, учитель. Не мне, лишившему жизни больше трехста человек, говорить о всеобщем добре.

— Триста, триста? — Вицеллий Гор’Ахаг хохотнул. — Ты ведешь счет, скольких ты отправил к Прафиалу, Юлиан?

— Учитель, прекращайте. Лучше помогите советом.

— Вот тебе мой совет. Пусть Ноэль остается таким, какой есть. Без вонючих оборотней, вечно линяющих нагов и мозгоклюев каладриев, — на лице Вицеллия застыла гримаса отвращения. — Я уже полюбил чистый мир без всех этих.

Вицеллий был невыносим, однако за долгие три десятилетия Юлиан привык к заносчивому снобизму старика-аристократа.

— Неужели вы совсем не скучаете по Элегиару?

— Только по суккубам.

— И всё?

— Всё, — ухмылка вновь расползлась по лицу веномансера. — Север мне импонирует больше.

— Вы бы хоть что-то рассказали про Золотой город, — вздохнул граф. — А то как воды в рот набрали.

— На длинном языке хорошо вешаться, знаешь такую поговорку?

— Вицеллий, Вицеллий… — покачал головой Юлиан де Лилле Адан.

На несколько минут в кабинете повисла тишина, а граф затем поднялся с дивана и с усталым видом заходил туда-сюда, заложив руки за спину халата. Время от времени он касался серебристых трубочек в волосах, приглаживая шевелюру, но потом вспоминал, что это был отцовский жест, присущий и Малику, и убирал руки от головы.

За прямоугольным окном уже живо работали слуги. Кто-то поливал цветы водой из колодца, другие выводили коней на прогулку из денников, чтобы те размяли ноги, а третьи остервенело мели дорожки. Безмолвная стража зорко следила за деятельностью слуг, как и бдительный Кьенс. Иногда этот очень худой вампир подходил к какому-нибудь нерадивому слуге и молча тыкал пальцем в то, что его не устраивало.

Лапистая ветвь душистой сосны покачивалась напротив окна, касаясь его. В ветвях метался нахохлистый черный воробей и бегал взад-вперед по дереву.

— И все-таки северные наги выглядят куда меньшей угрозой, чем Левиафан, — наконец, произнес Юлиан, рассматривая воробья, который, в свою очередь, отчего-то не улетел, а наклонил голову и тоже глядел на Юлиана.

— Потому что ты с ними еще не столкнулся. Будь дальновиднее. Если не будешь смотреть вдаль, то захлебнешься от проблем вблизи.

— Учитель, а может попробовать пригласить с Южных земель какого-нибудь могущественного мага, чтобы тот избавил нас от проблемы с Левиафаном?

Юлиан снова начал измерять кабинет шагами в мягких туфлях, ходя из угла в угол. А веномансер сидел на диване и поглаживал узловатыми пальцами, изъеденными кислотами, жесткую сумку. Там хранились самые сильные яды, те, что и граф, и веномансер опасались оставлять в лаборатории, даже запирая ее на ключ. Те яды, что доставляли под заказ с той самой Элейгии — сердца веномансии и магии Южного континента.

— Чем сможет помочь даже сильнейший маг?

— Разорвет сердце Левиафана, ослепит, задушит, да даже достанет из воды заклинаниями, и на берегу мы убьем его.

— Охо-хо-хо… — бледные губы веномансера растянулись в коварной улыбке, а его лицо вытянулось. — Поднимет из воды, задушит… Хо-хо.

— Да можно же бурю наслать, в конце концов, чтобы та выбросила Спящего на скалы! — продолжал сотрясать воздух, увлекшись, Юлиан.

— Юлиан, мой ретивый, но не очень сообразительный ученик. У Левиафана вероятнее всего несколько сердец, это раз, его размеры более пятидесяти васо, это два, поэтому весит он… Ох, я даже не знаю, сколько он весит, Юлиан. Но это ужасные цифры — это три! А что касается бури…

— Да, вариант с бурей хорош.

— … у Спящего очень мощные искривленные конечности, мы видели это с тобой четырнадцать лет назад. Он сможет вернуться в море самостоятельно. И нет таких магов, которые бы смогли поднять из воды такую махину, разорвать ее сердце и прочее.

— Я же видел, мастер… — тихо сказал Юлиан и покачал головой, не соглашаясь.

Юлиан прекрасно помнил Пацеля из Детхая, могущественного мага, пожалуй, самого сильного из всех тех, что он узнал на своем веку. Тогда, тридцать лет назад, Пацель силой мысли поставил весь город Большие Варды на колени. Что стоит с такой силой убить всего-навсего одного реликта?

Здесь же, в Ноэле, маги тоже водились, но они были столь слабы, что им поручали либо разогнать тучи над головой, либо затянуть небольшие раны, либо отпугнуть вредителей с полей. На этом все. Наука магии требовала долгих лет кропотливой учебы, так что самые могучие чародеи жили исключительно на Юге, при дворах королей, и Ноэль им был крайне неинтересен.

— Если ты насчет Пацеля, то я сомневаюсь в том размере его силы, что ты себе придумал, — развел руками старый веномансер.

— Моя память меня не подводит, учитель…

— Я еще раз говорю, он не мог проникнуть в голову человеку силой мысли, не произнеся ни одного заклинания на языке Хор’Аф. Это невозможно!

— Но Пацель это сделал, учитель. И даже более того…

— … да я знаю про вторую часть истории с упавшими на колени людьми. Ты мне это уже сто раз говорил.

Теперь уже Вицеллий Гор’Ахаг нахмурился, поднялся с дивана и подошел осторожным тихим шагом к окну, у которого стоял Юлиан, и тоже посмотрел на ладно работающих слуг и качающееся за усыпанным олеандрами холмом море. Оба, и ученик, и учитель, касались друг друга плечами, сложив руки за спиной. И на лицах обоих царило выражение смятения и непонимания.

Старый веномансер не любил непонятные вещи и подозрительно относился ко всему, что выбивалось из его картины мира. Все, что туманно, попадало в категорию опасностей.

— Тогда Пацель нашел какой-нибудь древний артефакт. Я знал Пацеля более пятидесяти лет назад, уже тогда он обращался к другим магам для омоложения, потому что ему не хватало собственной силы и знаний. А тут власть над толпой? Невозможно!

— Артефакты, источники… Вполне может быть, хотя Пацель так мало говорил о своей жизни. Так, ладно, давайте прекратим разводить антимонию, вернемся к теме разговора, учитель. А что насчет того, чтобы заплатить нескольким сильным магам?

— Похоже, что я дал тебе излишне большую дозу Белой Розы, — веномансер поправил одну из трех золотых цепочек на пелерине. — Я же сказал, что маг любой силы бесполезен против Спящего. К тому же, он, как и ты, и прочие реликты, скорее всего вообще невосприимчив к магии.

— Но что-то нужно сделать!

— Юлиан. Я, как тот, кто был правой рукой Короля Горацио Пятого, прозванного Золотым, тот, кто был вхож в опочивальню самой королевы в любое время суток, тот, кто присутствовал на секретных советах Консулов, являясь одним из них, заявляю, что магия тебе не поможет со Спящим. Не будь глупцом и прислушайся к тому, кто знал Великих Магов не понаслышке.

— Но я не могу бездействовать, учитель…

Вицеллий Гор″Ахаг иронично поднял бровь и развел широко руками.

— Невежественный поступок порой приносит больше бед, чем бездействие.

Улыбнувшись одной стороной лица, так как вторая после перенесенной болезни имела меньшую подвижность, Вицеллий Гор’Ахаг покинул кабинет. Юлиан остался в одиночестве в размышлениях. Тем временем Мариэльд вышла из особняка и, шелестя серым подолом, расслабленно присела на скамейку в окружении лорнейских сосен. Ее белоснежные косы лежали на худых плечах, а ясные голубые глаза из-под прикрытых век наблюдали за возней прислуги. Прислуга же очень быстро потерялась, не желая мозолить глаза хозяйке.

Очень скоро к Мариэльд присоединился и Вицеллий. Он поправил свое длинное белое платье, пелерину красного цвета, что считался в Ноэле траурным, и сел рядом с графиней. Впрочем, нравы и порядки Ноэльских земель не очень интересовали старого веномансера — он не стал заказывать перешив любимых алых одежд, символизирующих в Элегиаре аристократию, из-за каких-то, по его мнению, глупых суеверий.

Юлиану порой казалось, что своей красной пелериной, соединенной тремя золотыми цепочками, Вицеллий мысленно переносит себя обратно в Элегиар, где прошли почти все годы его жизни, трудной, но яркой. Старый веномансер, сейчас больной и немощный, некогда был очень живым мужчиной, экспериментатором в области веномансии, Алым Змеем, как его называли при дворе. Однако, о своей службе вампир говорил мало и редко — и на то были причины.

И дело было даже не в клятве неразглашения, на которую, как понимал Юлиан, Вицеллию было плевать, а в событии 2119 года. Тогда, по истории, которую граф узнал от приезжих купцов и из книг, погибли тысячи нищих в Гнилом районе Элегиара. И виновным называли, без преуменьшения, Вицеллия Гор’Ахага и его яды. Якобы он отравил колодцы, чем вызвал жуткие болезни и последовавшие за ними смерти. А самого Вицеллия, по тем же рассказам, казнила толпа.

Сам же старик прибыл в Цветочный особняк посреди дождливой ночи три десятилетия назад. И имел он из пожитков одну лишь пелерину, которую прятал за жутким балахоном. На все вопросы, что произошло на самом деле и как он избежал народного гнева, Вицеллий отнекивался и молчал. Да вот только, когда в имение Лилле Адан прибывал кто-то из Срединного Юга, Вицеллий неожиданно терялся и запрещал вообще упоминать, что он здесь живет. Юлиан был уверен, что бывший Королевский веномансер от чего-то или кого-то прячется, но таланта уметь держать язык за зубами у старика было не отнять.

Юлиан из окна наблюдал, как Вицеллий и Мариэльд неспешно общаются, а сам пребывал в думах. Может быть, действительно, не стоит вмешиваться в дело со Спящим больше, чем положено? Свою миссию граф Лилле Адан выполнил, отправив гонцов во все порты. Да, будет потеряно два-три месяца. Да, за это время Левиафан пожрет множество кораблей. Но бороться с этим огромным реликтом было бесполезно.

Юлиан встретил их на юго-западе от городка Иво’Элъя. Порядка двух десятков нагов отдыхали на разогретых солнцем камнях и наслаждались теплом, как порой это делают обыкновенные змеи. Длинные хвосты, продолжение человеческого туловища, подрагивали от блаженства. Женщины, укрытые местами черной чешуей, лежали голой грудью на теплых валунах и обнимали их перепончатыми пальцами.

Желтые глаза женщин, молодых и старых, тревожно взглянули на показавшегося из-за скалы Юлиана, трепетные тела дернулись, а расслабленные хвосты напряглись. Как ящерки скользнули к матерям маленькие наги и прижались к чешуйтым животам, а ласковые материнские руки пригладили высохшие копны волос детей. Наги-мужчины приподнялись с земли, и их лица исказились в смеси настороженности и агрессии. Нюй Кха, вождь нагов, успокоил племя, своих братьев и сестер, спокойным шипением.

— Здраш-штвуй, благословленный водой. Мы ждали тебя… — прошипел Нюй Кха.

— И вам доброго дня, — отвесил поклон Юлиан.

Он ловко спрыгнул с лошади и, взяв ее под узду, подошел к отдыхающим нагам. На графа уставились десятки пар глаз, беззлобно и с интересом рассматривающих, но, впрочем, с легкой настороженностью. Совсем ребенок, мальчик лет четырех, подполз к Нюй Кха и обнял его маленькими ручками за бедра. Юлиан посмотрел на щуплого и худенького нага, миндалевидными глазами да тонким носом так напоминающего самого Нюй Кха. Треугольный острый подбородок, свойственный этому виду, напрягся вместе со ртом, а ребенок прикусил губу, со смесью страха и заинтересованности взглянув на Юлиана.

— Это твой сын? — спросил нага граф.

— Да, — улыбнулся Нюй Кха. — Нюй Ши.

Он ласково пригладил длинной рукой мальчика по растрепавшимся взъерошенным волосам и прижал к себе.

— А где же твоя супруга, Нюй Кха? Где Нюй Ва?

— Умерла… Прошлой весной, — по маловыразительному лицу Нюй Кха скользнула скорбь, и он прикрыл желтые глаза.

— Я сочувствую. Но что случилось?

— Не знаю… Захворала. Говорила, что болит в животе…

Племя нагов, Нюй, быстро собралось в путь, потому что пожитков-то у них и не было: лишь собственные хвосты да дети. Гладкие чешуйчатые тела ловко заскользили по камням в сторону тропы, ведущей к озеру Иво. Поглаживая за холкой коня, Юлиан задумчиво смотрел на большую семью нагов, что веками жила у побережья Ноэля.

— Нюй Кха…

— Да? — повернул свою голову наг и разогнул привычно согнутую спину.

— С южной стороны озера Иво есть очень хорошее место, где можно было бы разбить деревню. Почему бы вам не поселиться там?

— Зачем…? — Нюй Кха удивленно прошипел и захлопал глазами, а мигательные перепонки часто заходила туда-сюда. — Ш-ш другой же стороны озера ваш, человеческий город…

— Да. И там есть лекари. Но нет Спящего.

— Но зачем?

— Нюй Кха, вы живете рядом с людьми уже очень долго. На Юге наги обитают в городах, а не морях, там никто не прячется. Вы можете сделать также и основаться в Ноэле.

— Нет, — покачал головой Нюй Кха.

— Я выделю вам земли, вы сможете питаться не только рыбой, но и возделывать плодородные почвы, разводить скот и торговать.

— Нет… — снова покачал головой, уже более энергично, Нюй кха.

Необычный отряд двигался по дороге в сторону озера Иво. Эта тропа активно использовалась людьми, поэтому Юлиан предполагал, что у племени нагов могут возникнуть проблемы в пути. Но пока никто не показался, и все шло хорошо.

— Почему, Нюй Кха? — не унимался Юлиан.

— Зачем? Мы живем в мире и ш-шогласии в воде. Она дает нам все…

— Но у вас нет никаких благ, кроме рыбы. Ваши тела приспособлены к земле лучше, чем к морю.

— Нет… — Нюй Кха был очень немногословен, как и другие представители его вида.

Справа говорливая река с шумом бежала вниз. Слева от племени нагов возвышался можжевеловый лес, который наполнял воздух вокруг особой силой. Юлиану нравилось это темное место около гор Иво и одноименного озера. Деревья здесь были очень старыми, мрачными и не такими высокими, как лорнейские сосны-красавицы. Но что-то в этом месте делало голову яснее, мысли чище, а грудь дышала в полную силу. Тягучий целебный запах изгонял из головы все страхи и давал надежду, и от этого Юлиан повел плечами и зашагал более бодро, стараясь поспеть за шустрыми нагами.

— Благош-шловленный водой…

— Да, Нюй Кха?

— Ты пришел с холодных земель…

— Да.

— Твои волосы как дно, где дремлет Спящий, а глаза цвета моря… Лицом ты так же бел, как и мы. Ты выше почти всех людей в Ноэле… И ты питаешься кровью.

— Да, Нюй Кха. К чему ты ведешь?

— Как к тебе относятся люди?

— Хм… Мне сложно ответить на твой вопрос, друг мой. Однозначно боятся, потому что знают, кто мы. Но матушка так долго живет с ноэльцами, и они под ее опекой существуют настолько безбедно и богато, что… они боятся нас, но одновременно и почитают. Скажем так — относятся с благоговейным страхом.

— Но мы ничего не даем людям… — прошипел чуть отрешенно Нюй Кха. — Как люди отнеш-шутся к… таким же как они, но не таким же…

Наг замялся, не зная, как выразить терзавшую его мысль. Племя вокруг Вождя шелестело телами по ковру из хвои, ловко скользя по тропе. Жадным взглядом юные наги пожирали все вокруг. Они никогда еще не покидали море надолго, кроме как для линьки на берегу у особняка Лилле Адан. Там Юлиан и познакомился с лежащим между камнями Нюй Кха более двадцати пяти лет назад.

— Ты хочешь спросить, как отнесутся люди к Вам, равным им по статусу, но другого вида? — подсказал своему товарищу негромко граф.

— Да…

— Ноэль не похож на Север. На Севере, боюсь, вас бы возненавидели и сразу же попытались убить… — Юлиан вспомнил позорный столб в Больших Вардах и поморщился. — Но и от Юга ноэльцы все-таки отличаются, хоть и немного, судя по рассказам приезжих купцов. На Юге, как я знаю, наги живут в городах и имеют те же права, что и обычные горожане. Если они не рабы, конечно…

— Так что?

— Вам нужно попробовать. Я думаю, что люди поначалу будут пугаться Вас, возможно проявление какой-то злобы, хотя ноэльцы в целом достаточно спокойны. Со временем, спустя поколение, к вам привыкнут.

— Ш-ш-ш-ш… — задумчиво протянул наг и почесал длинными пальцами треугольный подбородок.

Послышалось жадное причмокивание. Юлиан повернул голову назад и увидел, как совсем маленький наг присосался к небольшой груди матери, обвив ее талию хвостом. Тонкими руками, украшенными темной чешуей, женщина поглаживала малыша и придерживала, чтобы тот не упал.

— Я вижу, ты сомневаешься. Но попробуйте пожить хотя бы с год не в воде, а на земле! Матушка рассказывала, что к вампирам тоже поначалу относились весьма плохо. Но с годами люди привыкли, и теперь вампиры просто покупают кровь в тюрьмах, не скрываясь.

— Вампиры… Они… вы похожи на людей больше, чем мы, — Нюй Кха качнул головой, хотя в его глазах сквозило сомнение. — Я помню твою иш-шторию про волков там, в холодных землях.

— А, ты про Бруно и его оборотней. С Бруно было все совсем по-другому.

— Как же?

— Бруно стал считать нужды своего племени превыше всего, и от этого стали умирать все вокруг, служа едой для его плодящегося потомства. Ваш же вид беззлобен и размножается очень медленно.

— Не все… Ойхи за островом. Они очень злы…

— Я ни разу их не видел, Нюй Кха. Вы часто сталкиваетесь с ними?

Нюй Кха покачал головой, а наги из племени смутились от слова «Ойх», кто-то даже оскалился. Дул теплый, но еще по-весеннему свежий ветер, который играл с темными волосами нагов. Размашистые лапы старых можжевельников покачивались из стороны в сторону.

— Они даже не умеют говорить… Лишь шипят… — произнес, наконец, Нюй Кха. — Иногда их охотники приплывают в наши воды и ведут себя… как гарпии.

Этих мерзких визжащих существ, насколько знал Юлиан, Нюй Кха особенно не любил за то, что они, подобно чайкам, громко кричали, вопили и кидались на все, что, по их мнению, можно было съесть. Гарпии облюбовали Лилейский остров и заселили его так густо и плотно, что все проходящие мимо корабли старались держаться Ноэльской береговой линии, чтобы не встречаться с этими тварями. Нагам же, для линьки и родов приходилось заплывать в Нериумовскую бухту к особняку Лилле Адан, чтобы на берегу, в тишине и спокойствии, сделать все свои дела. Все попытки произвести потомство либо скинуть старую шкуру на Лилейском острове заканчивались нападением визжащих и диких гарпий.

— Может это от того, что они забыли человеческую речь и одичали.

— Не знаю…

— Ведь, как я помню, предки Бруно тоже были более человечными, пока жили среди людей. Но затем они уединились в пустоши, меж гор, лес и озер, и уподобились животным.

— Не знаю… — снова прошептал Нюй Кха. — Мы не думаем об этом. Но, когда появляются ойхи, мы уходим к бухте. Или дальше, к Обители медуз.

— Куда?

— Туда, где вш-штает солнце, рядом с островом. Ойхи боятся Обители… Как и Спящий.

— Что? — заинтересовался Юлиан. — Спящий боится их?

— Да… — Нюй Кха прошипел и кивнул головой. — Когда Спящий прош-шнулся… Нюй Да спасся от Спящего. Он ш-шпрятался у Обители медуз, где их очень… много. Его ужалили, но Нюй Да выжил. А вот если бы Спящий не побоялся и последовал за ним, то Нюй Да бы умер…

— … стой. — перебил нага обеспокоенный Юлиан. — Погоди-ка! Там, на востоке Лилейского острова обитают афенские медузы. Ты о них же говоришь? С вытянутым куполом и шестью голубыми щупальцами?

— Да…

Из можжевелового леса вышла пара крепких мужчин в простеньких рубахах с высоким горлом, да в шароварах по икры, надетых поверх серых чулок, закрепленных ремнями. На рубахи были накинуты шерстяные жилетки — по вечерам еще было прохладно. В руках мужчины держали топоры, а на плечах несли связки дров. Дровосеки замерли и увидели ползущих по тропе нагов, что возвышались на две головы над любым человеком из-за длинного и крепкого хвоста, высокого поднимающего змеев над землей.

Тела дровосеков напряглись, лица покрылись испариной, а выпученные глаза уставились в ужасе на страшных существ. Дрова упали на хвойный ковер, а руки с топорами чуть приподнялись. Мужики попятились, готовясь дать деру.

— Да осветит солнце ваш путь, — проговорил Юлиан, натянув на лицо как можно более благожелательную улыбку. — Не бойтесь нас. Я — граф Лилле Адан.

— Вы… Здравствуйте, Ваше… Ваше сиятельство, — прошептал в ужасе один из дровосеков, прикрываясь обухом топора, словно щитом.

Второй лесоруб молчал, лишь вращал глазами навыкате в разные стороны от нахлынувшего на него страха.

— Это — наги, — Юлиан показал рукой на безмолвных змеев, рассматривающих дровосеков. — Они — наши гости, и не причинят никому вреда.

Мужики молчали, хлопая глазами, и по-детски боязливо пялились на странных существ, о которых слышали, но не видели.

— Понятно? — наконец, нарушил гробовую тишину, граф.

— Да, господин… Да.

И люди, и наги обошли друг друга по дуге, осторожно поглядывая, не сотворит ли кто-нибудь что-нибудь. Когда мужики скрылись за горизонтом, улепетывая в сторону деревни, Юлиан с шумом выдохнул.

— Если бы тебя не было… — прошипел Нюй Кха. — Они могли бы напаш-шть…

— Сомневаюсь, скорее сбежали бы.

— Прош-што их было мало… А нас — много.

— Но они еще не знают, кто вы.

— А захотят ли узнать? Люди… жестоки.

— Я понимаю, что ты боишься рисковать своей семьей, Нюй Кха. Но можно попробовать. Могу выделить охрану.

— Нет… Мы благодарны тебе за заботу… Но… дети. Мы отвечаем за них, — наг погладил когтистой рукой с перепонками между пальцами молчаливого мальчика, что скользил рядом с ним, касаясь порой своим хвостом хвоста отца.

Юлиан промолчал, лишь взглянул на племя, в котором было несколько детей разного возраста. Совсем юные, они хлопали наивно глазами и жадно слушали весь разговор графа с Вождем их племени.

— Я тебя понимаю, Нюй Кха, — вздохнул Юлиан. — Ты боишься за детей.

— Да… — кивнул наг, а затем чуть погрустнел. — Мне очень жаль тебя, благош-шловенный водой. Ты лишен большого щ-щастья…

— Зато передо мной открыты все двери, а дети, как известно, очень много дверей захлопывают прямо перед носом родителей. — пожал плечами Юлиан.

— Нет… Ты не прав… Дети дарят… цель жизни.

— У меня целей хватает, Нюй Кха, — по губам графа скользнула вежливая улыбка. — И у меня есть дочь.

— Великий водный дух… Она… Я видел ее. Она не ведет себя, как дочь.

— Она своеобразна, как и мать, — выдохнул Юлиан.

Нюй Кха лишь тревожно покачал головой, не соглашаясь, но и не желая спорить. Наги не зря слыли очень спокойными созданиями, рассудительными и, чаще всего, беззлобными.

Большая часть пути прошла в молчании. Змеи были не очень многословны, поэтому Юлиан посвятил время до озера обдумыванию плана. В его голове родилась одна очень опасная и, можно сказать, что безумная затея. Нужно будет обязательно обсудить ее с Вицеллием.

Ближе к вечеру рука мужчина скользнула в сумку на боку и достала оттуда пузырек. Вырвав зубами пробку, Юлиан посмаковал немного крови, убедившись, что там тот яд, который требуется. А затем запрокинул бутыль и вылил все содержимое в глотку. Вицеллий учил, даже не учил, а заставлял пробовать любой бокал крови либо человека маленькими глотками. Поначалу Юлиан отнекивался, мол, зачем пробовать все подряд, когда уверен в своих вампирах, что живут ради служения семье Лилле Адан. В ответ на это звучал лишь ядовитый хохот и, в конце концов, постоянные напоминания возымели эффект — Юлиан теперь пробовал кровь всегда по чуть-чуть.

— Нюй Кха, — раздалось шипение от одного из нагов-мужчин. — Там впереди озеро.

Нюй Кха разогнул спину и приподнялся на своем хвосте. Да, там впереди, перед горами, в закатных оранжевых лучах блестела гладь большого озера. Благодатное место среди лесов, и лишь на севере было небольшое поселение Иво’Элъя. Именно здесь, в воде Иво, наги планировали перетерпеть до зимы, пока Спящий не уснет на долгие годы. При виде воды полузмеи заспешили. Солнце блеснуло напоследок и закатилось за покатую вершину мохнатой от можжевельника горы.

Спустившись по каменистому берегу к тихой воде в сумерках, Нюй Кха задумчиво посмотрел в сторону южного берега озера, где вдалеке виднелось прекрасное и чистое от деревьев место. Потом вздохнул и повернулся к графу. Тот все видел и надеялся, что смог хотя бы занести семя сомнения в душу нага.

— До встречи, благош-шловленный водой.

— До встречи, — Юлиан улыбнулся и кивнул нагу, а затем окружающему его племени. — Подумай над моим предложением, Нюй Кха.

— Нет… — покачал упрямо темноволосой головой наг.

Нюй Кха, обменявшись рукопожатием с Юлианом, снова задумчиво посмотрел на свою руку. Уже на протяжении нескольких десятилетий этот жест почему-то удивлял весьма молодого нага. Юлиан проводил долгим взглядом исчезающую в водах семью полузмеев, пока, наконец, последняя макушка не скрылась в озере и водное зеркало не стало гладким и тихим. Затем, вздохнув, повел лошадь к тропе по каменистому бережку вверх, а там уже взобрался на Тарантона и направился домой.

Темнело. Стоял вечерний штиль, и в воздухе разносилась песня цикад. Юлиан полусидел на скамье в глубине сада, под сенью лорнейских сосен. Подложив под шею и спину заботливо предложенные Фийей подушки граф смотрел куда-то вдаль, ничего не видя перед собой. Полутьма уже укутала Ноэль тягучей вуалью, и слуги вернулись в свои комнаты в пристройке около хозяйского особняка.

Эта часть потаенного сада, где отдыхал Юлиан, была скрыта от любопытных глаз, и сюда заходили разве что садовники, чтобы навести порядок, да слуги с важными новостями. И вот сейчас, когда раздались легкие, но осторожные шаги, граф приподнял голову и придержал падающую подушку.

Из-за угла каменной садовой арки, оплетенной пышным плющом, показался Вицеллий Гор’Ахаг. Он привычно ощупал все вокруг себя взглядом, а уже лишь после этого присел на деревянную скамью рядом с графом. На веномансере была надета его любимая красная пелерина, а под накидкой — темно-серое платье с золотыми пуговицами. На боку висела привычная твердая сума, из которой ловкие пальцы вампира извлекли приготовленную бутыль.

— Доброго вечера, учитель, — с улыбкой произнес Юлиан, вслушиваясь в далекие крики ночных птиц и стрекот цикад.

Вицеллий остался безмолвен. Приняв из сухощавых пальцев старика склянку, Юлиан вынул пробку и принюхался, сначала привычно попробовав часть крови, а затем выпил и все остальное.

— Зиалмон… — прошептал граф, и Вицеллий лишь кивнул.

Болезненное и худое лицо вампира выражало некоторое беспокойство. Из-под тонких бровей колючим взглядом Гор’Ахаг вцепился на прикрывшего глаза Юлиана, а губы сжались в одну линию.

— Я переговорил с твоей матерью, Юлиан, по поводу нашего разговора.

— Зачем? — граф недовольно взглянул на веномансера. — Я же, когда спрашивал Вас про медуз, просил ничего не говорить матушке.

— Я был обязан сообщить госпоже. Ты рискуешь понапрасну.

— Ну и что же она сказала? Хотя я уже подозреваю… — последовал тяжкий вздох. В который раз Юлиан убеждался, что обещаниям старого веномансера доверять не стоит.

— Запретила совершать задуманное тобой. Это неразумно и глупо! И я с ней, между прочим, согласен.

— Почему неразумно? Учитель, вы сами поначалу сказали, что это здравая идея.

— Мало ли что я говорил! Если с тобой что-нибудь случится, пострадаю я.

— Вас это никак не касается. Идея моя.

— Но область-то моя, Юлиан! Ты не простолюдин, чтобы рисковать своим здоровьем ради других.

— Страдают и наши карманы, мастер.

— Карманы легко набить снова, если поднапрячь чернь. Она для того и живет.

Старый веномансер закинул нога на ногу и посмотрел сердитым взглядом на графа Лилле Адана, который своей безумной затеей грозил испортить Вицеллию всю беззаботную старость, обеспеченную и сытную.

— Сегодня гонец принес из Луциоса печальную весть. Спящий… То есть Левиафан буквально у Голубого Когтя пожрал два выходящих из бухты судна.

— Ну что ж, — Вицеллий как ни в чем не бывало развел руками. — Все умирают. Это те корабли, что задержались из-за погрузки?

— Да. Некоторые не смогли покинуть Нериумовскую бухту сразу же после указа.

— Глупцов сгубила жадность, — по губам Вицеллия проползла, подобно змее, ядовитая улыбка, и пожилой мужчина погладил шершавыми пальцами любимое паучье кольцо.

Из-за кустов олеандра показалась крепенькая девушка с чуть сутулой спиной. Карими глазами она раболепно посмотрела на Вицеллия и согнулась в поклоне.

— Тео Вицеллий. Вам подать подушки под голову? — тихонечко произнесла дрожащим голосом Кайя, служанка-айорка Вицеллия Гор’Ахага.

— Если бы мне были нужны подушки, я бы позвал тебя. Уйди с глаз моих.

Когда рабыня виновато кивнула и с подушками под мышками развернулась, чтобы уйти, старый веномансер закатил глаза и сморщился.

— Слабоумное создание. За тридцать лет ее пустая голова так и не запомнила правила, — донеслись до ушей Кайи слова веномансера.

Чуть позже тихий шелест арзамасовой юбки по выложенной камнями дорожке оповестил Юлиана о том, что скоро к нему с Вицеллием присоединится и Мариэльд де Лилле Адан. Граф шумно выдохнул, ожидая спор. Через полминуты из-за каменной ограды, оплетенной плющом и укрытой сенью сосен, показалась графиня. Две серебристые толстые косы лежали на плечах, а голубые глаза тепло взглянули на сына.

— Доброго вечера, матушка, — Юлиан подскочил со скамьи и, наклонившись, обнял хрупкую пожилую женщину.

— Доброго… доброго…

Женщина направилась к середине скамьи и мужчинам пришлось резко подвинуться в стороны, чтобы хозяйка Ноэля села туда, где ей вздумалось.

— Ваше Сиятельство, вы сегодня замечательно выглядите, — поцеловал сухую руку Мариэльд старый веномансер.

— Я знаю, Вицеллий. Юлиан, ты решил похоронить себя в желудке Левиафана и лишить меня сына? — Мариэльд подняла тонкие брови и выжидающе посмотрела на вампира с полуулыбкой на приоткрытых губах.

Юлиан никогда не видел матушку сердитой. Она всегда держала на губах улыбку и вела себя так, словно все происходящее случалось в соответствии с ее задумкой. Но слуги и все окружающие считали, что лучше не испытывать судьбу лишний раз, и исполняли все сказанное графиней моментально.

— Не лишу, матушка, — как можно увереннее заявил Юлиан. — Вериатель обещала помочь.

— Я теперь должна надеяться на милость своенравной кобылы?

— Нет, матушка, что Вы… — Юлиан взял худенькую руку женщины в свою и осторожно погладил. — Вериатель всегда приходит на зов. Это же моя Вериатель. Все получится.

— Не получится. Я запрещаю тебе выходить в море.

Как ни в чем не бывало хозяйка Ноэля откинулась на вовремя подложенную веномансером подушку, прикрыла глаза и стала наслаждаться пением цикад. Над потаенным садом нависла гнетущая тишина, а вибрирующий стрекот насекомых накалял ее еще сильнее. Юлиан молчал, а Вицеллий, делая вид, что изучает цветок голубого олеандра, высаженный по бокам скамьи в кадки, ждал продолжения. Наконец, граф Лилле Адан устало улыбнулся и распрямился.

— Матушка, я благодарен Вам за заботу и опеку, но я уже не мальчик двадцати трех лет. И вправе решать, как мне поступать.

Мариэльд ничего не говорила, лишь ласково отвечала поглаживанием пальцев по теплой ладони сына. Их одинаковые перстни, украшенные травяной гравировкой, с голубым сапфиром, терлись друг об друга ободками.

— Матушка, — Юлиан продолжил свою речь, чувствуя сухость во рту от волнения. — риск есть, да, небольшой, но он оправдан…

— Никакая выгода не сможет оправдать потерю мной сына, — перебила тихо, но властно хозяйка Ноэля. — Я тебе все сказала, Юлиан. Не смей мне перечить.

С нахмуренными бровями Юлиан поднял руку матери и нежно поцеловал. Он ее, бесспорно, любил и уважал, как никого другого на свете, но сейчас чувствовал необходимость воспротивиться.

— Я не хочу перечить Вам, матушка. Я поразмыслю над другими вариантами, но, если не найду иного выхода, то исполню задуманное.

— Найми нескольких рыбаков и щедро вознагради их семьи за утерю кормильца.

— Афенские медузы слишком ядовиты для человека! — покачал головой Юлиан. — Скольки ж людям придется умереть, матушка, чтобы осуществить задуманное?

— Ты дороже их всех.

С этими словами, не терпящими возражения, Мариэльд, не желая ничего слышать в ответ, снова закрыла глаза и ее бледное худое лицо в умиротворении замерло. Двое мужчин переглянулись — в прищуренных мышиных глазах Вицеллия явно читался укор. Юлиан поднял брови, дернул плечами и встал со скамьи.

— Норовитый характер. — донеслись слова Вицеллия, сказанные, чтобы поддержать Мариэльд.

— Твое мнение мне не интересно, Вицеллий, — холодно оборвала веномансера графиня.

Медленно Юлиан побрел к особняку, где поднялся на третий этаж. Там, крепко задумавшись над словами матери, сам переоделся и лег в постель.

В кровати, застеленной светло-серым постельным бельем, уже вовсю сопела Фийя. Прислуге, кроме Фийи, Ады и Кьенса, запрещали появляться на верхнем этаже, но даже среди этих троих доверенных слуг Фийя выделялась. Она жила не в соседней с господами комнате, как это делали супруги Ада и Кьенс, а в спальне с Юлианом. За долгие тридцать лет граф привык к рассеянной, мечтательной и глуповатой, но все же верной и добросердечной женщине. Она уже не вызывала в нем таких страстных порывов затащить в постель и не выпускать, как раньше. К тому же и выглядела Фийя теперь старше. Однако, все-таки в ее присутствии Юлиан чувствовал покой.

Мужчина подгреб посапывающую худенькую айорку поближе и прикрыл глаза, стараясь погрузить себя в дремоту. Но сон все не шел, а череда мыслей про Левиафана, нагов и матушку не давала провалиться даже в полузабытье. Двери на балкон были распахнуты, и комнату окутывал тягучий хвойный запах от растущих вдоль особняка сосен, что покачивались на прохладном ветру.

Наконец, помаявшись, Юлиан решил с утра отправиться в Луциос. Он прикрыл глаза и провалился в дремоту, где ему снова привиделась Вериатель.

Еще до рассвета он выскользнул из постели и вышел, босой и в спальной длинной рубахе, на балкон. Ищущим взглядом увидел лишь одиноко стоящую на карауле охрану. После этого достал из шкафа комплект из простых вещей, которые всегда надевал для фехтования: короткие коричневые шаровары без каких-либо украшений, такую же простую серую рубаху и темные чулки.

Спрятав кошель под легкую жилетку, он накинул поверх костюма самый обычный плащ, без гербовых отличий, а затем взглянул на перстень, что даже во тьме сиял подобно путеводной звезде. Юлиан крепко задумался, снял кольцо с сапфиром и спрятал в ящик небольшого письменного стола у стены. Граф наскоро расчесался, ладонями пригладил волосы назад.

Осмотревшись, он тихо покинул спальню и мягко зашагал в коротких сапогах по ворсистому ковру, ступая хоть и энергично, но абсолютно неслышно. Граф предполагал встретить внизу матушку, что любила поутру, когда черное звездное небо лишь готовилось побледнеть, сидеть в кресле у камина и думать о чем-то своем. Но нет. Никого не было. Дом был тих и, похоже, что все без исключения еще спали в теплых постелях.

Море за холмом было спокойно, а погода стояла свежая, но безветренная. Вдали утренние волны с мягким рокотом накатывались на каменистый бережок. Юлиан отворил створку ворот конюшни и зашел внутрь. Колыхнулся теплый воздух; пахло лошадьми. Граф любил этот аромат, отчего-то вводящий в состояние безмятежности и душевного спокойствия. В одном из денников лежал Тарантон, а его высокий бок равномерно опускался и поднимался от глубокого дыхания. Разбудив коня, Юлиан покинул с Тарантоном конюшни, скользнул в седло, а затем направился к главным воротам особняка. Там полусонная стража, различив во тьме господина, спешно пропустила его.

Тяжелая штора спальни, где проживала Мариэльд, отодвинулась, и женщина с ласковой улыбкой на сухом лице мирно наблюдала, как ее сын покинул особняк, поступив по-своему.

Путь до Луциоса занял пару часов. Устилающие темное небо звезды поблекли и растворились, на Ноэль спустился серый рассвет. Юлиан миновал бесчисленные виноградные плантации, вспаханные и засеянные поля, небольшие крестьянские деревни и, наконец, приблизился к портовому городу.

Сейчас, поутру, в сумерках, Луциос был полон как ни в какое другое время суток. Двери лавок распахивались, ремесленники только приступили к работе, а народ сновал уже туда-сюда или налегке, или с тяжелыми, громоздкими мешками за спинами. На улицах царил оживленный гам торговцев.

Ноэльцы слыли улыбчивыми и терпимыми к обоим континентам людьми. Причина крылась в том, что именно торговля кормила земли Голубого Олеандра и делала их такими богатыми. Ни королевское розовое вино, ни краситель вайда, ни ценная древесина ягодного тиса, ни поля, коим не было числа — благополучие Ноэля зиждилось, прежде всего, на проездных пошлинах.

Чтобы пересечь Черную Найгу, залив между Югом и Севером, купцам требовалось купить на пристанях так называемую Найговскую грамоту, а стоила она в расчете на одну повозку дорого — порядка трехста двадцати серебряных сеттов, или тысячу даренов — и давала возможность единожды пересечь водную границу. Куда выгоднее, хоть и дольше, было проложить маршрут через земли Олеандра, а от того по сухопутному тракту Калтрино топтались купцы обоих материков. В Лорнейских вратах так и вовсе порой шутили, что отыскать местного среди толпы в городе — дело нелегкое.

Но терпение и улыбки имеют свойство заканчиваться. Так, из-за появления Левиафана в Луциосе осталось несколько кораблей: как с Севера, так и с Юга — в сумме восемь. И теперь невольные заложники Ноэля искали хоть какую-нибудь работу, чтобы дотянуть до зимы. Обычно моряки не имели привычки покидать портовую часть города, но сейчас, из-за прохудившегося кошеля, сотни несчастных хлынули на улицы даже Высокого Города. Вскипать стали самые терпеливые жители. То тут, то там затевались потасовки, и по мощеным мостовым расхаживала уже порядком измученная стража, разрешая ссоры.

Дул едва ощутимый свежий ветер, с северо-востока. Стало быть, за горной грядой Аше, думал Юлиан, его встретит крепкий Фелл, который наполнит паруса благим ветром. Сюда, до безмятежной и зеленой бухточки, устроившейся промеж скал, Фелл долетал во всей своей грозности лишь перед бурями. День обещал быть чудесным. Юлиана от волнения ненадолго охватила дрожь, но он с ней совладал, вздохнул, и въехал в город под стрельчатую арку с развевающими голубыми лентами.

Граф спешился, взял Тарантона под узду и свернул налево, в Высокий Город, где жили самые богатые люди. В Луциосе, как и в других городах Ноэля, не было храма Ямеса. Ноэльцы поклонялись Природным Дюжам — двенадцати духам, каждый из которых олицетворял собой один месяц и стихию деятельности.

Вера в Дюжей была распространена в Ноэле, Детхае, а также вдоль почти всего побережья Юга: в Айрекке и Сатрий-Арае. Только в варварских землях юронзиев, куда не рисковали заплывать корабли других королевств, поклонялись кровавым и песчаным богам.

Заканчивался месяц одного дюжа — Осте, покровителя моря, и приходило время Валгоса, дюжа торговли и хитрости. Поэтому в высокой арке храма, мимо которого двигался Юлиан, висели многочисленные голубые ленточки вместе с кошельками, наполненными одним-двумя бронзовыми даренами с Севера, самой дешевой монетой. Порожний кошель во время месяца Валгоса считался дурной приметой и обещал неблагополучие в ближайший год. Как говорили в Ноэле, пустой кошелек — монеты наутек!

Вдоль ступеней белокаменного храма сидели попрошайки, которые с мольбой смотрели на выходящих после утренней молитвы богатых господ. Среди бездомных, на удивление многочисленных, виднелись как высокие северяне, так и смуглые низкорослые южане. Некоторые, не найдя работу, чтобы прокормить себя в этом дорогом городе, не нашли ничего лучше, чем сесть у ступеней храма в надежде на подаяние. Первые лучи солнца скользили по скорбящим от своего положения лицам моряков, по костюмам, которые спустя месяц износятся и обветшают, уподобятся рваным балахонам прочей городской бедноты.

Юлиан был одет неказисто, поэтому, когда он пересекал площадь вместе с Тарантоном, на него сначала никто не обратил внимание. Но все же, увидев коня — животное благородное и недоступное обычным людям — некоторые поднялись с холодной каменной лестницы и, кутаясь в одежды от прохлады, пошли в сторону мужчины с вынесенной в привычном жесте рукой. Многие северяне не знали Аельского языка, распространенного в Ноэле, а потому лепетали мольбы на Северной речи.

Со склоненной головой Юлиан мотнул ей, отказывая всем, и прошел мимо. Граф

Лилле Адан не видел смысла подавать милостыню северянам и южанам, запертым в Ноэле. Несколько даренов либо сеттов лишь вызовут драку, но не облегчат положение несчастных. Нужно было расправиться с Левиафаном, чтобы освободить морские пути, и тогда эти бедолаги сами вернутся домой.

Граф миновал попрошаек, прошел кадки с голубыми олеандрами и скрылся за поворотом, ступил на широкую брусчатую улицу, где друг с другом соседствовали высокие трехэтажные каменные дома. Узкие проходы между домами, шириной в одну повозку, вели во внутренние, спрятанные от любопытных глаз, дворы. Там у зажиточных господ располагались конюшни, крохотные сады и пристройки для прислуги.

Отыскав нужный дом, Юлиан де Лилле Адан постучал в темную дверь, от которой исходил слабый запах сосны. Дверь открыл слуга в легких шароварах и рубахе с высоким воротом.

Он очень недовольно взглянул на скудно одетого северянина, лицо которого частично скрывали упавшие на высокий лоб пряди волос.

— Да побери вас всех пучина, чертовы попрошайки! — сморщился юноша-слуга. — И бронзовичка не получишь. Пошел вон!

Айор уж было открыл рот, чтоб извергнуть на очередного морячка, который даже не шелохнулся и лишь вздернул бровь, еще одну ругань, но потом заприметил за спиной мужчины коня. Да коня не простого, не сельского, а из породистых.

— Ты… Кто Вы…? — невнятно пробормотал молодой слуга, а затем побледнел и лицо его вытянулось до груди из-за отвисшего рта. — Ох, господин Лилле Адан. Я… Ооооо…

— Я к господину Артисимо.

— Да. Вы… Проходите, господин, проходите, — айор сделался смертельно бледным. — Сейчас Вашего коня заберут слуги. Тео Авариэль еще спит, — слуга обернулся куда-то назад. — Эй, Лорей, Лорей, быстро сюда!

Как из воздуха появился смуглый мальчонка южных кровей, вероятно купленный в Зунгруне на невольничьем рынке, самом крупном в Западном части Юга. Очень шустро и быстро он выскочил из дверного проема и взял под узду Тарантона, затем исчез с фыркающим конем в проходе между домами.

Юлиан скинул капюшон плаща и зашел внутрь дома, пригнув голову, чтобы многочисленные кошельки, подвешенные вместе с ленточками, не ударили по макушке. А слуга уже отдал приказ другому парню, и тот птицей взлетел по ступеням вверх, где находились покои одного из членов совета, господина Авариэля Ра’Еона Артисимо. Среднее имя этого известного и публичного мужчины указывало на то, что он был выходцем с Юга, где вторые имена на языке Хор’Аф давали для защиты ребенка и покровительства определенного демона. «Ра» было образовано от «Раум» и обозначало бога хитрости и красноречия южан, а «Еон» так и вовсе имело перевод «Владыка». Стало быть, родители Авариэля с самого рождения наследника пророчили ему великое будущее.

Присев в кресло в ожидании, граф осмотрелся. Стены были обиты деревянными панелями, мебель сделана из сосны, а ковры привезены, вероятно, из Анеф-Арая, где обученные рабы плели изумительные изделия из шерсти арайских овец, а затем окрашивали их в синие цвета. А вот краситель был ноэльским, потому что именно в Ноэле добывали синий пигмент из цветка вайды, активно произрастающей здесь.

Наконец, по деревянным ступеням спустился разодетый в благородный васильковый табард и серое платье под ним мужчина, средних лет, худощавый и очень низкий. Смуглая кожа с едва седыми каштановыми вьющимися волосами обрамляла гладко выбритое мягкое лицо. Отец Артисимо слыл очень богатым человеком, купцом из Саддамета, а потому член городского совета был обеспечен не только благодаря своему статусу. Даже наоборот, можно было смело предположить, что место в Плениуме Артисимо получил по большей части благодаря наследству.

Юлиан познакомился с Авариэлем в Плениуме, куда весьма молодой, но баснословно богатый плений избрался совсем недавно. Первое и второе впечатление от общения с Авариэлем осталось весьма приятным: мужчина была умен, красиво одевался и владел слогом.

— Да осветит солнце Ваш путь, — традиционно поздоровался и как можно шире, по-южному, улыбнулся Авариэль. — Что привело Вас ко мне, господин Лилле Адан?

— И Ваш путь пусть будет светел, — склонил голову Юлиан. Плений сел напротив него. — Я хочу узнать все связанное с Левиафаном, что случилось за последнюю неделю.

— Ах… Левиафан… — мужчина резко посмурнел. — Мы до последнего надеялись, что это чудовище проспит до следующего года. Но нет…

После этих слов, чувствуя сухость в горле после вечера, проведенного в окружении прекрасных представителей борделя «Поцелуй Густы» и нескольких бутылок вина, Артисимо жестом подозвал к себе слугу.

— Эй ты, принеси вина. А гостю… вы будете пить, Ваше Сиятельство?

— Вино? Нет, благодарю, — по губам графа скользнула вежливая и открытая улыбка, напоминающая Авариэлю о вкусовых пристрастиях Юлиана.

— Нет… нет… Конечно же не вино.

— Тогда не откажусь.

— Слуга, прикажи какой-нибудь чистой девушке с кухни наполнить бокал кровью. Поживее!

Айор сорвался с места и побежал стремглав в сторону кухни.

— По поводу Левиафана… — начал говорить, наконец, Авариэль. — После Вашего приказа мы разослали гонцов во все порты, а также потребовали у причаливших в порту судов либо как можно скорее покинуть Ноэль, либо остаться до зимы. Однако, некоторые отказались немедля покидать бухту. Кто-то не верил в скорое пробуждение Левиафана, кто-то просто не верил, а были те, кто не желал упускать прибыль и покидать порт без товара. Но в течение двух дней многие купцы все же спешно покинули Луциос.

А три дня назад маги и проверяющий их командир караула из обсерватории у маяка Голубого Когтя сообщили, что буквально у входа в фарватер бухты монстр пожрал сначала маленький северный кнорр из Бесовского приюта, а потом и пытающийся вернуться в бухту южный неф из Сентопии.

Мы отправили небольшие рыбацкие лодки, которые могут ходить вплотную к берегам на запад от Ноэльского мыса. Рыбаки нашли обломки кораблей, вынесенных на берег. А за всю эту неделю в бухту попало лишь три судна, хотя обычно их насчитывается несколько десятков.

Слуги внесли наполненные бокалы вина и крови. Юлиан поблагодарил кивком головы, принюхался, затем чуть пригубил. И уже после того, как убедился в чистоте крови, принялся наслаждаться напитком, получив все воспоминания служанки с кухни.

Чуть отрешенным взглядом Авариэль наблюдал, как граф пил поданный ему напиток, пока, наконец, силой воли не заставил себя говорить дальше.

— Убытки и потери будут невообразимыми в этом году, — со вздохом Авариэль отхлебнул Ноэльского вина и смог успокоить сухое горло. — Все-таки, Ноэль — это срединные воды, которые в любом случае пересекают все корабли, и с Севера, и с Юга.

— А что с обломками на самом Лилейском острове? На восточной части.

— Там? Не знаю, туда никто не рискнул выплыть, господин. Все боятся пересекать Лилейский пролив.

— Люди видели Левиафана вблизи у маяка? Мне интересует состояние выбитого рыцарем Ноем глаза.

— Никак не знаю, однако… Погодите! — Члена Совета опять подозвал к себе смуглого мальчика. — Ты, сбегай срочно в Охранный Дом и найди там уважаемого Музурина Коркикса! Спроси его, что он увидел у маяка три дня назад, и было ли чудовище без одного глаза.

Мальчик стоял и хлопал глазами.

— Ты понял? — раздраженно спросил Авариэль.

— Да, тео Авариэль, — прошептал раболепно айор.

— Тогда что встал? Пошел вон! Чтоб был тут через мгновение ока с ответом!

Перепуганный ребенок кинулся к дверному проему и пропал в нем, не успев даже одеться для прохладной погоды. Двое мужчин в креслах проводили убежавшего мальчика долгим взглядом.

— Я хотел бы оставить у Вас, уважаемый Авариэль, своего коня. Ненадолго…

— Конечно… Но как вы вернетесь в особняк? — уже совсем по-другому, вежливо, не так как в разговоре со слугой, произнес плений.

— Это еще не вся моя просьба. Я желаю купить одно из Ваших рыбацких суден, что с высокой и крепкой мачтой.

— Купить? Да, о Валгос. Берите, берите его просто так и пользуйтесь, господин Лилле Адан. Любое судно! Сейчас все равно простои, и никто не покидает бухту — боятся ярости Осте.

— Нет. Мне нужно именно купить, потому что судно не вернется в порт.

После этих слов член совета побледнел и взглянул на графа чуть иначе, с благоговейным страхом и ужасом. Худые пальцы мужчины затеребили свои серебряные кольца, густо усеивающие пальцы и имеющие на каждом символ одного из двенадцати мудрых. На двух пальцах было надето по два перстня сразу, чтобы вместить все двенадцать в сумме.

— Как насчет десяти золотых сеттов?

— Это… хорошая цена.

— Вот и замечательно.

Юлиан допил бокал и поставил его на низкий столик, затем вытер большим пальцем уголок рта.

— Благодарю Вас, Авариэль, за помощь. Осталось лишь дождаться Вашего слугу, — Юлиан едва не назвал его имя, но вовремя вспомнил и промолчал, не желая раскрывать ни перед кем свой дар мнемоника.

— Амай все сделает быстро, не переживайте.

Авариэль тоже разлегся в кресле, его голова приятно и совсем слегка закружилась от сладкого вина. Отрешенным взглядом он прошелся по Юлиану, мягко улыбаясь. Тот ответил доброжелательным взглядом и… отвернулся, делая вид, что что-то рассматривает. После того, что он увидел в воспоминаниях кухарки, граф не желал общаться с плением больше положенного.

В гостиную, шлепая босыми ногами по деревянным ступеням, спустился со второго этажа юноша, лет тринадцати. С еще в чем-то детской внешностью, большими миндалевидными глазами насыщенного цвета корицы, чувственным ртом, а также мягкими и длинными волосами до плеч, что вились барашками у его красивого лица. Одетый в длинный халат, накинутый на полуголое тело, он, хлопая заспанными глазами, посмотрел на гостя своего хозяина. А потом замер и поправил смущенно отвернутые края длинного облаченья, которое принадлежало Авариэлю.

— Еинай, поднимись наверх и не мешай, у нас гости, — нарочито сурово, но с ласковым взглядом произнес плений.

Юноша кивнул, тряхнув пышной копной роскошных волос, которым позавидовала бы любая красавица Луциоса, и медленно поднялся по лестнице назад, в спальню Авариэля. Нахмуренным взглядом граф Лилле Адан проводил мальчика, одного из многих, которые прислуживали плению. В доме Авариэля Ра’Еона Артисимо в качестве личной прислуги были лишь молодые парни, не достигшие того возраста, когда голос грубеет, лицо становится более резким и мужественным, а тело начинает меняться и покрываться волосами. Впрочем, скользящий по Юлиану задумчивый взгляд Авариэля заставил и графа почувствовать себя крайне неуютно в этом доме.

Но, к счастью, слуга быстро вернулся из охранного городского дома и доложил, что, дескать, уважаемый Музурин Коркикс, пребывая у маяка в тот момент, когда чудовище пожрало два корабля разом, видел отсутствующий глаз у монстра. Видел отчетливо, как свою сварливую жену каждый день, так что сомнений не оставалось — глаз Левиафана не восстановился.

— Это хорошо… Спасибо Вам, Авариэль, — произнес Юлиан и живо поднялся с кресла, выложив из кошеля сетты, оплату за лодку.

— Вы так быстро уходите, господин Лилле Адан.

— Дела… Дела… Ваши суда располагаются же в самом углу пристани, верно?

— Да, справа, около склада со снастями. У них на парусах солнце.

— Премного благодарен, Авариэль. Хорошего Вам дня!

С этими словами, натянув на лицо почтительную улыбку, Юлиан покинул дом члена Совета. Пешком он направился в таверну, чтобы узнать все то, что мог не знать из-за своего статуса Авариэль. В ту таверну, что находилась неподалеку от Портового города и слыла кузницей новостей и слухов Ноэля.

Огромное здание, трехэтажное, занимающее целый квартал своими внушительными размерами, с бессчисленными проходными залами, встретило Юлиана густой завесой дешевого южного табака. Весь первый этаж деревянной и старой таверны занимала харчевня, а на вторых и третьих этажах сдавались комнатушки. С накинутым капюшоном граф Лилле Адан скользнул сквозь широченные двери и приземлился за один из столов в главном зале, около стены, куда рассеянный свет от свечей и окна почти не дотягивался. Там Юлиан надеялся остаться неузнанным.

Сейчас из-за наплыва северян в городе хватало высоких людей, а потому очередного бледного мужчину в простом облаченье приняли за одного из членов экипажа восьми кораблей, оставшихся в порту до зимы.

— Здравствуйте. Что Вам подать, господин? — вежливо обратилась к молодому мужчине крепкая на вид служанка в сереньком платье.

— Пива и кашу, ячменную.

Нужно было что-нибудь заказать, чтобы не казаться очередным зевакой и претендентом на знакомство с вышибалой. Тот, кстати, стоял у барной стойки и трепался с трактирщиком, жалуясь, что рослые северяне пытаются устроиться на его место и просят жалованье в два раза меньше.

В таверне было очень шумно. Кто-то похлебывал из мисок, кто-то жевал мясо, были те, что лишь пили со смурным либо веселым видом. Кое-где сидели большой компанией, сдвинув сразу несколько столов вместе. Как и Юлиан, в таверне по углам прятались и подозрительные одиночки, что посматривали из-под капюшонов на всех прочих. В общем-то, обычный день из жизни харчевни. В углу у камина горланил северный менестрель, прибывший на корабле. А рядом с потешником, развлекающим посетителей за монетку песнями, стояли несколько огромных бочек с напитками, откуда служанки набирали кружки.

Перед Юлианом на стол грохнулась здоровенная кружка пива, а затем и трясущееся месиво склизкой каши, кажется озимого ячменя. Подняв голову, граф ласково поблагодарил служанку и вложил в ее ладошку четыре бронзовичка, а та, увидев перед собой лицо весьма красивого мужчины, покраснела и расцвела. После окрика трактирщика девушка покинула северянина. Впрочем, она постоянно оборачивалась и поглядывала на незнакомца, который все-таки показался ей знакомым, словно она его где-то уже видела.

Под столами шастали псы и клянчили у посетителей таверны еду. На пол летели кости и грубые корки хлеба, которые собаки тут же подхватывали и вгрызались в них как можно скорее, чтобы поспеть съесть, пока не отобрали другие. Одна из дворняг, коротколапая, с виду сплошной грязный комок шерсти, залезла под стол с Юлианом. Принюхавшись, она зарычала в сторону вампира, за что получила сильный пинок по морде и с визгами убежала из таверны. Ее скулеж утонул в шуме харчевни и остался незамеченным.

— Работы совсем нет, — произнес мрачно на Северной речи моряк за соседним столом, сидя в окружении таких же, как и он.

— А ты был там, где эти жирные богатеи обитают? — спросил другой, чуть ниже, но такой же сероглазый и бледный. — Был за площадью, за храмом, среди купален и прачечных?

— Был, но они не понимают по-нашему. Черт бы их побрал. Это земли Альбаоса, какого демона они не понимают наш язык?!

— Мне вчера блудница из того белого дома на углу у пристани сказала, что ноэльцы считают себя южанами, — уже чуть тише промолвил третий член экипажа северного корабля из Афолеона.

К столику, где сидело на лавках порядка десяти мужиков с Севера, подошла молодая девчушка. Стол, за которым устроились моряки, был пуст — видимо они попали в таверну незадолго до Юлиана.

— Что будете, господа? — поинтересовалась на Аельском языке барышня, вытирая руки о грязный передник.

— И эта туда же, — буркнул один из мужиков, ничего не понимая. — Милочка, ты можешь по-нашенски все сказать, по-северному? Или кукуха южная в темечко клюнула?

— Я вас не понимаю, господа, — как можно вежливее улыбаясь, произнесла служанка, которой не понравились грубые мужские слова, смысл которых она не знала, но чувствовала, что ничего хорошего они не значили.

Над столом, расположенном среди моря хаоса, переговоров и чавкающих и пьющих звуков, нависла тишина. Северные мужики, чей капитан и ревизор единственные понимали по-аельски, но отсутствовали в таверне, растерянно озирались, ища хоть какую-то помощь глазами. Наконец, один из моряков, одетый в старый рваный кафтан поверх шосс, увидел Юлиана. Тот для вида ковырялся ложкой в каше.

— О, да это ж наш! И поди ж, заказал себе чего, значит знает язык. Эй, мужик! — громко позвал графа моряк Парт. — Ты понимаешь по-ихнему?

— Да, понимаю, — Юлиан поднялся из-за стола и перенес тарелку с кашей да кружку с пивом за стол к мужикам. Те подвинулись на лавках, сгрудились и уступили место.

— Во, хорошо. Слушай, что у них тут самое дешевое? Закажи какую-нибудь кашу да пива на нас всех. Как у тебя.

— Хорошо, — кивнул головой Старейшина и повернулся к девушке, произнеся следующие слова по-аельски. — Дайте этим господам, пожалуйста, кашу на всех и пива.

— Как скажете, — улыбнулась служанка и ушелестела исполнять заказ.

С благодарностью мужики взглянули на незнакомца, явного северянина, судя по высокому росту, синим глазам, черным волосам и бледному лицу. Некоторые, особо ушлые, уже подумывали о том, как бы приспособить этого вежливого и мягкого на вид человека на поиск работенки для всей оравы моряков.

— Спасибо, друг, подсобил! — произнес боцман Бернард. — Ты с какого корабля будешь? С Нахеллевского кнорра?

— Нет. Я давно здесь живу.

— По бледной роже не скажешь! — прогромыхал другой моряк, старый и бородатый, уже поглядывая голодным взглядом на несущую несколько тарелок служанку таверны. — Мы с ребятами из Афоллы. Это северный порт в Белом Афолеоне.

— А не знаешь ли ты насчет какой-нибудь работенки, а, друг? Как звать тебя, кстати? — вставил свое слово Парт, который сейчас думал лишь о том, чтобы обеспечить себе пропитание до зимы. — Наш капитан-то обосрался выйти из порта, а вот даренов даже на жратву не отсыпал, сказал, мол, сами добывайте.

— Увы, не знаю. Зовут меня Уильям.

— Ооо, истинно северное имя, у меня так брата младшего кличут, — с удовлетворением отметил Бернард.

Наконец, на столы были поставлены тарелки с кашей и деревянные кружки с пенистым пивом, самым дешевым. В полном молчании голодные мужики застучали ложками, забыв на время о незнакомце. Юлиан же продолжал рассматривать посетителей таверны и слушать их разговоры. Говорили обо всем. О самопровозглашении короля Авгусса императором, а также о том, что этот же император в последние годы прикован к постели из-за странной болезни. Активно судачили и о том, что Глеоф отказался от дарена в качестве основной монеты и перешел на южные сетты.

Южане же, в свою очередь, очень живо обсуждали предстоящее Рабское Торжище, когда в Зунгрун съедутся все именитые рабовладельцы, даже с дикого и дальнего Юга. Поговаривали также об отравлении короля Айрекка неизвестным ядом, перед которым все веномансеры при дворе оказались беспомощны. А Королевства Нор’Эгус и Нор’Мастри будто бы находятся на грани войны из-за пограничного города на важном торговом перепутье.

Купец в коричневом невзрачном табарде, обычное одеяние для торговцев, живущих вдоль Черной Найги, с ужасом рассказывал своему соседу, другому купцу, что, вероятно, Бофраит будет следующей жертвой Глеофа. Тот качал головой и поддакивал бофраитскому купцу, якобы сочувствуя, а сам в душе радовался, если Бофраит падет следующим, потому что торгаш прибыл из Дриада, другого соседа Глеофской империи. И он тоже переживал за сохранность своих лавок, поэтому был бы не против, возьмись Глеоф за Бофраит, а не за Дриад.

— Король Авгусс, говорят, плох. Не до войны сейчас Глеофу!

— Напротив. Сейчас всем заведует совет Глеофа. У них хрен подлиннее, чем у старого короля.

— Может и не Бофраит падет следующим, — присоединился в этом гаме таверны к разговору купцов худой старый мужчина, закутанный в тряпье. Он сам присел к купцам с соседнего стола.

— А кто же? Дриад? — переспросил торговец Ноб, из городка Мориус в Дриаде.

— Солраг! — прошептал злобно старик, зыркая из-под ниши между бровями и длинным носом. — Я надеюсь, что Глеоф растопчет чертов Солраг, как коровы месят собственное дерьмо.

Юлиан, наблюдая, как северные мужики опустошают тарелки и вылизывают скользкую кашу подчистую, услышал знакомое слово и повернулся в сторону старика, принюхался. От того разило собачатиной, словно он только-только покинул псарню. Этот запах Юлиан прекрасно помнил, поэтому напрягся, когда понял, что в таверне сидит оборотень. Оборотней никто не любил за вспыльчивость, и ждать от таких можно было чего угодно.

— Вороньи земли сильны. Эти коневоды умеют воевать, в отличие от Великой Флоасии, уже почившей, — не согласился Ноб. — У них там рудник на руднике и рудником погоняет, а все рядовые воины одеты лучше, чем головорезы с Сангары.

— Глеоф все равно сильнее и богаче, — старик ощерился. — Этого чертового ублюдка, Филиппа-конеёба, давно пора вогнать в дерьмо!

— О-о-о-о-о, — протянул Коимм из Бофраита. — Ну Глеоф вряд ли будет воевать с кем-то, лишь потому, что ты кого-то ненавидишь, старый. Чем тебе Белый Ворон не угодил?

— Он клятвопреступник и убийца, который способен сделать что-то лишь против женщин да детей! — старик злобно шипел из-под капюшона, а руки его странно тряслись. Впрочем, купцы решили, что это от преклонного возраста.

Расплатившись со служанкой, Ноб из Дриада дозаказал еще пива и залил в себя последние остатки из кружки, заедая это куском свиной ляжки.

— Что ты такое несешь, старый? Я, наоборот, слышал, что он умелый военачальник и грамотный мужик, в общем-то. Да и за столько столетий-то не научиться воевать — сомневаюсь, — подняв бровь, проговорил Коимм из Бофраита. — Я пару лет торговал с Брасо-Дэнто, возил туда на праздник Аарда табак из Фометии. Вороньи земли любят Белого Ворона.

— Вы ничего не знаете! — у старика побагровело лицо, а на челюсти под куцей бородой заходили желваки. — Много лет назад он со своими конями убил сотни женщин и детей, — старик не умел считать, поэтому не мог сказать, когда это точно произошло.

— Зачем? — удивился Ноб из Дриада.

— Не знаю… — старик соврал. — Но эта сволочь перебила даже беременных женщин, всех до единого жителя! А потом сожгла деревню целиком.

— Эка сказки ты говоришь, старый, — Ноб вместе с Коиммом рассмеялись. — Где это было?

— В Райве.

— Я не знаю такого города или деревеньки. Это на большаке?

— Какая разница, где это.

— Так а тебе тогда какая разница, а, старый? — оскалился Ноб, которому третья кружка пива слегка ударила в голову.

— Там была моя семья! Я с братом отправился далеко от деревни охотиться. А когда мы вернулись через несколько дней, то застали лишь пепелище да груду тел.

— Ну… Значит были причины, — как ни в чем не бывало пожал плечами Ноб, которого не волновали какие-то далекие проблемы, не связанные лично с ним.

— Он же из этих… Древних. Таких много на Севере, и все они сами себе приятные, — поддакнул купцу из Дриада Коимм из Бофраита. — У нас тоже есть один такой. Живет там, где река Бофор делится на два русла. Ольстер Орхейс, кажись, зовут. Мелкий дворянин, но, видать, тоже душонку демонам продал, как и Белый Ворон.

— Продал? — усмехнулся недовольно старик. — Болваны. Они и есть демоны. Вампиры это.

— Эй, старый, ты со словами осторожнее, а то не посмотрим на твой почтенный возраст, да забудем временно про наставления Ямеса, и как вдарим! — Нор свел кустистые брови на переносице, затем показал пальцем в сторону входа в таверну. — Вон там у дверей мой охранник стоит.

— Вампиры так долго не живут, — Коимм привык к неумению северян вести разговоры, поэтому не реагировал на оскорбления старика.

— Он не обычный вампир, а Старший вампир.

— Эка сказочник… — рассмеялся Ноб. — Похоже, что у тебя крыша поехала, старый, раз ты уже каких-то Старших вампиров придумал.

— Спросите, кого угодно здесь. В Ноэле тоже живут Старшие вампиры, и все в курсе про них. Я сам в Ноэле уже два года обитаю. У Вас, кстати, не будет монетки за такую новость?

— Чудной ты, старик. Иди-ка от нашего стола, а, не порть аппетит, — поморщился Коимм, которому не понравился исходящий от старика вонючий запах собачатины.

— И все равно… Когда-нибудь этот ублюдок получит по счетам!

— Пошел вон, старый! — Ноб взмахнул рукой, подзывая к себе своего охранника, который со скучающим видом стоял у входа.

Но оборотень не стал ждать, пока хранитель Ноба вмешается, а лишь шумно встал из-за стола. Старик злобно ощерился и впился ненавистным взглядом в купца из Бофраита, но потом в его взгляде что-то лопнуло. С глубоким и тяжелым взором того, кому жизнь уже не дорога, оборотень поднялся, качаясь, и в одиночестве пошел вон из таверны. В его голове проносились вихрем воспоминания молодости, его любимая жена, дети, а потом пепелище и куча тел. Старик всхлипнул, унял дрожь в теле и направился к лестнице Храма Дюжей, чтобы занять привычное место на седьмой ступени справа.

— Больной человек, пора бы ему к Ямесу уже, — произнес деловито Нор, заливая в себя очередную кружку. — Кстати, уважаемый Коимм, вы сейчас по каким маршрутам следуете?

Коимм помолчал, почесал редкую бороду на широком лице, обсыпанном следами от оспы, а затем произнес медленно.

— В Ксилтон табак вожу из Бофраита. А потом еду в Ноэль и везу отсюда вино в Бофраит.

— Какой Ксилтон? Его ж нет уже, пять лет назад его Сциуфское княжество к рукам прибрало, а король бежал.

— Ай, это привычка. Ксилтон и Ксилтон! — раздраженно махнул рукой Коимм, привыкший к названиям из своей молодости.

— И как прибыль? Чего перестали ездить в Вороньи земли? — Ноб очень живо интересовался маршрутами, тоже желая перейти с дерева на табак.

— Маловато, бедновато, — соврал Коимм. — А в Солраг боюсь. Глеоф буянит, можно ненароком загреметь на поле боя. Сами понимаете…

— Конечно, конечно.

Где-то там, в углу, менестреля нагло спихнул со сцены безобразно худой мужчина с пламенным взглядом ярого фанатика. Его ореол седых волос, обвивающих плешь на макушке, сиял серебром в лучах солнца, пробивающегося сквозь мутное стекло, а сама плешь сверкала, как начищенный таз.

— Дети Ямеса! — воскликнул на удивление басовитым голосом для такого тщедушного тела проповедник. — Услышьте глас его слуги и внемлите истинной религии!

— О нет, — прошептал на аельском языке один из южан, с корабля из Дасиандры, втянув голову в плечи. — Снова он.

От барной стойки в середине пропахшего табаком зала отделился вышибала, грузный и толстый. Он, сжав кулаки, пошел в сторону жреца Ямеса, разрисованного проходящей от лба к подбородку красной линией.

— Эй, ты! — пробухтел с сильным акцентом на Северном наречии вышибала. — Тебе же говорили не соваться сюда со своей болтовней.

Проповедник попятился от мужика на две головы выше его и шире.

— Никто не смеет мешать нести слово Ямеса!

Один из моряков из Белого Афолеона, который сидел рядом с Юлианом, оторвался от уже пустой тарелки, и, вытирая руки о кафтан и бороду, поднялся.

— Дайте сказать проповеднику! — рявкнул на Северном наречии боцман. — Ямес — великий и единый бог, и эти грешные земли должны знать его послания!

Миссионер благодарно взглянул на земляка, поправил объемный балахон, за который уже было схватился вышибала, и приготовился стать для темных ноэльских людей проводником в истинную и светлую веру. Правда, поколение молодых ноэльцев за последние десятилетия стало считать позорным учить Северную речь, они тяготели уже более к Югу, чем к Северу, а потому пламенные речи жреца все равно бы не поняли. Ну а прибывшие с Юга моряки тем более бы не разобрали ни слова от полоумного посланника Ямеса.

Но проповедника перебил трактирщик, мужчина зоркий и наблюдательный. Среди сидевших рядом с боцманом из Афолеона людей трактирщик увидел того, кого узнал даже без дорогих одежд и украшений.

— О дюжи! Господин Лилле Адан?

Казалось, вся таверна повернулась в сторону стола с северянами и стала искать глазами того, чье имя лежало у многих на устах. С тяжелым вздохом, понимая, что пора уходить, Юлиан встал с лавки. У моряков, которые сидели рядом, поотвисали челюсти, а Парт подавился пивом, и оно, пока мужчина откашливался, потекло через нос по губам и бороде, намочило залатанный зеленый кафтан.

— Всего доброго, господа.

После этих слов граф, петляя между столами, из-за которых на него смотрели расширенными глазами, спешно покинул таверну. Юлиану не нравилось излишнее внимание к своей персоне. Он всегда чувствовал себя неуютно под пристальным взором стольких пар глаз, он не любил быть объектом сплетен, а потому, накинув капюшон, мужчина быстрым и энергичным шагом пошел в сторону пристани, у входа в который дежурила городская охрана.

— Порт закрыт! — возвестил громко один из охранников, молодой мужчина в серых шароварах, кирасе, вооруженный алебардой.

— Я — Юлиан де Лилле Адан. Пропустите.

— А я — король Альбаоса! — второй охранник громко рассмеялся, разглядывая неброско одетого северянина.

— Ралман, — зашипел первый охранник, ткнув второго в бок. — Это действительно господин Лилле Адан.

Лицо Ралмана вмиг побледнело и покрылось испариной, а колени согнулись и охранник упал на землю.

— О дюжи, господин, извините меня, болвана, пожалуйста. Не признал я Вас.

— Ничего страшного, Король Альбаоса, — устало улыбнулся Юлиан. — Просто пропустите.

— Проходите, проходите, милостивый господин… Ваше сиятельство…

Юлиан прошел мимо стражи, что поглядывали на графа из-под металлических шляп с полями со страхом. Выросший среди простых людей, даже спустя тридцать лет, Юлиан так и не смог привыкнуть к раболепию. Его раздражало и коробило от одного овечьего взгляда, направленного в его сторону, а именно так и смотрели на него большинство жителей Ноэля, что с деревни, что с города.

Под ногами заскрипели пирсовые доски, и Юлиан прошел в правую часть порта, где было пришвартовано порядка полусотни рыбацких лодок. Обособленно, ближе к складу снастей, покачивались на волнах шесть суденышек, с парусами с символом солнца. Все они принадлежали Авариэлю Артисимо.

Выбрав рыбацкую лодку с высокой мачтой и треугольным косым парусом, скошенным штевнем и весьма вместительным трюмом, Юлиан отвязал толстый канат. Из трюма с визгом высыпали маленькие бесята, подпрыгивая на четвереньках.

— А ну кыш! — прикрикнул на скачущих по палубе демонят граф, разгоняя их.

Судном вполне мог управлять один человек, хоть и с трудом. Но больше Юлиану и не нужно было — корабль дойдет до определенного места, сетями будут вытянуты в трюм и на палубу медузы, а затем наживка подойдет к маяку, около которого часто видели Левиафана.

Осталось дело за малым — выйти из бухты и добраться до Обители Афенских медуз, или, как их порой называли, Голубого жала. Придется отклониться от фарватера и пройти вдоль берега, изрезанного острыми камнями и перепадами глубин.

Юлиан вздохнул и запрыгнул в нужную лодку. А затем ненадолго замер от нахлынувшего приступа страха. Поежившись и посидев с пару минут в покачивающейся от легкого ветра лодке, северянин, наконец, шумно выдохнул, взял себя в руки и принялся за дело. Сама погода благоволила затее добрым ветром. Граф, скинув плащ у кормового руля, шустро поднял парус и направился к выходу из бухты. Вера в Вериатель и ее помощь были непоколебимы, но отчего-то в животе образовалась пустота, а все тело стало тянуть и ломать от нервов. Вспомнилась Мертвая Рулкия, когда Юлиан почувствовал нечто похожее. Однако времени на раздумья тогда не было, а вот сейчас страх охватил скользким щупальцем и обвился вокруг тела. И чем ближе были скалы, что словно раздвинулись, пропуская рыбацкую лодку, тем слабее становилась уверенность в то, что затея сработает.

Море было спокойным, а говорливые волны накатывали на высокие скалы, обступившие бухту со всех сторон. Еще холодное весеннее солнце ласкало воды Лилейского пролива. Бухта Нериум пряталась среди гор, невидимая и скрытная. Лишь находясь в определенной точке, между маяком и Лилейским островом, будто по волшебству, фарватер становился видимым, и обнажалось буйство зелени и приютившийся тут же городок.

Как безымянный страж, на мысе Голубого Когтя стоял высокий каменный маяк. Под его белоснежным куполом горел фонарь, зажигаемый в сумерках. По ободу маяка вился витиеватый васильковый узор, выполненный плиткой. Маяк так и называли — Голубым Маяком. А порой к нему слетались стаи гарпий, что кружили вокруг фонаря и тянули к нему когтистые лапы. Их отгоняли копьями и стрелами. Под маяком приютилось небольшое здание, где в тишине и покое работали маги-летописцы. Магами их язык не поворачивался назвать — эти люди были весьма слабы, но зато прекрасно умели считать и писать. Обитатели обсерватории называли себя учеными и вели летопись всего происходящего в графстве, а также следили за звездами и предсказывали по луне приливы и отливы.

Море распахнулось, и Юлиан, тревожно оглянувшись, взял курс на северо-восток. Через час, когда солнце поднялось над горами Аше, а серая завеса стала рассеиваться под усиливающимся феллским ветром, наконец, показался берег Лилейского острова.

Остров этот, подобно одинокому стражу, торчал огромной глыбой в море на некотором удалении от гор Аше. На лысой и продуваемой со всех сторон ветрами каменной груде устроили гнезда гарпии. Из-за этих мерзких созданий остров обходили стороной даже контрабандисты. А иногда какой-нибудь неопытный шкипер, не знающий про коварное течение, разбивал судно об острые камни. Тогда обломки после кораблекрушения выносило аккурат на полосу скалистого побережья, и дикие гарпии добивали тех, кому повезло или не повезло выжить и доплыть до берега.

Берег еще отчасти тонул в тумане, но визгливые крики над головой Юлиана и где-то впереди, по бокам, да повсюду, оповестили о том, что гарпии рядом. Сюда уже не доплывали пугливые рыбаки. Юлиан приспустил парус и перевесился через борт к воде, вглядываясь в нее. Голубые тела медуз скользили в толще моря. Их было мало, а значит нужно плыть дальше — на восток.

Где-то сверху, прямо над мачтой, с оглушительным воплем пролетела гарпия. Ее длинное темное тело, заканчивающееся острым хвостом, скользнуло по флагштоку мачты. Мужчина мрачно вслушался в окружающие лодку визги, скрытые в кисее тумана. «Болван!» — выругался граф, коря себя. Он, занятый мыслями лишь о Левиафане да медузах, совсем запамятовал взять мало-мальски пригодное оружие от гарпий.

В тумане, который еще колыхался над морем, рыбацкая лодка шла медленно и осторожно, чтобы не сесть на острые скалы. Их очертания неторопливо выплывали из призрачной пелены то тут, то там, а количество постоянно множилось. Похоже, приближалась восточная часть острова.

Раздался скрип дерева, и на нос судна приземлилась огромная гарпия. Ее голова с небольшими и прижатыми ушами, с огромным клювом, усеянным зубами, повернулась на бок. Когтями демоническая птица скользнула по деревянному борту, а затем, хлопнув крыльями, изогнулась, издала пронзительный визг и приготовилась напасть.

— Пошла вон! — прохрипел на языке Хор’Аф Юлиан.

Птица вдруг замерла. Ее тщедушное, на первый взгляд, тело напряглось, а морда опустилась чуть ниже. Казалось, гарпия услышала нечто родное и давно забытое в сказанных словах. Крылья захлопали, когти задних лап оцарапали дерево при взлете — и гарпия исчезла в тумане. Назойливый шум крыльев вокруг продолжался еще долго. Наконец, деревянное судно, построенное из лорнейской сосны, покинуло туманную завесу. По левому борту остался Лилейский остров, над который кружила огромная стая, а впереди весь путь по морской глади был изорван торчащими скалами. Они наползали друг на друга, создавая природные необычные сооружения и полупещеры.

Море здесь, на востоке Лилейского острова, неожиданно смешалось с небом. Огромная живая масса из тысяч и тысяч медуз цвета лазури колыхалась в толще воды, придавая ей яркую голубизну. Голубые жала, или Афенские медузы, были настолько ядовиты, что касанием щупальца останавливали человеческое сердце за минуту. В 2140 году, во время жуткого шторма, внесенного в летописи, как Бич Осте, разорванные о скалы тела этих медуз занесло в спокойную бухту. Тогда ожоги получили почти все рыбаки, а несколько даже скончалось. И вот теперь Юлиану нужно было набить этими Афенскими медузами трюм и палубу…

Граф неловко развернул сеть и, надев перчатки из толстой бычьей кожи и укрыв обнаженные участки тела одеждой, принялся за работу. Тут немного-то и нужно умения — медузы никуда не расплывались, лишь безмозгло подвисали в воде, помогая себе удерживаться на плаву шестью длинными щупальцами. Спустя каких-то пару часов северянин наполнил весь небольшой трюм, а также часть палубы у носа. Все скудное добро рыбаков: пледы и фляга, — было скинуто у мачты. Когда студенистые тела безвольно подрагивали на палубе, а Юлиан брезгливо подкинул сапогом несколько медуз в общую кучу, перевалило уже за полдень. Зной ноэльского солнца скрадывался порывистым феллским ветром.

Наконец, паруса надулись, налились благоволящим ветром и понесли рыболовное суденышко через Лилейский пролив, на юг, к ноэльской береговой линии. У Юлиана в планах было пройти по фарватеру вдоль южного взморья, миновать горло бухты Нериум и курсировать у маяка, где в последний раз видели Левиафана. От одной мысли о всепожирающем реликте сердце мужчины часто застучало, но он заставил себя перестать думать о том ужасе, что нагоняло на всех чудовище. Чудовище было не там, убеждал себя Юлиан, у маяка на мысе Голубого когтя, а здесь… Тысячи ядовитых медуз безвольно лежали на палубе, чтобы под видом рыбы быть скормленными монстру. Иногда Юлиана посещала странная и даже забавная мысль. У кого из этих созданий больше людских смертей на счету? У огромного Левиафана или у маленького Голубого жала?

Мачта приятно поскрипывала на ветру, парус гудел, а остров стал медленно отдаляться. Лодчонка еще не вышла на глубину, и местами возвышались скалистые образования, выдолбленные водой в причудливые формы. Юлиан шел осторожно, корректируя свой путь кормовым рулем и парусом. Где-то вдалеке слышались истошные вопли гарпий, скрытых за грядой Лилейского острова. Местами то тут, то там колыхались тела медуз, элегантно шевелящих длинными конечностями. Скальные островки, вырывающиеся из прозрачной воды, были усеяны обломками кораблей. Небо, без единого облака, голубело над головой, а волны искрили и играли в лучах солнца. Природа вокруг была смертельно прекрасна.

Вдруг справа, в одной из скальных выбоин, показалось что-то красное, и Юлиан невольно повернул голову, вглядываясь. И охнул от того, что увидел маленькую скрюченную фигурку в красном платье. Там, в углублении одной вздыбающейся над водой скалы, что сплеталась в верховье с двумя другими, образуя арки, лежал, кажется, ребенок!

Не веря своим глазам, Юлиан направил суденышко вправо. Спустив парус и скинув якорь, мужчина снял с себя сапоги, чулки и прыгнул в воду. Мощными гребками он поплыл к несчастному. В этой природной полупещере лежал босой мальчик в подвязанном ремнем красном кафтане до колен. Он был еще жив, хотя и слаб. Юлиан убрал прилипшую соленую прядь с обезвоженного лица и вспомнил, что этого ребенка он видел в порту, когда навещал Кавиана. Уже в лодке, с радостью, что ранее не выкинул кожаную флягу с водой за борт, Юлиан поднес к губам Халлика живительный напиток. Юный северянин из Лоракко сделал один глоток, второй, но продолжил лежать в полусознании с прикрытыми сухими веками глазами.

Юлиан теперь не торопился. План с Левиафаном откладывался до того, как он доставит мальчика до пристани. Граф укрыл ребенка плащом и пледами рыбаков, чтобы согреть после холодных вод моря Альбо, и сел рядом. На мелководье огромный реликт был не страшен, и потому граф терпеливо ждал, когда Халлик очнется. Наконец, через час, серые глаза мальчика распахнулись, и он мутным взглядом уставился в небо.

— Папа?

— Нет, — произнес сочувствующе граф. — Я не папа.

Босой мальчик замолк, приподнялся на локте и застыл. В глазах его с каждой секундой нарастал ужас. Память, судя по всему, вернулась к ребенку, и он неожиданно вскрикнул, схватился за голову с солеными волосами и, посматривая сквозь дрожащие пальцы на Юлиана, разрыдался. Слезы градом покатились по лицу.

— Папааа…

Халлик ушел в себя, забыл, что рядом с ним сидит незнакомец, и лишь дрожал и рыдал, произносил безостановочно слово «папа». Горе ребенка было столь велико, что он не обращал внимания ни на осторожные поглаживания по спине, ни на слова Юлиана. А тот все не мог сообразить, как успокоить юного северянина, потерявшегося мыслями в страданиях.

В конце концов, не найдя ничего лучше, чем плотнее закутать его в плащ и прижать к себе, граф пригладил ребенка по волосам.

— Тихо, успокойся, Халлик.

— Папа… Где он? Где?

— Твой отец сейчас у Ямеса, смотрит на тебя, Халлик, и радуется, что ты выжил.

Юлиан врал, но он не мог сказать, что купец уже переварился в желудке Левиафана. Ребенок притих, уткнулся носом в соленую рубаху и горестно застонал, прикрыв глаза. И снова он перестал внимать чему-либо вокруг себя, забылся горем, и лишь слабое тело затряслось мелкой дрожью в руках Юлиана. Так прошло еще с полчаса, пока граф не поднес ко рту ребенка флягу, в которой воды осталось совсем на дне кожаного мешка. Ребенок жадно припал к ней и, кажется, слегка подуспокоился.

Пора было отплывать, чтобы добраться в порт до сумерек. Обладая хорошим зрением, Юлиан мог отправиться к Левиафану и ночью, но слабого ребенка нужно доставить в Луциос. Вероятно, в трюме когда-то были и припасы еды, но их съели поселившиеся там чертята, так что мальчик теперь голодными глазами осматривал суденышко.

— Медузы? — прошептал испуганно Халлик, разглядывая студенистые тела. — Вы ловите медуз?

— Да, мальчик. Не касайся их ни в коем случае.

С этими словами Юлиан надел чулки, затем сапоги и подгреб ногами трепыхающихся медуз в кучу, а сверху укрыл еще одной сетью, чтобы они не соскальзывали друг с друга и не шлепались на палубу. Халлик, сын купца из Лоракко, трясся, кутался в плащ и осматривался. Увидев, что мальчик притих и подуспокоился, Юлиан присел на корточки рядом с ним.

— Ну-ка, расскажи теперь, как ты спасся? Ты хороший пловец?

Халлик покачал головой и всхлипнул.

— Оно выплыло справа от нас, — прошептал он дрожащими губами. — Дядя Нэлл тогда стал молиться Ямесу, а все вокруг завопили. Папа стал орать рулевому взять курс левее, в сторону мелководья, к острову. Но… Я таких зубов никогда не видел. Дядя бросился к рулю, к ахтерштевню вместе с другими, но… Там… Появилась огромная черная пасть, разинула и…. Скрип обивки, все трещало по швам. Грот рухнул рядом и придавил Ирвилла… Дядя пропал вместе с кормой и нашими матросами. А папа схватил меня за шкирку и прыгнул с бака в воду. Сзади все ломалось, дядя… Вы бы слышали, как трещали доски… Корабль развалился на части, словно игрушечный. Как тот, что мне дядя Нэлл сделал в детстве.

Халлик замолчал и снова разрыдался, обхватив руками свои коленки.

— Папа сказал забраться ему на спину и взять за шею. Мы не смотрели назад, а папа говорил, что нужно доплыть до острова… И мы плыли. Но… тут папа закричал. Вокруг никого не было, ни акул, ни того чудища, но… Я не понимаю, что случилось. Я спросил его, не тяжелый ли я, а он стал орать, чтобы я не слезал с него. А потом папа лишь молчал, я его спрашивал, а он молчал… Ничего не отвечал. Лишь плыл. Вытолкнул меня туда, между скал. Я поворачиваюсь, чтобы помочь ему, а он уже ушел под воду. Я не понимаю, почему? Почему он утонул? Папа всегда так хорошо плавал!

По лицу графа скользнула скорбь. Он-то понимал, что случилось с отцом мальчика — редкий человек оставался живым после объятий с Голубым Жалом. Но каким же чудом купец нашел в себе силы доплыть с ребенком до скал?

— Твой отец спас тебе жизнь, а это — главное, — произнес Юлиан, поглаживая ребенка. — Поплыли в порт, там я тебя отправлю в Лоракко к матери.

— Маме? Моя мама умерла, когда рожала меня, — Халлик вздрогнул и снова расплакался, уже от старого горя и тех причитаний и упреков, что выпали на его долю.

— А кто у тебя остался из родных? Сестры? — Юлиан вспоминал возмущения купца на пирсе про пятерых дочерей.

— Да. Но у всех семьи. Я никому не нужен!

— Ну как это не нужен. Дяди, тети есть?

— Два дяди. Один был рулевым на корабле у папы, помогал ему, а со вторым папа постоянно ругался, они не могли что-то там поделить. Дядю Барна папа всегда называл «жадным чертом».

— Понятно…

Значит, нет смысла отправлять мальчика в Лоракко. Юлиан со вздохом встал с корточек, достал якорь и поднял парус. Суденышко сорвалось с места и, лавируя между скалами, стало пересекать Лилейский пролив, чтобы вдоль Ноэльского берега попасть в бухту. Мальчик лежал под парусом, свернувшись клубочком, и боязливо смотрел на высокого северянина.

Время было уже далеко за полдень, когда Халлик наконец, чуть осмелел.

— А кто Вы, господин? Вы выглядите, как наши, с Севера. И говорите со мной по-северному.

— Я? Ну, много кто. Но раньше, до того как я попал в Ноэль, меня звали Уильямом, — вспоминая прошлое, пусть местами и темное, все же по губам мужчины скользнула светлая улыбка.

— А вы откуда?

— Из Офурта.

— Вурдалачий край! — охнул мальчик и вынырнул ненадолго из мрачных дум.

— Да-да.

— А вы видели когда-нибудь вурдалаков! Они существуют?

— Видел, Халлик, видел.

— И какие они?

— Страшные… — коротко ответил Юлиан, не желая вдаваться в подробности.

— Дядь, — после недолгого молчания спросил Халлик. — А как там, у Ямеса, вы знаете? Папе там будет хорошо?

Юлиан помедлил и нахмурился. Он не верил в богов, но сейчас нельзя говорить правду, хотя бы ради душевного спокойствия ребенка, которому и так досталось на его коротком веку.

— Я не знаю. Но думаю, твой отец рад, что ты выжил. Ты подрастешь, возмужаешь, заведешь свою семью и выполнишь долг перед родителями.

— Долг? Какой? Папа говорил, что мой долг — это научиться его ремеслу. Не зря же я родился перед днем Аарда!

— Продолжение рода. Это же один из главных заветов Ямеса.

— А-а-а-а. А у Вас уже есть дети?

— Нет, — покачал головой Юлиан и поморщился от соленых брызг.

Рыболовная лодка весело летела над игривыми волнами в сторону маяка, который еще прятался за мысом. Солнце гладило прохладными лучами бледные северные лица ребенка и мужчины.

— Вы меня отправите к дяде Барну?

— Нет. Если ты говоришь, что твой отец с братом постоянно ругались, то сомневаюсь, что тебе там будут рады.

— А куда вы меня? — с испугом прошептал ребенок, выглядывая из-под накинутого сверху плаща.

— Что-нибудь придумаем, не переживай.

— Зачем Вам столько медуз?

— Это неважно.

— Вы их едите?

— О боги, нет, они ядовиты! Это не для меня.

Ребенок умолк и нахохлился, озираясь по сторонам, но, судя по выражению лица, он вновь проживал те ужасные минуты появления Левиафана.

— Дядь, а, дядь. А то чудище с шестью глазами. Оно давно здесь живет? Папа, — сын купца всхлипнул, — говорил, что это выдумка. Говорил, что только идиоты верят в россказни в тавернах.

— Давно, Халлик… Просыпается он раз в пятнадцать лет, но сейчас пробудился на год раньше. А глаз у Левиафана пять. Когда-то один ему повредил рыцарь Ной из Белого Афолеона.

— Да нет. Шесть, — Халлик из Лоракко похлопал глазенками, вспоминая. — Он как вылез по правому борту, там три глаза было, я помню. А потом повернулся, чтоб укусить за корму, там тоже три.

— Тебе показалось, — нахмурился Юлиан, вспоминая клятвенные заверения Амая, прислуги Авариэля.

— Не, я глазастый, папа всегда ругался из-за этого. Оно как вынырнуло, с полкорабля размером, так я сразу все рассмотрел. Ну там сложно было не увидеть, дядь… Его глаза мерцали во тьме! Вот как у чертят киабу!

— С полкорабля? Левиафан намного больше, Халлик. Сколько была длина «Морского Черта» от носа до кормы? Двадцать пять васо?

— Нет. Всего лишь девятнадцать.

Тело графа напряглось под высохшими рубахой и шароварами. Что-то не сходилось. Предположим, ребенок не разглядел поврежденный глаз. Но перепутать полсотни васо, размер Левиафана, с десятью васами — невозможно!

Рыбацкая лодчонка, ведомая крепким северо-восточным ветром, бодро подпрыгивала на волнах. Впереди уже замаячил Ноэльский мыс, за которым открывался проход в бухту Нериум. Далеко по правую руку остался Лилейский остров с парящими над ним гарпиями. Халлик от рассказа о Левиафане перешел сначала к своему житью-бытью в Лоракко, а потом снова вернулся к кораблекрушению, но Юлиан слушал мальчика уже вполуха и внимательно следил за водами Альбо. Солнце высоко стояло над горами Аше.

Неожиданно Юлиан увидел огромную спину, усеянную шрамами и гарпунами, справа, в ста васо от судна. Она на мгновение скользнула по водной глади, вспоров ее, и пропала. Граф вздрогнул, сглотнул слюну в резко пересохшем горле и пригляделся, надеясь, что это было видение. Однако в ста пятидесяти васо, чуть дальше, показалась еще одна спина — размером меньше, абсолютно гладкая и чистая от ран и увечий. Хлопком ладони Юлиан закрыл рот болтающему ребенку, который детально описывал как раз того, кто сейчас преследовал их лодку.

Граф все понял. Значит, у маяка Музурин Коркикс вместе с летописцами видел взрослую особь, а на северный неф напал детеныш, который сейчас плыл рядом с матерью под толщей воды. Вероятно, из-за этого Левиафан, что оказалась самкой, и пробудилась раньше времени — чтобы родить. Но где тогда самец?

Гладкая спина вновь показалась из воды, уже ближе.

— Халлик, сядь рядом с рулем! Как только прикажу, залезай на меня, понял? — Юлиан схватил ребенка за плечо и повернул его в сторону двух левиафанов, чтобы тот увидел.

Мальчик увидел, и от этого в ужасе затрясся. А затем, едва не разрыдавшись, сел на колени и вцепился руками в деревянный борт. Юлиану ничего не оставалось, как устремиться в бухту с надеждой, что быстрая лодка на полном ветру сможет ускользнуть от реликтов раньше, чем те ее настигнут.

Корабль качнулся, парус поймал ветер и с хлопаньем потащил судно ко входу в бухту. Справа, уже примерно в пятидесяти васо от лодки, из-под воды выросла тень, разорвала морскую гладь и явилась из вод Альбо. Огромная туша, опутанная сгнившими сетями с водорослями, выпрыгнула из глубины и издала низкий рокот. На обвисшей шкуре знаменами победы торчали ржавые гарпуны. Вскинув голову, Халлик истошно завопил. За спиной перепуганных северян чудовище крутанулось в воздухе и рухнуло обратно в объятия моря. Вода под ним вздыбилась, взлетела столбом.

Лодку едва не опрокинуло хлынувшей из-под Левиафана высокой волной. Обивка досадно заскрипела, дерево затрещало, но выдержало страшный удар волны о корму, захлестнувшей ее. Халлик закричал, его едва не выкинуло за борт, но Юлиан успел поймать мальчишку за ворот кафтана. Соскользнув по пенистой и рычащей воде вниз, суденышко полетело дальше, не меняя курса. Палубу окатило водопадом из брызг. С затаенным дыханием граф, чувствуя из всего тела лишь свою руку на руле, посмотрел на приближающийся мыс и, не веря в богов, вдруг взмолился им всей душой.

И тут будто само море зарокотало — из глубин донесся протяжный и долгий гул, а справа по борту, разрезая гладь ластами, показался детеныш. Подгоняя себя мощным хвостом, он ринулся прямо на судно. Юлиан резко направил лодку левее, ближе к скалам. Та прыгнула на волнах, накренилась, борясь с течением, и, скрипя и сопротивляясь, полетела ко входу в бухту. Угрюмые горы Аше надвинулись, выросли над несчастными моряками, грозясь раздавить.

Зубы детеныша схлопнулись буквально в паре васо от кормы. Из-под толщи вод, справа от обиженно ревущего детеныша, явилась самка Левиафана, неторопливо загребая ластами. Зажатые между жировыми валиками два глаза, с третьим, где на месте пустой глазницы зиял шрам от копья, впились яростным взглядом в перепуганных жертв. Мать медлила. Мать учила охотиться.

Детеныш глубоко нырнул. Волны рычали за бортом суденышка. Вздыбающиеся из белой пены скалы заставляли Юлиана с сухим жаром в теле глядеть лишь перед собой. В ушах стоял свист ветра.

— Внизу! — надрывно вскрикнул Халлик. — Он под нами!

Ответив на призыв, лодка опасно накренилась правым бортом под острым углом и хлебнула буйной волны. Белыми пальцами Халлик вцепился в ахтерштаги, застонал. Из моря, слева от судна, родилась грозная тень, выросла и обернулась неистово воющим детенышем. Детеныш разорвал пенистый поток вдоль скалистого взморья, наклонил морду правее, боком навалился на волну и подгреб к лодке. Но та снова ускользнула, как ловкий чертенок в ельниках.

Юлиан в состоянии изматывающей сосредоточенности вел судно к мысу. Тот был так близко и далеко одновременно. Вдруг из воды впереди вырвался горячий фонтан, взметнувшись высоко в небеса. Самка Левиафана, играючи, с низким рокотом, похожим на гул самих земляных недр, взметнула необъятную морду. Она встала перед лодчонкой черной непроходимой стеной. А детеныш уже поднырнул, догнал рыбацкое суденышко, и, распахнув усеянную зубами пасть, кинулся к загнанным в ловушку морякам. Мать благосклонно завыла, ответив на старания своего дитя.

Справа по борту, в демонических белоснежных водах, что шипели под лодкой, явились острейшие зубы, длиной с человеческую руку. Пасть открывалась все шире и шире. Халлик вопил и рыдал, потеряв всякое самообладание, а темная тень детеныша уже нависла над судном. Лодка дала влево, обошла вздыбившуюся громаду Левиафана, протерлась прошивкой о подводную скалу. Раздался треск. Пробоина! Вода напором хлынула в трюм. Однако северо-восточный фелл подхватил суденышко, надул паруса страшной силой, и судно, едва не потерпев крушение о горы, обогнуло мыс.

Скалы раздвинулись в сторону. Буйство зелени бухты запестрело по левому борту спасительными красками. Нырнув, детеныш приготовился снова напасть, пока мать медлила, чтобы дать ее дитя шанс научиться охотиться. Юлиан действовал быстро, хотя руки предательски тряслись. Судно, едва не завалившись, дало круто влево и ушло в узкий фарватер Нериума. Из глотки детеныша раздался стон, да такой силы, что эхом он прокатился меж скал и заставил людей в Луциосе задрожать и выскочить из домов.

Граф шумно выдохнул, решив, что реликты не последуют за ним. Однако неуемное дитя, не желая отпускать ускользающую добычу, развернулось и мощными гребками ласт, опутанными наростами, последовало за Юлианом. С негодующим воем за своим беспечным ребенком протиснулась в узкое горло залива и мать, задевая телом скалы, отчего те стали осыпаться. Здесь, в укрытой горами и потаенной бухте, ветер резко спал, и лодчонка, хлопнув напоследок парусом, сильно замедлила ход.

— Твою мать! Халлик, лезь на спину! — закричал граф, кидаясь к мачте.

Он схватил сына купца, тот обвил ручонками шею северянина, а сам прикрыл глаза от ужаса и затрясся. Юлиан вцепился в мачту и поднялся наверх, насколько это было возможно. Прямо под ним разверзнулась огромная, усеянная острыми зубами пасть детеныша. Мачту затрясло из стороны в сторону. Два левиафана потрошили судно, пока оно не попало на мелководье. С оглушающим треском лопнула обшивка из лорнейской сосны, грот обломился — рыбацкая лодка рассыпалась, и доски, увлекаемые в пасть сильным течением, исчезли внутри.

Юлиан спрыгнул с рухнувшей мачты, оттолкнулся, и теперь боролся с всасывающим водоворотом. На расстоянии вытянутой от него руки распахнулся глаз, размером с винную бочку в таверне. Заглотнув лодку со всем ее содержимым, Левиафаны вновь открыли пасти, чтобы дожрать то, что сейчас хотело сбежать. Чудовища не понимали, что им в глотки сыпятся и медузы.

— Вериатель! — громко позвал Юлиан, держа одной рукой мальчика, а другой пытаясь отплыть.

Там, между колен, Юлиан почувствовал, как вода приобрела плотность, и, схватившись за гриву водной кобылы, он выскочил из водоворота смерти. Вериатель с воем отпрыгнула, словно по земле, а ребенок, хватаясь за Юлиана, закричал в испуге. Граф стащил с шеи сына купца и прижал к себе, чтобы тот не касался демоницы.

Сзади раздался жуткий рык боли, отозвавшийся эхом на многие мили вокруг. Два левиафана взметнули морды ввысь. Вода в бухте забурлила. Левиафаны проглотили ядовитый медузий улов, и по их глотке сейчас проходила склизкая масса из сотен и сотен тел, что каждым своим касанием несла смерть. Самка Левиафана с воплями из огромной пасти, способной проглотить целиком любой корабль, кинулась к детенышу, инстинктивно желая защитить его от того, от чего теперь защититься никак нельзя было.

Детеныш же, с басовитыми визгами боли, наоборот, отстранился от матери. Крутясь вокруг своей оси, он кинулся к порту. Он не видел ничего вокруг себя и перед собой, а уже подплывая к стоявшим у пирса кораблям, его тело дернулось и замерло, ударившись о берег и подмяв под себя пару суденышек.

Крики матери разносились дольше, но и та, в конце концов, перестала кидаться из стороны в сторону и закрыла свои пять глаз, погрузившись на дно бухты. Над водами разразилась долгожданная тишина.

— Ох, спасибо тебе, Вериателюшка, — нервно прошептал Юлиан и погладил кобылицу рукой за холкой, другой придерживая трясущегося мальчика. — Чтобы я без тебя делал, любимая ты моя.

Демоница счастливо взвыла. Ее пасть на удлинившейся шее изогнулась, и лошадь весело клацнула зубами перед лицом графа. Рысью поскакала Вериатель по бухте.

Совсем рядом с матерью выскочила Мафейка. Она уже совсем нешуточно щелкнула зубами около Халлика, которого Юлиан успел вовремя отодвинуть. Но неуемная молодая кобыла нырнула в воду и показалась уже с другого бока. Ее усеянная зубами пасть вытянулась и снова попыталась вырвать мальчика. Тот запищал от страха и вцепился руками и ногами в графа, пока Юлиан отталкивал дикую демоницу прочь.

— Вериатель, помоги. Мафейка, прекрати немедленно! — рявкнул Юлиан, удерживая за черную гриву щелкающую у лица Халлика морду.

Вериатель взревела и укусила дочь в бок, вырвав у той черный кусок, что сразу же растаял в зубах демоницы и подтянулся к молодой кобыле. Это подействовало на Мафейку отрезвляюще. Она подуспокоилась и лишь хрипела, скача рядом с матерью, да злобно клацала зубами, всем своим видом показывая, что мальчик должен быть в ее желудке, а не на руках Юлиана.

Из здания Портового Дома выскочил перепуганный Кавиан, который не прекращал работу даже после закрытия пристани. Управитель любил порядок, а потому, пока никто не ломился к нему в кабинет, трепетно приводил в надлежащий вид все бумаги на столе и в шкафах. Сейчас же он распахнул дверь и уставился на обезображенную морду с наростами, которая протаранила своей тушей два южных корабля и один северный, и теперь лежала в тридцати васо от Портового Дома. Детеныш еще трепыхался, но не от того, что был жив, а от периодических судорог, что время от времени прокатывались волнами по его огромному и гладкому телу, еще не утыканному копьями и стрелами, как у матери. Из пасти вываливалась студенистая масса медуз — их Левиафан так и не смог проглотить до конца.

Охрана, ощерившись алебардами, подошла к бездыханному телу и, видя его шевеление, стала испуганно тыкать копейным острием в тушу. Юлиан слез с Вериатели, что подскочила к складу с сетями, элегантно выпрыгнув из воды. К груди граф прижимал трясущегося ребенка, которого череда перипетий, кажется, доконала. И он теперь едва ли не обезумевшим взглядом смотрел на все происходящее у пристани и истерично цеплялся за разорванную рубаху Юлиана.

Тот попытался опустить ребенка на землю, но Халлик снова схватился за шею мужчины и уставился выпученными глазенками на спасителя.

— Все закончилось, Халлик. Постой тут, не бойся, — как можно ласковее сказал Юлиан.

Наконец, к закоченевшему мальчику вернулась толика самообладания, и он разомкнул одеревеневшие пальцы, а затем встал на гравийное покрытие босыми ногами. Дрожашее тельце повернулось в сторону убийцы его родителя и дяди, а ребенок не сводил перепуганных глаз с детеныша Левиафана, словно вот сейчас тот вдруг очнется и нападет.

— Кавиан, осторожнее! — прикрикнул Юлиан, видя, как перепуганный Управитель, хватаясь за кушак на толстом пузе, подошел к детенышу. — Там афенские медузы.

— Госп…господин, — взволнованно пробормотал Кавиан, разглядывая огромную тушу. — Что с ним? Почему их было два?

Управитель Порта бросил встревоженный взгляд туда, где он только что видел водного демона, с которого как ни в чем не бывало сполз граф Лилле Адан. Однако Вериатель, как и Мафейка, уже пропали.

— Это детеныш. Они поглотили афенских медуз и от этого погибли.

— Детеныш? Ох, Осте… — Кавиан неверяще посмотрел на десятивасового малыша.

— Прикажи мужикам все убрать, но учтите, что обычные перчатки не до конца защищают от яда. Нужна толстая кожа. И запрети пока нырять в воду, там еще несколько дней будут колыхаться ошметки голубого жала.

— Как прикажете, господин. Прошу меня извинить, но этот мальчик, — Управитель удивленно посмотрел на трясущегося ребенка. — Это же сын Намора Белозуба, купца из Лоракко. Его неф, «Морской черт», отбыл несколько дней назад из порта.

— Да, но он не смог покинуть Лилейский пролив, Кавиан. Он единственный выжил после кораблекрушения. Пошли слуг к приют, пусть позаботятся о нем, накормят и переоденут. А завтра нужно будет решить судьбу мальчика.

— Как скажете! — басовито прогудел Управитель и с сочувствием еще раз взглянул на ослабшего и тощего Халлика.

* * * На следующий день

Бухта кишела жизнью. За ночь к левиафанам сплылись самые разные твари, от демонических до обычного морского зверья. В ночи, разрезаемой воплями гарпий, охрана валилась с ног, отгоняя диких и голодных существ. Те недовольно визжали, кидались на стражников, а меж делом дрались друг с другом. Опущенный в воду хвост реликта рвала большая рыба, а ее, в свою очередь, жрали твари покрупнее. Иногда на поверхность всплывали и мертвые чертята, те, видимо, травились медузьим ядом.

Где-то на дне бухты царил пир еще радостнее. Тело самки левиафана, скрытое в водах, послужило пищей для обитателей не только Нериумовского залива, но, как казалось Юлиану, и всего моря Альбо. Гладь воды, под которой был похоронен Ноэльский Спящий, ни на минуту не разравнивалась, и под ней вечно сновали то рыба, то змеи, то чертята. В этом кровавом и голодном котле устроили дикое пиршество и акулы. Порой у далеких скал остроглазый люд наблюдал и русалок, они высовывали пакли своих волос и глядели блеклым взглядом на весь этот хаос, но подплывать боялись. Боялись не акул, боялись не чертят — русалки, как существа относительно разумные, видели колыхающееся на воде покрывало из убитых ядом тварей и предпочитали не рисковать.

Юлиан не покидал Луциос до полудня, когда большую часть медуз, наконец, не собрали и не скинули в воду. Безумная толпа, подобно дикому зверью, пыталась оторвать от великого Левиафана хоть что-нибудь. Остудили пыл вандалов только идущие друг за другом смерти, когда неосторожный люд погибал, хватаясь ошибочно за щупальца медуз. Многие получили ожоги.

Но уже на следующее утро после гибели Спящих на улицах Луциоса пошла бойкая торговля порошками для мужской силы из зубов Левиафана, сшитыми из его шкуры кошельками в честь Валгоса, а также наростами под мордой, толщиной с человеческое запястье. Пришлось установить запрет и оградить уже порядком изувеченный труп от народа, что забросил все дела и весь день и ночь торчал у пристани. Однако спекуляции не заканчивались. Молва стала быстро расползаться, и к обеду, когда солнце высоко стояло в голубом небе, стража доложила засевшему в портовом доме графу, что к дитя Левиафана желает попасть некий аристократ с особняка Лилле Адан.

На улице ждал, в нетерпении постукивая тростью о пирсовые доски, Вицеллий Гор’Ахаг. Увидев одобряющий кивок Юлиана, он уже через мгновение умело заработал ножом, срезая с еще по-детски нежных толстых губ детеныша кожу. Вицеллий был одет в свою бессменную алую пелерину, однако поверх нее он накинул плотный плащ, на руки — толстые перчатки, а голову прикрыл широкополой шляпой. Из-под шляпы холодным взглядом старик изучал труп и мысленно препарировал его.

Рядом с вампиром стоял Мильер, айор из особняка, и распахнутыми от ужаса глазами пялился, как Вицеллий скидывал в мешок отрезанные части. Сам же раскрытый мешок покоился в руках слуги, и мимо лица Мильера постоянно проносились истекающие кровью ошметки.

— Ровнее держи, ровнее! Давай еще один.

Вокруг Спящего толпами кружили маги-летописцы, делая зарисовки и оформляя в крепленных к дощечке пергаментах его описание. На детеныша Левиафана пришли поглядеть все члены совета. И даже сам Верховный Жрец Храма Дюжей, который слыл затворником, пребывающим в вечных мольбах каждому из двенадцати богов, с разинутым ртом простоял подле твари с час.

Юлиан старался как можно меньше распространяться о том, как он убил Левиафана, о Кельпи и спасении мальчика, но слухи уже настойчивыми змеями поползли по городу, распространяясь все дальше: в Лорнейские врата, Олентопию, Аше’Алъе и Иво’Элъе. И обрастали невероятными подробностями. Кто-то опускал такие, по мнению некоторых, мелочи, как смерть реликтов от яда, и красочно описывал бой графа Лилле Адана с тварями едва ли не на мечах. Быи и те, кто разглядели водных кобыл, и теперь с причмокиванием рассказывали про чудовищный вид демонов, на которых к берегу подъехал граф.

Юлиан все это слушал с явным неудовольствием и хмуро глядел на перешептывающуюся у ограждения толпу зевак. Похоже, грядут неспокойные годы, когда с появлением Юлиана в городе его будет окружать любопытная и раболепствующая публика.

— Учитель, — обратился граф к старику, увлеченному изучением распухшего вывалившегося языка Левиафана. — Матушка что-нибудь говорила?

Юлиан ждал приезда матери больше всего, но графиня не изъявила желания явиться. Порой молодой Старейшина бродил взглядом по особняку на другой стороне бухты, надеясь, что увидит там Мариэльд де Лилле Адан. Но далекий берег пустовал.

— Нет, Юлиан. Мы все видели и слышали, такое сложно, если честно, было не услышать, — Вицеллий, кряхтя, срезал часть толстого языка с бирюзовыми присосками. — Но госпожа не изменила традициям и провела вечер в потайном саде, ночь в спальне, а утром прогуливалась по берегу моря.

— Понятно.

— Я не думаю, что она довольна твоим поступком. Рисковать драгоценным даром ради кого? Ради черни? Я понимаю, что ты сам с простых, Юлиан… Однако. О-о-о… ты посмотри, какого цвета нёбо у твари. Интересно. Это действие яда или врожденное?

Вицеллий, будучи вампиром ученым, уже забыл о разговоре и деловито полез в распахнутую пасть твари, действуя крайне осторожно. Он просунул голову между челюстей, и его слова отдались гулким эхом.

— Юлиан, так у детеныша небо и было бирюзовым до отравления?

— Не успел заметить, — покачал головой граф, стоя рядом со скрещенными на груди руками.

— Интересно, интересно. Щупальца Афенских медуз вызвали столь острую реакцию, что детеныш из-за спазма не смог даже проглотить их до конца. Удивительно, какой мощный яд. Но и доза, конечно, была велика…

Оставив невероятно возбужденного веномансера, который с головой погрузился в изучение влияния яда афенских медуз на реликтов, Юлиан увидел стоящего у охраны Авариэля Артисимо. Тот, в окружении сопровождавшей его свиты из трех телохранителей, разговаривал с другим членом Плениума, господином Маргленом Юнге, седовласым старцем в серо-серебристом табарде.

— Невероятно! Именем Оргона, как возможно было погубить такое могущественное существо? — Марглен почесывал гладкий подбородок старыми и сухими пальцами. На безымянном сверкало серебряное кольцо с изображением орла — символа Оргона, божества власти.

— Управитель Порта шепнул мне, почтенный Марглен, — отозвался Авариэль. — что наш господин граф отравил Левиафанов медузьим ядом, заставив бестий съесть их под видом рыбы.

— Невероятно! — повторил старик, затем, увидев Юлиана, отвесил поклон. — Да осветит солнце Ваш путь, господин Лилле Адан. Ваш благородный поступок освободил весь берег от гнета чудовищ и будет однозначно воспет в легендах, увековеченных, подобно историям короля Аэротхорна и рыцаря Лефадия.

Юлиан подошел ближе к двум членам Плениума и кивнул, здороваясь. Его разорванная рубашка пряталась под неказистым коричневым плащом, а короткие волосы, доселе аккуратно зачесанные назад, теперь растрепались. Тем не менее, плении в порочно роскошных одеждах, увешанные и обшитые серебром, глядели на молодого господина с благоговейным страхом.

— Приветствую вас, почтенные. Главное, что морские пути стали свободны для судов. Через несколько дней нужно собрать Плениум и выдать кораблям разрешение покинуть порт.

— Через несколько дней? — вскинул седые брови болезненно худой Марглен. — Отчего же не сразу?

— Самка Левиафана зачала от такого же, как и она. Где-то должен быть и самец.

— Доселе в водах не было замечено второго Левиафана, — побледнел Авариэль Артисимо.

— До этого дня не было и детеныша, — тяжело вздохнул Юлиан. — Но я надеюсь, что самка сама навещала самца в других водах, далеких от фарватеров, а не наоборот.

— Тогда действительно стоит немного выждать, прежде чем открывать морские пути, — склонил в задумчивости голову Марглен. — Если господин прислушается, то я бы рекомендовал проследить за ситуацией на воде не с пару дней, а с несколько недель.

— Это уже на волю Плениума, — Юлиан согласился. — В любом случае, прибывающие корабли еще не знают ни про появление Ноэльского Левиафана, ни про его смерть. Так что запрет коснется лишь отбывающих судов.

— Да. Однако, даже с условием запрета выхода с пристани в течение нескольких недель, когда суда покинут его, они достигнут с радостной новостью Наххеля и Анеф-Арая быстрее, чем гонцы на лошадях сообщат о пробуждении уже мертвого Левиафана.

К беседующим господам, стоящим за ограждением, около которого толкалась праздная толпа, подошел Кавиан. Управитель явился в сопровождении плении Фамьелы Бруло Октавиулы, пожилой и полной женщины — вестницы Авинны. Все больные и немощные — забота о них ложилась на укрытые богатой васильковой шалью плечи Фамьелы Бруло. В серебристых волосах плении, собранных в толстую косу, сверкали сложные украшения. Украшения были выполнены в виде можжевеловой веточки — символа Авинны, дюжа здоровья и милостыни. В противовес мягким и пышным, как облако, одеждам Фамьелы ее лицо казалось неприятно обрюзгшим.

Рядом с Фамьелой тащился одетый в ноэльские шаровары и рубаху Халлик. Он был бодр после целебного сна в приюте у храма Мудрых, но отрешенный взгляд ребенка показывал его потерянность в этом великом мире. Халлик знал, что скоро его судьба решится, и рыбак, оказавшийся графом, определит, где теперь будет дом сына купца, что теперь был не сыном купца, а сирой дворняжкой.

— Да осветит солнце Ваш путь! — склонила в почтении свою толстую шею Фамьела и с раболепием поклонилась Юлиану так глубоко, как могла в своем возрасте. — Луциос благодарен Вам за заботу, наш милостивый господин и защитник.

— Здравствуйте, господин Лилле Адан, — также поклонился Кавиан.

Кавиан, будучи человеком простым, не умел говорить с красноречием, присущим каждому плению в Ноэле, а потому поздоровался просто и без лишних слов. Фамьела же, брезгливо морщась от неказистого вида Управителя, стояла от того на некотором расстоянии. Самого же Халлика, как посланного господином ребенка, она ласково поглаживала по головке грузными изнеженными пальцами, усеянными кольцами. Поглаживала нарочито демонстративно.

— Приветствую и вас. Халлик, как ты себя чувствуешь? — спросил Юлиан.

— Хорошо, дядь… ой, господин.

От ребенка пахло благовониями и успокаивающими мазями, которые хоть и убрали слезы с глаз, но не смогли залечить душевные раны. Те еще долго будут кровоточить.

— Я позаботилась о мальчике, как вы и велели, господин Лилле Адан! — сказала неестественно высоким, певучим для столь грузного тела голосом Фамьела. — Он был овеян можжевеловыми маслами, одет в лучшие одежды приюта, накормлен томленым мясом кролика, свежими овощами, и выспался в высокой комнате при храме.

— Спасибо Вам, почтенная Фамьела…

— Господин, — спросил скромно Халлик. — А куда меня теперь? В приют?

— Не смей перебивать Его Сиятельство! — рявкнула Фамьела. Потом, впрочем, ее жесткий взгляд насилу смягчился.

Юлиан посмотрел на двух мужей и одну даму, а также на растерянного Кавиана — человека простого, хоть и не бедного, привыкшего общаться с портовыми купцами, ревизорами, капитанами да грузчиками, но никак не с властолюбивыми господами из Плениума.

— Я бы не хотел отдавать тебя в приют, Халлик. Думаю, что тебе нужна приемная семья.

— Если Вы, господин Лилле Адан, позволите, я бы взял ребенка к себе, — карие глаза Авариэля Артисимо любовно глядели на весьма симпатичного Халлика. — Он станет айором — всегда будет сыт и одет. Что ты думаешь об этом, Халлик?

С этими словами плений погладил мальчика по голове, приласкал его упругие кудри, и Халлик воздел глаза и с трепетом посмотрел на милостивого господина. Авариэль Артисимо был красив. Он носил на лице выражение благодетельности, а сердечный взгляд его карих глаз никогда не становился суров. Халлик ощутил тепло и заботу, исходящие от пления, и радостно сделал к тому шаг, встав под усеянную кольцами руку. Но тут из уст графа прозвучали страшные для Халлика слова.

— Боюсь, что Ваш высокий статус, почтенный Артисимо, не позволит неграмотному мальчику с Севера стать личным слугой.

Халлик вздрогнул. Со страхом он перевел взгляд с господина Артисимо на графа. Мысленно мальчик уже приготовился служить столь представительному плению, с лицом мягким и добрым, и слова Юлиана его напугали.

— Дядь… Ой, господин. Я умею читать и писать! — с тревогой заявил Халлик. — Мой отец с четырех лет нанял учителя. Он обучал меня Аельскому языку!

В подтверждение своих слов сын купца, который чувствовал настоятельную потребность оказаться у милостивого Авариэля, прочистил горло и весьма криво, с акцентом, но пропел стих на аельском языке.

Ровах хладный в сон всех клонит. А Холонна камнем вторит. Сноул сильно дует в дверь. Достань флейту от утерь! Дуй и пой, придет Авинна! Осте вспучит вод пучины. Звонко тряхнет златом Валгос. Е’тан! После яда лжи не сталось. С Серой жмем поля в изморе. Чтоб обняться с Густой вскоре. Клек! Кричит орел в полете, Дюжа ты не трожь в дремоте. В пуще правит Миросет, Вот уж меркнет мира свет. Помолися Леаноре! Быть без сына — это горе.

По губам Авариэля пробежала улыбка. Он еще раз погладил Халлика по голове, потом спустился пальцами к шее и указательным и большим нежно потрепал мальчика за холкой.

— Ох, до чего же талантливое дитя. Просто чудо! — Фамьела слащаво улыбалась изо всех сил. — Воистину, Ваше Сиятельство, нигде мальчику не будет так хорошо, как у нашего прекрасного молодого пления Авариэля Артисимо, чьи достоинства и заслуги неоспоримы!

Халлик покраснел от смущения. Теперь его точно возьмут к господину Артисимо! Но тут граф подошел к мальчику, взял за руку и отвел чуть дальше. Ничего не понимая, Халлик попытался вытащить пальцы, потянул, но Юлиан не позволил, лишь сжал крепче.

— Наш милостивый господин! — певуче сказала Фамьела, хитро прищурившись. — Приют у храма тоже будет рад одарить это чудное дитя заботой и лаской. Он окажется среди матерей и братьев с сестрами.

— Господин Лилле Адан, — скромно вмешался Кавиан.

— Да, Кавиан? — спросил граф.

— Я бы мог взять мальчика к себе. У меня, как вы знаете, нет ни сыновей, ни дочерей по воле дюжей. Халлик может стать моим помощником. Я не обижу мальчика!

Пусть это все и было сказано Управителем смиренно, его басовитый рев прокатился по всей пристани, отдавая эхом, как показалось Халлику, даже в горах Аше. Ребенок мелко задрожал, затрясся, посмотрел с мольбой на ласкового Авариэля, пытаясь вырвать руку из цепких пальцев графа, однако Юлиан уже повел сына купца к толстому Кавиану.

Сказанное Кавианом вмиг решило все проблемы, потому что Юлиан уже давно знал этого пусть и грузного, пусть и неуклюжего, но все же простодушного и неплохого человека. У Управителя порта была поистине нелегкая судьба.

Во-первых, он в юном возрасте переболел чем-то, отчего потерял возможность сажать плодородное семя в женских телах. А во-вторых, что, впрочем, проистекало в некоторой мере из первого пункта, в семейной жизни этот мужчина был крайне несчастлив.

Первая жена Кавиана, смиренная и ласковая женщина, которая искренне любила мужа и кротко приняла невозможность зачать от него, умерла от талталийской болезни, привезенной моряками из Анеф-Арая. Вторая же, возрастом младше Кавиана лет на пятнадцать, погибла от удара, перед этим потеряв всякий разум. Юная особа, беспечно запрыгивая в прогулочную весельную лодку, умудрилась упасть между пирсом и лодкой и сильно приложиться головой. Ее быстро вытащили, но пятнадцатилетняя девушка ушла умом в какой-то другой мир и потеряла всякую связь с этим. Спустя пару месяцев бессонных ночей Кавиана у ее ложа, уже пустые глаза жены все-таки закрылись, и тридцатилетний мужчина, тогда еще молодой и стройный, похоронил вторую жену, которую тоже безумно любил.

Третьей супругой стала весьма корыстная дама, которая прониклась любовью не к располневшему Кавиану, а к его сеттам и должности. А буквально пять лет назад особа, которая уже долго, по всей видимости, наставляла рога бесплодному мужу, забеременев, сбежала с любовником и со всем тем, что смогла выгрести из дома Управителя порта. Несчастный Кавиан остался один — ограбленный и униженный. Тогда же были выброшены из его дома все символы Элеаноры, которые тот носил с надеждой, что дюж пошлет ему плодовитость. Лишь бронзовая семейная монетка в ящике кабинетного стола напоминала о старых мольбах. У Кавиана не поднималась рука выбросить и ее, потому что этот символ был подарен его любимой женщиной, погибшей от южной болезни.

Элеанора, в которой и по имени, и по тому, как ее представляли себе ноэльцы, живо угадывалась северная богиня плодородия и осени Элеонора, сопутствовала урожаю и многодетности. Долгое время Кавиан вместе с первой женой совершал подношения в Храме Природных Дюжей, уповая на благословение и дитя. Но Элеанора не ответила на тщетные мольбы, и теперь, будучи человеком почти пожилым, годов сорока, Кавиан остался в тоскливом одиночестве, без детей и жены. Управитель часто думал усыновить какого-нибудь мальчика из приюта подле храма, но все откладывал. А тут же, как показалось мужчине, сам случай подарил ему возможность пусть и не испытать отцовство в полной мере, но хотя бы осчастливить сироту.

— Почтенный Авариэль, я думаю, вы не откажите Управителю в его просьбе, — с как можно более галантной улыбкой произнес Юлиан.

— Вам решать, господин. Я бы дал мальчику все.

— Я верю и нисколько не сомневаюсь в Вашей благодетельности, однако, возможно, стоит дать шанс тому, кто его лишен.

С маской ужаса, перекосившей детское личико, Халлик, сын Намора Белозуба, взирал на высокого грузного Кавиана. Тот был похож на медведя, кабана и левиафана вместе взятых, а нелепость его одеяния была очевидной даже для незнакомого с южными обычаями мальчика. На фоне аристократичного, мягкого и интеллигентного Авариэля Артисимо, чье имя звучало подобно песне, Кавиан казался неотесанным, звероподобным и отвратительно толстым мужчиной. Однако Халлик не мог воспротивиться воле своего спасителя и, уронив голову на грудь от невольных всхлипываний, встал рядом с Кавианом. Огромная ручища Управителя с удивительной нежностью взяла ручку мальчика в свою, отчего тот затрясся всем телом.

— Я распоряжусь о ежемесячных пособиях, Кавиан, — Юлиан, незаметно для стоящих вокруг плениев, облегченно выдохнул.

— Не стоит, господин, — проревел басовито Кавиан, и его широкое лицо улыбнулось.

— Я настаиваю.

— Не могу Вам сказать нет. Спасибо, — Кавиан склонил голову. — Я здесь еще нужен, господин?

— На сегодня ты свободен.

— Спасибо, господин. Пойдем, Халлик! — портовый Управитель излишне громко обратился к ребенку, и тот подскочил в страхе.

Кавиан шумно выдохнул и, осторожно придерживая ребенка за ручку, повел Халлика к выходу из порта. Пара пересекла ограждения и скрылась на извилистых улочках Луциоса. Пока Кавиан мягко смотрел на Халлика из-под широких и сросшихся бровей, тот постоянно оборачивался к Авариэлю. На графа же глазенки поглядывали с затаенной обидой. Мальчик хоть и был благодарен за спасение, но не понимал, почему граф не разрешил ему пойти с господином Артисимо.

Сам Авариэль Артисимо, впрочем, уже и вовсе забыл про северного мальчика, весьма симпатичного, но не сказать, что красивого. Теперь плений мягко общался с Фамьелой Бруло Октавиулой, посмеиваясь от ее шуток и поддакивая острым и резким высказываниям.

Граф же попрощался со всеми, решил, что в Луциосе больше делать нечего и, оповестив Авариэля о том, что хочет забрать коня, побрел через оживленный город. Мимо базальтовых домов, в дверных арках которых покачивались от ноэльского бриза голубые ленточки вперемешку с кошельками, мимо кричащего и громкого рынка, который оглушал своей живостью.

Юлиан уже к вечеру, когда сумрак окутал Ноэль блеклыми звездами, вошел в особняк. В конюшнях денник кобылы Вицеллия пустовал — веномансер, как истинный ученый, все еще возился на причале и изучал реликта. Интерес к действию яда на Левиафана возник и у Юлиана, но граф так устал, что душа его хотела отдохнуть от мирских дел.

Юлиан не стал заходить в дом. Он медленным шагом побрел к потайному саду, туда, где по вечерам любила отдыхать Мариэльд де Лилле Адан. И граф не ошибся — хозяйка Ноэля полусидела в окружении благоухающих цветов, под раскидистой кроной сосен. Под белоснежные косы слуги подоткнули подушки, а женщина в полудреме смотрела куда-то вдаль, прикрыв большие голубые глаза, оплетенные паутиной тонких морщин.

Когда из-за кустов, за которыми пряталась тропинка, показался Юлиан, ясные глаза женщины приоткрылись, и она взглянула на сына с ласковой улыбкой, безо всякого укора. Граф склонился и обнял хрупкое тело.

— Матушка, доброго Вам вечера.

— Ты очень уперт, Юлиан, — теперь уже в чистом голосе проскользнул легкий упрек. — Я запрещала тебе совершать то, что ты сделал.

— Простите, матушка, но я не мог поступить иначе, — Юлиан пожал плечами и облокотился на поданную матерью одну из подушек с вышитыми символами олеандра.

— Тогда к чему твои извинения?

— Я не мог не извиниться, хотя Вы, матушка, понимали, что я нарушу Ваш запрет.

— Да, я это знала! — женщина хитро посмотрела на любимого сына.

— Тогда зачем запрещали? — тихо рассмеялся Юлиан, поглаживая мать по худенькому плечу.

— Возможно, чтобы кое в чем убедиться. А может быть дело и в моей вредности.

Когда рядом с графиней не было слуг, она всегда вела себя проще, поэтому и сейчас Мариэльд тоже негромко рассмеялась.

— Ох, матушка, матушка. В чем же вы хотели убедиться? Вы всегда что-то недоговариваете и в каждом Вашем слове спрятана загадка.

— Это уже неважно. Но, раз у тебя все получилось, а своенравная кобыла спасла тебе жизнь, то, значит, все хорошо и идет, как должно, — затем хозяйка Ноэля еще раз, как молитву, произнесла, уже едва различимым шепотом. — Все идет, как должно…

Юлиан насмешливо нахмурился, но не стал уточнять. Он-то знал, что на его вопрос последует новая загадка, за которой потянется вторая, третья, и так до бесконечности. Выпытывать, что подразумевала матушка, было сродни борьбе с морем посредством кулака. Рука тонула в воде и с каждым ударом погружалась лишь глубже и глубже. Расслабленная и улыбающаяся Мариэльд погладила сына по ладони, а тот ответил таким же нежным жестом.

— Все от скуки, Юлиан. Она заставляет тебя совершать безрассудные поступки и рисковать жизнью.

— Никто кроме меня не смог бы сделать то, что было задумано. Это была необходимость, Матушка.

— Нет, это была именно скука. Это твое страдание, ты зажат в стенках кабинета и мечтаешь о чем-то грандиозном, желаешь все свое бессмертие и полученные навыки во что-то использовать, материализовать амбиции и дать им имя. Но ты сидишь здесь, в особняке, — Мариэльд улыбнулась и посмотрела в небо. — Мы тоже, когда были моложе, мечтали о великом, тянулись к идеальному и вечному. Но потом пришли к мимолетным человеческим радостям и покорному ожиданию смерти.

— Мы? Это вы о Совете?

— Или о мире, — лениво качнула плечами графиня.

Она с вялой грацией подвинула подушку к плечу Юлиана и коснулась среброволосой головой его рубахи, прикрыла в каком-то известном лишь ей томлении глаза. Мариэльд не побеспокоил ни простой материал одежды, ни соленый запах моря — иногда вампиру казалось, что чванливость матери имеет напускной характер.

— Может быть вы и правы, Матушка, — мужчина ласково пригладил выбившуюся из косы Хозяйки Ноэля прядь. — Я…

— Да, я права.

— Но я еще не договорил! — нарочито серьезно произнес Юлиан.

— Это не отменяет факта, что я права.

— Вы хоть и говорите, что не умеете читать мысли, но иногда мне кажется, что лукавите.

— Такого дара у вампиров нет и быть не может. Магия нашей крови очень ограничена и материальна.

— А управление вурдалаками? — вздернул иронично бровь граф.

— Это не опровергает сказанное мной, Юлиан, — с упреком подняла большие синие глаза к лицу сына Мариэльд. — Вампиры произошли от низших, вурдалаков, а Старейшины от вампиров. И у нескольких из нас сохранилась эта древняя связь.

— Нескольких? Насколько я знаю, даром управления вурдалаками обладает лишь Йева, Йева фон де Тастемара. Или Йева фон де Артерус… Хм.

— Артерус. Дар накладывает отпечаток на личность, Юлиан, так что Йева уже больше Артерус, чем Тастемара. И да, связь с вурдалаками может быть у многих, но есть одна проблема, Юлиан.

— Они водятся лишь в Офурте? — догадался граф.

— Да, мой любимый сын! — тихо рассмеялась Мариэльд. — Толку от дара, если поблизости нет вурдалаков? Как и нет толка от накопленных знаний и умений, если сидеть в тесном кабинете, верно?

— Вот вы снова и вернулись к скуке, матушка, — подхватил заразительный смех граф. — Да, врать не буду! Я бы хотел немного попутешествовать. Но это как-нибудь потом… Когда улажу все дела. Надо бы еще с гарпиями на Лилейском острове разобраться.

— Вот уж действительно тебя скука одолела, что ты о бедных созданьях задумался.

— Матушка, вы только представьте! Можно устроить им приманки с ядом. Пара добиев борькора добавить в…

— Юлиан, я не для того нанимала тебе веномансера, чтобы слушать заунывные лекции про яды, — чуть сердито возвестила Мариэльд и привстала с плеча. — Я понимаю, что Вицеллий в Луциосе, но найди себе другого слушателя.

— Простите, Матушка, — с виноватой улыбкой произнес Юлиан. — Кстати, насчет собеседника. Может пригласить Лагота Валорира к нам? Что думаете?

— Лаготу сейчас не до нас, Юлиан.

— Почему?

— Скоро грядет очень неудобный для Лагота суд. Я общалась с Лётэ сегодня по этому поводу.

— Как? Что случилось? — с настороженностью в голосе прошептал Юлиан, не желая нарушать тишину спрятанного сада.

За те полгода, что Лагот Валорир, Старейшина из Гаиврара, пробыл в Ноэле, Юлиан успел если не подружиться, то хотя бы проникнуться теплотой к рассеянному вампиру. Тот оказался немногим старше графа, лишь на 78 лет, что в понимании Старейшин казалось сущим пустяком.

Несобранный, изнеженный Старейшина с печатью тоски на лице всегда был преисполнен спокойствия. С ним Юлиан чувствовал себя уютно, в отличие от тех многих древних, что были на ужине после суда тридцать лет назад. Лагот любил поэзию и музыку, и, хотя Юлиан так и не проникся любовью ко всему тому, что зачитывал ему дрожащим голосом Лагот, но все же вежливо слушал. В ранимом сердце Лагота терпимость Юлиана и его природная учтивость находили яркий отклик, и Старейшина очень быстро назвал графа Лилле Адана своим другом.

Впрочем, Лагот навестил Лилле Адан лишь единожды, а потом отбыл назад в Гаиврар, сославшись на занятость в управлении своим поместьем.

И вот, спустя тридцать лет уже освоившийся Юлиан получил кое-какие знания об устройстве и структуре мира. Он порой раздумывал над тем, не вызовет ли при следующей встрече с Лаготом его рассеянность и мечтательность у Юлиана лишь раздражение? Теперь, с высоты полусотни лет, Лагот Валорир казался ему неземным существом, обитающем где-то в своем, выдуманном мире. Но все же Юлиан хотел бы увидеть этого престранного вампира.

— Лагот погряз в долгах, — вырвала сына из размышлений Мариэльд.

— Как? — удивленно едва ли не воскликнул Юлиан. — Отец Лагота же перед передачей ему дара оставил огромное наследство. Кажется, порядка десяти тысяч золотых сеттов.

— Проиграл, — графиня Ноэля пожала плечами. — Он оказался еще бестолковее, чем я думала.

— Так а причем здесь суд в Йефасе?

— Лагот смог получить большую сумму от очень богатого ростовщика из Глеофа, заложив кое-что.

— Драгоценности?

— Нет, их он продал еще, когда навещал нас. Сапфиры в его перстнях и броши были подделкой.

— Неужели свой дар? — побледнел Юлиан.

— Да.

— Но как это возможно?

— Потому что ростовщик — это Ярвен Хиамский, Старейшина. Однако Лагот не намерен был ничего возвращать, но по своей неразумности составил бумагу-завещание, которую Ярвен и предоставил в Йефасу.

— Если все оформлено верно, то, стало быть, — лицо Юлиана осунулось. — Лагот передаст дар, если не возместит сетты? Много он взял?

— Даже не вздумай ему помогать, Юлиан, — пригрозила мать, уже очень серьезным тоном. — Он взял пять тысяч сеттов.

— Невообразимо! — Юлиан в ужасе прошептал. — Он не сможет вернуть.

— Да, и я проголосую за его смерть. Когда ты спрашивал меня, мой любимый сын, почему я не потратила клятву совета на Лагота, то я уже тогда видела его неумение жить по средствам.

Семейство Лилле Адан, при всех их тратах, тяжело было назвать расточительным. Многие плении в Луциосе имели куда больше слуг, и солили золотом на гардеробы из арзамаса, на столы с дорогим мясом и цитрусами из Детхая, на многочисленных любовниц, или любовников. Порой, проверяя отчеты в доме Совета, Юлиан не раз и не два вздергивал в немом изумлении бровь от расходов плениев на пиры. Право же, куда дешевле было раз в месяц возить из тюрем смертников.

Семейство Лилле Адан не стремилось иметь в конюшнях лишь солровских лошадей, прославившихся на весь Север, впрочем, как и Юг. А в покоях матери и сына не жили для утех сонмы рабынь и рабов, требующих особого обращения и обеспечения. И от того выходило, что Лилле Адан, при всем их баснословном богатстве, были весьма скромны в тратах и выглядели по сравнению с плениями самыми настоящими аскетами.

— Когда суд, матушка? — прошептал Юлиан. — Господин Форанцисс ничего не сообщал мне.

— Тебе еще рано его слышать. Через пару десятилетий может и зазвучит в твоей голове. А суд в середине сезона Лионоры.

— Я не понимаю, как Лагот мог влезть в долги. За столько лет-то нужно было научиться распоряжаться золотом…

— Бессмертие не дает ума, если его нет изначально.

— Странно, конечно. Когда он гостил у нас, я не припомню от него жалоб, — мыслями Юлиан унесся в прошлое.

— Он не жаловался тебе, Юлиан, потому что боялся испортить тот возвышенный образ, который смог создать в твоих глазах. Да ты ничего и не решал тогда и чувствовал себя большим гостем в этих стенах, чем Лагот, боялся собственной тени. Однако у меня Лагот часами простаивал перед рабочим столом, вымаливая дать ссуду.

— Вы отказали?

— Конечно, — ухмыльнулась Мариэльд. — Как думаешь, отчего он уехал так скоропалительно? Я выгнала его!

Юлиан чуть позже, когда на Ноэль опустилась темная и звездная ночь, поцеловал сухонькую мать, а затем с мрачными мыслями направился в спальню, где его ждала Фийя. Фийя всегда была готова успокоить господина и с присущей рабам покорностью, завидев вожделенный взгляд, принялась расшнуровывать завязки на простеньком сером платье. На стол тихо легла серебряная брошь, подаренная Юлианом, а мягкая ткань облачения упала на ковер.

В лунном свете, который лился сквозь распахнутое на балкон окно, молодая женщина, еще по-юному худенькая, раздела Юлиана, и тот повел Фийю к кровати.

Неожиданно чуткий слух уловил шевеление. Старик обернулся. Глазам его представилось жуткое зрелище. Обезображенное тело мага, словно изрубленная змея, извивалось и подбрасывалось в бешеных приступах. Однако Пацель был уже мертв…

— Это… не сотрапезник… — мстительно хохотнула Мариэльд, а затем прокашлялась, отчего по серому платью побежали ручьи крови.

Некая сила пыталась вырваться из трупа. Вицеллию не довелось слышать о подобных созданиях, но он не стал смотреть, что же явится на свет. Знал лишь, что это нечто угрожает его жизни, грозит стать ужасом. Как мог веномансер пустился во весь опор к особняку, истошно вопя.

— Помогите! Госпожу убивают!

Стражники на калитке вздрогнули от далекого крика и с бледными лицами бросились на помощь.

Спустя 4 дня

Дела заняли у Юлиана куда больше времени, чем он рассчитывал, а потому к дому мужчина возвращался утомленным, но радостным. Морда загнанного Тарантона понуро склонилась к земле, и седок спрыгнул у ворот с мерина и ласково его погладил.

— Ну, извини, Тарантоша! Что поделать, неделя выдалась беспокойной.

Конь впечатался мягкими губами в плечо мужчины, а Юлиан поцеловал Тарантона в теплую шею. Энергичным шагом граф буквально влетел во двор, таща за собой едва переставляющего ноги жеребца. Завидев родную конюшню, конь сам пошел в ее сторону, предчувствуя нормальный отдых. Ну а Юлиан направился к дому. Там, в гостиной, у потухшего камина, сидели в близко приставленных друг к другу креслах Мариэльд и Вицеллий. Сухая рука веномансера нежно поглаживала раскрытую ладонь графини, отчего пожилая женщина прикрыла в истоме глаза и провалилась в сладкую полудрему. Она даже не услышала шаги сына, а, очнувшись, чуть дернулась в кресле и медленно убрала руку из цепких пальцев Гор’Ахага.

Вздернув в удивлении брови, с добродушной усмешкой на лице граф смерил взглядом матушку, которую до этого дня и подозревать не мог в отношениях со стариком-веномансером. Но, видимо, они доселе слишком хорошо скрывали близость, в которой сомневаться теперь не приходилось.

— Ах, тихо же ты ходишь, Юлиан! — улыбнулся Вицеллий и приветственно кивнул.

Спина старика распрямилась, он стал собраннее и принял обычный вредный вид. Однако граф уже все, что нужно, увидел и теперь хитро поглядывал то на невозмутимую матушку, то на нахохлившегося веномансера.

— Здравствуйте, матушка. И Вам доброго дня, учитель! — произнес чуть заговорщическим голосом Юлиан де Лилле Адан и подошел обнять мать.

— Ты сделал все свои дела, сын мой?

— Да. В Луциосе все хорошо, более никто не угрожает спокойствию вод Лилейского пролива! После собрания Плениума мы снарядили гонцов на отбывающих судах в дальние порты. Наги хоть и не верят до конца, но обещают вернуться. В Лорнейских вратах, как и в Луциосе, вовсю готовятся к ярмарке Валгоса.

— Я рада, что ты успел все сделать.

— Успел? В каком смысле, матушка? — Юлиан уловил в голосе Мариэльд нечто предвещающее. Но хорошее или плохое, нужно было выяснить.

Вицеллий тихонько, но выразительно прокашлялся в кулак с целью привлечь к себе внимание. К повторному удивлению Юлиана, Мариэльд, обычно игнорирующая вампира, в этом раз поглядела на старика с уважением, хотя и постаралась придать своему лицу обыкновенную холодность. Граф был обескуражен.

— Пару дней назад гонец принес письмо из Элегиара, Юлиан, — начал говорить веномансер. — Оно в кабинете.

— Адда! — громко позвала Мариэльд и приказала буквально из ниоткуда появившейся женщине. — Принеси из кабинета позолоченный футляр! На столе.

— Как скажете, тео Мариэльд.

Спустя пару минут пергамент передали в руки Юлиану, и граф внимательно пробежался глазами по тексту.

«Мой дорогой друг Вицеллий! Я имею честь и удовольствие сообщить, что те 300 золотых сеттов, что ты буквально оторвал от сердца и передал мне, за полвека доросли до значительных 800. Это немалая сумма, мой великодушный друг, и любой другой бы умолчал да затаил это золото, и даже не вспоминал ни о нем, ни о тебе. Но я помню ту услугу, что ты мне оказал, и как велика была помощь, что вытащила меня за волосы из черного омута нищеты. Я буду рад увидеть тебя в своем особняке в Восточной Части Золотого Города, дабы воздать должное за проявленное бескорыстие. Если ты в силах, то явись хотя бы под чужим именем».

Твой верный и преданный товарищ, Нактидий гор’Наад, помощник Главного Казначея Его Величества Морнелия.

— Неужели вы отбудете в Элегиар, учитель?

— Да.

— Помнится, вы говорили, что ни за какое золото бы не вернулись туда.

Граф выглянул из-за пропахшего приятными ароматами пергамента и прищурился. Вицеллий лишь повел плечами.

— За тридцать лет там сменилось несколько поколений, мне ничего не угрожает в Золотом городе.

— Ну… С Вашей славой… — Юлиан покачал головой. — Я бы не советовал рисковать.

— Я отпускаю Вицеллия в Элегиар, Юлиан, — Мариэльд ласково улыбнулась. — И хочу, чтобы туда поехал и ты.

— Я? — тут уж граф не на шутку удивился и взметнул ввысь брови. — Матушка, уж мне-то зачем в Элегиар?

— Ты сам грезил увидеть воочию Золотой Город.

— Но как же Вы?

— А я как раз собиралась навестить Амелотту в Лоракко и вместе с ней отбыть на суд Лагота.

Юлиан нахмурился, но в его глазах зажглось любопытство, которое медленно нарастало.

— Мне туда небезопасно ехать.

— Представься другим именем, — Мариэльд вздернула тонкую бровь от такого понятного решения. — С Вицеллием, как опытным проводником, твой путь будет безопасным.

Старейшина заложил руки с письмом за спину и стал мерять комнату энергичными шагами.

— До Элегиара дорога займет полтора месяца. Неизвестно, сколько мы пробудем там с учителем. Итого, я буду отсутствовать минимум сезон, матушка. Графство останется без управления очень долго!

— Ты решил основную проблему Ноэля с Левиафаном, мой любимый сын. А уж ярмарку они как-нибудь проведут и без нас, — глаза женщины смеялись. — Я не для того создала Плениумы в городах, чтобы потом следить за каждым их шагом и бояться покинуть Ноэль. Справятся.

Юлиан молчал.

— Либо, если ты отказываешься, езжай со мной к Амелотте — она будет рада видеть нас обоих. А затем отправимся на суд Лагота.

Это поставило жирную точку в лишь зарождающемся споре. Граф невольно поморщился от упоминания о герцогине Лоракко. Та навещала свою давнюю подругу десять лет назад и капризностью, напыщенностью и снобизмом утомила весь особняк. Ехать к этой высокомерной особе Юлиан не желал. К тому же, вероятно суд для Лагота обернется не в его пользу, а граф, при всем неодобрении его поступков, не хотел голосовать против товарища и видеть его смерть.

Вицеллий с любопытством поглядывал то на Юлиана, то на Мариэльд. В конце концов, молодой северянин вспомнил обо всех чудесных рассказах про Золотой Город. И кивнул. Искушение стало так велико, что он не смог не согласиться.

— Я постараюсь как можно быстрее вернуться, матушка.

— Возвращайся, как захочешь, сын. После суда мы с Амелоттой поедем в Лоракко, где я пробуду с год-два, а потом герцогиня Моренн возжелала побыть уже моей гостьей с пару лет.

На лицо мужчины вновь набежала тень. Этого еще не хватало! Спроси Юлиана, кто, по его мнению, одна из самых неприятных личностей в его жизни, он бы без сомнений ткнул пальцем в герцогиню, сразу же после Белого Ворона. Как матушка терпела Амелотту, да к тому же и умудрялась весьма тепло общаться — граф не понимал.

— Я знаю, что ты жаждешь попасть на Юг, Юлиан, — с уверенностью в голосе произнесла Мариэльд. — В свое время, перед тем, как осесть в Ноэле, я проехала весь Север вдоль и поперек. За исключением, разве что, Филонеллона. Я хочу, чтобы ты тоже увидел мир, и не по книгам в библиотеке.

— Тогда я возьму золото с расчетом на несколько лет проживания.

— Возьми больше.

— Я не думаю, что задержусь там дольше, чем на год-два.

— А потом будешь жалеть. Я еще раз повторяю тебе, сын мой любимый и единственный, возвращайся, когда пожелаешь. Пять лет, десять… Двадцать… Полвека…

Юлиан хмыкнул и тихо рассмеялся от сказанного.

— Хорошо! — с веселой улыбкой сказал граф, затем посмотрел в сторону внимательного старика. — Когда вы хотите отправиться, учитель?

— Да хоть завтра, моя поклажа невелика. Но, если у тебя есть незаконченные дела, конечно же, мы выждем, сколько потребуется.

— На удивление нет.

Весь оставшийся день слуги провели в хаотичном движении, без устали пихаясь локтями и сталкиваясь друг с другом. Госпожа Лилле Адан возжелала отбыть к своей давней знакомой как можно скорее, а потому даже после захода солнца Кьенс не переставал орать на слуг, хотя услышать и одно слово от майордома уже было чудом. Периодически мальчонка лет четырех подбегал к отцу, но Кьенс, который уже десять лет исполнял обязанности Майордома особняка, даже не взглянул на сына. А один раз, не желая прерываться ни на минуту от контроля за сборами, он залепил настырному ребенку пощечину.

Когда луна обелила тусклым светом гладь бухты, Юлиан лежал в обнимку с Фийей в постели. Сквозь распахнутую на балкон дверь доносились прикрикивания уже охрипшего Кьенса, а свежий феллский ветер врывался под балдахин кровати и заставлял разгоряченную Фийю натягивать одеяло к самому носу. Лапистая и мохнатая ветка сосны скребла по стеклу.

— Тео Юлиан, — спросила шепотом, вглядываясь в бледное лицо мужчины, служанка. — А почему мы так быстро уезжаем?

— Меня не держат здесь важные дела.

Юлиан посмотрел на беззаботное личико айорки, ее наивно хлопающие глаза, которые видели в графе цель и смысл всей жизни. А затем, скрепя сердце, Старейшина тихонько сказал.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь, Фийя.

В комнате повисла тишина. Служанка ничего не ответила, потому что просто не смогла. Ее и так едва расширенные от удивления этим миром глаза распахнулись еще шире. Тому, что сказал ее господин, женщина не поверила. Такое невозможно.

— Но… тео Юлиан. Что вы такое говорите… Я не понимаю.

— Ты не поедешь со мной, Фийя. Я возьму с собой Естедаса, а ты останешься в особняке.

Белые руки женщины задрожали, она достала их из-под одеяла и трясущимися пальцами погладила Юлиана по овалу лица. По щекам на серое постельное белье потекли слезы, но Фийя молчала, лишь сделалась словно еще меньше да потеряннее.

— Тео Юлиан… Неужели я… Я Вас больше не устраиваю? — всхлипывания стали настойчивее, громче, и, в конце концов, женщина громко разрыдалась. — Я… для Вас… старая?

— Нет, Фийя! Не в этом дело! Послушай меня. — граф подволок служанку к себе и поцеловал во вспотевший лоб, а руки обняли голое нежное тело. — Ты сейчас в том возрасте, когда женщина должна задумываться о детях. У твоей сестры уже двое.

Слова не возымели никакого эффекта, женщина продолжала плакать и сквозь ее пальцы текли горькие слезы.

— Фийя, — граф шептал на самое ухо девушке, стараясь ее успокоить. — Я знаю, как на тебя смотрит Остен. И он тоже тебе приятен, я же вижу.

— Нет-нет… Как вы такое можете говорить! — женщина остервенело замотала головой, отчего ее темные волосы сразу же прилипли к лицу, но Фийя этого не заметила и не удосужилась даже смахнуть пряди.

— Могу, потому что знаю, о чем говорю, — рука Юлиана скользнула к шее со следами укусов, затем он убрал налипшие волосы с мокрого от слез лица. — Неизвестно, насколько придется задержаться в Элегиаре. Я хочу, чтобы ты не тратила свою молодость впустую.

— Тео Юлиан…

Как посчитал Юлиан, он привел весомые доводы, поэтому слегка отстранил от себя айорку и посмотрел внимательно в ее заплаканные глаза. Но от этого Фийе сделалось еще хуже, и она, боясь потерять хозяина, прильнула к нему и вцепилась изо всех сил. Худыми и изнеженными руками женщина обвила шею Юлиана и вновь разрыдалась, еще пуще.

— Не оставляйте меня!

Вдруг молодой служанке в голову пришла страшная мысль. И от того, что она себе надумала, она в ужасе уставились на графа.

— Или вы все-таки хотите от меня избавиться… Я Вам больше не нужна?

— О боги, нет! Я же тебе уже сказал.

— Возьмите меня с собой, тео Юлиан…

— Тебе нельзя в Элегиар, Фийя.

Юлиан выпутался из на удивление крепкой хватки той, что так боялась его лишиться, и встал. Потом закрыл дверь на балкон, чтобы любопытные уши снующих даже в ночи слуг ничего не расслышали, и вернулся в постель.

— В Элегиаре действуют иные законы. Там нет такого понятия, как айоры. А есть лишь рабство.

— Но… Я не понимаю, что вы такое говорите, тео.

Женщина встала на колени и прижалась к графу, а тот погладил ее по белой спине, укрытой длинными волосами.

— Это значит, что, если ты отправишься со мной в Элегиар, то в понимании элегиарцев ты будешь рабыней и….

— Ну и что, тео Юлиан. Мне все равно! — перебила жарко женщина, расцеловывая графа. — Матушка была рабыней, и я буду!

— … не дай боги, ты в мое отсутствие поднимешь глаза и посмотришь на какого-нибудь проходящего мимо уважаемого господина — тебя выпорют на месте, — закончил Юлиан.

— Почему? — девушка притихла и в ужасе посмотрела на господина. Мать ей такого не рассказывала, да и вообще редко говорила о тяготах рабства.

— Потому что в Элегиаре очень жестко относятся к статусам, даже приезжих. Там на айоров распространяются законы рабов, Фийя. Как говорил Вицеллий, а он элегиарец, «рабы — это скот, только хуже».

Фийя похлопала ресницами, а потом стала вспоминать, что да, действительно, старик-веномансер всегда был брезглив в отношении прислуги, которая состояла целиком из айоров. Когда кто-нибудь из слуг смел обращаться к Вицеллию Гор’Ахагу, тот часто не отвечал, и с лицом, полным презрения, морщился и делал вид, что рядом никого нет. Если же старику требовалось что-то сделать, то он, не спрашивая имени слуги, просто говорил: «Эй ты… Иди сюда!». Хотя все списывали действия веномансера на его вредный нрав, причина крылась в другом. Вицеллий всю жизнь провел в Элейгии, и плевать он хотел на то, что айор отличался от раба — для него он был таким же безмозглым низшим созданием.

По ноэльским законам, айоры не могли избираться в Плениум, не могли состоять на высоких должностях и обязаны были служить своему господину. Однако раз в десять лет айор мог выбрать, что делать дальше: остаться у старого хозяина, уйти к новому или получить статус вольного.

Подобные правила привели к тому, что к айорам относились благосклонно, а господа, не желающие, чтобы те покинули хозяина, старались заботиться о них. Даже само слово «тео», которое айоры использовали в отношении хозяев, обозначало на аельском то, что нельзя было передать никаким одним словом другого языка. «Тео» обозначало человека, который заботится о ком-то, но не просто так, а за служение ему того, кто принимает эту заботу. Поэтому айоры по обыкновению добавляли к «тео» не фамилию, как в случае со словами «господин» или «хозяин», а имя. И, если на Юге разрешалось делать с рабами все, что угодно, от изнасилований до убийства, то в Ноэле побои порицались, а убийство так и вовсе каралось.

Впрочем, стоит отметить, что Юг расползался все севернее и севернее, и в Ноэле уже было достаточно выходцев из рабовладельческого Детхая либо Дюльмелии. Рано или поздно, возможно, статус айора превратится в рабский.

Другая проблема крылась в том, что айоры всегда искали место получше: где кормят сытнее, одевают богаче и относятся благожелательнее. Так что средняя стоимость содержания одного айора была в полтора-два раза выше обычного южного раба. От этого многие господа приобретали рабов в Детхае, во время пресловутого весеннего Рабского Торжища. Местные рабы, выросшие со следами плетей на спинах, были смиреннее овец и требовали немного. А еще у них отсутствовала всякая грамота. Некоторые из них не покидали земли нового хозяина в Ноэле ни разу за всю жизнь, а от того и знать не знали о том, что могли уйти раз в десять лет, а их статус теперь стал айорским, а не рабским. Хотя, даже если узнавали, то, напуганные и униженные, влачащие жалкое подчиненное существование, они боялись уйти. Не все, но многие.

— Тео Юлиан! — Фийя нахмурилась и сжала пухлые губы. — Мне все равно, как там меня будут звать. Возьмите меня с собой! Я служу Вам!

— Фийя, — шумно выдохнув, граф ответил поцелуем и прижал к себе женщину. — Я тебя прошу, останься здесь и откликнись на теплые взгляды Остена. А когда я вернусь, через несколько лет, то все будет как раньше, с той лишь разницей, что ты будешь жить рядом с мужем и ребенком, а не со мной.

— Несколько лет? — вскрикнула в негодовании Фийя.

— Да.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой. Мне все равно на Остена! Я служу Вам! — а потом айорка вспомнила и добавила, уже тише. — А Остен к тому же куда-то запропастился.

— Как это?

— Ну… Его на калитке видали с Бисаем. А потом раз… И нет ни его, ни Бисая. Кьенс искал их, но бесполезно, словно морские русалки уволокли.

— Странно… Мне никто не говорил об этом…

— Так они ж пропали сразу после Вашего отъезда. Матушка Ваша ворчала, что сбежали.

— Глупости, право же, — граф Лилле Адан помотал головой. — Куда они могли деться?

— Тео Юлиан. Так вы возьмете меня с собой? Не оставляйте меня здесь! Я хочу быть с Вами и только с Вами.

По бледным щекам женщины пробежал румянец и она вытерла ладошкой остывающие на глазах слезы. То, что Остен пропал, ее немного огорчило, но Фийя решила, что, раз уж тот молодой и симпатичный вампир сгинул, то граф теперь непременно возьмет ее с собой. Поэтому служанка была даже рада тому, что так случилось.

Юлиан молчал. Настала его очередь задуматься о положении Фийи в сложившейся ситуации и о пропаже стражников.

— Фийя. Я не хочу, чтобы в Элегиаре ты страдала: от одиночества, от жестоких законов, от власти чужой земли…

Граф знал, что исчерпал аргументы. Весомого повода оставлять Фийю у него не было. Но наблюдая, как Фийя возится с племянниками, он не раз убеждался, что ей пора обзавестись семьей. Хотя Юлиан и привязался к айорке, граф понимал, что с годами страсть к ней, и так едва теплая, целиком остынет. Пока служанка была молода и привлекательна лицом и телом, граф рад был видеть ее рядом, целовать ночами, пусть уже и не так горячо как раньше. Но что будет через десять, двадцать, тридцать лет? Он любил Фийю, как ту, о ком заботился, любил ее покорный характер и милый взгляд, любил за преданность. Но сердцем он ее не любил, ибо в сердце его — одна Вериатель.

Граф хотел, чтобы айорка нашла себя в детях. Тогда она перестанет обожествлять Юлиана и покинет его спальню, сама. Но помимо Остена в воспоминаниях Фийи он не обнаружил никого подходящего на роль мужа.

— Я не смогу страдать, когда вы рядом! — прошептала Фийя и прижалась худым телом.

Она безумно, но кротко любила его уже тридцать лет. Любила в нем каждую черту лица и тела, понимала, о чем говорит всякий вздох и промелькнувшая эмоция. Фийя знала, что Юлиан хмурился по-разному: иногда — сердито, чаще — задумчиво, а порой — насмешливо-радостно. За долгое время айорка изучила Юлиана всего целиком и, проведя рядом с ним почти всю жизнь, не представляла себя отдельной от него. С трепетом и любовью Фийя взяла мужскую ладонь и поцеловала, а потом приложила к своей щеке. От этого граф чуть смутился, но, поразмыслив, его лицо осветила печальная улыбка.

— Хорошо, Фийя. Ты поедешь со мной.

После того, как айорка забылась сном под легким, но пышным одеялом, Юлиан оделся и спустился в гостиную. В комнате царил мрак, но белоснежные волосы Мариэльд сияли серебром даже в темноте. Графиня погрузилась в мягкое кресло и отрешенно смотрела в черный камин, а на губах ее бродила блаженная улыбка.

Потянув носом воздух, Юлиан учуял в запахах, что окружали худощавое тело матери, аромат старика-веномансера. Вот так чудеса! Что же случилось, отчего Мариэльд и Вицеллий сблизились — этого Юлиан не мог взять в толк. Его матушка, женщина высокомерная и надменная, ни разу за тридцать лет, что Юлиан жил в особняке, не спала с мужчиной. По крайней мере, граф не замечал за ней ничего такого. Но, вспоминая слова матушки на суде о том, что Гиффард был ее любовником, Юлиан сделал вывод — Мариэльд позволяла касаться своего тела лишь подобным ей.

Юлиан устроился в соседнем кресле, рядом с матерью. На вопросы о Бисае и Остене графиня лишь повела плечами, мол, она не знала, куда те могли пропасть. Так ничего и не добившись, Юлиан провел остаток ночи в общении с Мариэльд, которую не увидит несколько лет. За все годы жизни граф не посещал Юг. После прибытия в Ноэль, сначала из-за плотного расписания учителей, а позже из-за большого объема работы, он безвылазно сидел в особняке, иногда выезжал в города и деревни земель Олеандра, и никуда более. Теперь, воспользовавшись случаем, Юлиан хотел снять какой-нибудь домишко в Элегиаре, устроиться там и пожить в свое удовольствие. Либо и вовсе — сопроводить старика до Элегиара, а самому двинуться дальше, в братские королевства Нор’Мастри и Нор’Эгус.

Красивые глаза хозяйки Ноэля с теплотой смотрели на сына. В них не было ни печали, ни тоски расставания. Возможно, Мариэльд была счастлива рядом с любимым и любящим сыном — о чем она и говорила после суда.

Юлиан взял на себя ответственность по управлению графством, и последние десять лет Мариэльд проводила все дни в отдыхе, изредка принимая особых гостей. Иногда у Юлиана складывалось ощущение, что Мариэльд счастлива больше не от того, что он рядом, а от того, что он менялся рядом с ней. Она вела его сквозь десятилетия, рассказывала истории из своей жизни и напутствовала.

То, что он чувствовал с матушкой, было похоже на ощущения с Белым Вороном, когда Филипп учил его, чтобы скоротать время до суда. Белый Ворон… Лицо Юлиана дернулось, а губы сжались в плотную линию от воспоминания об этом изменнике и двуличном вампире. Насколько нужно быть хладнокровной сволочью, чтобы так уверенно врать в лицо наследнику своего товарища? А после череды лжи этот жалкий трус, боясь быть осмеянным Советом, переменил свое решение, когда увидел истинное завещание друга в Гейонеше.

— Юлиан, перестань думать о Белом Вороне, — из чертогов памяти графа вырвал насмешливый голос матери.

Граф нарочито весело сказал.

— Ах, Матушка. Вы опять мысли читаете!

— Там читать-то нечего, сын мой, у тебя на лице все вырисовывается, когда ты вспоминаешь о Филиппе.

— Ничего, матушка… Ничего… Еще немного и Белый Ворон окончательно вымоется из памяти, оставив лишь блеклое имя, которое для меня уже ничего не будет значить.

Юлиан соврал. Его до сих пор трусило от всего, связанного с Филиппом фон де Тастемара. Даже спустя три десятилетия.

— В Элегиаре, Юлиан, ты окунешься в другой мир, — улыбнулась Мариэльд и погладила серебристую косу. — И тебе будет не до Белого Ворона с его каменным сараем.

Юлиан весело рассмеялся, как можно непринужденнее, хотя серьезные и больные глаза выдавали ложь в этом притворном смехе. Остальную часть ночи, любуясь танцем теней от качающихся за окном кустарников, Старейшины провели в легком общении. Они прощались друг с другом, а Мариэльд, пребывающая в замечательном состоянии духа, гладила сына по его руке своими пальцами, и ее большие синие глаза странно поблескивали во тьме.

За всю ночь Юлиан, хоть и изнывал от любопытства, так и не решился спросить у матушки про Вицеллия. Это было бы крайне неприлично, поэтому граф смолчал. Может быть, дело в том, что Вицеллий должен покинуть Ноэль по прошествии стольких лет, и Мариэльд, будучи одинокой женщиной, решила уступить старому веномансеру, пусть и ворчливому, пусть и с дурным характером, но не лишенному аристократического происхождения.

* * *

С рассветом, когда солнце зажглось на востоке, медленно выскользнуло из-за горизонта и осветило особняк, во дворе уже топтался отряд, даже два. Ада, роняя слезы расставания, целовала двух своих малышей, которые вынуждены были остаться с отцом Кьенсом, Майордомом особняка. Затем бросалась к сестре, обнимала ее и тоже всхлипывала, а смущенная Фийя успокаивала сестру и шептала той на ухо, что очень скоро Ада снова увидит Тибейя и Мефира. В путь вместе с Мариэльд де Лилле Адан отправлялся внушительный отряд из восьми вампиров охраны, личной служанки, обычных трех слуг и старика Пайота. На упитанных боках лошадей висели пухлые седельные сумы — графиня планировала пробыть вне особняка пару лет, а потому слуги упаковали все ее костюмы и украшения.

В стороне же, в составе скромного второго отряда, стояли всего три вампира: Вицеллий в своей бессменной алой пелерине и две служанки, Фийя и Кайя. Столь схожие имена свидетельствовали о том, что девушки были рождены в неволе — господа не имели привычку баловать ни айоров, ни рабов сложными именами. Со стороны моря к своему отряду медленно подошел Юлиан, он был полон мрачных дум.

— Кьенс, ты точно ничего не видел?

— Нет.

— А жена Бисая что говорит? — Юлиан покосился на блеклую дородную женщину позади собравшихся перед воротами слуг.

— Не знает.

— В Луциосе искали?

— Пусто, — Кьенсу тоже не нравилось это происшествие.

— Престранно это все… — упер руки в боки граф. — Некуда им было бежать, да и незачем. Может берег обыскать… Дальше, в можжевелом лесу…

Мариэльд, глядя на разговор сына и слуги, недовольно нахмурилась.

— Сын мой, сейчас не время для выяснений, что было в голове у айоров. Кьенс со всем разберется самостоятельно. Нам пора в путь.

Двум отрядам предстояло добраться до Луциоса, чтобы там расстаться. На многолучевой развилке, меж трех высоких дубов, Мариэльд со слугами свернет на восток, к Лорнейским вратам, и уже сквозь них отправится на север. А Юлиан вместе с учителем Вицеллием проедет по южному большаку, к границе с Детхаем. Конечно, можно было двинуться в Гаиврар и на корабле отплыть до Ор’Ташкайя, главного портового города Элейгии. И уже из Ор’Ташкайя на лошадях попасть в Элегиар. Но Мариэльд покачала головой и настоятельно посоветовала, что являло собой приказ, чтобы Юлиан увидел срединный Юг своими глазами, а не мельком из каюты.

Нырнув в объятия тисовой рощи, отряд спустя десять минут явился на большак из древесного полусумрака сплетенных меж собой крон. И медленным ходом двинулся в сторону Луциоса. Ближе к обеду, когда уже вовсю туда-сюда сновали ослики с товарами и груженые телеги, вампиры остановились на развилке. Той самой, стоящей меж трех громаднейших дубов.

— Матушка, я буду скучать по Вам! — Юлиан протянул руки и обнял худенькую женщину. — Передавайте мои сердечные приветствия герцогине Моренн.

— У тебя не будет времени скучать, Юлиан. Уже через пару месяцев твои мысли займут совсем иные дела, — сказала женщина и, вскинув насмешливо бровь, обняла сына. — А коль твои пожелания моей подруге так сердечны, езжай со мной. Амелотта будет рада.

— Нет, матушка… Нет! Я к такому не готов. Только хочу попросить Вас.

— О чем же?

— Если я не успею возвратиться раньше, чем вы с герцогиней явитесь сюда. Прошу, не позволяйте ее орде кошек топтать мои спальню и лабораторию. Заприте их, а еще лучше заколотите! И объявите обязательно, что там остались опасные яды, от которых вся живность герцогини издохнет сиюминутно.

Хозяйка Ноэля, растеряв ледяное высокомерие, расхохоталась от мрачного вида графа Лилле Адана, и от той тучи, что нависла над ним при упоминании Амелотты. Затем взор Мариэльд перепорхнул на веномансера и сделался еще теплее и ласковее.

— Прощайте… госпожа.

Вицеллий поправил жесткую суму с ядами, скрипнув кожаной тканью, и поцеловал поданную Мариэльд руку. Веномансер и графиня замерли, оба молчали, но что-то в их глазах говорило, что они друг друга понимают без слов. Графиня тепло кивнула, с явной неохотой убрала длань в тонкой перчатке и взобралась на белоснежную кобылу, украшенную у седла и уздечки декоративными цветами олеандра.

Расставание стало коротким — никто из присутствующих не любил долгих прощаний, и каждый был уверен, что все еще друг с другом обязательно увидятся. Наконец, матушка вместе со слугами скрылась за горизонтом, а Юлиан обернулся вперед и глубоко вздохнул от нахлынувшего на него чувства предвкушения. Их путь лежал к Олентьюку, что покоился у гор Аше за бурной речкой Олен. Путники должны были по плану достичь города поздно ночью, проехав несколько поселков и деревень поменьше, и минуя мельничные пруды. В Олентьюке располагался весьма средненький постоялый двор, но выбирать не приходилось. Отряд пустился в долгое путешествие.

* * *

Кони бодро шли по широкому тракту Оленто, приближаясь к утопающему в зелени Олентьюку. Вицеллий задумчиво читал книгу, которую он позаимствовал из библиотеки Лилле Адан, безвозвратно. Граф склонил голову набок, увидал название «Паруса» и удивленно воззрился на поглощенного устройством такелажа старика. Фийя и Кайя брели позади господ, на некотором расстоянии, да тихонько болтали меж собой. Вицеллий купил Кайю по дороге в Ноэль, в Детхае, тридцать лет назад. Она тогда была еще юной девочкой лет десяти, но видимо приглянулась старику из-за смуглого южного личика правильной формы и карих глаз насыщенного теплого цвета. Сейчас же Кайя подросла, стала крепенькой и коренастой женщиной, на вид лет двадцати, чуть сутулой, но весьма симпатичной.

— Фийя, — ущипнула айорку за бедро сквозь серое платьице Кайя.

— Да, Кайя? — повернула свою головку с несколькими косами айорка.

— А мы куда едем?

— Как? Ты не знаешь? — распахнула глаза женщина и посмотрела на другую служанку. — В Элегиар же!

— Где это?

— Ну… Там, где-то на Юге, — деловито вскинула бровь Фийя, которая и знать не знала, где это королевство.

— Понятно… А что мы там будем делать?

— Ну… Не знаю. А ты в курсе?

— Нет, — помотала каштановой копной Кайя.

Юлиан, который услышал разговор двух девушек, не смог не улыбнуться от его комичного содержания.

— Учитель, — обратился он к старику, плетущемуся вровень со Старейшиной, на серой кобылке.

— А? Да-да? — вскинул голову от книги веномансер.

— Расскажите, пожалуйста, о Нактидии гор’Нааде. Я никогда ранее не слышал, чтобы вы упоминали о нем, однако в своем письме он обращался к Вам очень тепло.

— Это… — Вицеллий прикрыл книгу и обвил себя суконным плащом, словно замерз. — Мой давний товарищ, я с ним долго общался до того, как пришлось покинуть Элегиар.

— Весьма странно с его стороны напоминать о старом вкладе. Не по-банкирски это.

— Но по-Нактидиевски! — ответил Вицеллий. — Там не все так просто, Юлиан. Нактидий — друг Пацеля, а Пацель — мой давний товарищ, с которым я познакомился в Элегиаре. Нактидий, как самый настоящий златожорец, ценит свою репутацию, а потому, не желая терять лицо среди аристократии, очень трепетно относится к расчетам в злате со своими вкладодержателями. Во время празднества Гаара, — старик закатил глаза к голубому небу. — В 2100 году это дело было, подле Пущи Праотцов, где проводят жертвоприношения. Тогда Нактидий испытывал денежные затруднения, но сидел в первому ряду рядом со мной. А я незадолго до этого дослужился до кресла Консула и стал Королевским Веномансером. Тогда же, после церемонии жертвы Гаару, я и согласился стать вкладчиком его банка. Конечно, после сотни уверений в чистоте намерений. Потому что в те годы, когда отменили запрет на выдачу кредитов населению, банков стало, как чертят по осени.

Юлиан удивился столь развернутому и открытому ответу. Ранее за веномансером не было замечено, чтобы он делился чем-то из своей прошлой жизни. Вицеллий был скрытным, вредным и молчаливым вампиром, но сейчас, похоже, он расщедрился на воспоминания.

— То есть Нактидий узнал, где вы сейчас живете, от Пацеля?

— Возможно.

— И вы уверены в нем?

— Да, я же тебе уже сказал, — недовольно пробормотал веномансер, снова утыкаясь в книгу. На этом, похоже, общительность Вицеллия истощилась.

— Вы же сами говорили мне, что верить никому нельзя. Помните? А теперь едете в Элегиар, после всего того, что произошло. Рискуете жизнью за восемьсот сеттов. Да, сумма не малая и для богатых господ, но, Вицеллий, Вас упоминали даже в книгах истории, едва ли не как главного участника события. Остерегитесь! Еще есть время вернуться!

— Прошло тридцать лет, Юлиан. Все всё забыли, во дворце сменилось целое поколение, — Вицеллий поерзал тощим задом по седлу и еще плотнее закутался в легкий плащ. — Восемь сотен сеттов на дороге не валяются, ты сам только что это и сказал.

— Рассуждаете очень нелогично, — Юлиан мотал головой и не верил. — Тридцать лет — это много для простого человеческого люда, но не для вампиров из дворца.

— Нактидий — мой хороший и старый друг.

— У Вас нет друзей, вы сами это обронили один раз.

— А ты, я гляжу, очень памятливый? — веномансер захлопнул с шумом книгу и зыркнул на молодого графа исподлобья.

— Я не хочу проблем. Вы выбрали имя, которым представитесь страже при необходимости?

— Да.

— Какое же?

— Вицеллий Гор’Ахаг.

— Да вы с ума сошли! — воскликнул Юлиан.

— Я был когда-нибудь похож на сумасшедшего? — Вицеллий посмотрел серьезно на графа колючим взглядом.

— Пока нет, — с неохотой признался Юлиан.

— Я похож на самоубийцу?

— Нет…

— Тогда ты, не зная, что произошло в Элегиаре на самом деле, не смей судить по книгам истории, — Вицеллий отвернулся, поджал губы и стал смотреть куда-то вдаль. — Не разочаровывай свою Матушку, Юлиан. Она возлагает на тебя большие надежды.

Снова потерявшись под накидкой из тонкого сукна, Вицеллий втянул голову в худые и тщедушные плечи, ссутулился в седле и продолжил чтение. Лишь колючие глаза бегали туда-сюда по строчкам, да шевелился палец, чтоб листнуть страничку. На этом разговор, видимо, по мнению веномансера, закончился.

* * *

Время шло, а небольшой отряд из четырех вампиров продолжал двигаться по гравийной дороге. Вдали громыхнуло, и молния ярким зигзагом расчертила небо. Оттуда, со стороны утонувших в свинцовой туче хребтов Аше, подул сильный ветер. Пожалуй, скоро стоило ждать доброго проливня — на побережье непогода имела свойство сгущаться очень быстро. И спустя полчаса с порывами ветра в лицо всадникам стали кидаться брызги дождя.

А затем и вовсе стремительно приползла туча и извергла из себя ливень: скоротечный, но мощный и прибивающий к земле. К шее лошадей склонились под капюшонами четыре фигуры. Через четверть часа, когда облака уплыли дальше на восток, вампиры скинули капюшоны — распогодилось. На головы путников теперь разливало свой свет солнце, кутаясь в истончавшиеся кучерявые облака.

Юлиан и Вицеллий говорили друг с другом мало. Разве что перекинулись парой слов до Олентьюка касаемо способа извлечения яда из афенских медуз. Старика невероятно взволновало, как быстро погибли два столь могучих и больших Левиафана. Чуть позже, когда солнце уже закатилось за молодые и острые шапки гор, и на Ноэль осела вечерняя полутьма, граф Лилле Адан вновь обратился к старику-веномансеру.

— Учитель, а вы ничего странного не замечали в мое отсутствие?

Вицеллий нехотя оторвался от книги в сумраке, болезненно поморгал и посмотрел своими старыми прищуренными глазами на ученика.

— А что я должен был заметить, Юлиан?

— Пропали два стражника на калитке.

Ответом были лишь вздернутые вверх плечи.

— Сбежали.

— От нас никогда не сбегали айоры, учитель. Тем более, у Бисая осталась жена с ребенком.

— Что айоры, что рабы… — волна презрения прокатилась по лицу Вицеллия. — Это одно и тоже. Я не хочу вникать, почему слабоумные создания вдруг решили покинуть твою мать.

Старик пропал глазами в книге, однако Юлиан не отставал. Ему не нравилось это таинственное проишествие, и следовало разобраться в произошедшем, хотя бы отчасти.

— Я хочу еще кое-что спросить у Вас, учитель…

— Что же? — Вицеллий недовольно отвел глаза от книги, уже другой, «Генеалогии Сатрий-Арая, с 1000 по 2000 годы».

— А куда вы использовали противоядие от Зиалмона? Когда я упаковывал яды и противоядия, то заметил недостачу.

Мало кто знал о Зиалмоне, он же Черный корень, потому что растеньице, в общем-то, было весьма обычное. С лежачим разветвленным стеблем, небольшими вытянутыми листочками темно-зеленого цвета и очень черным корнем. Горное растение, произрастающее исключительно на западе от королевства Нор’Мастри, было редким, но неизвестным и никому не интересным. Однако, это простенькое растение состояло в родстве с Ксименом из гор на Севере и имело влияние на Старейшин. Действовало оно ярче, сильнее и быстрее, чем Ксимен, и не чувствовалось в крови человека.

Именно смесью Зиалмона отравил свои ладони Вицеллий, когда подавал руку Мариэльд де Лилле Адан.

— Я уронил склянку, когда перекладывал в другую ячейку. Нужно будет докупить у травника в Элегиаре. Изыскал тут проблему, называется, склянку я, видите ли, разбил…

Вицеллий поморщился, и, в подтверждение своих слов, потянулся трясущимися пальцами к суме у бедра, извлек оттуда граненый бутылек с лекарством для сердца. Юлиан нахмурился, но смолчал. И хотя ему казалась череда таких совпадений чрезвычайно странной, причин врать у старика не было. Зиалмон можно было использовать с пользой лишь на Мариэльд и Юлиана, однако у Юлиана развилась невосприимчивость после ежедневного употребления малых доз, а матушка, целая и невредимая, уже была на пути в Лоракко.

Встретил гостей Олентьюк молча. На тракте, ведущем в Детхай, по весне всегда проезжали сонмы паломников, аристократов, гонцов и коробейников. Поэтому, не распространяясь о том, кто они, четверо вампиров переночевали на уютном постоялом дворе и утром, когда солнце приласкало мокрый от ночного дождя город, двинулись дальше.

Фийя и Кайя от скуки быстро нашли общий язык и без умолку болтали. Трещали обо всем: о славной погодке, о вязании крючком, о вязании спицами, о стирке застарелых пятен с арзамасовой ткани, о том, как верно плести косы, а как — неверно, о женских днях, о мужских характерах. И хотя хихикающие айорки держались поодаль от господ, чуткий ко звукам Юлиан временами мрачно поглядывал назад. Он уже подустал от пустого щебетанья, но терпел. Никто не виноват, что у Старейшин такой хороший слух.

Отряд двигался по тракту на Юг, оставляя позади ухоженные деревеньки с полями, где зеленела рожь, и плантациями винограда. По правую руку над людьми высились хребты Аше, которые постепенно мельчали, пока и вовсе не исчезли. За Олентопией берега и море слились вместе, но берег здесь был неудобный, рваный, подставленным всем ветрам и бурям. То ли дело Ноэль — укрытый в сокровенной и мирной бухте, где капитаны находили убежище даже в жуткий шторм. В Детхае горная гряда Аше вновь изрезала кромку взморья, пропадая лишь в Золотом Ноаме.

* * *

За пять дней пути крохотный отряд добрался до границы и, находясь в пограничном городе Тальес-на-Каларье, Юлиан, когда лежал в постели в обнимку с Фийей, начал объяснять.

— Фийя. Слушай меня, — шептал мужчина и гладил в ночи худенькое тело айорки. — Завтра мы попадем в Детхай. Там уже не существует понятия «Айор», а в Зунгруне — самый большой западный рынок рабов.

— Да, тео Юлиан. Мою же матушку, когда она была беременна мной и Адой, Ваша матушка купила в Зунгруне, — Фийя похлопала глазками, не понимая, к чему все идет.

— Да, но ты всю жизнь прожила айоркой, а не рабыней, Фийя. С завтрашнего дня не отходи от меня ни на шаг. Это во-первых…

— Но я же и так не отхожу.

— А кто в Олентопии убежал утром на рынок без меня, а?

— Так сандалии порвались, тео Юлиан. Пришлось искать ремешки.

Послышался тяжелый вздох. По нахмуренному лицу Фийя поняла, что сказала что-то не то, и густо покраснела, затем уткнулась личиком в грудь мужчине и спряталась от укоряющего взгляда, виновато засопела. Это подействовало, как обычно. Снова послышался вздох, уже более спокойный.

— Так… — произнес мужчина. — Никаких покупок, вообще не покидаешь меня ни на минуту и никогда, поняла? Это во-первых. А во-вторых, если все-таки что-то произойдет, то скажи, что ты — моя спутница и любовница. Спросят, свободная ты или рабыня, говори — свободная.

— Но я ведь айорка…

— Свободная! — уже чуть громче и суровее изрек Юлиан и сдвинул брови на переносице, где бледнел небольшой шрам. — Если ты что-то сделаешь не то, то на тебя не обрушится кара. На Юге стража за нарушение законов вправе наказать любого, по их мнению, осмелевшего раба, даже чужого, серией плетей. Хорошо?

— Да…

— Ты точно все поняла?

— Конечно, тео Юлиан.

Щечки Фийи густо зацвели румянцем, и девушка принялась расцеловывать Юлиана в шею, чуть покусывая. Граф Лилле Адан с усталостью взглянул на айорку, чья светлая головушка не затемняла себя лишними мыслями и жила лишь одной — служением. Фийя была женщиной хорошей, верной и скучной — в общем, именно такой, какой должна быть прекрасной мать и жена. Либо рабыня…

Поутру вампиры пробудились вместе со скользнувшими сквозь матовое стекло постоялого двора лучами солнца. Кони были оседланы. Тарантон ласково приветствовал хозяина, и отряд двинулся к границе между королевствами.

* * *

Детхай отделялся от соседа цепью невысоких гор, между которыми то тут, то там сквозили небольшие долины. Выбранная путниками западная тропа петляла меж холмов и вилась каменистой змеей рядом с озером, питающимся водами с горных гряд Дегэйфь. Между Детхаем и Ноэлем не было четких границ в виде реки, а лишь условная — горы. Не было и дозорных башен — эти земли всегда жили в мире. Детхай исконно считал Ноэль братским народом, а ноэльцы любили этих рабовладельцев и рады были видеть их даже в Плениуме. И Детхай, и Ноэль придерживались единой веры в Природных Дюжей, одинаково одевались, и даже песни в тавернах звучали одни и те же. Но отличие было, одно, и крупное — Детхай принадлежал к числу земель с особо жестоким к рабам отношением, в то время, как в Ноэле рабство имело мягкие формы. А потому пограничные города кишмя кишели стражей, которая стояла преградой для рабов-беглецов.

Минуя горную гряду, ближе к полудню вампиры прошли по зеленеющей ольшаником долине, пересекли условную границу меж двух королевств, и отправились в Саддамет. Детхай, прозванный землями рабства, распластался с запада на восток, от Светлого моря до залива Черной Найги. На юго-западе он касался плодородного Айрекка, который жил своими хлебородными богатыми землями, где на полях трудились десятки тысяч рабов, а на юге соседствовал с Дюльмелией, возглавляемой тремя Наместниками.

Пейзаж разительно менялся с каждым днем. Черные и тяжелые почвы, радость пахаря, поменяли цвет и обросли песком. Путники теперь ехали меж цитрусовых садов. В объятьях сочных листьев трепыхались на весеннем ветру белоснежные цветы апельсина, лимона и лиметты, из которых изготавливали знаменитые напитки Детхая.

Частенько Юлиан о них слышал — такие лимонады либо сами фрукты привозили из земель рабовладельцев, и они пользовались большим спросом. Глядя на довольные лица пьющих этот божественный, по мнению людей, напиток, граф порой жалел, что не мог вкушать ничего кроме крови. Он пытался разводить в крови алкоголь, лимонад и воду, но пришел к тому, что все это ему теперь просто невкусно и бросил глупую затею. С этой задумки чуть ли не до истерики безудержно хохотал Вицеллий.

Отряд ехал по широкой тропе, мимо садов, и вдыхал легкий цветочный аромат деревьев. Под апельсинами царила пленительная прохлада. Вместе со свежим поветрием, играющим в ветвях цитруса, отовсюду доносилось пчелиное монотонное гудение. За стройными и высаженными в прямой рядок деревцами стояла большая пасека. Сады плотно обступали тракт и ограждались от него невысокой деревянной оградкой. Между аккуратными рядами сновали рабы, а периодически, словно из-под земли, вырастали грозные надсмотрщики с плетьми в руках.

Иногда слышался удар кнута, который рассекал воздух хлестким и неприятным звуком, а вслед за ним доносился и вскрик провинившегося раба. От этого Фийя бледнела, краснела и теряла дар речи. Айорку пугали лютые крики и стоны, пугала жуткая красота цитрусовых деревьев в девственно-белом цвету. Ненадолго служанка умолкла.

Когда Вицеллий с Юлианом уехали далеко вперед и очень живо начали дискутировать по поводу Белой Розы, Кайя замедлила ход лошади и поерзала задом по седлу, опрокинувшись на заднюю луку. Она поравнялась с задумчивой Фийей, которая настороженно прислушивалась к дальнему щелканью плетей.

— Это так ужасно… — прошептала в ужасе среброглазая айорка и спряталась поглубже в легенький плащ.

— Пфффф, — фыркнула и задрала гордо нос Кайя и поправила каштановые локоны. — Это наша, рабская жизнь, Фийя.

— Мы не рабы. Мы, Кайя, айоры! — из-под накидки показался палец и важно ткнулся в небо.

— И какая разница?

— Господа любят нас. Они — наши тео!

— Сказочница ты, Фийя.

Кайя почувствовала заметное облегчение, когда старик вместе с графом скрылись за изгибом виляющей тропы. Тут, посреди апельсинового сада, смуглая айорка расправила плечи и стала разминаться, вращать туда-сюда руками и выгибать спину. Ее крепенький и широкий стан вместе с сильными плечами заходили под скрывающим все это платьем. Женщина устала ехать верхом.

— Почему сказочница?

— Потому. Хоть и старше меня, а в сказки веришь, — Кайя, глядя на вытянувшуюся наивную мордашку Фийи, почувствовала себя куда мудрее и умнее этой глуповатой служанки. А потому с напыщенным видом произнесла. — Господам без разницы, кто мы, айоры или рабы. Они все равно считают нас слабоумными и никчемными созданиями!

— С чего ты это взяла?

— А ты не видишь? Глазенки-то свои раскрой, — Кайя тряхнула пышной шевелюрой и стала перевязывать косу. — Все они, что твой, что мой старик — они просто пользуются нами… Как мясом.

— Неправда, — насупилась Фийя. — Тео Юлиан — очень добрый и хороший. Не говорит таких гадостей, Кайя, они тебя не красят.

— Ну-ну. Сказочница ты, я же сказала. Сочинительница! — презрительно пожала плечами Кайя. — Мы отличаемся от рабов, которых бьют плетью, только тем… Что спим с господами. А вот состаримся мы, Фийя, и сошлют нас сюда, в сады да на поля.

— Ты не права, Кайя. Если господин Гор’Ахаг такой злобный, это не значит, что все такие.

— Если господин Лилле Адан такой добрый, Фийечка, то это не значит, что все такие, — перекривляла тихо служанку Кайя. — Как состаришься, вот там и глянем, как он о тебе заботиться будет. И будешь ли ты ему вообще нужна, со сморщенным задом и отвисшей грудью.

Фийя еле заметно побледнела, прикусила губу и, взглянув неодобрительно на ухмыльнувшуюся в оскале Кайю, стала догонять графа.

* * *

Добравшись до Желтого Жальера, путники переночевали там и двинулись в сторону Саддамета, до которого оставалось всего ничего. Неожиданно они вышли на пустой участок. Большак уперся в разбитый военный лагерь. Деревья лимона, что росли вокруг, срубили, и теперь над садами возвышался острозубчатый частокол. Множество воинов, облаченных в каркасные шлемы с наушами и нагрудники из бычьей кожи, из-под которых торчали серые рубахи с длинным рукавом и шаровары, сновали по лагерю и вокруг него. Большинство было вооружено щитами с тесаками или копьями.

Путников встретила стража, которая контролировала всех проезжающих по тракту. Охрана смерила отряд важным взглядом, различила васильковые цвета костюмов, цветочный орнамент и украшения в волосах. Стало быть, соседи-ноэльцы.

— Кто будете-с? — грозно спросил на Аельском языке караульный. В Детхае уже не знали Северной речи.

— Путники из Ноэля, — возвестил деловито Юлиан.

— Вы на Большие Торжища аль проездные?

— Проездом.

— Мы не советуем-с Вам ехать дальше. Объезжайте, коль жить хотите.

— Что случилось?

— Восстание! — второй воин убрал тесак в широкие ножны из дубленой кожи. — Рабы взбунтовались.

— Саддамет в их руках, а они скоро отправятся на Зунгрун. Ну, так доносят из города, — ляпнул первый. — Так что не суйтесь туда — и останетесь живы.

— И когда дорога станет свободна?

Юлиан неудовлетворенно нахмурился. Если рабы собирались следовать на юго-запад, в Зунгрун, то графу придется отправить в Айрекк, чтобы избежать встречи с бунтарями, а оттуда сделать огромный крюк через Нор’Эгус. Все это займет не меньше трех месяцев времени. Выходов же к заливу Черной Найге Детхай не имел, из-за лежавших вдоль берега острых хребтов. Возвращаться к Гаиврару желания не было. Проблема.

— Не знаем-с, мы ждем боевых магов и клеймовщиков из Тролетьеры. Пропустить мы вас можем, да. Но кто знает-с… Минуете ли вы Саддамет без веревки на шее, — стражник насупился. — Рабы посмели подвесить трупы господ и плениев по-над дорогой. Звери!

— Почему местные маги не убили восставших? — Вицеллий удивленно вытянул шею, и его голова показалась из плеч, где пряталась всю дорогу.

— Тоже не ведаем-с, уважаемый, но, вероятно, не успели пропечатать их. Так поговаривают. Ну либо убили магов быстрее, чем те успели что-то сделать. Взбунтовались-то дикие, юронзии, с Дальнего Юга. Вы же знаете-с, что для этих глотку перерезать даже собственной матери — дело плевое.

— Юронзии не имеют привычки объединятся друг с другом, — заметил Вицеллий. — Их разрозненные племена ненавидят друг друга больше, чем северян.

— Говорят-с, что весь поступивший приход рабов — это одно племя. Но никто не знал. В песках война, юронзиев нынче много стало уходить с молотка.

— Нет, Гань, — заметил другой стражник. — Шептали ж, да и сам командир говорил — это все из-за подготовки к Рабскому Торжищу. Просто не углядели, рабов тьма.

— Ясно. Вот к чему привела недалекость рыночных ревизоров, — хмыкнул Вицеллий. — Поплатились собственными головами за лень сверить данные о поступлении. И усадили, значит, всех юронзиев в одно помещение.

— Когда прибудут маги из Тролетьера? — спросил Юлиан.

— Не знать-с.

— Понятно. Мы не можем ждать, Юлиан, — вздохнул старик-веномансер.

— Можно попробовать миновать город через северо-восток, вплотную к горам, — неуверенно сказал граф Лилле Адан, качая головой. — Так есть вероятность пройти незамеченными, нас немного. Да и мы не рабовладельцы… Однако…

— … здравая идея! — перебил мастер и, не выслушав ученика, направил кобылу дальше по тракту. — Поехали, Юлиан.

Граф помялся в раздумьях, а потом последовал за учителем. Стража попереминалась с ноги на ногу и опасливо взглянула в сторону проезжающих через лагерь вампиров.

— Что им, богатым, неймется, а, Олкурий?

— Е’тан знает… Чертовы богатеи, видать, думают, что раз кошель до земли, то люди песков их не тронут.

— Чую, будем-с их снимать потом с деревьев. Когда явятся маги с Тролетьеры.

— Быстрее бы… Хоть бы, Гань, эти юронзии не решили бежать в Ноэль к свободе.

— Не додумаются, Олкурий. Это же-с песочные люди, у них вместо мозгов — песок да труха! — грубо рассмеялся стражник.

Лагерь остался позади. Впереди недолго еще тянулись цитрусовые сады, но очень скоро они окончились. На смену пришли виноградные плантации с изломанными и неухоженными лозами. Из-под песчаной земли виднелась густая поросль паразитной опарийки, которая удавом ползла к лозам с целью удушить. Ни одного раба никто не заметил, как и надсмотрщиков. Вообще, все вокруг казалось опустелым и заброшенным, меж рядов лежали кинутые в спешке мотыги, а некоторые были так и вовсе со следами крови.

Рваные легкие облака бежали по голубому небу, их гнал западный ветер, подталкивая в спину и всадников.

— Давайте свернем вот здесь, — показал у трехлучевой развилки на тропу, что вела к небольшой деревеньке северо-восточнее, граф.

— Выбирать не приходится, — поморщился Вицеллий, а затем по обыкновению высокомерно произнес. — Я надеюсь, что этот скот перебьют как можно скорее. Им повезло, что отделались от магов вовремя.

Юлиан ничего не ответил. Он родился там, где человек был рабом суровой жизни, но не какого-нибудь господина с плотным кошелем. А потому граф рабство не любил всей душой, хотя и понимал, что именно благодаря ему Юг так велик и богат. И только благодаря рабству стало возможным мирное соседство вампиров, нагов и оборотней с людьми.

Где-то там, вдалеке, прорисовывались очертания каменной стены Саддамета. В свое время Детхай враждовал с Дюльмелией. Саддамет, город на границе, был отстроен подобно северным городам-крепостям. Имел следы былого глубокого рва, ныне засыпанного, и несколько фланкирующих башен в стенах. Однако Детхай уже больше сотни лет не вынимал меча из ножен, предпочитая воевать золотой монетой, так что ворота и часть стены беспечно снесли, оставив широкие проемы. Да и многие дома уже ютились снаружи кольца, а сам окруженный маленький город, вокруг которого вырос уже новый, большой, использовали для проживания знатные господа.

По левую руку в небо устремились остроконечные горы, а сам отряд шел по заброшенным виноградным плантациям. Вдоль неказистой тропы россыпью лежали поселки, состоящие из господских домов да бараков. Здесь, на этих землях, когда-то трудились невольники. Но теперь никто не следил за вялыми кустами и буйной опарийкой. Вокруг торжествовало зловещее безмолвие.

Хотя нет, следили. Там, где обычно вешают пугала от воробьев, остроглазый Юлиан заметил труп. Его насадили на крепкую жердь через задний проход, а на голову надели широкополую шляпу. Пустые выколотые глазницы глядели в голубое небо, а богатые одежды, рваные, со следами крови, не оставляли сомнений — убитый был некогда обеспеченным человеком, скорее всего, господином этих земель.

— Хм, плантатор. Бедняга! — подытожил Вицеллий, безучастно пожал плечами и уткнулся дальше в чтение.

Бледные Фийя и Кайя уже как с пару часов молчали и не произнесли ни слова. А теперь и вовсе от страха полностью окаменели, прижали ладони ко рту и смотрели в ужасе на зловонный и оскверненный труп, одежды которого трепыхались на сильном ветру.

В воздухе стоял отчетливый и въедливый запах гнили, но уже не от подвешенного на жерди пугала. В яме по-над дорогой, немного справа, меж вырванных виноградных лоз, лежало множество трупов: надсмотрщики и семья плантатора. Несколько детей, женщины, молодые и старые, мужчины всех возрастов — по их телам уже вовсю ползали черви, а глаза выклевали вороны. Порывистый северо-восточный ветер относил в сторону удушливое облако смерти, что собралось над ямой, но это помогало лишь отчасти; чуткие к запахам путники скривились либо зажали носы от смрада.

Неожиданно за виноградной лозой, чахлой и забытой, безжизненно висящей на деревянной решетке, что-то мелькнуло. Кто-то пробежал между рядочками и скрылся за другим кустом с гибкими ветвями. Юлиан нащупал меч рукой, и уже через мгновение ноги коснулись земли, на что молодые айорки лишь похлопали глазами, не понимая, отчего господин вдруг решил покинуть седло.

— Не переживай, это гримы, — не отрываясь от книги, деловито произнес сухим голосом Вицеллий. — Не трать на них время, поехали дальше.

И действительно, из-за куста выглянула собачья черная морда с неясными очертаниями. К ней присоединилась и другая — и вот уже спустя полминуты отовсюду смотрели десятки пар блеклых глаз волков, собак, кошек, птиц и даже одного стоящего на четвереньках голого человека. Они все мягко ступали по земле, не оставляя следов, а полупрозрачные тела искажались, то теряя контуры, то восстанавливаясь. Гримы были не опасны, но имели свойство стягиваться к местам массовых смертей, питаясь витающими в воздухе болью и страданием. Именно поэтому их ошибочно называли предвестниками смерти, хотя, как раз наоборот, они являлись просто-напросто ее следствием.

Граф вложил меч в ножны, вернулся к беспокойному коню и скользнул в седло. С нервным фырканьем Тарантон унес всадника дальше по тропе, от призрачных демонов. Когда отряд отъехал достаточно далеко, настороженным взглядом Старейшина уже посматривал на веномансера.

— Как вы так быстро разобрались, что это гримы? — пронзительные синие глаза пытались прочувствовать старика и понять, как он смог первее Юлиана узнать, кто это был.

— Тела убитых были тронуты только червями, Юлиан — это раз. Здесь на много миль вокруг одни плантации, поэтому из низших живут лишь гарпии, прячась в горах, да чертята. Но гарпии вероятно нашли жирную кормушку восточнее, и сюда еще не добрались, да и не стали бы они бегать меж кустов, — и действительно, уже не раз со стороны полей, стоящих почти вплотную к острым хребтам, Юлиан видел кружащие стаи демонических птиц. — Ну а чертят, судя по остаточному запаху наррианта, перетравили за пару недель до восстания, иначе бы мы нашли здесь не гнилье, а обглоданные кости. А если бы это был кто-то из рабов или выживших, то мы бы учуяли их издалека — ветер в нашу сторону. Ещё назвать несколько причин? — веномансер насмешливо посмотрел на пристыженного графа.

— Нет, вы правы! — Юлиан смутился от своей несообразительности.

Пора было бы уже привыкнуть, что это Юг, где низшие демоны практически не встречаются, ну разве что для забав обитают в клетках у богатых господ. Но Юлиан, рожденный в суровом Офурте, еще не мог до конца смириться с мыслью, что все вокруг не хотят его сожрать, переварить и выплюнуть.

Спустя час пути путники уже брели между холмов, по предгорной местности, и со скучающим видом смотрели по сторонам. Вицеллий, за которым Юлиан ранее не замечал любви к чтению, теперь пропадал мыслями в книге, а девушки ехали на удивление тихо. В свою очередь, граф прислушивался ко всему окружающему. Саддам прятался где-то справа, тонул за изогнутыми покрывалами пригорков с виноградом, и лишь изредка показывался своими темными стенами, чтобы снова нырнуть за цепь холмов.

Вдруг Юлиан услышал за пологим кряжем топот. Он быстро приближался. Из-за поворота показались шестеро всадников, одетых крайне разношерстно: кто-то был в потасканных рубахах с напяленными поверх шароварами, кто-то в богатых одеждах не по размеру. Верхом все, как на подбор, держались неумело, но в руках сверкали тесаки, булавы, копья, а за спиной висели луки.

— Глядите! — закричал один. — Еще одни богатеи!

Можно попробовать сразиться, но рядом с Юлианом находились две барышни и один старик, которых могла поразить любая шальная стрела. Всадники, на щеках которых пестрели магические рабские знаки в виде выжженного круга, обступили маленький отряд.

— Хы-хы, ты глянь, как одеты. А это кто, рабыни?

— Скорее всего, — ответил своему товарищу другой раб.

— Мы — выходцы из Ноэля. Мы — не рабовладельцы. Пропустите нас! — возвестил Юлиан.

На служанок, нежных и молоденьких, уже с вожделением поглядывали рабы, а их пальцы гладили грубые лезвияе тесаков со следами запекшейся старой крови.

— Ага. Что же вы поперлись в стороне от города, а? — расхохотался юный раб с типичной южной внешностью: карими глазами, смуглой кожей и длинным носом.

— Правильно сказал Рингви, что все хитрожопые обойдут город рядом с горами! — второй раб блеснул алчно глазами. — Ну-ка, слезайте с лошадей и доставайте ваши кошели! Чтобы мы их потом долго не искали.

— Так вы, освободившись от оков рабства, стали свободными или грабителями? — нахмурился Юлиан.

Сборище рабов примолкло, задумалось. Но все это длилось недолго, и по губам мужчин расползлись ядовитые и довольные улыбки.

— Мы свободны, поэтому теперь делаем, что захотим: хоть грабим, хоть убиваем, хоть насилуем.

Один из рабов, облизывая губы при виде кареглазой стройненькой Кайи, сам слез с тощей кобылки, что, вероятно, раньше таскала плуг.

— Слезайте! — прикрикнул третий. — И вы, милочки, тоже.

— Чур я первый! А ты пока последи за этими богатеями, — самый высокий из всех, бледный и сероглазый, скорее всего потомок северянина, по имени Дормун, тоже выскользнул из седла.

— Дурак, сначала надо старика и богатея убить! — зашипел четвертый. — Девок потом.

Несколько мужчин, ощерившись самым разным оружием, двинулись в сторону Юлиана. Шли спокойно, улыбались и понимали, что тщедушный старик, две крохотные женщины и слащавый аристократ не представляют опасности. Да, у высокого северянина из Ноэля был меч, но что сделает один против шестерых? Ничего!

Тот, кого назвали Дормуном, согласился, что нужно сначала разделаться с мужчинами, а затем приступать к девицам, и выставил вперед длинное копье.

Фийя и Кайя всхлипнули и сжали изо всех сил поводья. Старик Вицеллий, к удивлению, продолжил читать, лишь время от времени иронично поглядывал исподлобья на подходящую ораву вооруженных и громких рабов.

— Слышь, а этот старый, он ничего не боится что ли? — ошарашенно произнес первый раб, по имени Крой, увидев спокойное лицо Вицеллия.

— Может он маг? — прокатилась по банде рабов волна страха.

— Тогда бы он уже убил нас! — покачал головой Дормун.

Юлиан ждал. Украшенный в рукояти гравировкой олеандрами клинок еще лежал в ножнах, но уже в беспокойстве подрагивал, словно чувствуя, что пришло время обнажиться и пролить кровь. Но графу желательно внушить рабам, что он носит меч лишь для красоты, поэтому он не стал опрометчиво бросаться в бой, а только выставил вперед руки, нацепил на лицо полуиспуганное выражение и молвил.

— Мы можем решить все мирно, друзья! Возьмите золото, заберите мой перстень! Он стоит, как сотни рабов, и на него можно купить роскошный дом в любом городе на Юге. И даже оплатить снятие рабского клейма. Отпустите нас!

С этими словами Юлиан выставил вперед руки и стянул с одной перчатку. Рабы шумно выдохнули.

— Ух, повезло же! — сам себе прошептал один из грабителей, затем чуть громче добавил. — Давайте этого сначала вздернем, старика потом.

Можно было бы крикнуть девушкам и веномансеру отъехать, потому что все бандиты, жадно пожирающие глазами извлеченный графом толстый кошель и сверкающий перстень, спешились. Но вдруг кто-то додумается достать лук?

Пусть они все подойдут… Еще… Чуть ближе… Ну же! Сначала нужно убить двоих, владельцев копья и меча. У остальных были при себе лишь грубые тесаки и короткие булавы, с которыми можно легко соблюсти дистанцию. Пальцы дернулись в желании ухватиться за рукоять. Мысленно Юлиан разгонял свое тело. Нужно расправиться со всеми как можно скорее, чтобы бандиты не нанесли вреда спутникам графа, а, к счастью, эти олухи, все как один, шли тучной толпой к Юлиану, алчно и глупо ухмыляясь. Старика рабы собирались убить в самом конце, ну а девушки значились в качестве приятного трофея. Луки продолжали висеть за их спинами, и Юлиан заметил, что у некоторых рабов и колчанов со стрелами-то и не было.

— Стоять! — послышался дальний окрик.

Пальцы графа замерли, но успели лечь на рукоять и обхватить ее. Дрожащий меч изнывал от желания убивать и молил извлечь его. Из-за холма, того самого, откуда вышли бандиты, показался мужчина верхом на крепком жеребце. Его сопровождал отряд из десятка рабов. Несколько шли пешков, а двое из невольников были нагами.

Рука с некоторым сожалением соскользнула с эфеса — даже в борьбе с шестью рабами Юлиана могут ранить. Бороться же с семнадцатью было несусветной глупостью.

— Мы — свободные путешественники с Ноэля, — обратился Юлиан к подъехавшему всаднику, который остановил резню. — Почему ваши люди нападают на нас?

Пыль под сапогами спрыгнувшего с коня мужчины взметнулась в воздух, заклубилась и подхватилась порывами ветра. Из-под кустистых бровей пожилой раб с печатью на щеках в виде перевернутого треугольника, знака вампиров, потянул носом воздух. Не зная запаха Старейшин, раб решил, что перед ним — такой же, как и он.

— Приказом Рингви из племени Юронзиев… Кхм, мы следим за всеми дорогами вокруг города! — ответил басовито вампир, крепкий и статный, с изможденным от тяжелого труда лицом и огромными растресканными ручищами.

— Мы желаем проехать, наш путь лежит через Детхай, а мы — не участники невольничьего рынка. Пожалуйста, пропустите нас, мы не замешаны в ваших войнах.

Юлиан говорил спокойно, без дерзости. Сейчас был не тот случай, чтобы демонстрировать свой статус.

— Да что ты болтаешь. А кто эти женщины? — незнакомец-вампир поднял бровь и обратился к притихшим айоркам. — Эй, вы! Вы — свободные женщины или рабыни, милочки?

— Свободные, — промямлила Фийя и втянула голову в плечи. Ей не нравился взгляд раба, грубый и жесткий.

Кайя молчала, лишь хмуро посмотрела сначала на Вицеллия, отчего ее лицо перекосилось в ненависти, потом безразлично мазнула по графу. Ее девочкой купил на невольничьем рынке Гор’Ахаг, и Юлиан не сомневался, что веномансер принуждал Кайю к близости с раннего возраста. Однако, тихая Кайя при господах всегда показывала себя скромницей, не жаловалась и все терпела. У нее была возможность покинуть старика по закону дважды, но она все еще жила с Вицеллием. Когда Юлиан обращался к Кайе и тоже наставлял ее, что ответить, если спросят, та лишь безучастно кивала и соглашалась, что да, скажет, что она свободная.

— Мы — рабыни! — наконец, возвестила, хрипловатым от беспокойства голосом Кайя и, предчувствуя возможность мести, указала пальцем на старика веномансера. — Он купил меня в Зунгруне!

На небольшой отряд из Ноэля наставили копья и тесаки. Пара нагов, облаченная в длинные рубахи, оскалившись, подползла чуть ближе, и острия копий блеснули в вечернем свете солнца.

— Ну-ну… — расхохотался вампир-раб. — Отвезем их Рингви, пусть подвесит на стенах рядом с другими.

— Может здесь с ними разделаемся, Лойс? — хмуро произнес Дормун, не выпуская из поля зрения руку с перстнем, уже укрытую перчаткой. Также он проследил взглядом, куда смазливый богатей спрятал толстый кошель.

— Нет! Вам же сказали, дурни, всех господ вести к Рингви. Глухой что ли?

— Да зачем опять тащиться в город? Там, за тем куцым холмом, у поместья Хадролота, старый дуб, Лойс. Ветки крепкие, им хватит!

Один из нагов качнул головой и осторожно коснулся рукава Дормуна.

— Юронжии, — прошипел он, предупреждая. — Не ришшкуй, Рингви это не понравитшаа.

— Следуйте за нами, господа нерабовладельцы! — рявкнул Лойс и отдал коню приказ пятками

Кайя под пристальным взглядом безмолвного Вицеллия проехала вперед, ближе к Лойсу. Рабы перед ней расступились, пропуская. Время от времени айорка оглядывалась и с упованием на месть с ядовитой улыбкой смотрела на старика-веномансера. Потом встречала обвиняющий взгляд Фийи исподлобья и тут же отворачивалась.

— Фийя, — прошептал, касаясь своей ногой ноги служанки, граф. — Скажи им, если что — ты рабыня. Тогда они тебя отпустят.

Пальцы айорки сжимали поводья кобылы так сильно, что побелели костяшки. По телу Фийи под серым платьицем и легкой накидкой пробежала дрожь — она боялась, но не за себя, а за Юлиана. Вицеллий обменялся взглядами со встревоженным графом. Старик был совершенно непоколебим и безмятежен. Даже вероломство Кайи не выбило Вицеллия из колеи.

Холмы измельчали и выровняли свои кривые спины. Город Саддамет теперь вырастал из-под земли, увеличивался, крепкие стены устремлялись в полыхающее закатными цветами небо. И вот, спустя час под конвоем отряд ступил на мертвые улочки города за стеной. Перед глазами путников развернулось ужасное зрелище. Распахнутые во всех без исключения домах двери зияли чернотой, а из жилищ доносился до рвоты резкий и сладостный запах гнили вперемешку с испражнениями. То тут, то там лежали нагие и изнасилованные тела женщин, а рядом с ними, уставившись изуродованными в крике лицами в небо, словно взывая в мольбе к дюжам, покоились их мужья, братья, сыновья и отцы.

Между неживыми домами с выбитыми окнами, выломанными дверьми и следами пожаров волочились рабы, в господских одеждах не по размеру. Их тела пахли страшным букетом из вина, грязи, пота, страха и ненависти, а осоловелые глаза искали в горах мертвецов что-нибудь ценное. По тихим вечерним улицам гулял прохладный ветер. Город Саддамет был мертв. Как мертвы были и опустошенные гневом рабы, которые, подобно гримам, бесцельно бродили меж трупов в ожидании магов и злых господ с Тролетьера.

«Вот как воспользовалось свободой большинство» — горестно отметил про себя Юлиан, различая выглядывающие блеклые тени из-за углов. Месть рабов, безжалостная и свирепая, обрушилась на всех жителей Саддамета без разбора, будь то честный портной или зажиточный плантатор. И вот теперь, когда врагов унизили, раздели и убили, невольники не знали, что делать дальше. Может некоторые и покинули Саддамет в поисках новой жизни, но большинство же осталось здесь, мародерствуя и пользуясь господскими благами.

Главная аллея с обугленными и поваленными деревьями извивалась, петляла между смердящих могил, некогда бывших домами. Путники прошли под красивой аркой из крашеного дерева, ступив во внутренний город, Хозяйский город. Здесь стояли крепкие и богатые поместья с ухоженными садами. В центре города, на площади, возвышался трехэтажный храм Природных Дюжей, сейчас разграбленный и пустой, со следами пожара. Его стрельчатые арки покрылись копотью, а на ступенях лежала груда извергающих вонь бывших господ Саддамета.

— Золото, они предлагали золото, представляете! — засмеялся счастливо Лойс, вспоминая тот кровавый день. — Молили отпустить их семьи, пощадить детей. Но почему наших детей никто и никогда не щадил, а? Почему эти собаки их отбирают, когда они подрастают, и везут, юных, на рынок, чтобы продать какому-нибудь похотливому скоту за звонкую монету?

Около здания Плениума колыхались одиннадцать подвешенных за горло тел. Вероятно, один плений успел сбежать, либо же покоился в общей могиле у храма. Плениев, по традиции, всегда была дюжина.

— А вот эти тоже прибыли из твоего Ноэля, — Лойс, неумело управляя фыркающей лошадью, показал острием меча на вздернутых под навесом таверны «Посонка Авины» трех мужчин, в светло-бирюзовых одеждах жителей Цветочных земель. — Утром подвесили, я лично петлю накидывал. Они так громко просили Рингви о пощаде, что надорвали глотки.

Ответа не последовало. Отряд остановился у соседнего с храмом Дюжей здания, чуть ниже, но шире и богаче, с вычурной мраморной лестницей, окаймленной тяжелыми вазами с желтыми опунциями. Из темного проема Плениума доносились смехи и громкие выкрики.

— Слезайте, господа нерабовладельцы! — насмешливо возвестил Лойс и неуклюже спустился с лошади, отобранной у одного из плениев. — Рингви ждет вас, а потом вас жду я. — и захохотал.

— А куда потом трупы, Лойс? — вмешался мрачный Дормун, до сих пор не спуская глаз с руки аристократа, под перчаткой которой прятался дорогой перстень. — В общую кучу же, да?

— Потом делай, что хочешь с телами, хоть насилуй, Дормун. Но кареглазку не трожь, она из наших.

Темноволосый раб коротко кивнул и встал ближе к Юлиану, чтобы после убийства первым участвовать в дележе его добра. Вицеллий вдруг скользнул рукой под пелерину, что не укрылось от наблюдательных глаз графа. Спрыгнув на землю, Юлиан подал Фийе руку, и девушка тихонько вылезла из седла — ее рука была холодна, как лед, а в глазах царил страх. Северянин, стараясь сдержать дрожь, улыбнулся, как можно бодрее, чтобы не пугать девушку своим страхом еще сильнее.

— Кайя, что же ты теперь будешь делать? — обратился к притихшей рядом с другими мужчинами рабыне Вицеллий.

Девушка вытянула лицо, похлопала глазами и задумалась. Казалось, что она еще не терзалась мыслями о будущем и жила лишь настоящим, но уже через пару секунд айорка взяла себя в руки и гордо задрала нос.

— Я посмотрю сначала, как Вас… — Кайя исправилась, и продолжила хриплым от злорадного возбуждения голосом. — Как тебя, чертов хрен, подвесят на стене! Плюну на твое старое тело, которое ты смел класть на меня. А потом уйду и буду свободной! У меня нет рабского клейма, и я буду счастлива!

— А на что же ты будешь жить, Кайя? — поинтересовался совершенно спокойным голосом веномансер. — Ведь до сегодняшнего дня одевал тебя, дарил украшения и кормил я.

Кайя подернула плечами — она не знала.

— Какая тебе уже разница, козел старый?

— Ну что ж, раз уж пришел, как ты говоришь, мой час, то уже никакой, — с легкой насмешкой в голосе сказал Вицеллий Гор’Ахаг. — Но я бы на твоем месте забрал у меня, твоего бывшего господина, все золото. Оно ведь тебе понадобится, Кайя? Или ты отдашь его прочим рабам, чтобы те распотрошили то, что твое по праву, а?

С этими словами Вицеллий вновь скользнул под плащ, достал сморщенной рукой плотный кожаный кошель и потряс им в воздухе по дуге, с ядовитой ухмылкой наблюдая за бегающим вслед за кошельком туда-сюда взглядом Кайи.

Алчность в молодых карих глазах разгоралась все ярче и ярче. Девушка видела прикованные к мешочку с монетами взоры других невольников, и, наконец, не выдержав, спустилась с лошади. Осторожно ступая, она подходила все ближе и ближе. Потом резко выкинула вперед руку, держась подальше от старика, и жадно вырвала кошель. Прижала к своей груди, и вернулась к кобыле, а испуганными глазами огляделась по сторонам — уж не покусится ли кто на такое сокровище. Но все пока держались в стороне. Пока. Два нага что-то тихо прошипели друг другу на своем, змеином, языке.

Юлиан потянул чутким носом воздух. Он узнал запах, который источал кошель. Как можно незаметнее для окружающих Вицеллий Гор’Ахаг протер ладони платком, убрав яд, и выкинул его. Со стороны могло показаться, будто привередливый чистоплюй просто счищает грязь.

Под нацеленными на отряд копьями Юлиан, Вицеллий и Фийя, оставив коней снаружи, прошли сквозь распахнутые высокие двери Плениума внутрь. Оттуда доносились громогласные раскаты смеха. Боязливая Кайя, которая не хотела потерять кобылу, вцепилась той в поводья и пошла следом за всеми, на всякий случай держась ближе к Лойсу. Тот глядел на нее покровительственно и предвкушающе.

Там, в центральном зале, сейчас заваленным золотом, шелками и украшениями, сидели на скамье несколько коренастых мужчин и пили. На столах были расставлены яства, вино в бронзовых кувшинах, а на широких золоченых тарелках лежали цитрусы. Каменные куполообразные своды Плениума украшали многочисленные ленточки, кошельки, ракушки, можжевеловые веточки, резные женские фигурки, монетки и прочие символы Дюжей.

Один из пьющих обернулся и встал, услышав цокот, вытер сильные руки о хлопковое полотенце и тыльной стороной ладони очистил губы. Лошадь звонко ступала по мраморной мозаике, которая была выложена на полу главного зала в виде двенадцати символов, сплетенных между собой сложным узором.

— Еще одни? — низким голосом с сильным акцентом спросил у раба Рингви, Рингви Восставший, Рингви Дикий.

— Да. Пытались обойти город вдоль хребтов.

Рингви был очень широкоплеч, но невысок. Его красно-коричневая кожа, каштановые волосы и приземистое телосложение выдавали жителя Диких земель, края Юга, откуда поставляли сильных, крепких и выносливых рабов. Однако, и самых яростных бунтарей по натуре, тех, кто рождался на полях битв посреди песков, и кого еще в колыбели окропляли кровью врагов. На правой щеке Рингви пестрело белоснежное круглое клеймо — он был человеком.

Юронзий, облаченный в богато расшитую рубаху с высоким воротом, белоснежные шаровары с накинутым поверх тела расписным васильковым халатом, смотрелся очень экзотично — кирпичная кожа резко контрастировала со светлыми и мягкими одеждами, а угловатое лицо казалось еще жестче. Рингви был словно не из этого мира, но, взятый в рабство на войне, он принес в спокойные господские земли смерть и хаос из своих земель.

Соратники Рингви, такие же краснокожие и коренастые, с грубыми и мужественными чертами, схватились за лежащие на скамьях мечи, и поднялись к своему предводителю. На лицах этих иноземных мужчин тоже было написано, что они с рождения приучены к клинку и виду крови — об этом говорили и жестокий взгляд, и уверенный хват меча, и грациозные движения крепких тел.

— Почему я не слышу приветствий и поклонов, а? — громко сказал Рингви и обратился к своим воинам. — Как сладкожопые с севера обычно здороваются, а, братья?

— Да осветит солнце ваш путь! — загоготал один из юронзиев, схватившись за живот.

— Ты тоже, хозяин некрополя, не слишком приветлив, — ответил хмуро Юлиан.

Рингви Дикий подошел к Юлиану, который возвышался даже над северянами, задрал почтительно вверх голову и рассмотрел бледное и узкое лицо с длинным носом, синие глаза и черные, как перья ворона, волосы. Вицеллий вместе с Фийей встали чуть позади, стараясь не привлекать к себе лишнее внимание, ну а Кайя топталась где-то сбоку, рядом с Лойсом, поглаживая кобылу по теплой морде.

— Рингви! — дернулся в предупреждающем крике Лойс. — Осторожнее! Они вампиры.

И хотя меч Юлиана уже болтался у Лойса на ремне в вычурных ножнах, находиться рядом с высоким длинноруким вампиром было не лучшей затеей. Однако Рингви даже не шевельнулся. Он не мешал Юлиану изучать доселе незнакомых ему юронзиев с их экзотичной внешностью, и сам же отвечал встречным любопытным взглядом, ибо бледные и черноволосые северяне даже в Детхае были редкостью.

— Откуда будешь? — спокойно спросил Рингви Бунтарь.

— С Ноэля…

Красивое мощное тело, подобно дикому зверю, изящно двигалось под одеждами. Голова Рингви была очень коротко, по-рабскому, острижена, хотя, как известно, народы далекого юга любили носить длинные волосы. В ушах бунтаря сверкали дырки — когда-то там были украшения. Те, кого Рингви назвал братьями, тоже имели клочковатые короткие и грубые волосы, по которым небрежно прошлись ножом, срезая пряди.

— Почему ты молчишь, рабовладелец? Ты должен умолять меня сохранить тебе жизнь! — спустя минуту после открытого обмена взглядами громко рассмеялся Рингви. — Неужто от страха передо мной ты забыл, что у тебя есть язык?

— Я не рабовладелец.

— Тогда что ты забыл в Саддамете?

— Мы просто проезжаем мимо, мы не собирались участвовать в Больших Торгах и покупать невольников. Мы оказались здесь по воле судьбы, Рингви, стечению обстоятельств… Как и ты.

— Рингви… Он врет… — начал было Лойс, желая рассказать про историю служанки Кайи, которая выдала своих господ и призналась, что она — рабыня.

— Да закрой рот, Лойс! — рявкнул на посмевшего снова вмешаться раба юронзий. — Еще слово, и твоя задница сядет на меч.

Мужчины из племени Рингви усмехнулись и с пренебрежением уставились на раба, шумно переговариваясь между собой на диком и грубом языке с сильной фонетикой. А Лойс насупился и притих, лишь плотно сжал губы да теперь буравил взглядом то юронзиев, то господ из Ноэля.

— Судьбы? — вернулся к теме разговора Рингви. — Ее не существует, как и богов. Знаешь ли ты, доже’кайрой, с кем говоришь? Я, хозяин Руха, должен был умереть славной смертью и оказаться со своим другом в Песчаных залах Красных гор, а не здесь… Нет! Были бы боги и судьба, меня бы не опоили с братьями и не продали в Рабском просторе! — лицо юронзия в презрении искривилось в кислую мину, он помолчал и добавил. — Как тебя зовут?

— Юлиан.

— Ты видел на Цитрусовом большаке войско? — глаза Рингви стали серьезнее и он подошел почти вплотную. — Сколько их?

— Много. Они ждут, что вы отправитесь в Зунгрун освобождать других рабов.

— Болваны! — расхохотался Рингви и отскочил по-звериному назад в большом прыжке. — О’шаройне, Песчаные Боги, с чего они взяли, что я пойду на Зунгрун? Hyragata, dagmone!

Затем он задумался, подошел к столу и рывком схватил золотой кубок с вином, опрокинул в себя и зашагал туда-сюда, рядом с братьями, что молчали и лишь время от времени что-то брали со стола и жевали. Их мощные челюсти легко раскусывали кости, а зубы сверкали белизной хищников.

— Там слишком много клеймовщиков, — Рингви и с отвращением коснулся белого пятна на щеке. — Мы все падем еще на подходе в Зунгрун.

— Вы и так падете, — осторожно заметил Юлиан. — В Саддамете нет ворот, в город легко попасть с любой стороны света, а рабы — это не войско.

— Мне нравится твоя честность. Я знаю, доже’кайрой! Я водил в бой войска с больше, чем тысячей храбрых воинов Р’онзи! Я все это знаю! — Рингви открыто улыбнулся, на лице засверкали ровные зубы. — Мы умрем, но встанем у Детхая таким комом, что он нами подавится! Что он будет смердеть при одном виде нашего песчаного племени!

Юронзии вокруг Рингви воодушевились. На их лицах засияла победоносная улыбка, и они словно выросли и расправили после слов предводителя крепкие плечи под господскими одеждами. Лойс же, как и некоторые другие рабы, стоящие в стороне, наоборот, побледнели и нервно стали переминаться с ноги на ногу, сгорбились и будто стали еще меньше. Им не нравилась эта затея. Однако идти было некуда. На лицах зловеще сияли белоснежные клейма, а значит, любой рабовладелец на Юге, коих было несметное количество, будет иметь право присвоить беглецов себе. Те, кто заклеймен печатью рабства, несут это знамя до самой смерти. Да, были случаи, когда освобождали от клейма, но это происходило так редко, а истории обрастали такими невероятными слухами, что надеяться не приходилось.

— А что ты…Что за «воля судьбы» привела тебя в Саддамет, доже’кайрой?

— Наш путь лежит в Элегиар.

— Зачем? — поднял бровь юронзий, возвращаясь к столу, и стал посматривать с интересом уже на безмолвных спутников графа. — Ты говоришь, что ты не доже’кайрой… то есть не рабовладелец. А кто эти женщины, а?

— По приглашению давнего товарища учителя, — Юлиан нахмурился. — Женщины свободны, они не рабыни, а айорки. У них, как ты видишь, нет на щеках магических клейм, Рингви, ибо в наших землях к айорам относятся, как к членам семьи.

В это время Рингви откусил здоровенный кусок мяса, снова вытер рот хлопковым полотенцем и убрал остатки ладонью, затем сделал глоток душистого вина из золотого кубка и отошел от стола. Он схватил небольшой инкрустированный самоцветами кинжал и пошел в сторону отряда вампиров. Мускулистые руки юронзия играли с оружием, подбрасывая его в воздух и ловко хватая за рукоять. Вместе с тем, мужчины с общины Рингви переглянулись между собой и в счастливом оскале стали ждать развлечения.

— Мне ничего не говорит это слово, Юлиан. Тех, кого здесь называют рабами, в Песчаных землях кличут доженами, но от этого ничего не меняется — они рабы. Но ты мне симпатичен, северянин с Ноэля! Мой песчаный народ Р’онзий уважает тех, кто не смердит от страха при первой опасности.

Юронзий молчал. Хитрые темно-карие, почти черные глаза, чуть узкие, лукаво посматривали на аристократа. Затем, выждав некоторое время и наслаждаясь безэмоциональным лицом Юлиана, которое понравилось Рингви, предводитель рабов продолжил.

— Пошутим же над судьбой! Пусть женщины определят вашу участь, — Рингви оскалился, а юронзии, в землях которых женщины приравнивались к скоту, вокруг него загоготали, с удовольствием поглядывая на обескураженных айорок. — Если они считают себя свободными и не угнетенными, пусть скажут об этом. Или придумают, как вас убить, а я исполню.

Юлиан кинул косой взгляд на кашляющего веномансера, который пытался привлечь к себе внимание. Краем глаза старик показывал на Кайю. Та стояла недалеко от Лойса и ручкой вытирала испарину со лба. Ей поплохело. Идея родилась неожиданно, дерзкая, но осуществимая.

— Хорошо, Рингви, это здравая идея, ибо никто, кроме самих рабов, никогда не скажет точно, угнетен он или нет, — Юлиан обратился к молодым женщинам и произнес уже сурово. — Говорите правду, Кайя и Фийя! А уж, если кто из вас соврет, то пусть наш справедливый и мудрый дюж Е’тан покарает обманщицу.

Рингви громко и довольно засмеялся, сложил руки на массивной груди и широко расставил ноги.

— Мы — свободные! — пропищала Фийя, макушка которой торчала из-за плеча графа.

— Мы — рабыни! — с ядовитой улыбкой, хотя и чуть испуганной, сказала Кайя, и отошла еще дальше от своего бывшего господина, на всякий случай.

— Кайя, ты обманщица! — выпалила Фийя, дрожа и гневно выглядывая из-за рукава графа на Рингви. — Если бы она захотела, то ушла бы от господина Гор’Ахага, но она всю жизнь провела с нами!

Лойс с хмурым лицом подошел к Рингви, осторожно коснулся рукава расшитой белоснежной рубахи и сказал.

— Рингви. Врет он все! Рабыня, вон та, рассказала по дороге, что старик — ее хозяин, в детстве купил ее в Зунгруне. А вот этот высокий богатей, клянусь матерью, владелец вон той сероглазки, которая боится признаться.

Юронзий в безмолвной ярости уставился на раба и сверкнул злыми глазами. Средним пальцем, окутанным снятыми с трупов кольцами, он указал братьям на Лойса. Вампир побледнел и отшатнулся, сделал шаг назад, еще один, но его схватили под руки четверо крепких мужчин из племени Р’онзий, как они называли себя сами. Пятый обнажил из ножен длинный господский меч.

— Нет-нет! Рингви, Рингви!!! Пощади меня! Рингви! — закричал дурным голосом и попытался вырваться пожилой вампир.

Не смотря на то, что Лойс был вампиром, существом более сильным, чем простой человек, четверо юронзиев так крепко держали его, что тот лишь трепыхался влево-вправо от ужаса. Багряные жилы вздувались на плечах людей песков, пока пятый размещал меч за спиной Лойса. В конце концов, вампира с силой толкнули назад, он насадился задом на клинок, что вошел в него лишь наполовину, упершись в кость.

Истошные вопли прокатились под куполом Плениума. Все рабы отошли чуть назад, прикрыли рты растопыренными пальцами. Кто-то уже блевал в углу, не в силах сдержать себя. Те, что были вампирами, смотрели на убийство чуть спокойнее и вдыхали запах крови. Даже несколько нагов, с их смиренными нравами, нервно отползли ближе к выходу. Две айорки стояли, одна бледнее другой, и всхлипывали. Лишь на лицах Вицеллия и Юлиана лежала маска безразличия, хотя, все-таки, граф не выдержал и свел на переносице брови, сморщив лицо.

Когда крики и стоны Лойса затихли, а в круглой комнате повисла тишина, Рингви улыбнулся как ни в чем не бывало.

— Настоящие воины Р’онзий всегда держат данное слово!

Братья Рингви, что скорее всего были просто его личными воинами, одобрительно кивали и тихо переговаривались между собой на неизвестном Юлиану языке.

Юронзий же после этих слов подошел к Кайе и улыбнулся, сложив руки на груди. Меж пальцами блестел клинок.

— Продолжай, женщина! Я тебя слушаю.

— Этот… старый… хрен. Он всегда унижал меня. — Кайя продолжала смотреть на тело Лойса, дрожала, но пыталась взять себя в руки. Она злобно ткнула пальцем в Вицеллия, едва ли не рыдая от гнева. Тот же чуть склонил голову и казался совсем спокойным. — Он насиловал меня, когда я была совсем юна! Он заставлял ласкать его… Прислуживать. Называл… слабоумной, оскорблял. Он — само зло! Он…

Вдруг Кайя замолкла. Испарина сменилась градом пота. Рукой айорка скользнула к горлу, посинела, судорожно открыла рот и попыталась схватить им воздух. Кайя тужилась что-то сказать, но не могла, словно мешал ком там, где она пыталась его сдавить, чтобы убрать. Хватка не ослабевала. Мешочек с монетами глухо упал на пол, а девушка рухнула сначала на колени, потом на бок. Ее тело изогнулось в судорогах, Кайя пыталась сделать вдох, хотя бы один, легкие горели… но не могла. Немые муки бьющейся и катающейся по полу женщины видели все. Рингви осторожно отступил назад и прищурился, не веря тому, что видит.

— Что… Как… — прошептал юронзий.

Тело замерло, изо рта пошла пена. Наконец, муки женщины прекратились и она умерла. Толпа в ужасе расступилась и задрожала, а мертвая Кайя оказалась в центре опустевшего вокруг нее зала, словно проклятая богами.

— Ну что ж, значит боги все-таки есть, а, Рингви? — поднял бровь Юлиан, спокойно взирая на тело вероломной служанки.

Рингви молчал. По его лицу не было понятно, бледен он или нет, но вытаращенные глаза опасливо смотрели на мордашку Кайи, которая отчего-то сделалась синей, вспухла и исказилась в жуткой гримасе.

— Отпустите их! Верните им все! — прохрипел Рингви, затем обратился сам к себе шепотом. — За что же меня боги так наказали? За что?

Перед троицей в страхе расступились все рабы, пропуская. Вицеллий с деловым видом подошел к мертвой Кайе, вырвал у нее из одеревеневших рук кошелек, придерживая его платком, и спрятал под плащ. Затем снял с айорки серьги и кольца, взял под узду кобылу Кайи, насмешливо зыркнул на притихших рабов и повел лошадь за собой. Юлиан забрал с пояса Лойса свой меч. Отряд взобрался на коней, которых вернули по приказу Рингви, и покинул город. Буквально за воротами Вицеллий Гор’Ахаг отпустил поводья кобылы Кайи, что шла, пошатываясь. Животное остановилось, качнулось раз, качнулось два, и упало на бок, захрипело и умерло. А уже через четверть часа маленький отряд, слегка поредевший, вздыбал пыль с тропы.

— Тео! Тео Юлиан! — радостно возвестила Фийя, когда Саддамет остался позади. — А вы говорили, что богов нет! Вот! Они нас защитили!

Воздух наполнил смех двух мужчин. Вицеллий искренне хохотал во весь голос, оторвавшись от книги по генеалогии. Лицо старика выражало столь безудержную радость, что стало будто бы моложе. Через пару минут, когда смех смолк и мужчины теперь лишь фыркали и с улыбкой поглядывали на ничего не понимающую женщину, Юлиан решил все объяснить.

— Фийя. Учитель использовал борькор на кошель и намеренно передал его Кайе, а она, касаясь своего лица смазанными ядом руками, умерла от удушья спустя десять минут, — сказал, посмеиваясь, Юлиан. — Ты же заметила, что кобыла, которую гладила Кайя, тоже погибла?

— Так это были не дюжи, а Вы!? — воскликнула изумленно и неверяще Фийя.

— Замечательное создание, — иронично изогнул бровь Вицеллий, возвращая себя в свое обычное вредное и ворчливое состояние. — Верит в богов, старается лишний раз не напрягать свой и без того недалекий умишко и делает то, что прикажут. Идеально. А вот ты, Юлиан, меня разочаровал! — старик ядовито хмыкнул.

— Почему, учитель?

— Мне пришлось подсказывать. Если бы я этого не сделал, ты бы и не догадался.

— Я благодарен Вам, Вицеллий, — прижал руку к груди красивым жестом Старейшина. — Каюсь, не сообразил сразу.

— Вот-вот! Старайся соображать быстрее. Ум твой хоть и велик, но весьма медлителен, — с этими словами, привычно поиздевавшись над учеником, Вицеллий погрузился в чтение.

Юлиан не ответил на поддевку, а лишь улыбнулся. Вицеллий был бы не Вицеллием, не съязви он в такой момент. Хотя старик и вел себя странно в последние дни, сегодняшний его поступок, как обычно выверенный, развеял все сомнения. Перед графом был все тот же Королевский Веномансер — ядовитый, как сама его профессия.

Разрушенный Саддамет остался далеко позади, а по левую руку острая гора, очень тонкая и высокая, становилась все четче. «Палец Густы» — такое забавное название носила эта вершина, в честь дюжа любви. Она служила условной границей между королевствами. Видишь гору впереди и слева? Значит, ты еще в Детхае. Палец Густы остался позади? Уже Дюльмелия. Это королевство, управляемое тремя Наместниками, имело выход к Черной Найге и служило главным продавцом драгоценных камней, которые добывались благодаря черному труду рабов. Из недр Дюльмелии извлекали также железо, медь, олово и серебро.

Остановиться пришлось в маленькой деревеньке, заплатив пару сеттов хозяевам домов, чтобы те пустили на ночлег. Следующие полторы недели крохотный отряд брел по землям Дюльмелии, пересекая ее с запада на восток. Дороги были широкими и укрывались гравием, а по ним без остановки тек деловой люд.

Не раз и не два встречались наги, облаченные в платья и рубахи, вампиры и даже пара оборотней. Начался Юг, самый настоящий Юг!

* * *

Ближе к закату, когда кровавое солнце освещало опустевшие поля Дюльмелии, всадники ехали по тракту, тихонько переговариваясь. Чуть поодаль от тропы, под крепкой сосной, на плаще сидел мужчина: ни молодой, ни старый, с уже проступившей на висках сребристой сединой. Как решил Юлиан, он активно устраивался на ночлег, только-только начал разбирать заплечную суму, достал кожаную флягу и теперь жадно припадал к ней. Незнакомец с любопытством поглядел на проезжающих мимо путников и оторвался от воды.

— Странники! Да осветит солнце ваш путь! — мужчина, завидев явных иноземцев, поднялся со своей дорожной кровати-накидки и очень живо засеменил к дороге.

— И Вам здравствуйте, — кивнул головой Юлиан.

Вицеллий промолчал, лишь болезненно прищурился и, наконец, захлопнул книгу, уложенную около передней луки — глаза старика слезились. Чтение в наступающих сумерках никому ни шло на пользу, даже вампиру. И хотя Юлиан уже не раз говорил веномансеру, что читать верхом опасно, ибо лошадь — животное пугливое и за ней нужен контроль, Вицеллий на это лишь высокомерно огрызался.

— Я вижу, вы издалека! Быть может, вам интересно узнать новости и слухи Юга за монетку? — улыбнулся почтительно незнакомец. — Меня зовут Йонетий, Йонетий из Джамогеры, земли Нор’Мастри.

— Почему бы и нет. Учитель, вы не возражаете?

— Посмотрим, что скажет этот бродяга. Но только недолго. Темнеет.

Спустя пару минут троица уже восседала на расстеленных льняниках подле незнакомца. Тот, облаченный в широкополую шляпу с озорной желтой кисточкой на острой вершине, легкую рубаху с половинчатыми рукавами, коричневую жилетку да серые шаровары с полусапогами, достал трубку, потом сыпанул табак и с улыбкой испустил с пальцев искру, произнеся коротенько «Фиа'Раъш», что означало на языке Хор’Аф «Огонь».

Лошади с аппетитом жевали сочный спорыш рядом с примостившимися под сосной путниками. Последний луч солнца скользнул по широкой шляпе, на тулье вспыхнули металлические побрякушки-украшения, и небо над путниками погасло. Тут же поднялся ветер и погнал курчавые плотные тучи, которые не сулили ничего хорошего.

— Ну-с, с чего начать… — Йонетий затянулся дымом, посматривая на темное небо, которое пряталось за ветвями сосны. — Я следую из города Джамогеры, где находится моя гильдия Бродячих чародеев, — произнес красиво поставленным голосом мужчина с короткой бородкой. — Над Нор’Мастри сейчас сгущается мгла. Грядет война…

— С юронзиями? — спросил Юлиан.

— Нет, с молочным братом, — плечи Йонетия горестно подернулись. — Король Нор’Эгуса, Гайза Шейрос, не желает передавать озеро Куртул вместе с городом нашему королю. По соглашению город, как победное знамя, должен переходить от одного королевства к другому каждые полвека. Однако Гайза отказался следовать старым обещаниям.

— Гайза — это же наговское имя, — нахмурился Юлиан.

— Увы… Теперь вокруг светейшего трона, которые всегда занимала династия Идеорана, обвилась кольцами змея. Короля Орлалойя убили.

— Измена?

Йонетий постучал по мундштуку и попускал изо рта клубы сладкого дыма, которые унеслись порывами ветра. В глазах странствующего чародея томилась печаль. То ли от грядущей войны, то ли от смерти славного и старинного рода, то ли от личных жизненных передряг.

— Да. В середине зимы, с пару месяцев назад. Гайза Шейрос, который служил при дворе генералом, поднял восстание. Поговаривают, что генерал был для всего змеиного народа символом ясного рассудка, волевой руки и поклонения своим корням. А нагов-то в последнее время в Эгусе стало, как песка в землях юронзиев.

— Значит, измену поддержали…

— К сожалению, да! Не все, конечно… Ходят слухи, будто Гайза нарочно распространял о себе добрые новости. Наги, наги они ведь такие, весьма дальновидные создания с холодным умом… И Гайзу теперь называют не иначе, как прямым потомком праотца Шине.

— Высокомерное заявление, — заметил с ухмылкой Вицеллий.

— А что с придворными? — Юлиан вспомнил о Зостре Ра’Шасе, Старшем маге из столицы Нор’Эгуса.

— Часть отошла к праотцам, часть встала на сторону казарменного короля, — ответил Йонетий и придержал шляпу под порывом яростного ветра. — Всю семью светейшего короля Орлалойя перевешали, обвиняя в сговорах и пособничестве против новоявленного правителя. Так что пламя Прафиала, которое несли в себе потомки Идеоранов, окончательно потухло.

— Нет, насколько я знаю, — качнул головой Юлиан. — Нынешняя королева Элейгии, Наурика, из рода Идеоранов.

— Ах, да… Тут вы правы, почтенный. Запамятовал. Но все-таки, носителей зерна Прафиала становится все меньше…

— А что случилось с Зострой Ра’Шасом? Вы знаете что-нибудь о нем? Он был Старшим Магом при дворе в Нор’Алтеле.

— Мммм… Зостра, Белый вёх… Слыхивал, что он погиб, испепелив себя вместе с частью дворца, под полной луной.

Юлиан с сожалением выдохнул. У графа в планах было после Элейгии инкогнито навестить Зостру и пообщаться с ним касаемо встречи в Больших Вардах. Рыбак часто вспоминал этого величественного чародея и терзался мыслями — какая же судьба тогда свела его со скромным жителем Севера.

— Жаль, замечательный был маг, — продолжил Йонетий. — Из простых, но с благороднейшей и светлой душой. Его сын, Амай, прозванный Яснооким, сейчас в помощниках у нашего Архимага. Ему пророчат будущее великого целителя.

— Понятно… — пробормотал Юлиан, искренне опечаленный, что не успел встретиться с Зострой раньше. — А куда держите путь Вы, Йонетий?

— Он бежит от войны, — насмешливо ответил за мага с острой шляпой Вицеллий. — Ты же должен быть сейчас в Нор’Мастри по призыву Его Величества, да, колдунишка?

— Нет… нет… Что Вы… — чародей закашлялся и протер желтым платочком мундштук. — Я — член гильдии Бродячих Чародеев. Мы не участвуем в войнах. Мы — дети дорог и вольные маги.

— А в Коллегии знают о том, что вы вольные?

— Конечно, конечно… — чуть нервно протер еще раз мундштук, да так, что даже казалось, будто сейчас там засияет дыра, Йонетий. — Иначе бы меня здесь не было, почтенные, кхм…

Ядовитая улыбка так и осталась царствовать на сморщенном лице Вицеллия, а Йонетий, немного попыхтев трубкой, продолжил свою речь. Где-то в стороне, на тракте, скрипнула ось повозки — возничий торопился в сгущающихся сумерках к родной деревеньке, надеясь успеть до проливня.

— Так вот. После Джамогеры я попал в Байву, город на озере в землях Элейгии. Там самые крупные на юге академия магии и источник неги. В Байве сейчас переполох… — глаза странствующего мага засияли. — Мудрейшие мирологи создали уникальный зачарованный сплав, благодаря которому можно сделать каждую изготовленную из него вещь неимоверно прочной и, к тому же, искомо личной.

— Да что ты, — ухмыльнулся с явной издевкой в голосе Вицеллий. — И где же это использовать?

— Зря вы недооцениваете такое открытие, почтенный, ох зря… Не понимаю я Ваших колкостей… — проворчал безобидно Йонетий. — Из такого сплава можно ковать не только оружие и доспехи… То же рабство, например… Буквально вчера следовавший этой тропой беглый плантатор вместе со своей семьей рассказывал — в Саддамете взбунтовались рабы. Да вы ж должны знать…

— Да, мы как раз оттуда, — вежливо улыбнулся Юлиан. — Еле пробрались.

— Вот-вот! А теперь, представьте! Если выковать кандалы из этого сплава, который получился на удивление недорогим, то при транспортировке рабов до мага-клеймовщика не будет никаких опасностей, они крепче железа. Да хоть до самого рынка! Рабовладелец надевает кандалы и может перевозить невольника без клейма, не опасаясь восстания, а на рынке ему уже поставят нужный знак. Ох, именем Моэма, это же чудеснейше, правда? Насколько я знаю, это чудеснейшее изобретение уже пробуют в Золотом Городе.

Завидев, что лицо Вицеллия так и осталось с кислой миной, Йонетий помолчал, затем смущенно произнес.

— Я вижу, что Вам и это не очень интересно. Хорошо, тогда расскажу, что я узнал в Элегиаре. Ваш путь, почтенные, лежит же в его направлении?

— Да.

— Отлично! Но хочу предостеречь вас, добрые путники, что в Элегиаре сейчас неразбериха. Ох, неспокойное время, неспокойное, — сквозь ветви сосны, давшей приют магу, Йонетий взглянул в черное небо, предвещая грозу. — Хоть называй эту эпоху в честь Харинфа Повелителя Бурь, эпохой штормов.

— Что же произошло в Элегиаре?

— Одна беда пуще другой. Воистину глаголят, что родиться в королевской династии на Юге — дело трудное и опасное, а зерна Прафиала не дают своему владельцу мирной жизни.

— Пустослов, не трать наше драгоценное время! Ты совсем слеп, что не наблюдаешь в небе тучи? — отозвался недовольно Вицеллий, прячась под полы суконной накидки. — Давай короче и по делу.

Йонетий недовольно покосился на веномансера, но стерпел, будучи человеком интеллигентным, рожденным в семье пусть и небогатого, но аристократа.

— Когда я пришел в Элегиар, где пробыл с неделю… Хм… Да, это было в начале весны. Короля Морнелия Молиуса отравили. Поговаривают, что это сделал его брат, Джамо. Весь город подняла на уши гвардия. Обыскивали, казалось, каждый дом и рабский барак, даже в мою суму нырнули. Пресветлейший Морнелий выжил, но остался слеп на всю жизнь, а ведь ему всего лишь сорок лет.

— А что сделали с братом?

— Никак не знаю, увы, — улыбнулся вежливо Йонетий и почесал бедро длинными пальцами в тканевых митенках. — Если даже внутренний город закрыт, то в Золотой замок и мышь не проскочит.

— И это все, что ты узнал, чародей? — спросил Вицеллий.

— Вам мало? — искренне удивился Йонетий из Джамогеры и даже извлек мундштук глиняной трубки изо рта.

— С кем воюет сейчас Элегиар? — поднял бровь Вицеллий. — Кто сидит в Консулате? Какая политика складывается в отношении нелюдей в Золотом городе? Каков состав Коллегии магов?

— Какие у Вас точные вопросы… — протянул озадаченно Йонетий. — Увы, ведаю лишь про чародейскую область — Архимагом числится достопочтеннейший Абесибо Наур.

— И все?

— Да. Я свободный странник и не вникаю в политические интриги и войны чуждого мне королевства, почтенные. Знаю лишь о том, что коснулось лично меня и моей родины…

— Так куда вы направляетесь? — спросил путешествующего чародея Юлиан. — вы не ответили.

— Боится быть призванным на войну, вот и бежит куда глаза глядят, — хмыкнул Вицеллий, сложив на груди тощие руки.

— Я — паломник, — сконфуженно пробормотал Йонетий и коснулся шляпы, где висело несколько украшений. — И следую по Великим источникам неги. Раз уж в Детхае буйствуют рабы, то придется мне пойти сначала к озеру Офейи в Айрекке, а на обратном пути заглянуть на Мертвый Холм в Зунгруне. Да, надеюсь, что когда вернусь из Ноэля, в Детхае уже не будет этих воинственных существ.

— А зачем Вам в Ноэль? — удивился Юлиан де Лилле Адан.

— Как это зачем? Во имя Прафиала, да Ноэль же поднят из глубин нашими сердечными Праотцами, когда те вели за собой народ с Севера!

— Ах да… — Юлиан вспомнил программу обучения религии, в которую он не вникал, считая это пустыми сказками.

— Да что ты… — в свою очередь, Вицеллий ядовито улыбнулся. — Так из воды и подняли? Ради народа?

— Конечно. Это же Праотцы, наши благодетели, они заботятся о нас! Когда после жутких землетрясений Север отделился от Юга широким проливом, а потоки огня вырывались из недр кричащей земли и жгли все на своем пути, Великие Отцы отвели людей на тихий Юг, подняв Ноэль, чтобы по нему могли пройти.

— Охохохо… — расхохотался Вицеллий. — Но ведь демоны не могут чародействовать, колдунишка. А ведь есть еще версия, будто эти же Отцы и вырастили горы из пустошей, отчего и случились извержения вулканов. Что-то не сходится…

— Прошлое — туманно, но каждый верит в то, что хочет, — поджал с обидой губы Йонетий. — Это выбор каждого — по каким терниям следовать в объятия отца Фойреса, который возродит бренную душу и облачит в новые телесные одежды!

— Уж не поэт ли ты еще часом?

— Да, я — посол мысли и души, — кивнул Йонетий, и на его лицо легла тень неудовольствия от того, как Вицеллий кисло скривился.

— Хах. Ты не маг, колдунишка, ты — потешник!

Йонетий смолчал, сжал губы. И продолжил.

— Коль я не в силах утолить ваше любопытство скромными новостями, то могу попробовать узнать о будущем, что Вас ждет. За еще одну монетку, разумеется. Серебряный четвертак вполне подойдет, — Йонетий потерялся взором где-то в кроне деревьев, чтобы стерпеть обиду. — И мне пора будет устраиваться на ночлег, почтенные.

Прячась от колкого взгляда веномансера, от которого странствующий чародей уже порядком подустал, Йонетий склонил голову к груди. От наклона золотистая пышная кисточка на шляпе скакнула на другую сторону, а металлические побрякушки — символы каждого Священного места — звякнули меж собой. Юлиан кивнул, занырнул в кожаный и увесистый кошель, достал оттуда звонкий четвертак. Приняв с благодарностью монетку, маг спрятал ее под жилетку в кармашек и, выпустив пару колечек дыма, повел плечами. Будто готовился к чему-то.

— Кто первый?

— Пусть будет женщина.

— Хорошо, хорошо… Садитесь рядышком и расслабьтесь.

С легкой опаской Фийя, которая доселе молчала, подвинулась ближе к магу и зажмурилась, обхватила коленки руками.

— Да не нужно жмуриться… Это не больно.

Чародей тихонько рассмеялся, а затем его на удивление беззаботное лицо сморщилось, он задумался. Под сенью сосны зазвучал Хор’Аф, воздух вокруг Йонетия завибрировал, затрясся и будто запружинил.

— Погодите… — чуть встревоженно произнес чародей, всмотрелся в побледневшее личико перепуганной айорки. — Вы вампиры?

— Ты только догадался? — расхохотался еще пуще Вицеллий, вновь обратив внимание на незадачливого мага.

— Это потребует еще… один сребряный четвертак, — Йонетий вскинул бровь и в ожидании глянул на того, кто платил — на графа. — Будущее вампиров очень сложно предсказать.

Юлиан недовольно сдвинул брови и передал оплату.

— Благодарю! — интеллигентно улыбнулся Йонетий, стараясь угодить богатому путешественнику и не смотреть на вредное лицо веномансера, затем обратился к Фийе. — Не сжимайтесь так внутри, отпустите себя. Да-да, вот так.

Вицеллий в это время презрительно хмыкнул в стороне.

— Вижу большое дерево с красными лентами…

— Действительно… — сказал веномансер. — Сам же спросил, куда мы направляемся, потом главный символ Элегиара называет.

— Вижу короля Морнелия Слепого… вы — рабыня, а еще долгое время жили у моря.

— Обыкновенное чтение мыслей… — продолжал ворчать старик Вицеллий. — Проходимец.

— Вы любите одного мужчину и бесконечно преданы ему, — Йонетий приоткрыл карие глаза и сердито взглянул на веномансера. — В Элегиаре Вы…

Йонетий нахмурился.

— А можно Вашу ручку?

Фийя скромно подала ладошку, а маг осторожно взял ее длинными пальцами и прошептал слова на Хор’Афе, которые Юлиан прекрасно понимал — они означали буквально «Открой мне свое будущее». Вицеллий в ожидании насмешливо взметнул узкие брови.

— Смотри, Юлиан. Сейчас он скажет что-нибудь страшное, чтобы мы, все как один, внемлили его обману.

— Вы… В Элегиаре… — маг посмурнел. — Погибнете, жуткой смертью!

Фийя побледнела и уже хотела вырвать руку, но Йонетий крепко сжимал ее и продолжал шептать.

— Вы станете жертвой… Для чего-то темного. Облако, сияющее, но злое грозовое облако! Вам нельзя ехать в Элегиар, милая женщина!

Вицеллий, казалось, очень удивился. Затем он недовольно сжал губы и, видя, как все внимание Юлиана приковано к лицу странствующего предсказателя, едва заметно пошевелил пальцами. Еще больше свелись брови Йонетия, тот теперь непонимающе похлопал глазами.

— Погодите… Нет… Сейчас все иначе. Я ничего не понимаю. И… Ничего не вижу! — воскликнул уже сам себе маг. — Почему все размылось?

— Архиплут и мошенник, — проворчал Вицеллий. — Ну-ка, угадай, чем я занимался всю жизнь?

Пока Фийя пребывала в состоянии ужаса, веномансер без церемоний сунул свою сухую и сморщенную длань в руку Йонетия. Тот с опаской глянул на старика, сосредоточился и произнес заклинание. Тело мага-странника качнулось влево, потом вправо. С каждым мгновением он мрачнел все более и более, пока, наконец, не побледнел.

— Вы… — протянул Йонетий. — Странно, словно вижу не целую картину, а лишь пару грубых мазков… Но Вы, кажется, писарь вот этого почтенного мужчины, который занимается… торговлей.

Юлиан после этих слов, доселе внимательно слушавший чародея, махнул рукой и поднялся с колен. Вместе с ним встал и высокомерный Вицеллий Гор’Ахаг, который распрямил спину и свысока теперь созерцал смятенного мага, всячески показывая своим видом презрение.

— Не удивлюсь, если ты бежал из Нор’Мастри от своей бесполезности. Ты — недалекий человечишка, который не имеет в себе даже толику храбрости признать, что в этом мире нет милосердных богов. Презренный, который боится взять судьбу в свои руки!

Хмыкнув, отчего одна часть лица изуродовалась, веномансер скатал льняник в тугой валик, уложил его в суму, затем взобрался в седло.

— Поехали, Юлиан. Не трать время на этого пустомелю.

Йонетий так и остался сидеть на своей накидке, хлопать глазами и вспоминать те странные ощущения, будто на память старика накинули сверху разрисованное ложное полотно. Сгорбившись и почесывая седую бородку, маг еще долго глядел вслед престранному отряду. Затем стряхнул трубку, снял любимую шляпу с золотой кисточкой и символами священных мест. Из заплечного кожаного мешка показались пара лепешек да разбавленное вино. Отужинав, Йонетий лег спать, укутавшись в теплый и большой плащ, что служил ему верой и правдой уже больше десяти лет.

Сверху громыхнуло, небо расчертила молния, а под сосну стали падать крупные капли дождя, что били мага по носу, затекали в уши и глаза.

— Что за вечер… — проворчал устало Йонетий из Джамогеры, схватил шляпу и укрыл ей лицо, затем подтянул колени к животу и попытался уснуть под шум дождя. Благо, что деревце находилось на возвышенности.

Тропа вела путников дальше, на юго-восток, в то время как свинцовая туча уплыла на юго-запад, успев промочить три фигуры до нитки. Сквозь укутанные ночью сосны просачивался далекий свет деревушки. Изможденные лошадки заспешили по вязкой и грязной дороге, а Юлиан решил воспользоваться моментом.

— Учитель, я понимаю, что мы столкнулись с пустословом, но почему вы не держите себя в руках и позволяете отпускать такие замечания? Право же, это показывает Вас не с лучшей стороны.

— Потому, Юлиан, что они не заслуживают иного обращения.

— Но почему? Что плохого Вам сделал чародей Йонетий?

— Ничего хорошего он тоже не сделал, — сказал Вицеллий и скинул капюшон, с которого ручьями стекла вода. — Это Юлиан, паразит, зиждущийся на потреблении благ, что создали и придумали до него. Он лишь берет и ничего не дает взамен, боясь принять ответственность.

— По-вашему, все что ли должны приносить пользу?

— Или хотя бы не наносить вреда. Йонетий и все ему подобные — это концентрация чужих усилий, которая обернется, в лучшем случае, нулем, — Вицеллий высокомерно скривился. — Сначала он воспользовался златом отца, чтобы занять нишу в академии, затем, накопив уникальный ресурс, стал растрачивать его на личные цели. Будь в этом мире каждый Йонетием, нега бы уже иссякла, будучи исчерпанной до дна.

Юлиан нахмурился.

— Вы так рассуждаете, словно магия имеет предел.

— Глупо думать, Юлиан, что в отношении Неги не действуют принципы ограниченности энергии. Ты, как ученый, должен понимать, что результат каждого действия является лишь переливанием ресурса из одной полости в другую с определенными потерями. С магией тоже самое.

— Вы это сами придумали? — улыбнулся Юлиан. — Учитель, не в обиду Вам, но я не припомню, чтобы в книгах о таком упоминали. Я читал трактат «Основы Магии», вышедший из-под пера ученика Моэма, Вундрика, изучал «Структуру магических источников» авторства Бальвара Слезливого. Там ни слова об этом, хотя это столпы магической науки.

— Люди порой не замечают простых вещей, Юлиан. А когда замечают — становится слишком поздно…

— Тем не менее, Ваши престранные убеждения не дают право оскорблять тех, кто придерживается других взглядов.

— Наоборот, Юлиан. Я вижу, что Йонетий — неудачник, который живет бесцельно, что он — ничто, от потери чего в мире не убудет. И теперь, с моей помощью, это увидел и он.

— Вы забываетесь, что люди мстительны.

— Мстительны все расы, Юлиан. Но удел подобных Йонетию — лишь терпеть, ибо он слаб и немощен даже перед самим собой.

Кони, склонив морды к грязи, поплелись по поселковой улочке в сторону приземистого трактира, откуда доносились выкрики. Оставалось всего ничего до худо-бедно нормальной постели, и Фийя уже желала поскорее спрыгнуть с седла и избавиться от отяжелевшей из-за воды одежды, которая облепила ее тело.

— Ох, тео, счастье-то какое. Наконец-то отдохнем.

— Вицеллий, — обратился к озябшему веномансеру Юлиан, не обращая внимания на айорку. — И все-таки я попрошу Вас следить за тем, что говорите. Я не хочу неприятностей в дороге, и нам нужно привлекать как можно меньше внимания.

— Мой любимый ученик, если мне понадобится совет, я тебе сообщу.

— Не смейте издеваться, учитель. Здесь, в отряде, вы подчиняетесь мне, так что следите за своим языком.

Вицеллий лишь сухо рассмеялся.

— Юлиан. Ты сейчас не в особняке, где провел под юбкой матери три десятилетия. Ты — мальчишка, взращенный женщинами и обласканный ими же, ты — мальчишка, пред которым грозное имя Мариэльд распахивало все двери. И теперь ты, в мире, где не приспособлен выживать, учишь меня, Алого Змея?

— Вицеллий… — зазвучал глухой предупреждающий голос.

Беспечно махнув рукой, Вицеллий стащил из-за задней луки вьючную суму, пошатнувшись от ее тяжести, и, уже идя к светлому проему трактира, злорадно произнес.

— Я прислушаюсь к советам, когда с твоего лица исчезнет глупое благородство, а твои руки облепит грязь сего мира, от которой ты был столько лет огражден. Когда передо мной будет не юнец с мамским кошелем, а муж, способный сам править своей судьбой.

Граф, не спуская мрачного взгляда с исчезнувшей в двери тощей фигуры, вложил выскочившему из таверны слуге-мальчишке пару монет: за коней и жилье. Затем быстро пропал вслед за Вицеллием, чтобы закончить разговор, но старик заперся в наспех оплаченной им комнатке и будто бы и вовсе пропал.

— Какой гадкий дед… — чуть позже шипела Фийя, раскладывая на кровати мокрые вещи.

Юлиан, не замечая айорки, пребывал в своих мыслях, не очень радостных. Как бы ни был жесток Вицеллий, его слова запали графу в душу своей прямотой и правдивостью.

* * *

Тропа вела путников дальше, мимо живых деревень и городов, больших и малых плантаций, полей. Повсюду трудились тысячи людей и нелюдей: вампиров, нагов, встречалась даже парочка дэвов. Дэвами кликали всех человекоподобных великанов, а уж разновидностей этих гигантов насчитывалось с десяток, в зависимости от роста и мозгов, ну или отсутствия оных.

Через несколько дней пути впереди синим полотном показалась из-за горизонта величавая и спокойная река Маринн, на берегах которой покоился не менее знаменитый Аль’Маринн.

Казалось, что вокруг реки не было ни одного незанятого клочка земли — все вокруг засеяли, засадили и застроили; виноградные сочные листья грелись под весенним и еще не жарким солнцем, а сотни, или даже тысячи рабов следили за плантациями будущего Черного Принца и Белой Королевы. Подобно войску, зеленые поля пшеницы, полбы, гороха, льна и ячменя окружали высокий Аль’Маринн и кормили его.

Порой о Великих городах говорили, что их благословили боги. Но в отношении Аль’Маринна верным было бы сказать, что боги довлели над его благополучием, не оставляя ни единого шанса стать обычным городом. Ходила молва, что «воткни палку у Аль’Маринна — она и зацветет» — и это было близко к истине.

Стоял еще полдень, когда трое всадников в серых плащах проехали по широкому и высокому мосту реки Маринн и оказались на холме, посреди разбросанных полей. Аль’Маринн находился уже в Элейгии, и спустя две недели отряд должен будет прибыть в Элегиар. Свежий ласковый ветер играл с краями накидок, а выбившиеся из косичек и теперь подлетающие пряди Фийи постоянно заправлялись за ухо тоненькими пальчиками айорки.

Под мостом был раскинут речной порт, конечно, не такой, как в Луциосе, но все-таки весьма большой.

— Остановимся здесь на пару дней, — сказал своим спутникам, а именно Вицеллию, Юлиан.

— Только на ночевку, не больше. У нас мало времени.

— Подождут.

Юлиан холодно взглянул на учителя, отношения с которым портились тем стремительнее, чем дальше отряд отъезжал от родного Ноэля. В последнее время Вицеллий вел себя невыносимо чванливо и был категоричен в высказываниях. И хотя граф понимал, что перед ним тот же старик, что учил его искусству ядов тридцать лет, желание заводить разговор с веномансером становилось все слабее. Но все-таки, отыскав в себе терпение, Юлиан обратился к учителю.

— Это же Ваш родной город, Вицеллий. Неужели вы не хотите навестить места, где родились и выросли?

— И что? Тогда остаемся здесь, пока мой вклад не станет вековым? — прозвучал резкий ответ.

— Ладно Вам… Аль’Маринн — жемчужина Элейгии, здесь нужно провести некоторое время.

— Жемчужина, в то время, как Элегиар — это золотая корона со множеством драгоценных камней.

Вицеллий Гор’Ахаг натянул поводья и сердито нахмурился.

— Забудь про Аль’Маринн, здесь лишь плантаторы да торговцы!

— Останемся на две ночи. Тут же и поедим.

С этими словами, не желая слушать колкостей от учителя, Юлиан направил Тарантона по широкой укатанной дороге к воротам. Аль’Маринн расположился на горбатом холме, оброс высокими стенами, за которыми следили даже в мирное время, не полагаясь на дружбу меж королями. В небо устремлялись острые шпили белых, как снежные шапки гор, круглых башен ворот. Уже внутри города граф Лилле Адан отметил про себя, что старик-веномансер был прав. Аль’Маринн напоминал Лорнейские врата: и ухоженными, но низкорослыми домами, и застройкой города вокруг громадного рынка, раскинувшегося на добрые полторы мили.

Чуть позже удивленный Юлиан узнал, что тут же, на невольничьем базаре можно снять комнатушку и сразу поесть. Вместе с Фийей и Вицеллием граф прошел от трактира «Клинок хризомы», где они заночевали, к укрытым разноцветными льняниками рынку. Аль’Маринн лежал на берегу устья реки Маринн, впадающей в Черную Найгу. И народ здесь сновал разношерстный: от северных купцов в кафтанах до пестрых обитателей Дальнего Юга, щеголяющих в расписных халатах.

— Тео, это не город, а настоящий рынок, огромный, — шептала Фийя, теряясь взглядом в дощатых прилавках, где были разложены гагатовые украшения.

— Аль’Маринн отстроен на большой торговой артерии, Фийя. Он тебе не напоминает Лорнейские врата?

— Да, похож. Там тоже внутри города базар… Но люди одеваются не так, тут какие-то все одежды — темные. Хотя нет, не все, — айорка мазнула любопытным взглядом по кичливо-яркому купцу, вероятно из Сатрий-Арая, с десятком продетых в ноздри колец.

— Речь не о жителях. Учитель, — Юлиан, увильнув от торопливого человека, толкающегося локтями, обратился к Вицеллию. — В Элегиаре рабский рынок тоже в стенах города?

— Нет, — ответил старик. — В 12 веке, во время эпохи Крови, Элегиар спалили дотла вместе с дворцом. Когда отстраивали заново, то невольничий рынок расположили подальше от мастерового района.

Под весенним солнцем Вицеллий скинул капюшон и, распихивая всех острыми локтями, повел отряд наискось, в другой угол рынка. Через шатры с северными мехами киабу, соболя, куницы, сквозь стройные рядочки с фруктами, овощами, зеленью, между кокетливыми магазинчиками с украшениями, мимо складов с лесом. В узких проходах толкались, шумели и ругались, а Вицеллий, по-свойски, отвечал на грубые окрики бранными южными словами и продавливал толпу. За ним, подобно высокой сосне в чистом поле, следовал Юлиан и держал Фийю за ладошку, чтобы та, не знавшая языка расиндов, не потерялась.

Наконец, впереди показались возвышения с досочным настилом. На помостах живо торговали рабами. Юлиан поглядел вправо, где жирный работорговец крепко сдавил юные и налитые соком груди белокожей рабыни, демонстрируя их упругость. Девица стояла, ни живая, ни мертвая, и смотрела на все испуганной ланью, пока ее, как товар, важно ощупывали похотливым взглядом покупатели. Юлиан задержал взор на гладком и нежном животе, на покатых плечах, длинных и стройных ногах, а затем прислушался к ценнику и усмехнулся. Торговец хотел два золотых сетта.

Помост с рабынями для утех исчез за алым шатром другого рабовладельца. Хозяин стоял тут же, рядом с охраной, и ласковыми жестами приглашал войти всех богатых с виду господ. Внутри, в удушливом сумраке, сидели друг на дружке юные и не очень невольницы, скрывающие наготу за расписными покрывалами.

Но Вицеллий шел все дальше и дальше, мимо торгов с образованными рабами, мимо домовых невольников, мимо полевых трудяг, пока не остановился у двухэтажного дома из пористого туфа на окраине невольничьего рынка. Из дома доносились протяжные мычания.

— Там стадо коров что ли? — похлопала глазами Фийя.

— Скот, Фийя, скот, — мрачно ответил Юлиан, догадываясь, куда их привел старик. — Тех, кого отправили на убой из-за невозможности быть проданными по цене нормального раба.

Из проема, укрытого багровым льняником, вынырнул сухопарый южанин в сопровождении вытирающего губы вампира. В ладонь торгаша легла звонкая монета, и, распрощавшись, довольный покупатель исчез в шуме рыночной толпы.

— Да осветит солнце ваш путь, почтенные! — открыто улыбнулся, с клыками, продавец крови.

— Солько? — спросил Вицеллий.

— Всего-навсего 5 круглых сребряных сеттов.

— За любого?

— Да, на ваш вкус и цвет, — буднично произнес торгаш и потер мокрые ладони, выкидывая вперед руку.

— Сначала покажи товар! — качнул головой Вицеллий и пропал в сумраке дома без окон. — Знаем мы таких, что торгуют больной мертвечиной.

Отряд встретил удушливый смрад первого этажа, где в комнатках были свалены голые трупы. Тут же, протиснувшись через вампиров с улицы, к телам направились дюжие молодцы, от которых разило собачатиной. Расплатившись с хозяином дома, они взвалили на себя мертвецов и ушли в сторону мясного рынка.

Старая лестница привела путников на разделенный помещениями без дверей второй этаж. Мычание усилилось, превратилось в дрожащий гул. Торговец занырнул в правую комнатку. Юлиан, пригнувшись от низкого прохода, последовал за Вицеллием и невольно вздрогнул. В комнате колыхалась живая река. Тщательно вымытые голые люди были уложены по всему периметру комнаты, разделенной дощечками на ячейки. У людей перерезали сухожилия на плечах и коленях, и тела едва шевелились, упираясь взглядом в потолок. Боязливое мычание заткнутых кляпами ртов заполонило комнатку.

— Слева калеки, справа полоумные, — произнес торговец, затем обратился к сидящему в углу долговязому парнише. — Ты когда их кормил, Фарей?

— Да дополудни еще, отец. — мальчишка пнул ногой ведро, где на дне колыхалось пойло из овощных шкурок.

— Хорошо, — рабовладелец направился к выходу. — Выбирайте, почтенные, любого. Фарей оттащит их в едальню. Оплата на выходе.

Вицеллий деловито прошел по узкой дорожке, меж досок, к правой половине комнаты, заглядывая в каждое отделение. С хлопающими глазами, скорее любопытными, чем боязливыми, Фийя последовала влево, весело рассматривая мычащие тела. Юлиан остался недвижим.

— Вот этого дай! — послышался скрипучий голос Вицеллия.

Пока Юлиан тучей заходил по комнате и размышлял о жестокости мира, Фийя, не обременяя головушку темными мыслями, уже игриво ткнула пальчиком в молодого мужчину без ноги и руки. Скорее всего, это был попавший под обвал работник ближайших рудников меди и олова. В конце концов, и граф указал на взрослого калеку без ног.

Фарей, долговязый и сутулый, с легкостью поднял сопротивляющиеся тела и отнес их в комнаты с деревянными скамейками. За сыном торгаша упорхнула счастливая и проголодавшаяся Фийя, а за ней шли Вицеллий и Юлиан.

На выходе из дома граф расплатился звонким серебром, и торгаш ласково попросил посоветовать его заведение друзьям. Обещал уступить в цене.

* * *

Уже на постоялом дворе, в комнатке на втором этаже, Юлиан в раздумьях улегся на кровать. Юг был жесток, но именно жестокость взрастила сильные и богатые королевства, с которыми Север тягаться был не в силах. Но выстроенная система требовала постоянного притока рабов. Поэтому Юг воевал всегда: с юронзиями и меж собой. Алчный взор Юга устремлялся и в сторону Севера, но Юлиан не понимал, отчего он медлит. Из-за Старейшин? Сомнительно. Южная экспансия представлялась отчетливой и неотвратимой, но пока королевства вдоль Черной Найги лишь мирно торговали.

— Как хорошо, тео… Здесь можно выбирать себе еду! — щебетала Фийя, выглаживая господина по плечам. — Юг и в правду чудесный, тео.

Юлиан остался безмолвен. Когда на Аль’Маринн опустилась ночь, и в звездном небе родилась сребристая луна, граф вышел из комнаты. Он, одевшись, покинул постоялый двор «Клинок хризомы» и растворился на прохладных улочках города. Тогда Фийя выползла из-под одеяла и проводила высокий силуэт взглядом сквозь окошко. Девушка печально вздохнула. Она знала, куда ушел Юлиан. Знала, что вернется он лишь поутру, когда рассвет обнажит речные берега людскому взору. Граф всегда уходил прочь, когда отряд останавливался недалеко от воды, всегда бросал Фийю одну, без тени сожаления. У реки Юлиана будет ждать Вериатель, которую айорка ненавидела всем сердцем.

В то время, как граф Лилле Адан вместе со спутниками направлялся по приглашению в Элегиар, Мертвую Рулкию вновь пересекала металлическая река. Через укрепленный Западный мост, минуя разрушенную дозорную деревню, переправлялось войско. Возглавлял его пышно разодетый отряд. Крайние всадники, на белоснежных конях, везли знамя: золотые меч и корону на алом, как кровь, полотне.

— Ваше Величество, — произнес пожилой военачальник с кустистыми бровями, под которыми прятались маленькие глаза. — Не обессудьте, но Вам надо вернуться в Глеофию.

— Вы предлагаете мне вернуться к гробу отца и рыдать, герцог?

— Нет, Ваше Величество. Однако, война — это роковое место, а Белый Ворон — грозный противник!

Военачальник опасливо посмотрел на семилетнего ребенка, тело и лицо которого прятались за пышной красно-золотой мантией. Мантия, казалось, поглотила щуплое и болезненное тельце, и из нее торчал лишь острый нос. В темных вихрах, причудливо извивающихся барашками, возлежала огромная корона, чересчур великая для еще маленькой головы. Чудо из золота, не иначе — только так можно было назвать этот символ власти из червонного золота, в котором каждый зубец являл собой маленький меч, крепящийся к ободу рукоятью, украшенной рубинами.

Из-под тяжелой и громоздкой мантии высунулась ручка, на которой пальцы, словно пленники, были от основания до ногтя обвиты кольцами. Рука поправила одеяние и нырнула обратно. Уже не раз герцог Круа, он же второй военачальник Глеофской Империи, замечал, что юный наследник короны, также, как и его старик-отец, страдал мерзлявостью и вечно кутал руки-ноги и голову.

Погода была на удивление дивной, безветренной и ласковой. Лишь при переходе через Мертвую Рулкию, при подъеме в горы, ненадолго похолодало, да так, что даже герцог Круа плотнее завернулся в свой бордовый плащ. Все вокруг: горные скалы, небольшие рощи, отроги, ущелья, — усеивали белоснежные цветы, и юный император Кристиан ехал и то и дело принюхивался. Его еще наивные глаза прикрывались в блаженстве, нос сопел от радости, а тощие плечики подергивались под тяжелой мантией. Как же отличалось это чудное место от каменного дворца, в котором словно надзиратели в тюрьме за Кристианом следовали вротзаглядывающие слуги!

— До того, как я возмужаю и взойду на престол, я должен увидеть, как воевать! — наконец, пропищала мантия, то есть тот, кто под ней прятался.

— Ваша задача, Ваше Величество, беречь себя до этого момента. А мы уж сами разберемся с Белым Вороном.

Конн де Круа тяжело вздохнул от тщедушного вида императора, пусть пока и не имеющего власти из-за детского возраста.

— Хорошо разобрались в Корвунте… — ребенок рассмеялся, отчего его корона сдвинулась набок, и тому пришлось снова высовывать руку и поправлять непосильную ношу. — Пока отец болел, зачем вообще напали на Солраг!?

— Разведка доложила — Белый Ворон изнурен войной со Стоохсом. Совет решил, что Филипп не сможет воевать и на Севере, и на Юге одновременно, а империи нужны славные победы.

— Но наши войска пали лицом в грязь!

— Командование Кидота Порфилиуса допустило серьезные как тактические, так и стратегические ошибки. Будь там я, а не Кидот Порфилиус, Корвунт был бы уже наш.

— И что за ошибки?

Герцог Круа грубо хохотнул.

— Совет не должен был вообще приглашать Кидота Порфилиуса из Элейгии, как и этих обосранных магов, — и без того маленькие глаза военачальника мстительно сузились. Он всю жизнь отдал Глеофу, в то время как иноземный мерифий из Элейгии дослужился до военачальника за пару лет. — А я им говорил, что южане не умеют воевать!

— А Ламойтет? Взяли же его.

— Причем здесь Ламойтет, Ваше Величество… Ламойтет был готов сдаться и без этой… магии! — на жесткое и грубое лицо набежала тень. — Но Солраг — это не Флоасия. Солраг — это степи с тысячами злобных выученных коней. Им плевать, кого топтать — южан или северян.

— Спасшийся мерифий же сказал, что у Белого Ворона тоже были маги.

— Чушь бесячая! Откуда у Белого Ворона маги? Извините за прямоту, Ваше Величество, но я — человек старой закалки, как и Филипп. И считаю, что полагаться в войне на этих проклятых магов — глупость. Советник Ререфиц назвал мне, сколько стоили услуги этой гильдии… — военачальник сердито сжал губы. — На столько сеттов можно было бы добрую тысячу воинов одеть в полное облачение. Лучше, чем у Белого Ворона!

— Тогда зачем нападать сейчас? Мы же не знаем до сих пор точно, есть там маги или нет…

— Ваше Величество, — Военачальник натянул поводья и остановил своего могучего коня, затем суровым взглядом прошелся по худенькому мальчику с короной. — При всем уважении, вы еще слишком малы и ничего не знаете про войну. Совет разрешил Вам присутствовать. Но, пожалуйста, не мешайте мне сейчас пустой болтовней!

— Так каков план битвы, герцог?

Недовольство военачальника уже изливалось из его и так неглубокой чаши терпения, но Конн сделал над собой последнее усилие, чтобы не рявкнуть на мальчишку — особа все-таки королевская.

— Лазутчики доложили, что Белый Ворон на пути в Брасо-Дэнто. Мы пересечем реку Талвинку, где коням Филиппа негде будет развернуться, и захватим недостроенную крепость с городом. Войска Филиппа приспособлены лишь для маневренного боя в чистом поле с использованием летучих отрядов и точного удара тяжелой конницы во фланг, но он обломает зубы, когда мы укрепимся в Талвинне. Еще вопросы???

Ребенок притих, и ответом на резкое высказывание военачальника стали лишь пожатые плечи. Снова мрачно оглядев юного Кристиана, который до своих шестнадцати лет был под опекой влиятельных господ, Конн де Круа уже не в первый раз обратился к мысли, что Совет не просто так разрешил императору присутствовать. Даже грубый, как скала, и простой генерал понимал, что если наследника престола заденет шальной стрелой, Совет только обрадуется — там алчные мужи уже давным-давно все поделили между собой.

— Ваша Светлость! — к военачальнику подъехал на кобыле мужчина в обычной одежде, скрытой под безликим плащом. — Король Филипп развернул войско и сейчас около Балготта.

— Что? Сколько их, Брон? — вырубленное из камня лицо ожило, брови задвигались и приоткрыли маленькие глаза.

— Порядка трех тысяч коней. И около тысячи топорщиков с копейщиками, они разбили другой лагерь неподалеку от конных.

— Топорщики? — удивился герцог Круа.

— Очень много рыжеголовых, Ваша светлость… — кобыла под разведчиком нетерпеливо перебирала копытами. — Предположу, что из Филонеллона.

— Чтоб черти его побрали! — с яростью рыкнул военачальник. — Как он узнал и успел вернуться?

Не успел военачальник найти глазами мерифия, как тот, еще молодой, но уже побывавший в битве у Лаймотета, скакал во весь опор к генералу.

— Нам нужно пересечь реку!

В Балготте этим же вечером царило оживление. Филипп размышлял над картой, почесывая пальцами щетинистый подбородок, а ярл Барден похрапывал в углу палатки на нескольких сложенных друг на друге льняниках.

Ярл прибыл пару дней назад с тысячей воинов, вооруженных копьями и длинными топорами. Хотя Балготт за тридцать лет и успели окружить высокими каменными стенами заместо деревянных, там не хватало места, чтобы разместить несколько тысяч солров и филлонейлов — пришлось разбить лагерь за кольцом стен. Рядом, по-над стеной, возводилась крепость, которая пока была не готова — это мероприятие стало дорогостоящим, а камень, как и мастеров, приходилось возить из далекого Ферранта.

— Разведка доложила, что они встали лагерем у Двузубого Холма, значит, глеофцы знают, что мы рядом, — шептал сам себе Филипп и скользил пальцем по нарисованной реке. — Уже утром они пересекут Талвинку и нападут.

— Аааа? Да-да… — сквозь сон пробормотал Барден Тихий и, погладив крупный живот, провалился дальше в дремоту.

— Лётэ не уточнял, сколько их еще переправляется, Барден?

Филипп пытался дозваться до своего полусонного товарища, который в последние несколько столетий вечно пребывал в состоянии дремоты.

— Нет… — широкие рыже-белые брови пожилого Старейшины сдвинулись на переносице. — Он и так тебе делает большую услугу, предупреждая.

— Я благодарен Лётэ. С его помощью я успел и в Корвунт вовремя, и сюда. Но мне нужно больше информации, Барден. Пожалуйста, попробуйте поговорить с ним и уточните примерный состав войска. Хвост их тянулся от Мертвой Рулкии — разведка не смогла дать точные цифры.

— Не буду, мой друг! — Барден помотал головой и грузно поднялся. — Лётэ нет никакого дела до твоих войн, он помог только потому, что его этот плут Горрон уговорил.

Филипп смолчал. Если Глеоф пересечет Талвинку быстрее Белого Ворона, то тот не сможет в полной мере использовать кавалерию: на востоке от лошадей будет пойма, в которой кони увязнут по брюхо, а на западе — горы. Очень удобная позиция для копейщиков и лучников Глеофа, но губительная для конницы Солрага. Отступать же вглубь графства было нельзя, потому что, закрепившись в Тавинне и получив крепость, пусть и недостроенную, Глеоф сделает один большой шаг в захвате Вороньих Земель. А от Тавинна рукой подать и до Корвунта, и до Балготта.

Если же Филипп фон де Тастемара успевает пересечь Талвинку первым, то равнины перед ним распахиваются, горы уходят далеко на запад, а на востоке — сухие холмы, и там можно построить войска как угодно.

— Общий сбор! — уже через минуту кричал, выходя из палатки, граф Солрага, которого за спиной многие давненько называли не иначе, как королем.

Ярл поворчал, поднялся с льняника, на котором удобно устроился, и басовитым ревом подозвал слугу. Вслед за тем, как к ярлу подбежал худенький мальчик, помогая тому надевать кольчугу, к Филиппу уже во всю прыть мчался молодой паж.

— Ваше Сиятельство, — промямлил с благоговением слуга. — Прошу, пройдемте за мной, Вас следует подготовить к бою.

В руках у раболепного слуги лежали зеленый плащ с накладками, украшенными вороньими перьями, и увесистые кираса, шлем, горжет, кольчужная юбка, наручи и поножи. По пластинам скользили черненые вороны, а шлем был украшен гравировкой, напоминающей корону. Мрачно покосившись на подаренный Горроном доспех, в котором живо угадывались намеки на королевский статус, Филипп фон де Тастемара вздохнул. Горрон знал отношение хозяина Вороньих Земель к королям, а потому Филипп не сомневался, что сделанному подарку был присущ сарказм.

Предрассветный туман еще сливался с ночным сумраком, а реку Талвинку уже пересекали последние всадники Солрага и топорщики Филонеллона. Впереди, слева и справа раскинулись бесконечные холмы, укрытые одеялом из цветов. Солраг цвел. Весна растопила даже снега у Мертвой Рулкии, наполнила степные реки силой, отчего те широко разлились по Западному тракту и почти полностью затопили Восточный.

Раздался скрипучий визг, и воины задрали вверх головы. В сумеречном небе парили еще невидимые глазу гарпии.

— Созданья Граго… — прорычал один из Солров, Гудж. — Ждут трупов.

— Трупы им будут, да не наши! — расхохотался браво второй. — Их гости покормят.

Филипп восседал на коне, укрытым попоной зеленого цвета с распахнувшим крылья вороном. Его доспехи в полутьме казались иссиня черными, а жеребец, нетерпеливо бьющий копытом, и вовсе растворялся в ночи.

Разведка доложила, что войско неприятеля рядом, и чуткий слух Старейшины различал далекие крики строящихся глеофян. Все ждали рассвета. Ярл Барден Тихий потянулся в седле, помахал руками, разминаясь, и басовито рыкнул.

— Сколько их, узнал?

Филипп кивнул.

— Доложили, что почти шесть тысяч пехоты, может чуть больше.

— Ох, знатный бой будет! — прогудел ярл Барден и довольно потер массивными ручищами топор. — У нас-то вольные народы измельчали уже, боятся лезть ко мне в Филлонелон, приходится самому наведываться. Жаль, Горрона здесь нет.

— По-моему, он только рад, — ухмыльнулся Филипп. — Герцог Донталь — великий воин… но в жарких спорах.

— Да в постели с бабами! — ярл Барден расхохотался, вспоминая плутоватого Старейшину. — Я звал его к себе…

— И чего Горрон?

— Отказался! — возмутился ярл Барден сквозь рыже-седую бороду. — Говорю ему, мол, давай пройдемся по восточным нейлам, шороху наведем, баб заберем из нескольких деревень и устроим попойку.

— А он? — с трудом пряча улыбку, поинтересовался Филипп фон де Тастемара.

— Скучно, говорит! Скучно ему, плуту донталевскому! — глаза Ярла с обидой вспыхнули, но тут же потухли, и он уже более спокойно добавил. — Я всегда говорил, что выходцы с этой общины Донта — проходимцы, лентяи и жулики!

Вялый и еще безжизненный луч холодного солнца скользнул из-за горизонта. Где-то далеко впереди заблестели доспехи, и уже даже обычные солры стали различать фигуры, пусть пока и размытые, врагов. Туман стремительно отступал, словно боясь оказаться на поле боя, либо, наоборот, желая посмотреть со стороны на происходящее.

В это время герцог Круа мрачно наблюдал вымуштрованных солров, их стройные шеренги и сияющие доспехи. Значительная часть конницы, думал опытный военачальник, зайдет эшелонами с фланга, пока другая совершит лобовую атаку. Филипп не будет использовать летучие отряды — исход решит один точно выверенный удар.

Герцог оглядел копейщиков и лучников, присланных ленниками Глеофа. Ни муштры, ни выправки — увальни. И эти глупцы, как и безмозглый Совет, верят, что шесть тысяч пеших справятся в чистом поле с тремя тысячами злых коней. Справятся с Белым Вороном, о котором Круа любил в детстве слушать сказки. Мертвецы.

— Ваша светлость, — к герцогу подъехал помощник Икор и шепнул. — Юный барон Даршерс Стрикс…

— Дезертировал? — усмехнулся Круа.

— Да.

Это не удивило военачальника. Наемники из Сангары, которых уже с полгода Совет кормил обещаниями оплаты, тоже ночью покинули лагерь, когда узнали, что Белый ворон не в Брасо-Дэнто, а здесь, неподалеку. Одно имя Филиппа внушало им суеверный ужас. А перед самым рассветом недосчитались и двести пятьдесят лучников, которых выставило Йефасское графство.

— Об императоре позаботились?

— Он отказался возвращаться.

— Что значит отказался?! — рявкнул надрывно военачальник. — За шкирку пацана и к переправе! Этот бой уже проигран!

Гневные речи герцога Круа утонули в звуках рога. Круа сплюнул на землю и надел на подшлемник шлем, бросая взгляд назад, где на холме в окружении охраны должен был стоять мальчишка-император. Однако Кристиана там не было. При всей нелюбви к правителям Конн де Круа чувствовал себя обязанным печься о здоровье наследника, но сейчас явно не до него.

— Три шеренги! Всем поднять копья! — закричал военачальник и увидел, как его приказ волной проходит по войску благодаря мерифиям. Герцог захлопнул забрало.

Последние конные солры выстроились для боя. Слышалось нервное ржание лошадей, лязг оружия о щит и шумное дыхание людей. Вокруг Филиппа и Бардена бились тысячи испуганных сердец, а в воздухе, еще по-весеннему свежему, витали тревога и смерть. Сверху истошно вопили гарпии, хлопая кожистыми крыльями по-над облаками.

Филипп вздохнул и уже снова коснулся было рога, как увидел ярко-красное пятно, что бросилось с восточных холмов к его войску. Он вгляделся. На белоснежном жеребце во весь опор мчался ребенок в развевающейся алой мантии. Одной рукой, на которой крутилась громоздкая корона, он держался за поводья, а другой с явным трудом махал золотым флагом, служащим символом мира и переговоров в Глеофе.

Кто-то схватился за лук, но Филипп грозно рявкнул в его сторону, и все притихли. Юный всадник был без оружия, а его еще мягкие вихры развевались на ветру, обнажая миру детское и невинное лицо.

— Твою мать! — заорал Круа, увидев скачущего к врагам юного императора. — Что он творит! Стойте!

— Что нам делать? — завопил один из мерифиев.

— Ничего! Позовите парламентера! Стоять!! Не сметь нападать, пока Его Величество у врагов!

Меж тем, белоснежный жеребец донес своего юного всадника до Филиппа. Ребенок величаво сполз с седла, однако в последний момент запутался в стремени и рухнул к ногам молчаливого Белого Ворона. Алая мантия вместе с мехом снежного барса нырнула в лужи, но мальчик лишь фыркнул и отстегнул ее, окончательно втоптав в грязь. Весь в кружевах и кольцах, он стоял, бледный и тонкий, и качался, а затем надел корону, что сразу же съехала на бок, и гордо произнес.

— Белый Ворон, приветствую! Я — наследник Глеофа, единственный сын императора Авгусса Второго, Кристиан Третий!

Филипп, ничего не понимая, спрыгнул с вороного жеребца и оглядел ребенка, одни перстни на котором стоили, как четверть армии глеофа, затем перевел взгляд на замершее войско врага. Зоркие глаза Белого Ворона различили военачальника и его посиневшее от ужаса лицо в распахнутом шлеме. Да, вероятно, это император.

— Что же тебе нужно, мальчик? — спросил, скинув шлем на изгиб локтя, Филипп.

— Переговоры. Только ты и я!

Ярл Барден хохотнул.

— А ты не боишься, малец, что король Солрага тебя скушает? — произнес с гоготом Барден и оглядел щуплого и будто недокормленного ребенка, белое лицо которого давно не видело солнца.

— Я не с тобой разговариваю.

С этими словами Кристиан, забыв о ярле и словно насмехаясь над Круа, помахал бледному военачальнику вдалеке и показательно воткнул в мокрую землю золотой флаг.

Теперь настала уже очередь Филиппа смеяться, видя вытянувшееся лицо Бардена. Оценив по достоинству удивительное мужество ребенка, он опустил руку ему на плечо и повел к реке, сквозь войско. Там, на берегу, быстро возвели походную палатку и, с улыбкой пропустив юного императора внутрь, Белый Ворон последовал за ним.

Слуги торопливо внесли раскладные стулья, стол, достали из обоза зачем-то вино и кубки, все это поставили в палатку и исчезли. Охрана отогнала от шатра всех любопытных.

— Как ты попал на поле боя, мальчик? — спросил Белый Ворон, с теплотой рассматривая симпатичное и нежное лицо.

— С трудом, — чмокнул недовольно губами Кристиан, произнеся это на чистом Хор’Афе. — Совет хотел держать меня взаперти, пока я бы не умер от какой-нибудь случайной болезни, либо не отравился по такому же случайному стечению обстоятельств. Но когда я невзначай подсказал им, что могу погибнуть от случайной стрелы на войне, их этот вариант устроил больше.

Улыбка моментально сползла с лица Филиппа, когда ребенок заговорил на Хор’Афе длинными и осмысленными фразами.

Кристиан с ровной спиной, не боясь графа, прошел к столу. Налил уверенной рукой в кубок вина из кувшина и принюхался.

— О, Черный Принц из Аль’Маринна. У тебя хороший вкус, Филипп, даже в тех вещах, что ты не можешь попробовать!

Посмеиваясь от изумленного вида Филиппа, Кристиан присел на стул и закинул нога на ногу. Будто королевский винодел, он изящно взял кубок двумя пальцами и попробовал напиток на вкус. Затем продолжил попивать вино, маленькими глотками, чтобы не захмелеть.

— Кто ты?

— Я тот, кто хочет серьезно поговорить, Филипп. О будущем наших с тобой земель, о полезном соседствовании. И я бы попросил тебя, как того, на чье слово можно надеяться, не распространяться южным Старейшинам о нашей беседе.

Перекинув ногу на другую, ребенок по-взрослому почесал подбородок, еще обласканный нежным пушком. Филипп кивнул и присел на стул, поправил зеленый плащ и положил коронованный шлем на стол.

— Сначала я хочу принести свои извинения за Корвунт, — начал мальчик. — Пока я лежал, будучи отравленным, в постели, и у моего тела терлись лекари, продолжая поить ядом, ушлый Совет решил, что Солраг — легкая добыча. Но лично у меня не в планах воевать с тобой, Белый Ворон.

Филипп с настороженностью поглядывал на старое существо перед собой, которое сейчас находилось в теле ребенка. А то, что перед ним сидел кто-то очень древний — сомнений не оставалось.

— Скажу больше — я ждал тебя во дворце три десятилетия лет назад. Так где же ты был, а, Филипп?

— Я придерживался договора между королевством Крелиос и графством Солраг. Пока Крелиос был жив, нарушение данных обещаний покрыло бы меня позором. Как ты заметил, я держу свое слово. Так кто ты?

— Кто я? У меня много обличий, но я — такое же дитя неги, как и ты, и покровительствую своим землям испокон веков.

— Какое твое настоящее имя?

— Кристиан Третий! — улыбнулся мальчик. — А еще Авгусс Второй, Орлан Непобедимый, Себастиан Грозная Длань, Авгусс Первый, Ванесса Лукавая, Кристиан Второй… Продолжать? — Кристиан развеселился.

— И почему же, так много веков скрывая свою сущность, ты решился раскрыть ее передо мной именно сейчас?

Филипп прислушался к звукам за палаткой, уж не слушает ли кто.

— Белый Ворон, нас никто не… Хотя… Погодите… — мальчик нахмурился и вслушался, а потом весело хлопнул в ладоши. — Да, никто не услышит. С твоим отношением к смертным стал бы ты слушать меня, обратись я к тебе от лица мальчишки?

Филипп свел брови на переносице.

— Ты не ответил на мой вопрос. Почему именно сейчас ты явился ко мне?

— Повторюсь, мне не нужна война. Это лишь растрата ресурсов и выдумка моего вероломного совета. А их головы, к слову, скоро полетят с плахи, — ребенок отставил кубок в сторону. Похоже, что вино слегка ударило в еще не привыкшую к бодрым напиткам голову. — Прими мое покровительство и войди в состав империи, сын Ройса!

— Условия?

Чуть привстав, ребенок нырнул под свою батистовую рубашку с пышными рукавами-фонариками и извлек два спрятанных пергамента, которые он пронес всю дорогу под одеждой. Затем подскочил со стула и передал бумаги. Прищуренными глазами Филипп пробежался один раз по строкам, второй, и, наконец, поднял голову.

— Всего лишь четверть от всех доходов?

— Я — очень великодушен и не хочу терзать твои земли чрезмерными налогами.

— Зачем тебе нужно право прохода сквозь Солраг?

— Я возьму земли Донта, на западе от Аелода.

— Зачем?

— Это тебя не касается.

Кристиан улыбнулся, но улыбка его была для ребенка слишком коварной. Филипп промолчал, задумавшись. Значит, дело в землях Донта.

— Если откажусь?

— Тогда я перережу себе горло ножом, — мальчик пожал плечами и извлек из маленьких ножен у бедра ножичек, игриво скользнул лезвием к белоснежному и спрятанному в кружевах горлу. — И уже от лица другого императора буду мстить за смерть невинного дитя. Но к чему это все, Филипп? Я пришел с великим даром — с миром, в котором ты остро нуждаешься. Стоохс обескровливает тебя на Севере, Глеоф — на Юге, а Имрийя жадно смотрит на вынужденно захваченный тобой Офурт на западе. В конце концов, Брасо-Дэнто укроет пепел, но твое мудрое решение обезопасит Солраг и с Севера, и с Юга на долгие века, — после паузы император добавил. — Ну так что?

— Мне нужно время.

— У тебя нет этого времени, Филипп!

Филипп не ответил, встал и выглянул из палатки. Он, отодвинув полог, громко позвал слугу. Тот принес чернильницу и бумагу, и Белый Ворон вернулся под своды шатра. Сел на стул и принялся считать, выписывая цифры из договора.

Демон сначала терпел и с ухмылкой наблюдал за тем, как граф Вороньих Земель скрупулезно проверяет налоговые проценты, но уже спустя десять минут усмешка сменилась негодующим ожиданием. И юный император стал недовольно измерять палатку шагами, поглядывая на невозмутимого Белого Ворона, который, казалось, целиком потерялся в бумагах. На самом деле Филипп сам следил за ребенком и был занят скорее тем, что раздумывал, чем обернется союз с демоном.

В конце концов, на невинное детское лицо легла печать гнева.

— Ах, я же совсем забыл, — с ядовитой усмешкой на губах сказал Кристиан. — Ты ведь кое-что пытался узнать на Юге, да? Тебя гложет тайна?

Филипп резко поднял глаза от бумаг.

— Я могу рассказать о твоем сыне, Филипп.

— Что ты еще хочешь?

— Ничего, мне нужен лишь проход в земли Донта, как ты уже догадался. Развивайся, расти, я более не буду покушаться на земли: что Солраг, что Офурт. Через два года сквозь Солраг пройдут десять тысяч воинов, пропусти их — они захватят Аелод и Донт. В Донте сядет наш наместник, который закрепит за империей две области и будет держать, не прибегая к твоей помощи.

Филипп молчал. Ни одна эмоция не промелькнула на его лице, но победоносная улыбка демона уже говорила о том, что он понял — Белый Ворон проглотил наживку.

Склонившись, граф расписался в договоре. На глазах Белого Ворона засохший сургуч на пергаменте расплавился, и Кристиан достал из-под рубашки печать, поставил ее. С беспокойным сердцем оставил гербовым перстнем свой оттиск и Филипп.

— Когда я улажу вопросы, пришлю гонца. Он передаст бумаги с обозначением статуса твоих земель в качестве графства, включая Офурт.

Глазами ребенок пробежал по бумаге с волшебным образом засохшим сургучом, удовлетворенно кивнул и с важным видом спрятал договор под рубашку. Белый Ворон тоже скрутил пергамент в трубочку и, не смотря на вынуждающие ответно улыбнуться гримасы мальчика, хранил на лице холод.

— С тобой приятно иметь дело, Филипп. Я люблю разумных существ! — засиял император и поправил вечно выскакивающие, будто пружинки, из-под короны прядки.

— Расскажи про Уильяма.

— Ах это… — мальчик, уже собирающийся уходить, развернулся и как ни в чем не бывало пожал плечами. — Он уже там, куда не дотягивается длань вашего Совета.

— Ты знаком с Пацелем или Харинфом?

Филипп увидел, что Кристиан пытается выйти из шатра, посчитав свой ответ законченным, и преградил ему путь. Молодой император поднял глаза.

— Я не знаю, кто такие Пацель и Харинф, Филипп. Мне ни о чем не говорят имена смертных.

— Ты обещал рассказать про Уильяма.

Император нахмурился, встретившись с гневным взглядом графа Тастемара.

— Я тебе сказал, что он уже там, где нужно.

— Этого мало!

— Достаточно, я больше и не обещал, — мальчик хмуро уставился на руку графа на батистовой рубашке. — Не увлекайся, Филипп. Убери, иначе я сменю милость на гнев. И тогда истории о Белом Вороне останутся только в сказках.

Пальцы медленно сползли с плеча правителя Глеофа, и Филипп с холодным видом вышел вслед за Кристианом. А тот же, поправив корону, с лучезарной улыбкой, осветившей милое лицо, укрытое пушком и темно-серыми вихрами, что скакали у веселых глаз, последовал вслед за графом Тастемара. Войска раздвинулись, и Кристиан вполз на своего жеребца.

Уже спустя десять минут побелевший и тяжело дышащий военачальник Глеофа получал королевского наследника из рук Белого Ворона. Когда же юный Кристиан нежно похлопал глазами и заявил, что Солраг теперь входит в Глеофскую империю, герцога Круа едва не подвело сердце.

— Именем Ямеса, что же с этими королями Глеофа такое… — хрипел в ужасе военачальник, успокаивая бешеный стук в груди. — Ямес благословил род наших повелителей.

Перед военачальником распахнулись мечты о перспективах после торжественного возвращения в Глеофию. Шутка ли, без единой капли крови, если не считать промах Кидота Порфилиуса с Корвунтом, взять Солраг с Офуртом? И пусть это все сделал мальчик, но кто ребенка-то доставил целым и невредимым до Филиппа, а? Обрадованный герцог всю дорогу был чрезвычайно внимателен ко всем обращениям наследника и сдувал с мальчика пылинки, отчего у того в глазах плясали плутоватые смешинки.

Как только войско противника развернулось и медленно стало возвращаться назад, Филипп позвал слуг.

— Приведите Зостру! Живо!

Прислуга растворилась в наспех организованном лагере, а затем вернулась. Растерянный мужчина, невысокий и жутко боязливый, с дрожью в разведенных руках заявил, что старик — мертв.

— Что значит мертв… — и тут же Филипп вспомнил замечание демона о подслушивающих и побелел.

— Говорят, что этот старик… с бородой да в платье жреца Ямеса… Ну, он стал шептать какие-то слова в обозе. Сидел и пугал всех вокруг. А потом как захрипит! И завалился, будто подкошенный, в повозку с тряпьем, держась за грудки.

Филипп бросился к подводе. И уже на подходе увидел пустой взгляд Зостры, уставившийся в голубое небо. Старик был мертв. Его одеревеневшие пальцы скрючились у груди, а рот открылся в беззвучном стоне ужаса.

— Доставьте южного мага ко мне в шатер!

Очень скоро в палатку внесли колдуна из Белой Змеи, Суйгурию. Его переломанные из-за падения ноги кое-как замотали, небрежно и грубо, а сам маг с Юга был в одном исподнем. И вот он рухнул на землю перед ногами Филиппа, застонал и закорчился от боли, а потом затих. Как только с его головы сдернули мешок и вытащили кляп, Суйгурия взмолился разбитым ртом, где недоставало с десяток зубов.

— Пощадить, пощадить, повелитель! — запричитал синюшными губами колдун. — Не убивайте!

— Хватит вопить. Расскажи, есть ли существа, которые способны захватывать тела?

Маг остервенело закивал сальной шевелюрой.

— Да. Да, есть такие, — прошептал он с сильным акцентом. — Сотрапезник… черви…

— И долго живут сотрапезники?

— Сложно сказать, почтенный. Сколько жить носитель…

— Что это значит?

— Сотрапезники жить в носителе, их сажают червями, маленькими червями. Они оплетают тело изнутри. Как паук и паутина… — Суйгурия с трудом подбирал слова на Северной речи и путался. — Но носитель умрет, тогда умрет и Сотрапезник.

— А если он сменит носителя?

— Нет. Так не бывает! — Суйгурия помотал головой. — Они крепко, очень крепко живут в носителе. Гибнут вместе.

Значит, это был не Сотрапезник. Филипп сложил руки за спиной и заходил из угла в угол.

— Кто способен еще управлять телами?

— Ну, маги.

— Каким образом? Далеко они должны находиться?

— Надо близко сесть. Напротив. И шептать заклинания. Много шептать. Великий Маг Байвы, Мастро… Он смог шептать долго, держал раба во власти целых…

— Это не то… — Филипп перебил. — Кто может перемещаться между телами и овладевать ими?

— Перемещаться?

— Да, менять тела.

— Нет-нет, такого нет. Нет существ, повелитель. Не существовать.

В шатер вошел, пригнувшись, ярл Барден, и, подобно медведю, приветственно прорычал. Колдун вздрогнул и как-то резко побледнел при виде второго Старейшины, на вид не такого благоразумного, как Белый Ворон. С оскалом Барден Тихий прошел мимо тщедушного чародея и рухнул на лежанку, а сам не переставал сводить глаз с Суйгурии. Маг напрягся, заробел и потерялся взглядом в переломанных своих ногах, всхлипнул.

— Почему ты еще не убил его? — возмущенно буркнул на Хор’Афе ярл Барден. — От него смрадит сраным Югом.

— Он нужен.

— Зачем?

— Я оставил его для Горрона. Мне нужно то, что знает этот колдун.

Бедняга маг, услышав из уст Старейшин чистейшую речь на демоническом языке, из которой он понимал лишь отдельные слова, известные по обучению заклинаниям, мысленно взмолился Прафиалу. Колдуну показалось, что в этих страшных речах решается сейчас его судьба.

— Да сто лет назад ты бы, не думая, уже осушил этого дрыща, — Владыка Филонеллона негодующе усмехнулся. — Что с тобой сталось, а, друг мой Филипп?

— Мы столкнулись с опасным противником.

Уже спустя несколько минут рассказа Барден, прозванный Тихим, растерял всякую уверенность в себе. Лицо его вытянулось, тяжелые щеки с куцей седо-рыжей бородой побелели, а Старейшина шумно выдохнул и проревел басом.

— Не лезь. Не лезь в это дерьмо, Филипп.

— Я должен.

— Не лезь, я тебе говорю! Послушай меня, более опытного! Я пережил многих и я знаю… Забудь про мальца.

— Не могу. Ему угрожает опасность.

— И что? Будь разумнее, черт тебя возьми, Филипп! — прикрикнул на своего товарища Владыка Филонеллона. — Есть в этом мире дерьмо, которое лучше не трогать! Я бы не стоял сейчас здесь, если бы был как ты!

Ярл Барден весь побагровел, обтер вспотевшие ладони о простую рубаху, натянутую на приличное пузо, и встал напротив Ворона.

— Я видел их, Филипп. Видел! Прошлой зимой они спустились с гор. Выжрали все поселение на Узком Плато!

— Волки? — Филипп удивленно поднял глаза на ярла, который теперь трясся от ужаса.

— Да, демоны их побери! Они были вдвое выше обычных оборотней, явились из вьюги. Эти сукины созданья даже не поморщились от стрел и копий! Если бы я не ушел вовремя, меня бы здесь не было!

Старые отметины на лице ярла от когтей вздулись и сделались алыми, а Суйгурия при виде почерневших глаз всхлипнул и уполз еще чуть дальше, чтобы, не дай богам, не попасться на глаза этому чудовищу.

— Есть в мире то, что лучше не трогать, Филипп. Забудь об этом чертовом Уильяме! Он тебя в могилу сведет! У тебя дочь осталась!

— Успокойтесь, мой друг, не рычите.

— Я не могу успокоиться! — Ярл замер и его будто посетила новая мысль, которая очень не понравилась Бардену. — Это все чертов Горрон! Донтовское отродье! Похоронил свое королевство, теперь взялся за тебя! Не сидится ему на заде ровно, ищет, где б сдохнуть, и тебя за собой тянет!

— Причем здесь Горрон, Барден?

— Он же поехал проведывать этот чертов Ноэль. На кой черт он ему сдался?

— Это наше личное дело, друг мой. Я не прошу помогать с Уильямом. Я вижу, что Вам это все не нравится.

Кожа Бардена стала принимать обычный, розоватый оттенок, а вид вернулся к нормальному состоянию. Прикрыв глаза, Ярл Барден, прозванный Тихим, устало сгорбился и поник, махнул рукой.

— Правду говорят, что камень для Брасо-Дэнто кололи лбом Тастемара. Я дал тебе совет, Филипп. А там гляди сам.

Молча, без каких-либо слов, будто постаревший ярл протащился к лежанке и рухнул на нее, отвернулся от Филиппа к стенке шатра. И сделал вид, что его и нет здесь вовсе. Белый Ворон нахмурился, уронил взгляд на Суйгурию, которого суровый вид Филиппа напугал до визга.

— Нет, не убивайте! Молю!

— Замолкни, — поморщился Филипп, накинул на голову колдуну мешок и передал страже.

Всю ночь граф провел в размышлениях. Радость его от заключения долгожданного мира столь малой кровью сокрылась в тяжелых думах. Почему император Глеофа, оказавшийся демоном, заинтересовался крохотным герцогством Донт? На землях этих, принадлежавших некогда Горрону, были лишь скалы, леса и небольшой, но вычурный замок. Граф не сомневался, что демон явился на встречу, подверг опасности тело юного императора и раскрыл сущность только ради доступа к Донту. И Филиппа не покидала уверенность, что Кристиан все знает про Уильяма. Но откуда?

Сейчас, как никогда, Белому Ворону не хватало Горрона с его возможностью видеть воспоминания через кровь. Может быть хоть он найдет что-нибудь в голове непутевого чародея. А, если повезет, то и приоткроет тайны своих земель. Ведь не просто так Глеоф хочет послать десять тысяч воинов на край света, чтобы захватить несчастный клочок земли.