С момента открытия Америки европейские державы соревновались между собой за право поделить только что открытые земли. Хроники экспедиций, отправленных монархами Англии, Португалии, Испании, Франции, могли бы занять не один десяток томов. Это было бы невероятно увлекательное чтение, ведь в то время на историческую сцену выходили талантливые самоучки, бесстрашные авантюристы, отважные военные. Очень часто победы оборачивались поражениями, а поражения приводили к головокружительным успехам. А порой в ход истории вмешивался случай, и даже самые дальновидные политики не могли предугадать его отдаленные последствия.

В истории освоения Канады есть немало интересных и загадочных страниц. Как выбор места основания колоний повлиял на отношения с племенами индейцев? Почему Новая Франция значительно отставала по развитию от английских поселений? Каким образом девятнадцатилетнему юноше удалось завоевать доверие могущественного племени? Это лишь несколько вопросов, которые возникают при знакомстве с попытками Франции основать колонию на североамериканском континенте.

Французский король Франциск I считал открытие и приобретение новых земель одной из важнейших государственных задач. Поэтому неудивительно, что он живо интересовался новостями из-за Атлантического океана. К моменту, когда Франциск I издал указ о снаряжении официальной экспедиции к новым землям, в Северной Америке успело побывать немало французов.

Чаще всего первооткрывателями новых земель становились люди, которых привлекала возможность выгодной торговли. До наших дней дошли сведения о нескольких успешных плаваниях французов: в 1504 г. купец из Гонфлера Бино Польмье де Гонвиль на единственной каравелле доплыл до берегов Бразилии, а в первой половине XVI столетия берега Ньюфаундленда регулярно посещали рыболовецкие суда и целые флотилии из Руана, Гавра, Сен-Мало, Гонфлера и Дьеппа.

Однако самый большой вклад в открытие и освоение новых земель было суждено внести не мирным торговцам или рыболовам, а каперам — пиратам, состоявшим под покровительством французской короны. Франция, находившаяся в состоянии постоянного соперничества с Испанией, нередко захватывала суда, возвращавшиеся с богатой добычей из Нового Света. В то время на море гремела слава знаменитых искателей приключений братьев Пармантье, Пьера Криньона и Жана Флёри. Опытные моряки были великолепно осведомлены о течениях и господствующих ветрах, а потому король Франциск I использовал их не только для пополнения казны, но и для разведки. Кроме того, монарх пользовался услугами иностранных мореплавателей, охотно поступавших на службу.

Известно, что в 1524 г. он поручил флорентийцу Джованни Верраццано провести разведку новых земель, и тот успешно вернулся с докладом, описав восточный берег Северной Америки от Северной Каролины до Ньюфаундленда. Интересно, что некоторые историки выдвинули оригинальную версию, по которой под именем знатного итальянца скрывался знаменитый корсар Жан Флёри (Флорин). Установить истину уже невозможно, однако в пользу официальной версии говорил тот факт, что итальянец был убит туземцами на Антильских островах в 1528 г., а пират был схвачен испанцами и повешен на год раньше — в 1527-м. В 1970 г. историком Л. Роутом было окончательно доказано, что Флёри по крайней мере трижды оказывался в разных местах с Верраццано. Первый случай произошел в марте 1524 г., когда корсар захватил корабль испанцев у Канарских островов, а Верраццано, судя по документам, подошел к берегам Северной Америки. Второй доказанный случай относится к 1526 г., третий — к 1528-му.

Достижения флорентийца касались не только описания вновь открытых берегов. Он первым сообщил о «внутреннем море» в Северной Америке и первым из исследователей предположил, что это — крупный континент, не имеющий сообщения с Китаем. В докладе Верраццано указано: «Эта земля, или Новый Свет… не соединяется ни с Азией, ни с Африкой (в этом мы уверены). Может быть, она соединяется с Европой через Норвегию или Россию. Этот континент, по-видимому, расположен между восточными и западными морями и служит им обоим границей». Тем не менее, исследователи продолжали недооценивать размер Северной Америки и часто изображали ее в форме узкой полосы земли. Исследования необходимо было продолжать, и вскоре нашелся человек, который мог этим заняться. Он также входил в число каперов, и звали его Жак Картье.

Историю жизни Жака Картье трудно назвать безоблачной. Он родился в 1491 г. в Сан-Мало, какое-то время был лоцманом, завел семью. Некоторые историки предполагают, что Картье был участником экспедиций Джованни Верраццано и получил во время плавания немало информации о путях плавания в Северную Америку. Во всяком случае, именно сведения об участии в путешествии к острову Ньюфаундленд и Бразилии стали лучшей рекомендацией, когда аббат Жа ле Вёнёр представил мореплавателя королю Франциску I. Тем не менее, изучая материалы о плавании Веррацано, исследователи не обнаружили ни одного упоминания имени Картье. Так что до сих пор остается загадкой, бывал ли мореход в Новом Свете до своей первой экспедиции.

В то время заокеанские земли были очень слабо изучены, так что французский монарх, как и сам Картье, искренне считал, что за островом находится пролив, который обеспечит короткий путь в Индию и Китай. Правителей интересовали новые источники доходов, а прямой путь мог стать серьезным преимуществом перед другими морскими державами. Как бы то ни было, целью первой экспедиции был именно поиск новых торговых маршрутов и открытие богатых золотом и драгоценными камнями островов.

20 апреля 1534 г. Картье отправился в путь. В состав его экспедиции входили два корабля. На преодоление океана ушло 20 дней, и мореходы увидели перед собой остров Ньюфаундленд. Побережье выглядело не слишком гостеприимным: сплошные камни и очень мало плодородной земли, так что в отчетах предводитель экспедиции описал остров как землю, которую Бог отдал Каину.

15 июня экспедиция повернула на юг, чтобы заняться исследованием новых земель. За время плавания были пройдены острова Мадлен, остров Принца Эдуарда и Роше-оз-Уазо, где команда пополнила запасы продовольствия, зарезав около тысячи бескрылых гагарок. Картье приходилось действовать практически вслепую: проход в Индию и Китай мог находиться в любом месте побережья. Так что он посвятил немало времени исследованию залива Шалёр, а затем — залива Гаспе.

Картье обнаружил устье многоводной реки и даже смог подняться по ее течению вверх. Во время исследования берега он встретился с аборигенами — племенами индейцев, которые приняли белых людей достаточно гостеприимно. Местный вождь Доннаконе не только поднялся на борт корабля с сыновьями, но даже отпустил молодых людей с капитаном, когда тот принял решение вернуться во Францию. Индейцы охотно вступали в торговые отношения с французами. Им было что предложить: великолепно выделанные меха. По сохранившимся сведениям, одна из встреч с европейцами закончилась курьезом: индейцы настолько были поражены товарами, представленными на обмен, что домой они отправились голыми: меховую одежду обменяли на металлические иглы, бусы и другие заморские диковины.

Единственное, что не слишком понравилось Доннаконе, — церемония установки огромного креста, на котором моряки высекли слова «Да здравствует король Франции». Картье объявил открытые земли собственностью французской короны, что вызвало недоумение у индейцев, которые считали себя полноправными хозяевами этих мест. Впрочем, вождь умело скрыл свое недовольство: ему был необходим сильный союзник в борьбе с ирокезами, а у французов имелось огнестрельное оружие.

Во время бесед с индейцами европейцам было сложно найти общий язык: местные жители не пользовались отвлеченными понятиями. Это привело к лингвистическому казусу: когда Картье пожелал узнать название новой страны, он обвел руками местность и услышал слово «каната». Так аборигены называли свое поселение и окружающую его территорию. Так что знакомое всем слово «Канада» в буквальном переводе означает «деревня».

Экспедиция вернулась домой 5 сентября. Двое сыновей индейского вождя принялись изучать новый для них мир, полный чудес. За зиму они изучили французский язык, так что в будущем Картье было проще объясняться с населением новых французских земель. Меха также произвели впечатление, так что Франциска I не пришлось долго убеждать в необходимости дальнейших исследований. Для второй экспедиции Картье было выделено три корабля: «Эрмильон», «Большая Эрмина» и «Малая Эрмина». В это плавание мореплаватель взял с собой 110 человек. Под парусом плыли на родину и два молодых индейца. Попытки священников склонить их к католичеству потерпели неудачу, но вот чудеса техники произвели на молодых людей сильное впечатление. Забегая вперед, стоит сказать, что индейцы сторицей отплатили французам за гостеприимство: когда в экспедиции началась цинга, именно они рассказали о целебном отваре из белой ели (по другим источникам — одной из разновидностей пихты).

Отплытие, как и в первый раз, состоялось из Сен-Мало, но на этот раз плавание заняло целых 50 дней. Руководствуясь указаниями индейцев, Картье достиг реки, которая сегодня носит имя Святого Лаврентия. Седьмого сентября корабли поднялись до острова Орлеан и собирались плыть дальше. Однако помешали два обстоятельства. Прежде всего, крупные суда плохо подходили для передвижения по реке. Кроме того, вождь Доннакона вовсе не был заинтересован в контактах французов с племенами, живущими в верховьях. Он заботился о своем племени и желал сохранить монополию на торговлю шкурами.

Тем не менее Картье оставил крупные корабли на стоянке и на более легком небольшом корабле тронулся в путь. Вскоре он прибыл к достаточно крупному индейскому городу Ошелага, расположенному около холма, который мореплаватель тут же переименовал в Мон-Руаяль — Королевскую Гору. Позже на этом месте вырос город Монреаль.

Дальше продвижению по реке мешали пороги. Опытный мореплаватель хотел оставить корабль и отправиться вверх по течению на более легких судах, однако вождь всячески принялся отговаривать путешественника. И тут Картье совершил одну из серьезных дипломатических ошибок: дал залп из бортовых орудий по индейцам. Несколько человек было убито на месте. Демонстрация силы заставила индейцев быть осторожнее с запретами, однако во многом подорвала доверие к чужеземцам. Кроме того, родственники погибших затаили обиду, и позже многие нападения на форт совершались именно из чувства мести. Как бы то ни было, вождю удалось успокоить соплеменников.

Местные племена сумели объяснить чужеземцу, что за порогами лежит таинственная страна Сагеней (Сегеней), где живут светлокожие люди с белыми волосами. По преданию, в этой стране было много меди, золота и серебра, а пушные звери водились в изобилии, так что жители легендарной земли владели огромным количеством мехов.

Долгое время легенда о таинственной стране считалась всего лишь выдумкой индейцев. Историки полагали, что племена стремились направить чужеземцев в суровые северные земли, чтобы белые люди оставили их территорию. Но в 1960-х годах археологам удалось случайно совершить великое открытие.

На острове Ньюфаундленд они обнаружили поселение, основанное викингами. Поселение было небольшим, не более 100 человек. Однако если вспомнить, что в Гренландии скандинавские поселения продержались около пяти веков, а общая численность населения достигала 5000 человек, не исключено, что и на материковой части Канады могло существовать крупное поселение, которое затерялось в бескрайних лесах. До сих пор следов таинственного королевства не обнаружено, однако в истоках реки Сагеней, у озера Сен-Жан, были обнаружены места с гораздо более мягким климатом, чем на остальной части канадского севера. Так что не исключено, что таинственное королевство просто еще не дождалось первооткрывателей.

Жаку Картье удалось добыть некоторое количество образцов алмазов и золота. Капитан прекрасно разбирался в ветрах и течениях, умел составлять карты и исследовать новые земли, но в геологии был не слишком сведущ. Так что после демонстрации сокровищ во Франции разразился скандал: золото оказалось обычным пиритом, а алмазы — разновидностью кварца. Во французском языке появилась пословица «фальшивый, как канадский алмаз», а капитану пришлось приложить немало усилий, чтобы восстановить пошатнувшуюся репутацию.

Как бы то ни было, пути вперед не было, и французы решили вернуться домой. За то время, пока исследователь добирался до порогов, оставшаяся часть команды занялась строительством форта возле Стадаконы. Точно неизвестно, что побудило экспедицию задержаться в новых землях: внезапно ударившие морозы, недостаток провизии для плаванья или другие соображения. Однако когда река замерзла, корабли очутились в ледяном плену. Описания ловушки, в которой оказались суда, сохранились в дневниках: толщина снежного покрова превышала 1,2 м, а льда — 1,8 м. Строительство форта и заготовки рыбы и дичи отнимали большую часть времени. Картье распоряжался работами, а в свободное время составлял справочник, где описывал обычаи индейцев и их религию. Дневники двух первых экспедиций были опубликованы во Франции в 1545 году.

Французам катастрофически не хватало витаминов, ведь основу их рациона составляли корабельные бисквиты и солонина. Из-за цинги, по словам Картье, погибло 25 человек, а остальные чувствовали себя очень плохо. Именно в этот момент индейцы, которых умерло вдвое больше, и подсказали способ борьбы с недугом. Вернуться во Францию путешественникам удалось лишь 16 июля 1536 года. При этом Картье захватил с собой десятерых индейцев, в том числе — вождя гуронов Доннакону.

По некоторым сведениям, путешествие аборигенов во Францию вовсе не было добровольным: их попросту взяли в плен. Этот поступок, скорее всего, был совершен из желания оправдаться перед королем и подтвердить слова о богатствах еще не разведанной части Канады. Так или иначе, никто из гуронов не вернулся на родину, что в немалой степени способствовало ухудшению отношений с индейцами.

Две экспедиции под руководством Картье узаконили претензии Франции на канадские земли, поскольку он с соблюдением всех формальностей объявил их собственностью монарха. Но расстояние до них было слишком велико, и возникла необходимость создания постоянных поселений. Королю теперь был нужен не смелый первооткрыватель, а талантливый администратор, который смог бы основать постоянную колонию. К сожалению, выбор пал на Жана-Франсуа де ля Рока, которого в Канаде знают под именем Роберваля. Что касается Картье, ему отводилась второстепенная роль: благополучно доставить колонистов в открытые земли.

Согласно плану, Картье на пяти кораблях должен был отплыть первым, а Роберваль, набиравший колонистов, собирался позже присоединиться к кораблям. В мае первые пять кораблей отправились в путь и после трехмесячного плавания добрались до Ньюфаундленда. Роберваля не было, а Картье слишком хорошо узнал, что из себя представляют канадские зимы. Поэтому он повел корабли дальше и основал поселение на 15 км выше Квебека. Оттуда он отослал два судна домой во Францию с докладом королю. Опытному мореходу было нелегко смириться с тем, что Робервалю, а не ему, были даны все полномочия и даже заранее дарован пышный титул вице-короля Канады. Возможно, у него была надежда на то, что монарх передумает и отстранит Роберваля от руководства колонией.

Картье не терял времени: он сразу занялся строительством форта, а также успел сделать несколько лодок для дальнейшего исследования реки. Поднявшись до Ошелаги, чтобы попробовать преодолеть пороги, он узнал, что местные индейцы замыслили захватить европейцев. Оснований для такого поступка у аборигенов было достаточно: европейцы успели показать свое коварство. Кроме того, у них было волшебное оружие. Если бы удалось его захватить, ни одно другое племя не могло бы устоять. Так что европейцы решили отступить в форт и дождаться подкрепления.

Колонистам удалось благополучно пережить зиму, несмотря на нападения ирокезов, убивших 35 поселенцев, однако к весне стала ощущаться нехватка продуктов. Картье принял решение вернуться во Францию. Зайдя в бухту Сент-Джон, он повстречал Роберваля, который на трех кораблях наконец-то добрался до Новой Франции. Роберваль был настроен немедленно заняться исследованием открытых земель и отправиться на запад, но Картье уже порядком устал. Кроме того, он чувствовал ответственность за своих людей. Не проявляя прямого неподчинения, ночью он поднял паруса и (теперь уже навсегда) уплыл из открытой им страны.

Несмотря на то что первооткрывателю Канады удалось сделать для французской короны немало, он не привез главного: золота и драгоценностей. Поэтому при дворе о нем довольно быстро забыли. После возвращения из Канады он подрабатывал переводами, а также давал советы морякам, которых интересовали пути через Атлантику. Знаменитый мореплаватель умер в родном Сен-Мало в 1577 году.

О легендарном первопроходце напоминают детали его корабля «Малая Эрмина», часть из которых хранится в Квебекском литературном и историческом обществе, мост, названный в его честь, а также памятник. Впрочем, прижизненных портретов Картье не сохранилось, так что его облик — всего лишь представление скульптора об одном из героев Канады.

После бегства Картье Роберваль попытался все же выполнить возложенную на него миссию. Он нашел лагерь колонистов, поставил на его месте укрепленный форт и остался там зимовать. Дневников этой колонии не сохранилось, так что остается гадать, как колонисты провели зиму на новых землях и с какими трудностями им пришлось столкнуться.

Следующим летом Роберваль принял решение эвакуировать колонию и в сентябре 1543 г. вернулся во Францию. После этого французы отложили идею колонизации более чем на полвека.

Точная дата рождения Самюэля де Шамплена неизвестна: одни историки называют 1567 год, другие — 1574. Мальчику невероятно повезло: его отец и дядя с материнской стороны были потомственными моряками, так что с раннего детства у Самюэля были отличные учителя, которые преподали ему тонкости навигации и картографии. В университет бойкому юноше путь был закрыт: семья жила очень скромно, так что пришлось рассчитывать только на свои силы.

Во время религиозных войн в Бретани юноша поступил в войска на должность конюха. Его невероятная наблюдательность и умение анализировать информацию позволили сделать неплохую карьеру: стать командующим гарнизоном. Однако мечты о море не покидали Самюэля, и в 1598 г. он стал офицером на испанском судне, которым командовал его дядя. Не стоит удивляться такому повороту: в то время бретонцы охотно нанимались на службу к тому, кто предложит хорошее жалованье.

Время, проведенное на испанской службе, позволило Шамплену отличиться. За два года он собрал из разных источников огромное количество сведений об испанских заокеанских землях. После смерти дяди он получил в наследство прекрасный корабль, земли в Испании и Франции, а затем представил секретный доклад французскому королю. В докладе были подробно описаны многие секреты испанцев, так что молодой капитан был представлен к награде.

Мечтой Самюэля де Шамплена стало исследование канадских земель и их последующая колонизация. Однако он был слишком осторожен, чтобы рисковать. Получив в 1600 г. благословение на экспедицию, капитан занялся не скупкой провизии или наймом команды, а отправился в путешествие по побережью Франции. Два долгих года он беседовал с рыбаками, раскидывавшими сети у берегов Ньюфаундленда и других островов близ побережья Канады. К его услугам были и дневники двух первых экспедиций Картье, так что мореходу удалось составить довольно точные описания берегов Северной Америки и даже начертить карты.

Шамплен осознавал, что будущая экспедиция — достаточно дорогостоящее предприятие. Не желая рисковать полученными по наследству деньгами, он подыскал спонсоров, которые были готовы инвестировать в экспедиции в надежде на богатую добычу. И ему это удалось: репутация у будущего основателя Новой Франции была незапятнанной, а энтузиазм, с которым он говорил о богатейших новых землях, вызывал отклик у собеседников.

Весной 1603 г. канадские индейцы увидели на горизонте паруса. Первая экспедиция Шамплена была организована на деньги торговой компании, мечтавшей о скупке «мягкого золота» — пушнины. Шамплену было необходимо организовать топографические съемки территории, а также убедиться в том, что в Канаде есть все условия для основания колонии. В конце мая Самюэль повторил путь Картье: поднялся от устья реки Святого Лаврентия и в начале июля оказался на месте его последней стоянки. Наблюдательный взгляд первопроходца отметил и большое количество великолепного леса, подходящего для строительства кораблей и фортов, и изобилие дичи, и сходство местной флоры с растительным миром Франции. Все это давало надежды на успешную колонизацию, оставалось лишь лучше узнать новые земли.

С 1603-го по 1632 год Шамплен постоянно курсирует между Францией и Канадой, организуя все новые и новые экспедиции (всего их оказалось 13). Список открытий пополнился Великими озерами, Ниагарским водопадом, полностью изученным побережьем Акадии (Новой Шотландии). Состав экспедиций был невероятно пестрым и по национальному, и по религиозному признакам. Шамплену не приходилось выбирать: желающих отправиться на новые земли было не слишком много. В его команду входили торговцы, искатели приключений, охотники, священники, профессиональные моряки, но среди колонистов было немало и тех, кто бежал от правосудия. Зачастую исследователь мог больше доверять индейцам, чем собственным соотечественникам.

Но вернемся к колонизации. Поначалу французы решили основать поселение в Акадии. Первая колония расположилась на острове Иль-Сан-Круа в устье реки Сан-Круа, впадавшей в залив Фанди. Выбор места оказался неудачным: ресурсы острова были довольно скудными. Зимой 1604/05 года многие колонисты умерли, так что весной было решено перебраться на материк. Там было заложено поселение с громким названием Порт-Ройал — Королевский город. Вторая попытка оказалась более удачной: колония стала базой французского флота, однако для освоения территории Канады необходимо было продвигаться внутрь страны.

В 1608 г. Самюэль де Шамплен направился вверх по реке Святого Лаврентия и дошел до покинутого индейцами стойбища Стадаконы. Там, в месте сужения реки, был заложен форт, который должен был стать форпостом пушной торговли. Новое поселение получило название Квебек. В первые годы поселок французских поселенцев имел не слишком привлекательный вид: наспех сооруженные деревянные дома окружала ограда, которая служила защитой от диких зверей, но не стала бы серьезным препятствием при набеге индейцев. Население составляло всего 28 человек. Через несколько лет в колонии появилось первое каменное строение из двух этажей с сигнальной башней. Однако строительство из камня было дорогостоящим и слишком трудоемким, так что долгое время Квебек оставался деревянным городком. С 1608-го по 1759 год город, основанный Шампленом, был столицей Новой Франции — именно так стали называться новые земли, подаренные французской короне отважным первопроходцем.

Самюэль де Шамплен прекрасно понимал, насколько серьезная угроза нависает над колонией. Живущие поблизости племена гуронов, монтанов и оттавов были сравнительно миролюбивыми, однако южнее располагались земли ирокезов — союза могущественных племен, которые совершали набеги на соседей практически по всему континенту. Шамплен поспешил заключить союз с гуронами, пообещав им поддержку в борьбе с врагом. Он обещал индейцам поддержку французов, располагавших огнестрельным оружием, и несколько раз лично участвовал в стычках с ирокезами. Однако в одиночку ему было сложно и вести исследования Канады, и руководить колонией, и склонять на свою сторону индейские племена. Поэтому Шамплен решил обзавестись честолюбивыми помощниками, которые могли бы взять на себя вопросы торговли с аборигенами, а заодно — исследовать их обычаи и выучить язык. Временно оставим Шамплена в Квебеке и расскажем о судьбе одного из самых талантливых его помощников.

Одним из самых известных соратников Шамплена стал сын крестьянина из Шампиньи-сюр-Марн, Этьен Брюле. Девятнадцатилетний парень, судя по воспоминаниям современников, отличался наблюдательностью, предприимчивостью и легким характером. Впрочем, были ему присущи и другие черты: хитрость, чувственность и несдержанность. Можно себе представить, как удивились более опытные члены колонии, когда Шамплен решил отправить этого сорванца в лагерь гуронов в качестве интерпретера! Одни считали, что парень попросту сбежит, другие сомневались в его способности найти с индейцами общий язык. Третьим он казался неподходящей кандидатурой из-за своей распущенности, которая заключалась в том, что парень не чуждался крепкого словца, легко справлялся с крепким алкоголем и вовсю бегал за индейскими девушками. Однако мало кто из поселенцев мог сравниться с Этьеном в способности найти общий язык с любым собеседником. У него была особая харизма, на которую и сделал ставку Шамплен.

Для того чтобы добраться к месту поселения гуронов, Брюле предстояло проделать долгий путь. В колонии его снабдили запасом разных товаров, которые пришлись по душе индейцам, оружием и небольшим количеством провизии. На своем каноэ, пользуясь услугами встреченных по пути индейцев, молодой парень за три месяца прошел пороги реки Оттавы, затем отправился в плаванье по озеру Ниписсинг и достиг озера Гурон. Путь длиной более полутора тысяч километров был непростым, однако Брюле верил в успех своей миссии и сознавал возложенную на него ответственность. К тому же это было величайшим приключением с того момента, как он ступил на канадскую землю.

Когда посланник французов прибыл в лагерь гуронов, его встретили весьма гостеприимно. Причин радушного приема было несколько: и то, что индейцы надеялись договориться с поселенцами о военном союзе против ирокезов, и долгое путешествие, которое не побоялся совершить молодой воин, и его искренний интерес к жизни племени.

Стоит упомянуть, что Этьен прибыл в поселение очень вовремя: в племени как раз назревал раскол. Парень, быстро и легко осваивавший язык, сообразил, что молодежь стремилась сбросить власть старейшин. Пользуясь своим авторитетом, Брюле завоевал доверие молодых индейцев, а затем сумел убедить заговорщиков отказаться от своих планов. Вместо этого он предложил отправиться на зимнюю охоту за пушным зверем и посулил за сданные шкурки немалые богатства, в том числе — огнестрельное оружие. На следующий год, когда в колонии уже успели мысленно похоронить молодого смельчака, Этьен вернулся в Квебек. Большая часть племени на каноэ пришла вместе с ним. Они привезли первоклассно выделанные шкурки на обмен. Немало шкур лежало и в каноэ Брюле.

Шамплен был очень доволен. Пока купцы торговались с индейцами, он отвел интерпретера в сторону и предложил ему остаться в Квебеке. Но ни новое жилье, ни возможность общаться с соплеменниками не показались Этьену заманчивыми. Когда каноэ индейцев начали покидать берег, он отправился вслед за гуронами. Поначалу Шамплену казалось, что его протеже выбрал лесную жизнь из-за индейских девушек, ведь в самой колонии невест пока было слишком мало. Но оказалось, что Брюле понравился сам образ жизни гуронов.

Следующая встреча Шамплена и Брюле состоялась через год. На этот раз основатель Новой Франции сам приплыл в стойбище новых союзников. Этьен явно пользовался уважением у гуронов, и руководителю колонии стало интересно, каким образом белому человеку удалось вызвать такое доверие. Однако интерпретер только отшучивался. Он упомянул, что контакты не обходятся без «огненной воды», а на вопрос, не развращает ли он своих краснокожих братьев, ответил, что не считает себя святым. В Канаде ходили слухи, что в индейских поселениях после визита француза родилось немало светлокожих детей. Но если и так, общение с девушками явно было добровольным и приносило удовольствие обеим сторонам: у племен не было свойственного европейцам понятия об обязательном добрачном целомудрии.

Шамплен приплыл в стойбище гуронов не просто так. Ирокезы, которые уже успели узнать о гостях из-за моря, обосновавшихся на канадской земле, регулярно совершали набеги и вылазки. Нападения беспокоили и гуронов, ведь союз Пяти Племен был самой грозной силой на всей территории Северной Америки. Поэтому было решено, что французы попытаются раз и навсегда решить проблему. В злополучном 1615 г. Шамплен поручил Этьену заручиться поддержкой союзного племени сусквеганов, а сам с небольшим отрядом французов и гораздо более многочисленным войском индейцев вторгся на земли ирокезов, занятые племенем онондагов.

Отсутствие координации и стремление Шамплена как можно быстрее победить врага сыграло на руку ирокезам. Объединенные силы гуронов и французов так и не смогли взять укрепленное ирокезское селение, сам предводитель был ранен. Так что когда на поле битвы прибыл Брюле вместе с отрядом индейцев, гуроны уже отступали. Ирокезы начали преследовать врагов: их вдохновляла не только радость победы, но и перспектива завладеть огнестрельным оружием.

В одной из схваток молодой интерпретер получил удар дубиной и потерял сознание. Ирокезы опознали в нем того самого француза, который стал причиной усиления ненавистного им племени гуронов, и захватили Брюле в плен. Этьен уже достаточно хорошо знал обычаи ирокезов, поэтому понимал, что его ждет. Ирокезы подвергали пленников пыткам, а затем убивали. Причем тем, кто держался мужественно, иногда дарили легкую смерть, а в очень редких случаях — даже жизнь. Именно поэтому молодой француз собрал все силы, чтобы держаться достойно.

А дальше в судьбу Этьена вмешался случай. Он без криков и просьб о пощаде выносил пытки, но когда вождь ирокезов попытался прикоснуться к распятию, висевшему на шее пленника, изобразил страшный испуг. Индейцы верили в силу талисманов, и когда Брюле крикнул, что вождь не должен касаться талисмана, иначе погибнет в первом же бою, ему поверили безоговорочно. Именно в эту секунду раздался раскат грома. Ирокезы сочли это знаком высших сил, и вождь не только не убил Этьена, но подарил ему свободу и даже выделил сопровождающих, которые довели его до владений сусквеганов — союзников гуронов.

Менее мужественный человек наверняка решил бы изменить жизнь и осесть в Квебеке либо уплыть домой, во Францию. Однако молодой француз даже не дал себе отдохнуть и восстановить силы в лагере союзников. Добравшись до стойбища, он увидел широкую реку, которая уходила на юг, и подумал, что водный поток может вывести его к Тихому океану, уговорил нескольких индейцев отправиться в экспедицию и поплыл исследовать новые земли. Через несколько недель плавания лодки достигли залива, который сейчас называют Чезапикским. А к списку открытий французов добавились земли нынешней Пенсильвании. Собрав сведения, Этьен пустился в обратный путь и через несколько месяцев появился в Квебеке — к радости друзей и огорчению недоброжелателей. Он привез Шамплену подробный отчет о путешествии, а затем снова вернулся к гуронам.

Годы жизни среди индейцев сильно повлияли на молодого француза. Он все больше напоминал гурона — и по одежде (меха и кожаные мокасины оказались удобнее, чем европейская одежда и обувь), и по стилю жизни. Его все чаще называли белым гуроном, да и он сам начинал ощущать себя частью племени. При желании Брюле мог вернуться во Францию богатым человеком: он немало заработал на мехах, кроме того, интерпретеры, собиравшие сведения, получали очень неплохое жалованье. Однако Этьен предпочитал свободную жизнь, посиделки с индейцами у костра, совместную охоту и все новые и новые исследования континента. Он был первым белокожим, который увидел Верхнее озеро и озеро Мичиган. Составленные им карты и описания помогли тем, кто впоследствии строил в Новой Франции фактории и поселения. Однако вскоре над головой смельчака начали сгущаться тучи, причем опасность пришла совершенно с неожиданной стороны.

В 1615 г. в Канаду начали прибывать миссионеры. Среди них были и настоящие подвижники, которые мечтали обратить в истинную веру индейцев, и те, кто искал личной выгоды, и верные сторонники интересов ордена иезуитов. Брюле не был истово верующим — один из миссионеров позже с негодованием вспоминал, что во время очередной стычки тот не смог вспомнить никакой другой молитвы, кроме той, которую читали перед трапезой. Однако он предложил священникам весь свой опыт и знания вновь открытых земель. Он сопровождал их во время странствий, указывал путь к стойбищам гуронов. Тем не менее миссионеры относились к Этьену как к опасному грешнику.

Молодой путешественник представлял собой угрозу их авторитету. Он вступал во внебрачные связи с индейскими женщинами, никогда не отказывался промочить горло, а уж о христианском смирении речь и вовсе не шла — белый гурон вел жизнь свободного человека, не ограниченного условностями. В стойбищах его приветствовали с огромным уважением, да и в Квебеке он обладал немалым авторитетом, хотя появлялся там не слишком часто.

Миссионеры действовали исподтишка: в своих докладах преуменьшали заслуги первопроходца и делали акцент на его грехах, а у новообращенных индейцев стремились вызвать отвращение к нераскаявшемуся грешнику. Тем не менее им долго не удавалось опорочить Брюле: слишком много пользы он приносил как французам, так и гуронам. Но церковь умела ждать…

Через четырнадцать лет после прибытия миссионеров, в ходе длительной войны между англичанами и французами, о которой будет рассказано отдельно, Квебек был захвачен. Колонисты во главе с Шампленом были вынуждены покинуть обжитые места. Каково же было их удивление, когда в день отплытия кораблей они увидели Этьена во главе торгового каравана индейцев! Белый гурон привез пушнину, но на этот раз — не французским купцам, а англичанам. Это стало основой для обвинения в предательстве, которое Шамплен тут же бросил в лицо Брюле. Тот попытался объяснить, что действует в интересах племени гуронов.

Этьена можно было понять: будь он один, он бы мог спокойно уплыть вместе с остальными поселенцами во Францию. Но ему доверяло целое племя, в котором, возможно, действительно росли его дети. Так что белый гурон попытался сделать единственное, что было ему по силам: уберечь народ, который он считал своим. Для этого было необходимо, чтобы индейцы оказались полезными новым колонизаторам. А предложить они могли то, чем владели в избытке: ценные меховые шкурки. Кроме того, привыкшие к некоторым благам цивилизации индейцы нуждались в товарах, которые им могли дать европейцы. Так что, выражаясь языком торговли, Брюле просто сменил торговых партнеров.

С отплытием французских кораблей история не закончилась. Миссионеры, которые остались в канадских лесах, продолжили убеждать индейцев в том, что Брюле изменил своей стране. Далеко не все прислушивались к их словам, но иезуиты и адвентистские священники умели быть убедительными. Раз за разом они рассказывали историю Иуды, невзначай приводя в качестве современного примера предателя имя Брюле. В конце концов часть гуронов действительно начала с подозрением смотреть на своего белого соплеменника.

Владычество англичан продлилось всего три года, а затем Англия и Франция заключили мир, по которому Квебек снова отходил под власть французской короны. Губернатором был назначен Шамплен. Несмотря на то что слова об измене были им сказаны в запале, он, скорее всего, помирился бы с Этьеном. Однако у врагов Брюле были другие планы. Они стали подбивать индейцев избавиться от предателя, говоря, что только таким образом можно вернуть расположение французов.

Не ограничиваясь обвинениями в торговле с врагом, Этьена обвинили в том, что именно он показал англичанам путь в Квебек. Дескать, именно по его вине был захвачен основной форпост французов. А далее существует несколько версий произошедшего. По одной из них, вожди гуронов, давно питавшие неприязнь к французу за слишком сильное влияние на молодежь, поймали его во время очередного странствия по лесам и устроили над ним суд. И в результате приговорили к смерти и торжественно съели.

Миссионеры-иезуиты, описывавшие племена индейцев, обитавших на территории Канады, упоминают о существовании ритуального каннибализма у гуронов. Однако не исключено, что на это племя распространилась печальная слава ирокезов, у которых поедание пленников после пыток было совершенно обычным делом. Если же Брюле и был съеден, то исключительно из глубокого уважения. Те индейские племена, которые поедали тела врагов, как правило, стремились получить качества своего врага: у быстрых бегунов поедали икры, у тех, кто отличался поразительной меткостью, — руки. Но маловероятно, что Брюле встретил именно такую смерть.

Прежде всего, индейцам было крайне невыгодно убивать Этьена: он был хорошим посредником и умелым воином. Кроме того, он был фактически членом племени. Пыткам и ритуальному каннибализму подвергали пленников, чужаков, а не соплеменников. Если бы действительно встал вопрос о том, что добиться мира с французами можно было только за счет наказания Брюле, его можно было бы доставить в Квебек и, возможно, получить награду.

Настораживают и еще несколько фактов. Прежде всего, во многих источниках упоминается, что после отплытия Шамплена Брюле поступил на службу к братьям Кёрк. Позже он полностью разорвал с ними контакты и отправился в племя Медведей, и с тех пор никто из белых людей больше никогда не встречал белого гурона. Это может означать, что он погиб в стычке с ирокезами, которые вовсю теснили гуронские племена, либо стал жертвой болезни. Кроме того, племя Медведей могло попросту рассказать о смерти француза, в то время как он просто переселился в отдаленные поселения. Миссионерам было выгодно распространять слухи о смерти Брюле: это была отличная история о трагическом конце грешника, забывшего о религии. Кстати, по последним данным, фраза о предательстве Брюле в письме Шамплена записана другой рукой. Предположительно, ее внес в письмо один из миссионеров.

Как бы то ни было, официально Этьен Брюле никогда не был обвинен в измене. Он не представал перед французским судом, так что официально его считают невиновным, поскольку доказать обратное уже невозможно. А память о смелом интерпретере до сих пор живет в Канаде. Его именем назван парк и средняя школа, в которой преподавание ведется на французском языке.

Несмотря на то что Самюэль де Шамплен старался сделать все возможное для процветания Новой Франции, положение было достаточно сложным. Разведка новых земель велась успешно, и сам первооткрыватель совершал немало экспедиций, стремясь отыскать новые пути продвижения в глубь континента. По настоянию Шамплена французы стремились заключать мирные соглашения с открытыми племенами, и в число потенциальных союзников оказались монтаны и оттавы, а позже — еще несколько крупных племен.

Шамплен хорошо понимал, что никакие отчеты не могут заменить личной аудиенции, поэтому регулярно наведывался во Францию, предоставляя королевскому двору свежие сведения о богатых землях Канады. Еще в 1618 г. он подал прошение о расширении колонизации, предсказывая Новой Франции ослепительное будущее. Его доклад привлек внимание кардинала Ришелье — правда, лишь в 1627 году. Ришелье предложил купцам основать «Компанию ста акционеров». Одним из акционеров стал и он сам. Каждый акционер вносил 3000 ливров, что позволяло создать солидный начальный капитал. Ришелье предложил выгодные условия: вечную монополию на продажу товаров и 15-летнюю — на торговлю пушниной.

В обмен на широчайшие льготы потребовал содействовать колонизации новых земель: заселить новые земли 4000 колонистов, обеспечить их охрану и продолжить распространение христианства в Канаде. Кроме того, кардинал назначил Шамплена наместником Новой Франции, а также выделил ему небольшой гарнизон.

Возвращение в Канаду оказалось не слишком радостным. Буквально сразу же после пррибытия Шамплена в колонию началась англо-французская война 1628–1631 года. Губернатор Ньюфаундленда Кирк сумел перехватить идущий морем караван с продовольствием, а затем осадил Квебек. В 1629 г. Шамплен был вынужден сдать город, а сам попал в плен к англичанам. Губернатора освободили лишь в 1633 году. Проведенные в плену годы окончательно подорвали его здоровье, и через два года он оказался парализован, а затем умер и был похоронен в Квебеке. Он оставил о себе добрую память: мало кому из путешественников того времени довелось 25 раз пересечь Атлантику, при этом не потеряв ни единого корабля. Карты, составленные Шампленом, позволили европейцам представить масштаб нового материка и оценить его богатства. А планы этого первопроходца продолжали реализовываться и после его смерти: руководствуясь пожеланиями губернатора, в 1642 году Поль де Мезоннёв основал Монреаль, который изначально назывался Вилль-Мари.

К концу XVI — началу XVII столетия население французских колоний в Северной Америке медленно, но все же увеличивалось. Существовало несколько причин медленного естественного прироста: женщины очень неохотно отправлялись в полное опасностей путешествие, решение Генриха IV о распространении колоний на север оказалось ошибочным (климат Канады был гораздо более суров, чем европейский). Кроме того, в первые десятилетия после освоения колоний поселенцам было гораздо выгоднее жить охотой, ведь пушнина приносила огромные доходы. Земледелие требовало серьезных усилий и было не так прибыльно, так что к 1640 г. в Новой Франции обрабатывалось всего шесть гектаров земли. А кочевая жизнь никак не способствовала созданию больших семей.

Немалую роль сыграло и происхождение жителей Новой Франции. Среди колонистов были солдаты, лица, осужденные за бродяжничество, воспитанники детских домов, монахи и монахини — люди, которые вовсе не были воспитаны в духе семейных ценностей. С недостатком женщин администрация колоний боролась двумя способами. Прежде всего, в Канаду периодически доставлялись партии невест (особенно частой эта практика стала при губернаторе Фронтенаке, который управлял колонией во второй половине XVII столетия). Прибытия кораблей с колонистками активно ожидали и представители местной знати, и простые поселенцы, ведь в Канаду отправлялись девушки и женщины из разных социальных слоев. Будущим поселянкам устраивали что-то вроде приема, где они могли познакомиться с молодыми людьми и через некоторое время выйти замуж.

Другая мера была направлена на стимуляцию браков между местным населением. Например, одно время существовал закон, по которому родителям холостяков (с 21 года) и незамужних девиц (с 16 лет) приходилось выплачивать немалый штраф. Так что выгоднее было как можно быстрее заключить брак между детьми. Еще один запрет был еще более строгим, но касался он только мужчин. Холостякам официально запрещалось ловить рыбу, охотиться и заводить торговые отношения с индейцами. Разумеется, этот запрет регулярно нарушался, ведь следить за каждым холостяком администрация колонии просто не имела возможности, особенно во время длительных поездок по практически незаселенным землям. А почтенные главы семей охотно сдавали добычу сыновей как свою собственную.

Несмотря на усилия по стимуляции колонистов к заключению браков, накануне завоевания французских колоний англичанами общая численность населения во всех городах и поселках составляло около 63 тысяч, тогда как англичан в Северной Америке было уже в двадцать раз больше. Это стало одной из причин, по которой Франции впоследствии пришлось уступить свои владения.

Однако вернемся к поселенцам и познакомимся с их жизнью. В многочисленных описаниях Новой Франции, издаваемых в метрополии, было немало того, что сегодня бы назвали рекламой. Богатым обещали крупные земельные наделы и многочисленные привилегии. Бедным — снижение налогов и возможность стать полноправными членами общества. На практике быт колонистов был далек от идеала.

Поначалу население жило преимущественно в условиях натурального хозяйства. Отсутствие многих товаров заставило многих французов перенять у индейцев технологию изготовления одежды: многие ходили в мокасинах и мехах. Самыми востребованными профессиями считались кузнечное дело, рубка леса, смолокурение. Неплохо платили за труд бочарам и плотникам.

Частным торговцам, зарабатывавшим целые состояния в английских колониях, практически не находилось дела: за исключением торговли пушниной по лицензии, они не могли торговать наиболее ходовыми товарами. Продажа соли, зерна, пороха и вина была монополией государства, а остальное поселенцы могли добыть самостоятельно или выменять на пушнину у английских купцов. Несколько лучше других развивались оружейное производство и кораблестроение, а также пивоварение из местного сырья. Местные жители научили канадцев еще одной технологии: изготовлению «меда» и сахара из кленового сока. Однако до массового производства сахара дело не дошло — у канадских кленов все еще было впереди.

В 1663 г. министр Людовика XIV, Жан Кольбер, предложил сделать Новую Францию коронной колонией. Для поселенцев это означало серьезные перемены: в Канаде была организована стройная система управления. Новая Франция впервые получила поддержку французского военного флота, в наиболее крупные города были направлены регулярные войска. Управление колонией осуществлял губернатор совместно с интендантом. Назначением этих двух лиц занимался непосредственно король, который советовался с министром. В итоге должности занимали преимущественно талантливые администраторы: Жан Талон, Жорж де Треси, Луи де Фронтенак.

Положение королевской колонии предоставило Канаде возможность создать укрепления. В Квебеке была построена современная цитадель, в Акадии — Луисбург, который иногда называли американским Гибралтаром. Именно благодаря поддержке метрополии в 1690 г. французам удалось отстоять Квебек во время нападения английской эскадры. Однако стычки между англичанами и французами на суше случались регулярно.

В 1688 г. французские поселенцы, мирно жившие в устье реки Пенобскот, были атакованы войсками под предводительством губернатора Новой Англии сэра Эдмунда Андроса. Рейд сопровождался резней и грабежом, и французы недолго медлили с ответом. В августе следующего года один из пострадавших во время нападения, Жан-Винсен д’Аббади де Сан-Кастин, организовал набег дружественных индейцев из племени абенаки на Пемаквид. На этот раз наказать французов отправился английский офицер Бенджамин Чёрч со своим отрядом.

В большинстве случаев и та, и другая сторона пользовались услугами индейцев. Причем союзные французам и англичанам племена собирали значительные силы, нередко превосходившие по количеству войска регулярной армии и ополчение. Например, в 1689 г. французское поселение Лашин было атаковано ирокезами. В их войске насчитывалось около 1500 воинов. Французы ответили еще одной совместной вылазкой — уже со своими союзниками. Этот рейд 1689 г. до сих пор упоминается как бойня в Шенктади. До главного противостояния оставалось совсем немного времени. Но перед тем как перейти к описанию трагедии Акадии и определившей дальнейший ход истории битвы за Квебек, стоит упомянуть о людях, которые сделали для освоения Канады не меньше, чем торговцы и первооткрыватели.

При освоении новых земель французы надеялись не только на силу огнестрельного оружия и изворотливость торговцев. Важным шагом в завоевании Канады должно было стать обращение индейцев в христианство. Поначалу в только что открытые земли стремились попасть представители разных течений христианства, однако позже французское духовенство запретило гугенотам селиться в Новой Франции, а миссия крещения аборигенов была возложена преимущественно на орден иезуитов. С тех пор многие торговцы пушниной, прибывая в дальние стойбища, слышали от индейцев о людях в черных одеждах, которые успели побывать здесь и ушли дальше. А порой в отдаленных уголках страны охотникам представало удивительное зрелище: окруженные индейцами миссионеры, рассказывавшие истории о рождении и распятии Христа.

Влияние церкви на развитие канадских колоний не ограничивалось созданием миссий и проповедованием Евангелия среди индейцев. Монахи, получившие превосходное образование, стали первыми исследователями быта индейцев и природы Новой Франции. До наших дней дошло немало трудов, например трактат Габриеля Сагара с длиннейшим названием «Долгое путешествие к земле гуронов, расположенной в Америке, недалеко от Мер Дус, возле дальних границ Новой Франции, называемой Канадой», принадлежащие ему же «Словарь языка гуронов» и «История Канады», «Дневник» отца Пьера Франсуа Ксавье де Шарлевуа и многие другие издания.

В отдельные периоды церковь напрямую руководила французскими колониями. Например, Франсуа Ксавье де Монморанси-Лаваль, первый епископ Квебека, дважды становился временным губернатором Новой Франции. Во время первого периода правления (1663 г.) он основал в Квебеке старейшее учебное заведение Канады — католическую семинарию, позже, в 1852 г., превратившуюся в первый университет, в котором преподавание велось на французском языке.

Священники-иезуиты одними из первых поняли, какую опасность представляет племенной союз ирокезов. Голландцы охотно продавали могаукам огнестрельное оружие. Индейцы, отличавшиеся меткостью, очень быстро обучались им владеть, так что отряд из 400 человек в середине 1640-х гг. представлял опасность не только для слабо вооруженных гуронов, но и для французских поселений. С помощью ружей индейцы легко контролировали водные пути: реку Св. Лаврентия и ее притоки. Поэтому они занимались настоящим пиратством, захватывая посланные из Франции грузы и деньги по пути в поселения. За 1642–1644 гг. ирокезам удалось захватить четыре каравана, так что ущерб исчислялся тысячами ливров.

Одним из главных борцов с ирокезской угрозой был отец Лежён. После того как в 1641 г. вооруженные аркебузами могауки напали на французов у Труа-Ривьер, Лежён обратился к родственнице кардинала Ришелье, герцогине д’Эгийон. Она пообещала ему содействие, и священник отправился во Францию.

Составленная им Реляция за 1640–1641 гг. описывала ирокезов как главных врагов на пути распространения христианства. Лежён писал: «Торговля, французская колония и религия, которая начинает процветать среди дикарей, будут ниспровергнуты, если не победить ирокезов». Но представитель ордена иезуитов пошел дальше: он предлагал бороться не только с враждебными индейскими племенами, но и с голландцами, снабжавшими дикарей оружием.

Разумеется, священник, пусть даже и посланный администрацией Новой Франции, не мог рассчитывать запросто попасть на прием к кардиналу Ришелье. Поэтому он обратился к королевскому советнику Франсуа Сюбле де Нуайе в надежде передать проект на рассмотрение. Однако ему пришлось испытать разочарование: против него выступили члены ордена иезуитов Ж. Дени и Ш. Лалеман. По их мнению, война с голландцами обошлась бы Франции слишком дорого. Кроме того, пришлось бы вступить в открытый конфликт с могущественной Вест-Индской компанией, которой принадлежали Новые Нидерланды. Поэтому Лежёну было запрещено упоминать о борьбе с голландскими еретиками, а сосредоточиться только на ирокезах.

Неизвестно, как бы поступил иезуит во время встречи с Ришелье, однако его противники сделали все возможное, чтобы аудиенция не состоялась. Если бы кардинал ознакомился с предложением священника и согласился поддержать проект, вся история Канады могла сложиться иначе: ирокезы потеряли бы источник ружей и боеприпасов, племя гуронов не понесло бы ужасные потери, а французские колонии получили шанс на спокойное развитие.

Тем не менее поездку отца Лежёна нельзя считать совершенно бесполезной. Ему удалось получить дотацию в 30 000 ливров для строительства форта, впоследствии названного в честь Ришелье, взвод солдат и двух новых миссионеров. Впрочем, форт продержался недолго: с 1642-го по 1646 год, а затем был сожжен дотла ирокезами.

Иезуиты решили попытаться обратить ирокезов в христианство. Первыми крещение принимали захваченные в плен воины-могауки. Однако попытки крестить пленных врагов вызвали бурю возмущения у гуронов. Они категорически не соглашались с тем, что их заклятые враги на небесах получат достойное существование. Так что миссионеры оказались между двух огней.

Негативное отношение индейцев к священникам основывалось не только на понятии о нарушенной справедливости. Европейцы, посещавшие индейские племена, привезли с собой оспу, которая уносила жизни индейцев тысячами. Порой из племени, состоящего из нескольких тысяч индейцев, удавалось выжить всего паре десятков человек. Леса Канады обезлюдели. Неудивительно, что священников объявили опасными колдунами, а случаи их убийства участились. Впрочем, были и исключения: некоторых принимали в семью, другие становились рабами. Носить сутану в Новой Франции становилось опасно. Однако и рядовые колонисты постоянно подвергались риску быть убитыми или попасть в плен.

В 1643 г. в Канаду пришло известие о смерти Ришелье и короля Людовика, так что отец Лежён был вынужден вновь поехать во Францию в поисках помощи. Анна Австрийская выделила колонистам небольшой отряд солдат и 100 000 франков. Однако достичь перемирия позволила вовсе не сила оружия. В мае 1644 г. гуроны и алгонкины привезли в Труа-Ривьер несколько захваченных в плен ирокезов. Губернатор Монманьи отправил гонцов к могаукам и предложил заключить мир.

Результатом переговоров стало длительное перемирие. Французы отдали пленников, а более существенных уступок от них не требовали. Однако мир оказался непрочным: остальные племена Союза Пяти не поддержали идею примирения. К тому же ирокезов не устраивало то, что гуроны напрямую поставляли французам меха. Они стремились стать посредниками и получить монополию на выгодную пушную торговлю. В результате старания Лежёна привели лишь к временной передышке.

Современному человеку трудно представить образ мысли миссионеров. В то время когда искатели приключений ехали в Канаду в надежде быстро разбогатеть за счет торговли мехами, многочисленные священники католической церкви стремились обрести совершенно другие богатства. В то время во Франции получила распространение идея «благой смерти». Считалось, что истинный праведник должен не просто провести свою жизнь в согласии с заповедями Христа, но и пострадать из-за своей веры, а в идеале — принять мученическую смерть.

Отбор кандидатов для миссионерской деятельности в Канаде был достаточно строгим. Помимо хорошей богословской подготовки, необходимым условием являлась готовность принять смерть за веру и восприятие ее как желанного окончания земной жизни. Луи Лалеман, автор «Духовной доктрины», в первой половине XVII века писал: «Есть три способа умереть благородно: во-первых, умереть на службе тем, кто поражен смертельной болезнью; во-вторых, умереть в заморской миссии, от рук ли неверных, или от чрезмерного труда, или в результате несчастного случая в ревности; в-третьих, отдать жизнь за нашу паству, как могут поступать прелаты, пастыри и супериоры»[1].

Вдохновленные перспективой стать современными апостолами, французские священники отправлялись в Канаду. После прибытия они отправлялись проповедовать Евангелие окрестным племенам, порой проходя многие километры пешком или по рекам — на индейских пирогах. Часть миссионеров попала к кочевым племенам (алгонкинам, монтанье), которых мало интересовало христианское учение. У священников постоянно возникали сложности: как объяснить дикарю притчу о пшеничных зернах, если он никогда не занимался выращиванием злаков и не выпекал хлеба? Как перевести на язык аборигенов понятие «Бог», если они до сих пор поклонялись только духам? Нередко проповеди священников воспринимали как забавное развлечение, но часто служителям Божьим приходилось сталкиваться с пренебрежением и насмешками, а порой — и с грубостью.

Большие надежды иезуиты связывали с гуронами. Крупный союз племен, с которыми французы заключили договор, к моменту основания Квебека занимал значительную территорию. Кроме того, жители разных племен говорили на диалектах одного и того же языка, что облегчало взаимопонимание. Поэтому именно в гуронские земли и было направлено большинство священников. Миссионеры, попавшие в племена ниписсингов, поначалу испытывали некоторое разочарование. Они ожидали гонений за веру и ожесточенного сопротивления, а вместо этого индейцы позволяли им поселиться в стойбище, помогали в освоении языка и охотно рассказывали о своих обычаях. Например, Шарль Гарнье в 1636 году написал, что чувствует себя среди дикарей настолько счастливым и здоровым, что даже «стыдится этого».

Сравнительно молодые члены ордена ехали в Канаду именно из-за возможности стать мучениками, а в случае особенно трагического конца — удостоиться после смерти причисления к лику святых. Впрочем, многие из них были далеки от христианского смирения и искренней любви к коренным жителям. Например, в отчете отца Жака Бруйя за 1668 г. жизнь среди канадских индейцев оценивается как ежедневное мученичество. По его словам, ему приходилось постоянно страдать от криков туземцев, зловония их сальных волос, дыма в хижинах и безвкусной пищи, пригодной разве что для собак. Немало священников скорее предпочло бы смерть от стрелы или томагавка, чем ежедневные лишения и тяготы. Но были и другие…

Если спросить католиков Канады, кто является святым покровителем страны, они сразу же назовут имя Жана де Бребёфа (1593–1649 гг.). Будущий небесный покровитель Канады родился в Нормандии. В 1617 г. он стал послушником ордена иезуитов, через пять лет — священником, а в 1626 г. в числе других миссионеров прибыл в Новую Францию.

Отсутствие успеха первых иезуитских миссий во многом объяснялось тем, что священники начинали проповедовать, совершенно не зная народ, к которому обращались. Жан Бребёф собирался основать на землях гуронов католическую миссию, которая стала бы форпостом христианства в Канаде. Для этого нужно было хорошо знать жизнь местных жителей, их традиции и мифологию. Поэтому будущий святой поселился в одном из селений на берегах озера Гурон и занялся изучением языка индейцев, составлением словаря для будущих проповедников, а также описанием обычаев гуронов.

Захват Квебека англичанами заставил французов приостановить миссионерскую деятельность. И только после 1634 г., когда Квебек был возвращен Франции, а территория гуронов была объявлена государством Гурония, священнику удалось продолжить свои труды. В 1639 г. Бребёф сумел уговорить нескольких иезуитов и французских мирян приступить к строительству поселения. Помощь была не лишней: территорию следовало обнести оградой, внутри которой разместились бы церковь, мастерские, жилые помещения для иезуитов и будущих новообращенных. Внутри ограды разместился и огород, на котором будущие поселенцы могли бы выращивать маис и другие овощи. Гуроны с любопытством относились к появлению миссии, так что для них вначале были поставлены шатры, а затем — помещение из дерева. Так в Новой Франции появилась миссия «Святая Мария среди гуронов», которая к 1648 г. насчитывала 66 французов. Небольшое поселение полностью обеспечивало нужды католиков, среди которых существовала определенная иерархия. Помимо отцов-иезуитов и солдат, присланных для охраны и сопровождения священников во время путешествий, в миссии проживали «светские братья» — в основном, ремесленники, частично принявшие обеты, «дающие» — добровольные помощники иезуитов в распространении христианства, а также «вовлеченные». В последнюю категорию входили члены миссии, которые принимали участие в строительных работах. В более высокую категорию они могли перейти не ранее чем через два года.

Существование миссии не раз оказывалось под угрозой: даже во время перемирия небольшие отряды ирокезов то и дело нападали на французские поселения. В 1641 г. основателю миссии вместе с другими священниками даже пришлось на время вернуться в Квебек, однако спустя три года Бребёф возвращается в Гуронию и продолжает распространять среди индейцев христианство. Первым гуроном, принявшим католичество, стал вождь Чиоатенуа, который позже был убит ирокезами вместе со своим духовным отцом.

«Святая Мария среди гуронов» просуществовала вплоть до 1649 г., когда нападения ирокезов стали учащаться. Бребёф принял решение сжечь постройки и переселиться в более спокойные места. Новым домом для колонии был избран остров Святого Иосифа. К тому моменту популярность священника была настолько велика, что за ним последовало несколько тысяч гуронов. Это привело к жесточайшей нехватке продовольствия. Зима принесла с собой голод, холод и новые атаки ирокезов. В результате было решено вернуться в Квебек. Однако Жану Бребёфу не суждено было насладиться покоем и продолжить обращение гуронов в христианство. Вместо этого его ожидали пытки и страшная смерть.

По свидетельствам других миссионеров, отец Жан де Бребёф был человеком мистического склада. Еще во время основания миссии ему не раз были видения, предвещавшие страшный конец. Со временем видения становились все более яркими: он видел распятого на кресте Христа, а порой — сам крест. В последних записях священника можно найти молитвы о том, чтобы достойно принять мученическую смерть и умереть за веру. Одним из самых страшных видений был огромный крест в небе, размеры которого были настолько велики, чтобы, по словам Бребёфа, «распять нас всех». За три дня до смерти он рассказал другим членам ордена о видении, в котором ему была показана мученическая смерть во всех подробностях. Рассказ произвел такое мощное впечатление на священников, что они уговорили Бребёфа при жизни пожертвовать церкви пузырек крови, чтобы поклоняться ей как реликвии.

В марте 1649 г. Бребёф и его товарищ, священник-иезуит Габриэль Лалеман, были захвачены в плен ирокезами. Священникам пришлось перенести ужасные пытки: на Бребёфа надели ожерелье из раскаленных в костре томагавков, облили кипятком, пытали огнем, сняли скальп, отрезали губы… В конце концов один из ирокезов ударил его в грудь томагавком, вырвал из груди сердце и съел, пораженный мужеством пленника. Габриэль Лалеван погиб на следующий день, перенеся не менее страшные пытки. К лику святых Бребёф был причислен только в 1930 г. вместе с другими мучениками Нового Света.

День памяти святого празднуют 19 октября, а памятник ему можно увидеть в Онтарио.

Жан Бребёф был не только талантливым администратором, но и обладал поэтическим талантом. Написанный около 1643 г. на языке гуронов рождественский гимн «The Huron Carol» стал одной из самых популярных канадских песен. Жан Бребёф постарался сделать историю Христа максимально понятной для индейцев, именно поэтому в его тексте можно встретить слова о духах, вместо хлева упоминается хижина из бересты, а на поклонение приходят не волхвы, а вожди.

Песня, сложенная на народный французский мотив, пережила своего создателя на сто лет. После разрушения миссии «Святая Мария среди гуронов» и мученической смерти Жана Бребёфа гимн считался утраченным. Однако в 1750 г. один из иезуитских священников услышал ее в поселении гуронов, записал слова и музыку, а потом перевел на французский. Позже «The Huron Carol» был переведен и на английский, и его до сих пор исполняют многие музыканты Канады.

Первое поселение на землях, получивших название Акадии, основали исследователи Сер де Монт и Самюэль де Шамплен. Поначалу название звучало как Аркадия, однако впоследствии при составлении карт буква «р» была пропущена, а затем ошибка вошла в обиход и стала привычной. Несмотря на привлекательное название (в Древней Греции Аркадию считали земным раем), колонистов с самого начала преследовали неудачи.

Территория колонии состояла из полуострова Новая Шотландия, ряда островов, а также земель, входящих в состав современной провинции Брансуик. Поначалу французы планировали заняться добычей пушнины, однако на прибрежных территориях пушного зверя оказалось не так много, так что Порт-Ройал вскоре потерял торговые привилегии. Колония была вынуждена выживать самостоятельно: и от Франции, и от Квебека ее отделяло значительное расстояние. Это затрудняло поставку продовольствия и необходимых товаров, так что перед поселенцами остро встал вопрос выживания.

Среди первых поселенцев Акадии не было малодушных людей. Каждый, кто приплыл на кораблях в новые земли, был готов к лишениям. Когда стало ясно, что быстро разбогатеть на пушном промысле не получится, акадцы занялись земледелием и ловлей рыбы. Зиму на острове с 1606-го на 1607 г. провел сам Шамплен. Чтобы подбодрить соотечественников, он объявил о создании Ордена хорошего настроения. Его участники по очереди составляли меню на несколько дней и занимались поставкой провизии, а застолья сопровождались песнями. Однако жизнь простых колонистов была непростой. Поселенцы начали возделывать земли, которые преимущественно пустовали, заниматься рыбной ловлей и налаживать контакты с соседями — индейскими племенами и английскими колонистами.

Напряженные отношения между Англией и Францией, то и дело переходившие в открытые конфликты, распространялись и на колонии. Англичане и французы стремились к установлению монополии, полному контролю над территорией Акадии, и долгое время эта борьба шла с переменным успехом. Первый раз Британия завоевала Акадию в 1690–1697 гг., однако после заключения мира вернула захваченные земли Франции. Второе завоевание пришлось на годы войны королевы Анны (1702–1713 гг.). Обе стороны использовали индейцев, которые воспринимали войну как возможность прославиться и поправить материальное положение. В 1703–1704 гг. армия, состоявшая из французских колонистов и индейцев, не раз совершала нападения на поселения Новой Англии, а одно из них, Дерфелд, было полностью уничтожено. Англичане не остались в долгу: в 1710 году войска под предводительством Френсиса Николсона взяли столицу Акадии — Порт-Ройал.

По Утрехтскому договору Акадия отошла Британии, и с 1713 г. здесь началось массовое ущемление французских колонистов в правах. Свободолюбивые акадцы не желали подчиняться: начались массовые волнения, а затем — строительство форта Босэжур, завершенное в 1750 году.

Активные военные действия возобновились в середине XVIII столетия. Удачное расположение форта Босэжур сделало его первой мишенью для английских войск, и в 1755 г. он был захвачен. Многие участники этого сражения сумели бежать и перейти на нелегальное положение. Примером стойкости поселенцев может стать история Жозе Бруссара (1702–1765). Он родился в столице Акадии, Порт-Ройале, в 23 года обзавелся семьей и вплоть до конца сороковых годов вел жизнь обычного колониста. После капитуляции форта Босэжур Бруссар возглавил смешанный французско-индейский отряд и в течение трех лет совершал нападения на посты британцев. Захваченные средства он использовал на снаряжение корабля. С 1758 г. Бруссар превратился в героя в глазах акадцев и в пирата — с точки зрения англичан. Его корабль курсировал по всему заливу Фанди, то и дело вступая в столкновение с захватчиками. Пиратская карьера Бруссара продолжалась недолго: вскоре корабль был захвачен, а сам он, после неудачной попытки скрыться бегством, попал в плен. Тюремное заключение в Галифаксе (1762–1764 гг.) не пошло на пользу акадцу. После освобождения и переезда в Луизиану он прожил около года, успев получить чин капитана милиции и командующего ополчением.

Партизанская борьба, развернувшаяся на полуострове, вызывала у британцев сильнейшее раздражение. Трудно сказать, кто первым высказал идею «окончательного решения» акадского вопроса, но этот эпизод может считаться одним из самых позорных в истории освоения Америки.

Самый тяжелый для акадцев период пришелся на время правления Чарльза Лоуренса (с 1754 г.). Его первым требованием стало принесение присяги на верность Британии и подтверждение готовности воевать с любыми врагами британской короны. Для французских колонистов это означало, что в случае военных действий с Францией они обязуются стрелять в соотечественников. Кроме того, в случае даже мелких стычек они вынуждены были бы отрываться от работы и пополнять ряды ополчения. Еще одним камнем преткновения стал религиозный вопрос. Французы не собирались менять свою веру, тогда как для Лоуренса переход всех колонистов в англиканскую веру был вопросом чести и поддержания авторитета.

В результате жизнь акадцев под владычеством Британии превратилась в кошмар. В исторических документах можно найти упоминания о случаях, когда у француза разбирали дом на растопку, если он по какой-то причине не успевал заготовить дрова для нужд колонии. У бывших жителей Акадии конфисковали ружья и каноэ. Это было сделано под предлогом мер предосторожности — чтобы не вспыхнул мятеж. Однако в условиях полудикой жизни ружье и каноэ давали возможность добыть пропитание, и их утрата наносила серьезный удар по материальному благополучию поселенцев.

Убедившись в том, что сделать французов лояльными не удастся, и не желая рисковать, Лоуренс принял решение выселить французов с освоенных ими земель. 28 июля 1755 г. он отдал приказ: начать депортацию поселенцев из Новой Франции. Для перевозки потенциальных мятежников он распорядился прислать грузовые корабли, оснащенные, как шхуны работорговцев. В их трюмах располагались камеры с решетками, не имевшие ни окон, ни каких-либо удобств.

Коварство Лоуренса заключалось в том, что он держал свои планы в секрете и терпеливо дожидался, пока французские колонисты уберут урожай. Все было готово: солдаты из Новой Англии уже расположились у деревни Гран-Пре, а 5 сентября к берегу подошли пять кораблей. Сразу же после этого поселенцам было объявлено, чтобы все совершеннолетние мужчины в три часа дня собрались в церкви Святого Чарльза под угрозой конфискации всего имущества.

Около четырехсот мужчин со все возраставшим негодованием слушали свой приговор: все имущество конфискуется в пользу Британии, а им самим предстоит навсегда покинуть обжитые места. Единственной формальной поблажкой стало разрешение взять с собой столько вещей и припасов, сколько удастся унести. Но даже это послабление сводила на нет приписка о том, что корабли не должны быть перегружены.

Лоуренс поступил расчетливо: женщины и дети должны были стать своего рода заложниками, которые гарантировали покорность мужчин. Несмотря на то что англичане пообещали французам, что не будут разъединять членов семей, было принято решение начать погрузку. Около 250 человек загрузили в трюмы пяти кораблей. Отправленная в поселение делегация передала страшную новость оставшимся, и многие женщины с детьми и вещами попытались присоединиться к мужьям. Ожидание длилось долго: основная часть кораблей прибыла только 8 октября, а отплытие четырнадцати кораблей произошло 27 октября. Разумеется, не все были готовы смириться со своей участью: за время, пока суда находились у берега, бегством спаслось 22 человека, еще двоих застрелили при попытке к бегству.

В других колониях, попавших под английскую юрисдикцию, французы уходили в леса, иногда — целыми деревнями. Но времена, когда можно было найти приют в индейских поселениях, давно прошли. Известно, что англичане предложили индейцам из племени микмаков вознаграждение. За пойманного живьем француза платили 0,30 долларов, за женщину или ребенка — 0,25 долларов. За скальп мужчины — столько же, сколько за женщин и детей. Разумеется, что нашлось немало охотников за головами, которые были рады заработать и обменять деньги на огненную воду — к тому моменту очень многие коренные жители успели спиться.

Неизвестно, какое количество погибло от стрел и томагавков в лесах, однако историки приводят сведения, что в период с начала депортации и до 1763 г. из Акадии было принудительно депортировано 12 600 французов. По неуточненным данным, около 8000 человек погибло — одни от голода и нехватки воздуха во время перевозки, другие — от пули, третьи — от нужды. Корабли, причалившие в Новой Каролине и Вирджинии, не встретили радушного приема: местные власти предложили французам жить в трюмах или на самом берегу, но не селиться на земле, хотя ее было в достатке. Тем, кто был отправлен в Массачусетс, пришлось пережить эпидемию оспы, унесшую сотни жизней. В Нью-Йорке их ожидали тюрьмы или рабство. Признание во французском происхождении или легкий акцент — этого было достаточно, чтобы стать человеком второго сорта, хотя формально все поселенцы считались военнопленными.

А что же Франция? Увы, судьба заокеанских владений интересовала коренных французов строго пропорционально доходам, получаемым от того или иного поселения. Акадия была бесперспективна, и от нее отказались. Может показаться невероятным, но даже самые просвещенные люди того времени отзывались о Канаде пренебрежительно. Крупнейший французский просветитель Вольтер после лиссабонского землетрясения 1755 г. цинично произнес: «Лучше бы землетрясение проглотило эту убогую Акадию». А пару лет спустя никогда не бывавший за океаном философ пополнил коллекцию оскорбительных высказываний еще одним выражением. Вольтер посетовал, что Британия и Франция воюют из-за «нескольких акров снега в Канаде».

Таким образом, акадцам не приходилось рассчитывать ни на милость англичан, ни на поддержку Франции. Это была серьезнейшая трагедия, особенно если вспомнить статистику: в период максимального расцвета в Акадии проживало около 18 000 французов. В память о пережитых страданиях потомки поселенцев основали на острове Бель-Иль-ан-Мэр музей, посвященный истории Акадии. Потомки тех, кому удалось выжить после депортации, сегодня проживают на территории Новой Англии, в Луизиане, а также во Франции и Британии.

После подписания Парижского договора (1763 г.), по которому Франция полностью теряла права на канадские владения (исключение было сделано лишь для небольших островков Сен-Пьер и Микелон), акадцы получили возможность легально вернуться в Европу. Часть бывших поселенцев Акадии выбрала Гаити, но там им не были рады. Небольшая часть попала на Фолклендские острова, по иронии судьбы вскоре отданные Испании, так что бедным колонистам снова пришлось сниматься с места. Полуторатысячная группа акадцев осела в Луизиане, а около четырех тысяч человек приняли решение вернуться во Францию.

Очень показательна судьба акадцев, обосновавшихся на острове Бель-Иль. По возвращении на французскую землю им выдали землю и скот, но неудачи, видимо, прибыли с колонистами и в Старый Свет. В течение семи лет колония не только не увеличилась — она исчезла с лица земли. Причинами стали массовый падеж скота, засуха, вызвавшая неурожаи, и конфликты с местными жителями, которые вовсе не считали акадцев соотечественниками. Даже браки, которые заключались между вернувшимися во Францию поселенцами и здешними крестьянами, называли смешанными. Как бы то ни было, до сих пор в Канаде существуют сообщества, сохранившие язык и традиции, привезенные когда-то в Новый Свет первыми колонистами.

Если попытаться подобрать изречение, которое лучше всего охарактеризовало бы жизнь Рене-Робера Кавелье Ла Саля, то трудно найти что-то более соответствующее его характеру, нежели известное выражение «Делай, что должно, и будь что будет». Имя этого известного первооткрывателя нередко ставят рядом с именем Шамплена, а история его жизни могла бы стать основой остросюжетного кинофильма. У Ла Саля, в отличие от многих первопроходцев, был собственный биограф, поэтому о его жизни известно немало.

Будущий первооткрыватель Луизианы родился 21 ноября 1643 г. в Руане. Его отцом был состоятельный торговец Жан Кавелье (титул Ла Саль Рене-Робер присоединил к имени позже). Детство и юность Рене-Робера прошли без особых лишений и невзгод. Его заинтересованность наукой и исследованием природных явлений навела отца на мысль дать сыну образование. В то время прекрасную подготовку обеспечивали иезуитские колледжи, кроме того, принадлежность к ордену давала возможность сделать неплохую карьеру.

Способный юноша вначале учился в колледже, затем, после принятия послушничества в 1660 г., продолжил обучение в Алансоне, Туре и Блуа. Наставники отмечали прекрасные успехи Рене-Робера, но он неожиданно отказался от карьеры священника. Более того, юноша попросил освободить его от обетов послушника по причине моральной слабости. 27 марта 1667 г. его просьба была удовлетворена.

В конце 60-х гг. XVII столетия многих молодых французов интересовала возможность проявить себя, и честолюбивый Рене-Робер не был исключением. Впрочем, им двигало не только желание прославиться: юноша отказался от отцовского наследства, и теперь ему приходилось рассчитывать только на себя. Будущий первооткрыватель отправился в Канаду сразу же после того, как расстался с орденом иезуитов, и получил участок земли в окрестностях Монреаля. Он распределил землю между арендаторами, основал небольшое поселение и принялся налаживать контакты с местными индейцами и охотниками. Охотники в то время постоянно находились в поиске богатых пушным зверем угодий, поэтому отправлялись порой за десятки километров от французских колоний. В неспешных беседах индейцы упоминали о великой полноводной реке Огайо, впадавшей в еще более мощную и полноводную Миссисипи.

У Ла Саля появилась мечта: открыть короткий путь из Атлантики в Китай.

В то время еще не было известно о горных системах на западе материка, но сведениями об огромных озерах путешественники того времени уже располагали. Ла Саль задумал отправиться в экспедицию. Он получил официальное разрешение от администрации колонии, но не средства, поэтому был вынужден заложить свои земельные владения.

Первая экспедиция состоялась в 1669 году. Пятнадцать человек на пяти каноэ добрались до Огайо, а затем прошли по реке по течению до водопадов, которые стали преградой для дальнейшего путешествия. Открытие окрылило Ла Саля, и он еще больше уверился в возможности разведки нового водного пути.

Тем временем губернатором Новой Франции стал Луи де Фронтенак — умный и честолюбивый человек, который впоследствии сыграл немалую роль в борьбе с англичанами. Фронтенак охотно поддержал начинания Ла Саля, и даже сделал его начальником отдаленного форта — отважные люди были в Канаде на вес золота. Во время посещения форта, который располагался в устье реки Святого Лаврентия, Ла Саль познакомился со скупщиком пушнины Луи Жолье, который вместе со священником Маркеттом путешествовал по Миссисипи и Великим озерам. Новые знакомые сообщили, что Миссисипи течет на юг и впадает в море в районе, который мы сегодня называем Мексиканским заливом.

Ла Саль немедленно изъявил желание отправиться в новую экспедицию. Ведь открытие водного пути, связывавшего поселения французов на реке Святого Лаврентия и Антильские острова, сулило серьезные преимущества Франции. В отсутствие сухопутных дорог водные пути оставались единственным надежным сообщения, так что открытие Ла Саля могло принести огромную выгоду французским колониям. Кроме того, новые земли можно было объявить собственностью Франции!

Губернатор Фронтенак дал первопроходцу рекомендательные письма, и тот отправился на родину — за королевским патентом на открытие новых земель и торговлю шкурами. Рекомендательные письма позволили Ла Салю добиться приема у Кольбера, а тот, в свою очередь, представил его королю.

Король наградил исследователя дворянским титулом, пожаловал земли в Канаде, а также заранее назначил Ла Саля губернатором земель, которые еще предстояло открыть.

Современники завидовали взлету Ла Саля и видели в нем опасного конкурента. Этому способствовала и отстраненная манера общаться с собеседниками, и подчеркнутая гордость. Однако больше всего опасались, что новый протеже короля захватит монополию на торговлю пушниной. В итоге иезуиты, которые обладали немалой властью в Канаде и стремились еще более упрочить ее, сделали попытку отравить Ла Саля. Но сильный организм справился с ядом, и еще не до конца оправившийся путешественник поспешил покинуть Францию. 14 июля 1678 г. он отбыл из Ла-Рошели в сопровождении тридцати солдат, рыцаря Анри де Тонти. Духовенство направило с экспедицией францисканского монаха Луи Аннепена, который позже стал постоянным спутником Ла Саля. Для организации экспедиции путешественнику были выданы дефицитные в Канаде якоря, снасти и паруса, чтобы построить корабль.

После возвращения в Канаду Ла Саль и его спутники обосновались в построенном ранее форте на берегах Ниагары. Путешественник и рыцарь Анри де Тонти скупали пушнину и свозили ее на склад, а заодно наблюдали за строительством корабля. Аннепен описывал Ниагарский водопад и проповедовал окрестным племенам христианство. В подготовке прошло немало времени, но в середине августа 1679 года «Грифон» был достроен.

Плаванье по Великим озерам оказалось далеко не безмятежным. Прокладывая путь из озера Эри в Гурон, а затем — Мичиган, экспедиция попала в страшную бурю. Экипаж разбежался, рыцарь Тонти отправился собирать беглых французов, а в это время до слуха Ла Саля дошли печальные известия: его заложенное имение в Квебеке пустили с молотка. Оставалась надежда на запас мехов в Ниагарской крепости. Было решено отправить за пушниной «Грифон», но корабль на обратном пути бесследно исчез. До сих пор остается загадкой, был ли он разграблен индейцами, затоплен врагами Ла Саля или просто затонул после полученных в бурю повреждений. Однако пока что судно только отправилось в путь, и у первопроходца все еще оставалась надежда. Ла Саль решил не отменять экспедицию.

Отряд направился вдоль берега и достиг Иллинойса. Ла Саль уже успел убедиться, что далеко не все участники экспедиции разделяют его энтузиазм, так что при малейшей возможности могут покинуть лагерь. Положение осложнялось тем, что они были окружены недружелюбно настроенными индейцами, перешедшими на сторону ирокезов. И тут Ла Саль совершает отчаянный поступок: всего с двадцатью солдатами он прибывает в лагерь индейцев, в котором собралось несколько тысяч воинов, и проезжает через все селение, не показав и тени страха. Личная смелость и мужество высоко ценились в индейских племенах, поэтому путешественника и его спутников не тронули. Более того — им дали возможность построить на берегу озера Пеория форт, которому путешественник дал красноречивое название Кревкер — Огорчение. Предполагалось, что форт станет базой для продолжения исследований.

Затем было принято решение разделиться: рыцарь Тонти должен был остаться в новом форте с небольшим гарнизоном, сам Ла Саль с тремя индейцами и одним соотечественником собрался в расположенный в пятистах лье форт Катарокуа, а патеру Аннепену было поручено подняться вверх по реке Миссисипи, чтобы описать ее верховья и исток. Аннепену удалось подняться до 46 градуса северной широты и открыть водопад, который получил имя Сен-Антуан, в честь знаменитого святого Антония Падуанского. Затем священник попал в плен к индейцам сиу и какое-то время провел у них в плену.

Тем временем Ла Саль прибыл в Катарокуа, где его ожидала новость об исчезновении «Грифона». Более того: путешественника и самого считали погибшим. К тому же корабль, который должен был прибыть из Франции с товарами для основания колонии и меновой торговли с индейцами, попал в шторм и затонул. В который раз Ла Саль терял все…

Путешественнику ничего не оставалось, как вернуться в Кревкер. Он рассчитывал на встречу с рыцарем Тонти, но обнаружил только пустые стены. Позже выяснилось, что маленький гарнизон взбунтовался, восстал против своего начальника и, забрав продуктовые запасы, скрылся в лесах. Тонти остался среди индейцев всего с пятью людьми и принял решение покинуть форт и ждать Ла Саля в селении Макинако. Путешественникам удалось встретиться только в мае 1681 года.

Оставшись без денег, Ла Саль не мог мечтать о строительстве нового судна. Разумеется, леса вокруг было сколько угодно, но не было ни снастей, ни парусов, ни оснастки. Да и людям платить было нечем… Тем не менее небольшую сумму добыть все же удалось, и в декабре 1681 г. он возглавил отряд из 54 человек. Зимнее путешествие позволило использовать сани: привязав к ним пироги, Ла Саль и его команда смогли спуститься по Иллинойсу и в феврале 1682 г. добраться до Миссисипи. Двух людей он отправил составлять карту верховий, а сам дождался конца ледохода и пустился в плаванье по течению великой реки.

Во время путешествия Ла Саль описал устья впадавших в Миссисипи притоков: Огайо (там был основан небольшой форт), Миссури. Не были забыты и политические цели: Ла Саль объявлял вновь открытые территории собственностью короля Франции, заключал союзы со встреченными в Арканзасе племенами. Девятого апреля перед путешественником распахнулся горизонт: перед носом его пироги лежал Мексиканский залив. Земли, открытые Ла Салем, он назвал в честь короля Людовика XIV (Луи) — Луизианой.

Пришло время вернуться в Новую Францию и доложить о своих успехах. Путешественнику пришлось плыть против течения, и люди буквально выбивались из сил. К тому же запасы продовольствия закончились, и участникам экспедиции приходилось делать остановки, чтобы попытаться добыть хоть какое-то пропитание. Путь до французских поселений занял около года. Но когда измученный Ла Саль прибыл в Новую Францию, его ожидал далеко не радушный прием.

Губернатор Фронтенак, несмотря на ум и решительность, обладал тяжелым характером. Он сумел восстановить против себя практически всю верхушку канадской аристократии, так что король, буквально заваленный жалобами, был вынужден снять его с поста. Занявший губернаторское кресло Лефевр де ла Барр весьма прохладно встретил первооткрывателя. А в своем отчете королю подтвердил, что Ла Саль добрался до Мексиканского залива, однако прибавил, что путешественник «корчил из себя монарха» и «творил всякие бесчинства», прикрываясь королевским патентом на монопольную торговлю. Первооткрывателю было важно восстановить свою репутацию, и он отправился во Францию. Во время беседы с королем Ла Саль рассказал об открытых землях, общая площадь которых значительно превышала Францию. Морскому министру он предложил исследовать устье Миссисипи и основать там крепость, которая могла бы стать для французов важным стратегическим пунктом, а также начать колонизацию Луизианы. В итоге король пожаловал первооткрывателю титул губернатора и пообещал помощь в финансировании экспедиции.

Торжественное отплытие четырех кораблей из порта Ла-Рошель вызвало новый приступ зависти у врагов Ла Саля. На этот раз в состав экспедиции входило 400 человек, а командиром небольшой флотилии стал морской офицер Божо.

По воспоминаниям очевидцев, Ла Саль и Божо сразу же ощутили взаимную антипатию, а за время долгого пятимесячного плавания неприязнь переросла во вражду, вылившуюся в постоянные стычки.

Корабли благополучно добрались до Мексиканского залива, но затем удача изменила участникам экспедиции. Они направились на запад вдоль побережья, однако не заметили дельту Миссисипи и прошли мимо. Между капитаном флотилии и будущим губернатором произошел очередной спор: один предлагал повернуть на восток, другой — на запад. В итоге спорщики пошли на компромисс. Суда пристали к необитаемому острову Матагорда, отправили поисковые группы в обоих направлениях и стали дожидаться, какая из них вернется со сведениями о реке. Однако разведка ничего не дала: река как будто исчезла. Ла Саль не знал, что высадился значительно западнее Миссисипи. Перезимовав на острове, участники экспедиции решили выполнить хотя бы часть планов и обзавестись убежищем на случай нападения индейцев. В устье реки Лавака был построен форт, и начались бесконечные походы в поисках водного пути к Великим озерам.

Тем временем случилась новая беда: вначале один из кораблей затонул, а второй был захвачен испанцами. Затем Божо, не предупредив остальных, отплыл на двух кораблях во Францию, и положение людей стало угрожающим. Они остались без продовольствия. Попытка вырастить зерно потерпела неудачу: с трудом вспаханное и засеянное поле залили дожди, и все посевы пропали. Кроме того, ослабленные французы столкнулись с болезнями, и численность экспедиции вскоре сократилась до трех десятков человек.

Ла Саль решил не дожидаться верной смерти и любой ценой добраться до Великих озер. Оттуда он бы нашел путь к французским поселениям с закрытыми глазами. Поначалу отряд собирался идти по суше. Затем был разработан более удачный план: найти Миссисипи и против течения добраться до племен, с которыми во время прошлой экспедиции французы заключили союз.

Остатки экспедиции вышли в море на лодках. Ла Саль выбрал верное направление, но не учел, что к тому времени команда ненавидела его за перенесенные лишения. Незадолго до того, как французы достигли поселений, возник стихийный бунт. Ла Саля убили выстрелом из мушкета. Его убийцу тут же пристрелили, однако для исследователя все было кончено. Он так и не успел насладиться преимуществами нового титула или разбогатеть. Официальной датой смерти первопроходца считается 19 марта 1687 года.

В заключение стоит привести слова биографа Ла Саля, Шарльвуа, которые могли бы стать эпитафией на его могиле: «У него не было недостатка ни в решимости, чтобы отважиться на рискованное предприятие, ни в постоянстве, чтобы довести любое дело до конца, ни в твердости духа, чтобы противостоять препятствиям, ни в средствах, чтобы осуществить свои замыслы. Однако он не сумел снискать любовь и приобрести расположение тех людей, в чьих услугах он больше всего нуждался…»

Постоянное противостояние между французскими и английскими колонистами продолжалось всю первую половину XVIII века. Это было кровавое время, когда при содействии индейских племен вырезались целые поселения. Англия и Франция периодически заключали перемирия, использовали захваченные в Канаде населенные пункты как разменную монету в большой игре, развернувшейся в заморских колониях. Например, Второй Ахенский мир, заключенный в 1748 г., позволил французам вернуть канадскую крепость Луисбург в обмен на возвращение индийского Мадраса, недавно отбитого у англичан. В 1750-х гг. успехи французов в Канаде были настолько велики, что Англия серьезно обеспокоилась текущим положением дел. Весной 1757 г. корпус французской армии под предводительством Риго де Водрея атаковал форт Уильям-Генри. Летом того же года Луи де Монкальм (1712–1759 гг.) с семитысячным войском заставил форт капитулировать. Англичане попытались ответить захватом Луисбурга, однако на этот раз им не удалось добиться успеха.

В 1758 г. руководство военной кампанией перешло к Уильяму Питту, который решил изменить тактику борьбы и собрать небывалое по численности войско в 60 тысяч человек. Наступление предполагалось осуществить сразу по всем направлениям, чтобы лишить французов возможности перебрасывать войска. В начале июня адмирал Боскоуэн высадил десант у Луисбурга, однако французы отбили его атаку. С юга на канадские владения выдвинулась армия генерала Эберкромби, однако Луи де Монкальму удалось удачно выбрать место для сражения и наголову разбить противника.

Но с других участков театра боевых действий новости были неутешительными. Франция потеряла Форт-Дюкен в долине Огайо, поселение Фронтенак, а после двухмесячной осады вынужден был сдаться Луисбург, что привело к ограничению контактов с метрополией. Однако проход во внутренние территории Новой Франции прикрывал Квебек. И сражение за этот город стало решающим моментом войны за владычество в Северной Америке.

Момент для решающего наступления англичане выбрали удачно: Франция не могла прислать существенную помощь канадским колониям, поскольку участвовала в Семилетней войне. Кроме того, запасы продовольствия были невелики: два последних года выдались неурожайными. Колония решила попросить поддержки: в конце 1758 г. в метрополию отправился Антуан де Бугенвиль на корабле «Ля Серьез». Плавание завершилось благополучно, однако посланца приняли достаточно прохладно. Людовик XV мало интересовался делами заморских колоний, а фактически управлявшая страной мадам де Помпадур и вовсе была к ним безразлична. Тем не менее, Бугенвилю удалось получить помощь: 23 корабля и 300 новобранцев. 10 мая 1759 г. пришедшая в Квебек эскадра привезла с собой несколько канониров и оружейников, а также запасы провианта и снаряжения. Даже беглого знакомства с документами достаточно, чтобы понять, насколько мала оказалась предложенная помощь. Так что колонистам оставалось надеяться только на собственные силы. Еще большее смятение вызвала новость о том, что Англия всерьез намерена захватить Новую Францию и уже собирает флот под командованием Джеймса Вольфа. Однако Монкальм не принадлежал к числу тех, кто сдается без боя, поэтому бросил все имеющиеся силы на укрепление Квебека.

Место для строительства главного опорного пункта французов было выбрано удачно: у города была прекрасная естественная защита в виде холмов и крутых склонов, затруднявших атаку. Тем не менее, Монкальму стало ясно, что для серьезной осады необходимо нечто большее. По его распоряжению колонисты приступили к строительству фортов, растянувшихся вдоль реки в сплошную линию от водопада Монморанси до Сен-Шарля. В строительстве оборонительных сооружений участвовали все колонисты: речь шла об их жизни, так что французы работали, пока не падали от усталости. А английский флот тем временем пересекал Атлантику.

Первые корабли англичан вошли в устье реки Святого Лаврентия в ночь с 23 на 24 мая 1759 года. Постепенно подтягивались и основные силы эскадры. Флот, который был прислан в Канаду, был самым крупным за всю предшествовавшую историю: никогда еще британские корабли не использовались в таком количестве. Всего в эскадре насчитывалось 150 кораблей, а общая численность корпуса составляла 12 000 человек. Это было почти вдвое больше, чем все население Новой Франции, так что надеяться на победу смысла не было.

Разведчики-индейцы приносили новости о все возраставшем числе английских кораблей. По иронии судьбы, ни одно судно не было потеряно во время долгого плавания, хотя ветры Атлантики обычно не были так милостивы к мореплавателям. Последние корабли достигли канадского берега в конце августа, однако генерал Вольф не стал дожидаться, пока соберутся все силы. Он также располагал сведениями о численности противника и вполне справедливо полагал, что сумеет легко справиться с гарнизоном Квебека даже с половиной войска. Оставалось лишь придумать подходящий план.

Большинство английских кораблей стояло у острова Орлеан, а войска расположились лагерем на северном берегу реки, в районе деревни Анж-Гардьен. Пока французы наблюдали за все увеличивающейся армией, Вольф нанес первый удар. Отправленный им десант сумел захватить высоты на мысе Леви — непосредственно напротив Квебека. Это позволило англичанам разместить на холмах артиллерию и начать обстрел города, который не прекращался ни на день — боеприпасов было достаточно.

Второй шаг английского генерала был гораздо менее продуманным. Вольфу пришла в голову мысль взять Квебек всего одной лобовой атакой. Возможно, он рассчитывал на то, что французы деморализованы начавшимся обстрелом. Но его ждал весьма неприятный сюрприз. Штурм был назначен на 23 июля. Часть кораблей подошли к берегу и начала высадку десанта, а другая часть начала проводить маневры, целью которых была нейтрализация французских укреплений.

Монкальм проявил поразительное хладнокровие. Он приказал вести артиллерийский и ружейный огонь по десанту, практически игнорируя корабли. Крутые склоны квебекских холмов не позволяли английским солдатам быстро добежать до стен, так что французы почти в упор расстреливали непрошеных гостей. Среди гарнизона Квебека потери также были: корабли англичан вели обстрел города. Вольф, который надеялся на быструю победу, следил за развернувшейся битвой. Приказ об отступлении он отдал только вечером, когда пошел дождь и склоны холмов стали скользкими, как лед.

31 июля 1759 г. англичан ожидало еще одно разочарование: попытка Вольфа атаковать французские войска вблизи Бопора на левом берегу реки Святого Лаврентия завершилась полной неудачей. Маркиз де Монкальм умело использовал особенности местности, так что англичанам снова пришлось карабкаться по склонам под дождем. Битва при Монморанси (название реки, неподалеку от которой произошло сражение) обошлась англичанам дорого: французы потеряли всего 70 человек, а британцы — 440 солдат.

Неудачный штурм Квебека и еще более неудачное сражение стали для английского генерала изрядным ударом по самолюбию. Поэтому он не торопился предпринимать новую атаку. На составление планов взятия города он потратил полтора месяца. Все это время английская артиллерия продолжала обстреливать Квебек, но стены крепости были неприступны. Внутренние постройки были сильно разрушены, так что гарнизону приходилось жить среди руин. Но французы даже не думали о капитуляции. Близилась осень, и у защитников города оставалась надежда, что с наступлением холодов англичане не станут рисковать кораблями, которые река Святого Лаврентия способна перемолоть в щепы, и снимут осаду.

В конце августа и так небольшой гарнизон был вынужден послать помощь на другие участки фронта. Из американских колоний двигались англичане, поэтому Монкальм отправил на западную границу своего друга — генерала Франсуа-Гастона де Леви с небольшим отрядом и несколькими офицерами. Колонисты в приграничных землях могли выставить ополчение, да и на союзные племена все еще можно было рассчитывать. Однако для руководства сражениями необходимы были опытные полководцы.

Надежды французов на отступление англичан не оправдались: в сентябре часть кораблей перевели на плесы западнее Квебека, и осажденные могли наблюдать лес корабельных мачт и безбоязненно снующие туда и обратно грузовые шлюпки неприятеля. Боеприпасы приходилось экономить на случай очередного штурма.

Между тем отчаяние охватило не только квебекский гарнизон. Генерал Джеймс Вольф также не представлял, что делать дальше. Канадские зимы были суровыми, так что доставка продовольствия и боеприпасов из английских колоний или самой Англии была бы непростой задачей. Кроме того, пришлось бы решать проблему с поселением войск, отоплением лагеря… Все это вызывало тоску, так что письмо в Англию, отправленное Вольфом, было наполнено отчаянием и безнадежностью. Генерал писал, что здоровье его подорвано, он не способен принести своей стране какую-либо пользу, но главное — не надеется сделать это и в будущем. Это писал не дряхлый старец, а 32-летний человек. Однако Вольфу за недолгую жизнь пришлось увидеть немало смертей, кроме того, он был подвержен болезням… Луи-Жозефу Монкальму на момент битвы за Квебек исполнилось 47, однако он не утратил выдержки…

Историки до сих пор спорят, что стало причиной падения Квебека: наблюдательность Вольфа или небрежность французов, но судьбу Квебека решил случай. В начале сентября часть английских войск расположилась западнее осажденного города, однако атака через непролазные дебри была бы безумием. Генерал Вольф часто плавал на шлюпке вдоль берега, выискивая возможные подходы к стенам неприступной цитадели. 8 сентября он, как обычно, рассматривал скалы в подзорную трубу. Его взгляд привлекла удивительно мирная и даже немного неуместная в военное время картина: француженки стирали и полоскали белье в небольшой бухте Л’Анс-дю-Фулон. Подняв трубу немного выше, он увидел на холмах белье, развешанное на кустах для просушки. У кого-то подобное зрелище вызвало бы ностальгию, воспоминания о довоенных временах или улыбку. Но Вольф мыслил как военный: раз женщины занимаются стиркой, в районе бухты должна быть тропа, ведущая наверх.

С реки скалы казались одинаково отвесными и крутыми. Тем не менее Вольф решил довериться своему разуму и интуиции и назначил штурм Квебека на 13 сентября. На этот раз генерал не собирался начинать штурм без подготовки. Он решил, что 12 сентября англичане начнут разыгрывать для французов представление, чтобы убедить их в подготовке штурма с восточной стороны. А ночью в бухте высадится десант и поднимется по тропе. Тем временем разведчикам удалось захватить двух французов, бежавших из крепости. Те подтвердили существование тропы и сообщили Вольфу, что ни тропа, ни сама крепость почти не охраняются.

Трудно поверить, что при подготовке крепости к осаде Монкальм оставил без внимания спуск к реке, которым часто пользовались колонисты, но он действительно практически не был защищен. На руку нападавшим оказалось и еще одно важное обстоятельство. В ночь на 13 сентября французы ожидали караван барж, который должен был привезти припасы и направиться дальше в Бопор. Вольф решил воспользоваться этим и попытаться выдать десант за французский караван — требовалось только опередить его. И тут в судьбу Квебека снова вмешался роковой случай. Хотя в гарнизон и поступило сообщение, что баржи с провизией задерживаются, немногочисленную охрану бухты об этом попросту забыли предупредить. Не исключено, что часть французов, уставших от непрерывного обстрела, попросту решила сговориться с противником. В этом случае появление женщин на берегу, слова беглецов и «случайно» не переданные сведения — звенья одной цепи.

Как бы то ни было, 12 сентября началось с оживления на реке. Жители Квебека наблюдали, как англичане старательно изображали подготовку к штурму с востока. Монкальм принялся готовить позиции и перемещать войска: атака могла начаться в любой момент. Напряжение продержалось до глубокой ночи. А тем временем английские шлюпки беспрепятственно миновали французские посты. Среди англичан нашелся офицер с безупречным знанием французского языка. Разумеется, он не знал пароля. Но на вопрос часового прошептал, что не стоит шуметь — англичане не дремлют. Часовой, вместо того чтобы поднять тревогу, пропустил шлюпки и баржи по реке.

Англичане не встретили сопротивления и дальше. Высадившись в бухте Л’Анс-дю-Фулон, они быстро обнаружили тайную тропу и поднялись по ней. Закрепившись, передовой отряд стал дожидаться прибытия остальных войск. Маркизу де Монкальму сообщили о происшедшем во время утреннего чаепития. Он был в ярости, но войска Вольфа уже заняли расположенную к западу от Квебека равнину Авраама. Именно на ней состоялось решающее сражение.

Пока батареи англичан вели обстрел Квебека с удвоенным усердием, английские солдаты успели выкопать траншеи и укрепить позиции пушками. Монкальм и Вольф поменялись местами: теперь французы устремились в атаку, но падали один за другим под мощным залповым огнем. В отличие от британцев, выставивших опытных обстрелянных солдат, французы располагали лишь новобранцами, ополчением, собранным из фермеров и охотников, и некоторым количеством индейских воинов. Эти войска могли эффективно вести оборону, однако прямая атака оказалась для них слишком серьезным испытанием. Наступление захлебнулось, и остатки гарнизона побежали к городу. Монкальм, верхом на коне возглавлявший войско, пытался остановить бегство своих солдат, однако получил сразу два ранения: в подмышку и бедро.

К чести французов, солдаты не бросили командира на поле боя. Они внесли его в город и попытались отыскать хирурга, но тот участвовал в сражении. Поэтому маркизу пришлось кое-как перевязать свои раны с помощью помощников, а затем он отдавал распоряжения через ординарцев до самого вечера. Бой кипел уже в самом Квебеке. Часть защитников оставила мысли о борьбе, но многие отчаянно сражались. Почувствовав приближение смерти, Монкальм произнес историческую фразу: «У меня больше нет ни приказаний, ни советов. Время, отпущенное мне, на исходе, и я должен обратиться к более важным делам». За ночь маркиз успел написать несколько писем, исповедоваться, а к утру, 14 сентября 1759 г., скончался. Соперник Монкальма, генерал Вольф, ненадолго пережил француза. По иронии судьбы, его организм не вынес напряженного штурма, так что командующий экспедицией умер 15 сентября, так и не успев насладиться своей победой. Защитники крепости продержались до 18 сентября, а затем командование приняло решение сдать город. Место Вольфа занял Джордж Таунсенд (1724–1807 гг.), который принял ключи от города и поднял над руинами Квебека английский флаг.

Судьба Канады после падения Квебека была решена: у англичан появился прямой водный путь в сердце страны. Спустя год в Монреале была подписана полная капитуляция французских североамериканских колоний, а их окончательный переход под владычество Англии состоялся в 1763 г., по итогам Утрехтского мира. На сей раз англичане не стали депортировать французских поселенцев или преследовать их (за исключением иезуитов и нескольких крупных землевладельцев). Так что жители многих франкоговорящих провинций Канады и отдельных городов США ведут свое происхождение от смелых колонистов, сохранивших память о первых днях освоения этих земель. В память первопроходцев названы улицы, университеты, мосты и целые города.

Несмотря на то что канадские колонии были потеряны Францией, они успели оказать огромное влияние на культуру страны. Многие города и реки до сих пор носят названия, которые были придуманы первопроходцами. На карте по-прежнему можно отыскать Квебек, реку Святого Лаврентия, озеро Гурон. Туристы из разных стран мира до сих пор восхищаются мощью крепости Луисбург, рассматривают экспонаты музея под открытым небом на месте первого поселения на острове Сент-Круа, слушают рассказы экскурсоводов на месте проведения решающей битвы за Квебек — поле Авраама. «Фестиваль де Кантон» в Квебеке приглашает гостей на дегустацию блюд французской кухни и знакомство с культурными традициями.

Интересен и еще один факт. Знаменитый государственный гимн Канады существует в двух вариантах: на английском и французском языках. Английская версия прославляет патриотизм и свободу. А французский вариант гимна содержит такие строки:

Годом рождения первой французской колониальной империи одни историки условно считают 1546-й, другие — 1605-й. А вот с определением даты ее крушения все единогласны — 1809 год, время правления Наполеона. Именно поэтому за первым императором французов утвердилось нелестное прозвище могильщика этой империи. И это несмотря на то, что при нем площадь французских колоний достигала свыше 8 млн км² — величины, более чем в 12 раз превосходящей территорию нынешней Франции. Правда, большинство из них, особенно в Северной Америке, было завоевано еще во времена Бурбонов.

По сравнению с этим все, что добавилось к заморским владениям страны в результате наполеоновских войн, выглядело гораздо скромнее. Хотя великий полководец за всю свою воинскую карьеру провел 60 сражений, большинство из которых выиграл, масштабы завоеванных им территорий то увеличивались, то сокращались. Ведь, как известно, захватить чужие земли — это только половина дела, главное состоит в том, чтобы их удержать за собой. Вот это-то сделать Наполеону удавалось не всегда.

Его участие в колониальной политике Франции началось с так называемого Египетского похода. Хотя в какой-то мере к ней можно отнести и предшествовавший Египту Итальянский поход 1796–1797 гг., в результате которого у Франции на территории Европы появилось 11 вассальных республик. Позже, благодаря великому завоевателю, она прирастет еще множеством так называемых «дочерних» республик и другими, зависимыми от нее государствами. Эти захваты, по сути, также можно считать своеобразными континентальными колониями Франции. Но об этом мы поговорим позже, в отдельном разделе, который так и называется «„Дочерние республики”, или Колонизация по-наполеоновски». А пока вернемся к пресловутой Египетской кампании Наполеона, нередко называемой историками египетской авантюрой. А еще этот поход до сих пор считается самым экзотичным, экстравагантным и загадочным в биографии великого полководца. И надо сказать, что оснований для подобных определений у исследователей предостаточно. Взять хотя бы их суждения о том, какие цели он преследовал, отправляясь в зону Средиземноморья, и что хотел найти в Египте и других странах Леванта.

Официальный ответ на этот вопрос связан с извечным противостоянием между Францией и Британией. В 1798 г. после возвращения из Италии генерал Бонапарт был назначен главнокомандующим 120-тысячной английской армией, которая вскоре, по планам Директории, должна была стать армией вторжения на Британские острова. Однако после ознакомления с ее состоянием Наполеон пришел к выводу, что успех будущей кампании не обеспечен ни в военно-морском, ни в финансовом отношении. А потому он отказался от высадки десанта на побережье Ирландии, но не от самой идеи нанесения удара по злейшему врагу Французской республики. Только начать войну с Англией генерал предложил вдали от Британских островов — в далеком Египте, через который пролегали основные торговые сообщения английских купцов с Индией. Сделав его колонией Франции на Красном море, Наполеон хотел тем самым не только нарушить колониальную торговлю Англии, но и использовать эту покоренную страну в качестве форпоста для завоевания Индии. Поэтому предпринятая Бонапартом в 1798 г. экспедиция, по мнению Е. Тарле, должна была стать многоэтапной и длительной. «Не следует представлять себе дело так, — писал историк, — что Наполеон ставил своей целью в один прием, так сказать, завоевать все эти страны и изгнать англичан из Индии. Второй и третий этапы могли воспоследовать и не в 1798, и не в 1799, и не в 1800 гг.

Но что Египет интересовал его главным образом именно как плацдарм для будущего нашествия на Индию, в этом не может быть никакого сомнения».

Такую же точку зрения до недавнего времени разделяли практически все исследователи наполеоновской эпохи. Хотя иногда появлялись и другие версии. По одной из них, в Египет Наполеона погнала прежде всего жажда славы, желание повторить или даже превзойти величие Александра Македонского. После триумфального Итальянского похода он искал нового достойного применения своему полководческому таланту. Причем такого, где воинская слава сочеталась бы с государственной властью. На это указывает автор книги «Наполеон. Победителей не судят» А. Ю. Щербаков, заявляя, что был в наполеоновском «замысле „броска на восток” и чисто прагматический расчет». Он состоял в том, что покорение Египта, несомненно, открыло бы для него путь на властный олимп: «Человек, который преподнесет французам такой подарок, сможет делать все, что ему заблагорассудится. Ему и власть брать не придется. Принесут на блюдечке с голубой каемочкой. Ради этого стоило рисковать». Наполеон хорошо это понимал, потому и стремился поскорее отправиться в новый поход. «Уже на острове Святой Елены, — пишет Щербаков, — он вспоминал, что в его планы входило вызвать «великую революцию на Востоке»… Вызвать всеобщее восстание и под шумок создать профранцузское государство. А если получится — то и вовсе колонию». Подобную мысль разделяет и автор книги «Короткий век блистательной империи» А. Б. Широкорад: «Бонапарт планировал обосноваться в Египте всерьез и надолго. Поэтому он не забыл даже… большую комиссию из ученых и инженеров». Правда, это утверждение не находит подтверждения в воспоминаниях ближайшего сподвижника Наполеона, министра иностранных дел Шарля Мориса де Талейрана, писавшего, что полководец не думал «об укреплении в Египте, ни вообще в какой-либо стране, которую он покорил бы, стоя во главе французской армии». Но можно ли верить Талейрану, которого, по словам Е. Тарле, «называли не просто лжецом, но „отцом лжи”»?

По другой версии, основной целью полководца было заполучить богатства этой древней восточной страны. И с этим вряд ли можно поспорить. Поскольку, как справедливо отмечает А. Ю. Щербаков, «на самом деле ни одна война в истории не велась ради романтических целей», ибо «слишком это дорогое, кровавое и опасное удовольствие». В основе всех завоеваний всегда находилось обогащение. Но вряд ли оно служило для Наполеона основной целью и уж, конечно, не было единственной.

А недавно появилось еще одно, весьма своеобразное предположение. Оно содержится в статье Дмитрия Куприянова «Что Наполеон искал и быть может нашел в Египте?», опубликованной в январе 2014 г. Автор категорически не согласен с официальной версией и вот почему: «Обычно, говоря о наполеоновском вторжении в Египет, приводят несколько основополагающих причин, которые при ближайшем рассмотрении не выдерживают никакой критики. Причина первая: у Франции не было нормального флота, чтобы противостоять владычице морей — Британии. Поэтому Бонапарт после возвращения из Италии отправился на север Франции, где тщательно исследовал все возможности для нападения на Британию. В результате чего он пришел к выводу: английский флот с легкостью разобьет французскую экспедицию, так что нападать на Англию через море — бред чистейшей воды!

Разумеется, с этим можно было бы согласиться, если бы после этого последовало предложение продолжить завоевания, используя сухопутные маршруты: например, отправиться в Испанию, Австрию или в ту же Россию. Но, отказавшись от плана нападения на Британию, Наполеон тут же предлагает нечто похожее (во всяком случае, опять связанное с морем и использованием флота), только еще более трудноосуществимое — посадить армию на корабли и отправиться завоевывать Египет!

Согласитесь, что план нападения на Британию через Ирландию, где Бонапарта явно поддержало бы местное население, ненавидевшее англичан, был куда более прагматичен. Ведь в случае отправки в Египет непременно пришлось бы встретить «радушный прием» Горацио Нельсона и его подопечных, которые хозяйничали не только в Ла-Манше, но и в Средиземном море. В конце концов, Наполеон мог бы потребовать денег на постройку новых кораблей, как это сделал в свое время Петр I, создавший, в отличие от французов, флот — и вовсе на пустом месте. Не было денег? Но на экспедицию в Египет ведь нашлись».

С доводами, приведенными Д. Куприяновым, трудно не согласиться. Действительно, отправляться за тридевять земель и морей с 32-тысячной армией[2] на завоевание незнакомой страны — не меньшая авантюра, чем имея 120-тысячную английскую армию, но не имея конкурентоспособного флота, нападать на Британию. Почему же Наполеон, будучи трезвомыслящим стратегом и прекрасным аналитиком, посчитал неприемлемым первый вариант и убедил Директорию в необходимости второго? Что руководило им при принятии решения в пользу Египта: авантюризм, мечтательность, расчет или что-то другое? Д. Куприянов дает этому весьма оригинальное объяснение: «Нет, Бонапарт прекрасно отдавал себе отчет в трудности того, что ему предстояло, ведь есть свидетельство Стендаля, который указал: в 1796 г. Директория поручила Бонапарту рассмотреть план вторжения в Египет. Он изучил его и вернул правительству с заключением: это невозможно!

Но прошло два года, и молодой полководец вдруг решительно переменил свою позицию. Почему? Ответ очевиден: за это время он узнал нечто, что ослепило даже такого трезвого и прагматичного полководца, как Наполеон. Какой мираж заставил его забыть о трудностях морского пути, о недостаточности вооружения, о жаре и решительном настрое египетских мамелюков и турецкого султана?

Нет никакого сомнения, что эта тайна должна была быть совершенно замечательной, превосходящей по своему значению все, что было известно до сих пор!»

По мнению Куприянова, отправляясь в Египет, великий полководец преследовал совсем другие, «необъявленные цели». А состояли они в следующем: «На самом деле Наполеона не интересовали ни установление французского протектората над Египтом, ни повторение подвигов Александра Великого, ни египетская селитра, необходимая для производства пороха, как считают некоторые историки, — Бонапарт пришел в Египет за «тайными знаниями»! Так можно назвать колоссальный массив накопленных за несколько тысячелетий знаний, созданных великой египетской цивилизацией. Все, чем был известен Египет — астрономия, астрология, инженерия, механика, одним словом, ключи к тайнам мироздания, — все это хранилось в засыпанных песками пирамидах и заброшенных храмах.

И Наполеон, этот гениальный провидец, первым из великих понял, какие преимущества получит тот, кто завладеет этими ключами».

Насколько правомерно такое утверждение, покажут факты.

К ним-то мы сейчас и обратимся. Прежде всего необходимо заметить, что Наполеон был далеко не первым, кому пришла в голову идея о походе в Египет. По словам одного из лучших исследователей наполеоновской эпохи А. Манфреда, «с того времени как Лейбниц подал Людовику XIV совет овладеть Египтом, идея эта на протяжении всего восемнадцатого столетия не переставала занимать государственных деятелей и некоторых мыслителей Франции». Одним из тех, кто отстаивал ее перед членами Директории, был Талейран, выступивший 3 июля 1797 г. в Национальном институте с докладом «Мемуары о преимуществах новых колоний в современных условиях».

Проанализировав этот и другие многочисленные проекты и планы завоевания Египта, французский историк Франсуа Шарль-Ру утверждал, что «если инициатива египетской экспедиции должна быть разделена в неравной доле между Талейраном, Бонапартом и Директорией, то идея ее никак не может быть им приписана. Эта идея не родилась в законченном виде в человеческом мозгу, она была плодом длительного развития…» И, добавим, имела под собой прочную экономическую основу, поскольку усиление позиций Франции в Египте полностью отвечало задачам французской колониальной политики. Ведь захват Англией ряда французских колоний (Мартиники, Тобаго и др.) фактически привел к почти полному прекращению колониальной торговли. Поэтому Талейран прежде всего видел в завоевании Египта возможное возмещение понесенных Францией потерь. Кроме того, не имея возможности нанести Англии прямой удар, можно было, захватив Египет, помешать британцам использовать дорогу в Индию через Суэцкий перешеек — и одновременно превратить Египет в базу для поддержки турецкого султана, номинального суверена страны. А упадок Османской империи, владевшей им, придавал вопросу о так называемом «турецком наследстве» особую остроту. Таким образом, грызня за овладение лакомой египетской костью становилась еще одним предметом спора в давнем соперничестве Англии и Франции.

В этих условиях, по мнению А. Манфреда, «в самой идее египетской экспедиции не было ничего ни загадочного, ни необычайного». Загадку историк, так же как и Д. Куприянов, усматривал в ином: «Труднообъяснимо другое: как мог Бонапарт, отказавшийся от вторжения на Британские острова ввиду неоспоримого превосходства Англии на море, пренебречь этим же превосходством противника при решении вопроса о десанте на юге Средиземноморского побережья? Ведь если успех вторжения в Ирландию или в иной район Великобритании зависел всецело от «удачи», от «случая», так как французский флот был много слабее английского, то при экспедиции в Египет, когда тихоходным французским кораблям пришлось бы преодолевать большее водное пространство, роль «удачи», «случая» для успеха предприятия была не меньшей, она возрастала. Но в первом варианте Бонапарт считал, что при столь малых шансах он не вправе «рисковать судьбой Франции», во втором, хотя шансы оставались столь же ничтожны, если не меньше, он решился на действия.

Как это объяснить?»

Ответить на этот вопрос не просто. Большинство политиков и даже часть участников египетской экспедиции хорошо понимали ее крайнюю рискованность. Так Мармон, участвующий в подготовке к походу, писал: «Все вероятности были против нас; в нашу пользу не было ни одного шанса из ста… Надо признаться, это значило вести сумасбродную игру, и даже успех не мог ее оправдать». А вот как оценивал то, что Бонапарт предпочел египетский вариант английскому, Талейран: «Это предприятие независимо от того, удалось бы оно или потерпело неудачу, должно было быть неизбежно непродолжительным, и по возвращении он [Наполеон. — Авт.] не замедлил бы очутиться в том самом положении, которого хотел избегнуть».

А что же сам Наполеон? Неужели его полководческое чутье отказало ему, и он решился на рискованную египетскую авантюру из честолюбия или амбициозности? Есть несколько суждений по этому поводу. Наиболее убедительные доводы, объясняющие мотивы, которыми он руководствовался, выбирая Египет, приводит А. Манфред. Прежде всего он напоминает о том, что Бонапарт «по своему темпераменту, по жизненной выучке, по пройденной им политической школе революции был человеком действия». Не найдя общего языка с членами Директории после возвращения из Италии и оказавшись в политическом вакууме, он не мог сидеть сложа руки. Единственным достойным делом могла бы стать высадка десанта на Британские острова, но, изучив все возможности ее проведения, как мы уже знаем, он отверг этот план. При этом генерал руководствовался не тем, что операция была бы слишком кратковременной и безуспешной, а тем, что поражение в битве против Англии видела бы вся Европа. Именно это могло, по мнению Наполеона, иметь катастрофические последствия как для Французской республики, так и для него самого. По сравнению с этим, как пишет Манфред, «Египет, Восток — это все-таки была мировая периферия; что бы здесь ни случилось, это не будет иметь таких катастрофических последствий, как поражение в битве один на один против Англии».

К тому же Наполеон давно вынашивал мечту о походе на Восток. Как писал Мармон, Египет был его любимым детищем еще со времен итальянской кампании. С ним он связывал поистине необозримые планы: надежду поднять греков на освободительную войну, вступление в сговор с индийскими племенами, которые должны были стать его союзниками против англичан, покорение Индии, а может, затем и Константинополя. В частности он говорил: «…господствуя в Египте, Франция господствовала бы и в Индостане». По мнению Наполеона, такое господство было бы благом и для местных жителей:

«…несколько больших наций были бы призваны насладиться благами искусств, наук, религии истинного Бога, ибо именно через Египет к народам Центральной Африки должны прийти свет и счастье!!!» Более конкретные планы и задачи предстоящей кампании сводились им к тому, чтобы разрушить влияние Англии в Египте, прорыть Суэцкий перешеек и «освободить» африканцев от «тирании» мамелюков. Вообще, судя по его «Воспоминаниям и военно-историческим произведениям», он считал себя чуть ли не новым мессией или, по крайней мере, гением, призванным осчастливить не только египетский народ, но и народы соседних с ним стран. Говоря о себе от «третьего лица», полководец заявлял: «Командование Восточной армией представлялось необходимым возложить на Наполеона. Египет, Сирия, Аравия, Ирак ждали такого человека. Турецкая администрация пришла в упадок. Последствия этой экспедиции могли оказаться столь же велики, как счастье и гений того, кто должен был руководить ею».

При таких перспективах в египетском походе было где развернуться честолюбивым помыслам и фантазиям Бонапарта! Недаром он сказал как-то одному из своих сподвижников, Бурьенну: «Европа — это кротовая нора! Здесь никогда не было таких великих владений и великих революций, как на Востоке, где живут шестьсот миллионов людей». Как справедливо заметил Манфред, «ради такого огромного, баснословного, фантастического выигрыша, рисовавшегося его воображению, — подняться выше Александра Великого! — он пошел на безмерный риск». Таким образом, можно заключить, что выбор Наполеоном этого дальнего и изнурительного пути через тридевять морей в чужую и незнакомую страну был продиктован несколькими мотивами одновременно, в числе которых и упомянутые честолюбивые помыслы полководца, и желание наказать ненавистных англичан, и романтика дальних странствий, и многое другое из вышеперечисленного. Но основной целью все же являлось нанесение политического и, главным образом, экономического удара по Британии. И Египет в некотором смысле оказался наиболее удобным местом для этого, ибо, как справедливо отмечал Ю. Щербаков, «кто сидит на южных и восточных берегах Средиземного моря, имеет выход к Красному — тот контролирует всю торговлю с Востоком». В то время такой «контролирующей» страной была Англия, и хотя формально Египет не был английской колонией, англичане «фактически делали там, что хотели». Приход туда французов должен был покончить с таким положением вещей и значительно расширить горизонты французской колониальной империи.

А как же быть со стремлением великого полководца постичь тайные знания, о котором писал Куприянов? Да, было и оно, конечно. Ведь неслучайно вместе с армией Наполеон взял в Египет целую научную гвардию из 175 ученых. Конечно, утверждать вслед за Куприяновым, что «научная часть экспедиции была ядром этого похода» и «без них экспедиция теряла всякий смысл», было бы преувеличением. Но отношение к представителям науки было действительно очень уважительное и бережное. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в «моменты боя офицеры тут же отдавали команду: „Ученых и ослов — на середину!”», чтобы прикрыть их от случайных пуль и бедуинских копий и сабель. Но как ни велико значение проведенных ими научных исследований в различных областях, археологических изысканий, обнаружения и изучения огромного количества артефактов, основной целью похода считать их было бы неправильно. Что же до тайных или скорее мистических явлений, с которыми Наполеон якобы столкнулся при осмотре захоронений древних фараонов, сведения об этом носят предположительный характер и больше походят на миф. Чтобы разобраться в этом, рассмотрим эту информацию поподробнее.

Большинство из дошедших до нас свидетельств о якобы личном участии Наполеона в осмотре и изучении усыпальниц египетских фараонов принадлежат непосредственным участникам похода. Правда, ссылаясь на них, историки чаще называют их просто очевидцами, без упоминания каких-либо конкретных имен и фамилий. Следует учесть, что в их рассказах наряду с подлинными фактами содержится и немало сомнительных, ничем не подтвержденных утверждений, которые со временем стали основой для толстого слоя мифов, по сей день окутывающего жизнеописание великого полководца.

Как известно, после Абукирской катастрофы, когда в результате гибели французской флотилии армия Наполеона оказалась отрезанной от родной земли, главнокомандующий не впал в уныние и постарался воодушевить своих солдат на новые «великие подвиги», заявив им: «Мы здесь надолго. Возможно, навсегда. У нас много времени, мы можем спокойно обдумывать свои предприятия, заниматься управлением и науками». С этой целью Наполеон организовал в Каире Институт, который по его замыслу должен был стать аналогом французскому. Под руководством этого учреждения привезенная Наполеоном научная гвардия развернула огромную и многогранную работу. Самое большое поле деятельности, по вполне понятным причинам, оказалось у археологов. Они сделали подробные замеры больших и малых пирамид Гизы, вели раскопки не только на поле пирамид в Каире, но и в Фивах, в Долине царей в Луксоре, в Карнаке, в Розетте и в Пелузии. Правда, и до этого ученые археологи не сидели сложа руки. «Пока основная армия вела бои то в Египте, то в Сирии, — пишет Д. Куприянов, — 5-тысячный отряд под командованием любимчика корсиканца — генерала Дезе — прошел в Верхний Египет к острову Элефантина. Там находились древние храмы, которые были осмотрены и исследованы, а все самое ценное — немедленно вывезено. По утверждению некоторых историков, на островах Элефантина и Филе, расположенных в дельте Нила, и было спрятано все самое ценное, на чем зиждилось богатство Древнего Египта. Впрочем, другие считают, что «ученая гвардия» Бонапарта обнаружила усыпальницу Тутанхамона и вынесла оттуда множество погребенных под толщей времени тайн».

Именно с этими исследованиями и связана загадка возможного приобщения Наполеона к тайным знаниям египетской цивилизации. Побывал ли он сам в усыпальницах фараонов, достоверно неизвестно, а мнения исследователей на этот счет неоднозначны. Те, кто отвечает на этот вопрос утвердительно, приводят в качестве «доказательства» такой случай. Как-то раз, выслушав очередного рассказчика, поведавшего о тайнах египетских пирамид, Бонапарт рассмеялся и заявил, что сам посетит самую большую из них — пирамиду Хеопса. Далее современники рассказывали: «На следующее утро будущий император действительно, в окружении своих старших офицеров, прибыл к пирамиде Хеопса и потребовал от служителей, чтобы его ввели внутрь и все показали. От их настойчивых попыток отговорить его не делать этого Наполеон начал впадать в ярость.

Испугавшись, служители ввели его в так называвшуюся «королевскую комнату-усыпальню», оставили одного и тут же вышли наружу, к восседавшим на конях офицерам. Наполеон появился минут через двадцать. От его нетерпеливой горячности не осталось и следа. Лицо его было пепельно-серым, глаза безжизненно тусклыми, глядящими в землю. Не отвечая ни на какие вопросы, он трясущейся рукой поймал повод коня, с трудом влез в седло и молча потрусил в свой штаб. Офицеров томило любопытство.

Что случилось с бесстрашным полководцем в этой проклятой пирамиде, что он весь день сидит сам не свой, не ест, не пьет, не разговаривает? Уже вечером адъютант капитан Жере все же осмелился обратиться к Наполеону с вопросом, не вызвать ли ему врача и не поделится ли он тем, что так сильно угнетает его дух. Подошли рядом стоящие офицеры, среди них врач, окружили Наполеона. Внезапно Наполеон закрыл ладонями глаза и, медленно покачиваясь из стороны в сторону, с глухим стоном воскликнул: «О, Господи! Да зачем это нужно! Ведь все равно не поверите!» — Через несколько секунд он пришел в себя, молча кивнул офицерам и удалился в спальню. Разговора этого больше никогда не начинали, и тайна увиденного в пирамиде Хеопса умерла с развенчанным императором Франции в 1821 году».

Есть еще более невероятное предположение о том, что Наполеон якобы пробыл в подземелье три дня, которые пролетели для него, как три часа. Вот как об этом пишет Д. Куприянов: «Существуют свидетельские показания участников похода, согласно которым Наполеон лично исследовал пирамиду Хеопса и даже провел там чуть ли не целых три дня! Когда его, бледного и печального, вывели из каменных лабиринтов и спросили: „Что вы видели?”, великий полководец чуть слышно прошептал: „Вы все равно не поверите!”»

Хотя историками этот рассказ воспринимается ни много ни мало как занимательный анекдот, какие-либо достоверные свидетельства того, что будущий император не спускался в погребальную камеру фараона, тоже отсутствуют. Единственным доводом тех, кто опровергает его пребывание внутри пирамиды, является то, что сам Наполеон, любивший рассказывать об интересных случаях во время этой экспедиции, лишь коротко упоминает о посещении пирамид.

Впоследствии это послужило Гете основанием для того, чтобы утверждать: «…то, что он спускался в пирамиды — миф.

Он спокойно стоял на свежем воздухе и слушал рассказы тех, кто побывал в подземельях». Но как Гете может быть в этом уверен, если сам при этом не присутствовал?

Современники Наполеона из уст в уста передавали еще один занимательный рассказ, окутанный неким мистическим флером. «Бонапарт потребовал вынести ему саркофаг с телом Рамсеса Великого. «Вам любопытно, мой генерал?» — спросил Жюно. «Я хочу посмотреть на человека, которого даже его враги считали богом, на Великого Фараона, жившего за пять столетий до Эллады и за тысячу лет до Рима». Немного помолчав, произнес: «Египтяне — самый великий народ из живших когда-то на этой Земле — только у них Смерть не была всесильна! Они лишили её первородного права глумиться над лицами самых красивых женщин и самых великих правителей! Бросить смерти вызов… Как эти Пирамиды. О Фараонах будут помнить вечно!» Из тайного зала дворца Султана вынесли открытый саркофаг с мумией Рамсеса. Как велел Бонапарт, его поставили, прислонив к полуразрушенной стене древнего храма… Мумия была как живая! «Господи, мне кажется, он дышит!» — произнес Бонапарт, давно я не слышал от него имени Создателя. Бонапарт встал перед мумией, скрестив руки на груди, почти так же, как скрещивали руки египтяне, скрещивали руки своим умершим властителям. Так, под палящим солнцем Востока, Бонапарт, не проронив ни слова, смотря прямо в лицо мертвого великого Фараона, простоял почти два часа». Об этом эпизоде упоминает и Д. Куприянов. Видимо, именно тогда, по его мнению, великий французский полководец как бы «заглянул в глаза Вечности» и египетские мумии все же поделились «с воинственным корсиканцем своими тайнами». И какие тут нужны доказательства, восклицает журналист, когда «его невероятная биография говорит сама за себя…» Отсюда он делает заключение о том, в чем состояла сила и непобедимость Наполеона: «Тайные знания, похищенные у египетской цивилизации, — вот что стало его подлинной армией, ведущей от победы к победе».

В чем состояли эти «тайные знания», сказать никто не может (на то они и тайные). Иногда их называют «силой фараона», силой, которая открывает перед человеком путь к неограниченной власти. И будто бы именно ею мумии наделили Наполеона. Такой же силой якобы обладала и гигантская статуя древнеегипетского бога Сета[3], которую он привез после возвращения из Египта в Париж. В связи с этим А. Б. Широкорад в своей книге «Короткий век блистательной империи» пишет: «…во время войны 1812 года, когда статую переправляли по Сене, случилась авария, и статуя утонула. Хронологически именно после этого события наступил перелом в войне и Наполеон стал стремительно терять свое влияние и могущество». Но если следовать этой «мистической» логике, то невольно возникает вопрос, почему великий полководец потерпел фиаско в самом Египте, где, собственно, и обрел этот дар фараонов? Да и задолго до войны с Россией, в 1807 г., будучи уже императором и практически властелином всей Европы, он потерпел неудачи в Испании и Португалии. Так что не стоит связывать победы и поражения, взлеты и падения великого корсиканца с действием каких-то таинственных сил, тем более, что кроме вышеизложенных рассказов никаких других подтверждений тому не существует. Ученые даже не могут с уверенностью сказать, побывал ли сам Наполеон в местах археологических исследований. Так, автор книги «Тайны египетской экспедиции Наполеона» А. Ю. Иванов считает единственным достоверным фактом то, что Бонапарт сам «посмотрел вблизи и замерил великие пирамиды», «провел в этом районе несколько дней и совершил поездки по пустыне в направлении Малого оазиса». А вот известный американский египтолог Боб Бриер заявляет, что «Наполеон никогда не видел Долины царей, потому что в Каире вспыхнуло восстание».

Как это ни огорчительно для любителей мистики, но им придется согласиться с тем, что описанные современниками «свидания» Наполеона с мумиями фараонов не что иное, как часть огромного мифотворчества, создание которого активно поощрялось им самим. В Египетском походе, как и в последующих событиях его жизни, можно обнаружить тому немало примеров. Кстати, именно благодаря одному из таких мифов Наполеону удалось превратить свое поражение в Египте в очередную блестящую победу.

Начало Египетского похода было действительно чрезвычайно стремительным и успешным. Наполеону удалось обвести вокруг пальцев охотившегося за ним адмирала Нельсона, по дороге молниеносно захватить Мальту и менее чем за месяц покорить бóльшую часть Египта. В воспоминаниях великого полководца все эти события скупо отражены всего лишь в нескольких строчках: «В 1798 г. французская эскадра прибывает к Александрии 1 июля в 10 часов утра. В тот же день она высаживает десант. На следующий день армия овладевает Александрией. 13-го она дает битву, 21-го — другую. 23-го она вступает в Каир; мамелюки уничтожены. Весь Нижний Египет с его столицей подчиняются за 23 дня».

Не менее интенсивно занимался он и организацией управления на завоеванных территориях. 24 июля Наполеон торжественно вошел в Каир. И с этого времени в течение трех лет над древними пирамидами Египта будут развеваться трехцветные знамена Французской республики, а жизнь египетской столицы — подчинена новому политическому режиму. Характеризуя организацию управления в завоеванной французами стране, академик Е. Тарле писал: «…во-первых, власть должна была быть сосредоточена в каждом городе, в каждом селении в руках французского начальника гарнизона; во-вторых, при этом начальнике должен находиться совещательный «диван» из назначенных им же наиболее именитых и состоятельных местных граждан; в-третьих, магометанская религия должна пользоваться полнейшим уважением, а мечети и духовенство — неприкосновенностью; в-четвертых, в Каире при самом главнокомандующем должен состоять тоже большой совещательный орган из представителей не только г. Каира, но и провинций. Сбор податей и налогов должен был быть упорядочен, доставка натурой должна быть так организована, чтобы страна содержала французскую армию за свой счет. Местные начальники со своими совещательными органами должны были организовать исправный полицейский порядок, охранять торговлю и частную собственность. Все земельные поборы, взимавшиеся беями-мамелюками, отменяются. Имения непокорных и продолжающих войну беев, бежавших к югу, отбираются во французскую казну.

Бонапарт и тут, как и в Италии, стремился покончить с феодальными отношениями, что было особенно удобно, так как именно мамелюки поддерживали военное сопротивление, и опереться на арабскую буржуазию и на арабов-землевладельцев; эксплуатируемых же арабской буржуазией феллахов он отнюдь не брал под защиту.

Все это должно было закрепить основы безусловной военной диктатуры, централизованной в его руках и обеспечивающей этот создаваемый им буржуазный порядок».

Но несмотря на все усилия французского главнокомандующего, он так и не вызвал расположения со стороны местного населения ни к себе, ни к своим товарищам по экспедиции. И, как писал А. Манфред, оказался в Египте «в социальном вакууме». Напуганные каирцы молча встретили завоевателя. Они ничего не слышали о Наполеоне, не понимали, кто он такой, для чего явился в их страну и почему воюет с ними. И хотя он даже издал специальное воззвание к египтянам, переведенное на местное наречие, с призывом к успокоению, ему не очень верили. Ведь это были лишь слова, а в действительности каирцы стали свидетелями расправ французов с местным населением. К примеру, по приказу Бонапарта было разграблено и сожжено село Алькам, жителей которого заподозрили в убийстве нескольких солдат. Но не только подобные карательные меры мешали найти ему общий язык с населением. Неприемлемым оказался сам подход Наполеона к жизненному укладу народов Востока. «Ошибка его состояла в том, — писал А. Ю. Щербаков, — что он мерил египетскую жизнь европейскими мерками. По той причине, что других он просто не знал. Конечно, восточные порядки казались европейцам дикими, власть мамелюков — деспотией, от которой те рады будут избавиться. А у арабов, как оказалось, были иные представления о жизни». В соответствии с ними далеко не все арабы были восхищены тем «освобождением от тирании мамелюков», о котором он постоянно говорил в своих воззваниях к египетскому народу.

Очень точно это положение, создавшееся в Египте с приходом французов, обрисовано А. Ю. Ивановым в его книге «Тайны египетской экспедиции Наполеона». «Вихрем ворвавшись в загадочный мир Востока, — пишет он, — Бонапарт затронул и нарушил связи настолько чужеродные и непонятные европейцу, что при ближайшем их рассмотрении тому становится не по себе». И далее уточняет, что этот молодой, 29-летний генерал Французской республики «во главе своей армии решительно потревожил периферию Оттоманской империи, вторгнувшись во владения египетских мамелюков».

В отличие от Наполеона, его враги англичане, по мнению Щербакова, «разобрались в психологии арабов гораздо лучше»: «Нахапав колоний по всему белу свету, они никогда не пытались захватить Египет. Предпочитая «влиять». Наполеона же опять подвело отсутствие стратегического мышления. Как оно будет подводить его во всех случаях, когда дело не будет сводиться лишь к военному разгрому неприятеля».

Вскоре, по словам Е. Тарле, Бонапарт все же понял, что, в отличие от Италии, его армия в Египте может рассчитывать только на узковоенные средства достижения успеха: «Социальный аспект войны оказался почти полностью исключенным. Это имело трагические последствия для французской армии: превратившись из армии освободительной, какой она в конечном счете была в Италии и намеревалась остаться на Востоке, в армию завоевателей, она стала неизмеримо слабее; при своей малочисленности и большой удаленности от основных баз она была обречена рано или поздно на поражение». Считается, что это поражение значительно ускорила гибель французской эскадры 1 августа 1798 г., из-за которой армия Наполеона, по сути, оказалась в мышеловке. Следующим ударом стала волна крупных мятежей, прокатившихся в Розетте, Александрии и Даманхуре, и завершившаяся в конце октября большим восстанием в Каире. А в конце года после завершения борьбы с мятежниками армию Наполеона ждало новое испытание: на этот раз вызов ей бросила Османская империя, сосредоточившая против нее в Сирии «бесчисленную» армию под командованием сераскера Ахмеда Джеззар-паши, по прозвищу Мясник. Чтобы упредить ее нападение, великий полководец с 13 тысячами солдат в начале февраля 1799 г. отправился на святую землю Леванта. На что же рассчитывал дерзкий корсиканец, выступив с небольшой армией против несметных полчищ Джеззар-паши и всех, кто к ним присоединился? Как всегда, на силу французского оружия, высокие профессиональные качества своих генералов, революционную поддержку сирийских христиан, а еще… на удачу. И она снова на какое-то время оказалась на его стороне. Когда после 12 суток изнурительного перехода под палящим солнцем через великую пустыню и Суэцкий перешеек французы появились у города Аль-Ариша (Эль-Ариша), внезапность нападения и убийственный огонь из гаубиц сделали свое дело — крепость сдалась на милость победителей. Потом без боя была взята Газа, после недельной осады — Яффа, затем — Хайфа, а к середине марта — уже завоевана вся Палестина.

Но вскоре французской армии пришлось столкнуться с куда более страшным и безжалостным врагом, нежели турки — с бубонной чумой. Болезнь вызывала панический страх у солдат, а Бонапарт, чтобы избежать эпидемии, спешно приказал уничтожить все захваченное ими при разграблении Яффы. Эта мера оказалась важной, но запоздалой. Заболевших с каждым днем становилось все больше (в частности, сам Наполеон сообщал о семистах), а положение с их лечением все ухудшалось: госпиталя, открытого в монастыре монахов Ордена святой земли, уже не хватало, сами монахи, ранее помогавшие армии, заперлись и больше не желали общаться с больными, а часть санитаров дезертировала. Большинство исторических источников сообщают о том, что Наполеон, стремясь собственным примером подавить панику, посетил барак, в котором лежали чумные больные. В своих воспоминаниях он описывал это событие так: «Одной из особенностей чумы является то, что она более опасна для тех, кто ее боится; почти все, кто позволил страху овладеть собой, умерли от нее. Главнокомандующий избавился от монахов Ордена святой земли, послав их в Иерусалим и Назарет; он лично отправился в госпиталь, его присутствие принесло улучшение больным; он приказал оперировать нескольких больных в своем присутствии, бубоны проткнули, чтобы облегчить наступление кризиса; он прикоснулся к тем, которые казались наиболее потерявшими присутствие духа, чтобы доказать им, что они страдают обычной, незаразной болезнью. Результатом всех принятых мер явилось сохранение армией уверенности в том, что это не чума; лишь несколько месяцев спустя пришлось все же согласиться с тем, что это была чума».

Этот рассказ давно стал хрестоматийным. Все ли в нем действительно было так, как об этом поведал сам Наполеон, трудно сказать. Тем более что некоторые его современники подвергали сомнению даже сам факт посещения им чумного барака. Среди них знаменитый член Французской академии, дипломат и писатель Франсуа-Рене де Шатобриан, который утверждал, что Наполеон туда «на самом деле даже не заглядывал». А некоторые исследователи, допуская факт посещения им госпиталя, указывают на то, что, помимо указанной цели, он преследовал еще одну, более для него существенную. Она состояла в том, чтобы развеять слухи о данном им врачу приказе отравить заболевших. Надо признать, что слухи эти действительно имели место и возникли неспроста. Очевидцы рассказывали, что 27 мая 1799 г., покидая Яффу, полководец столкнулся с трудной дилеммой: если вывезти больных чумой вместе с ранеными, то можно заразить всю армию, если же оставить их в городе, то с ними расправятся турки. Вот тогда-то он якобы и принял это страшное решение: отдал приказ полковому врачу Николя Рене Деженетту-Дюфришу дать пациентам большую дозу опиума. Но тот отказался его исполнить. О судьбе этих больных и раненых говорили разное: одни утверждали, что их было около 30 человек и вместе с арьергардом наполеоновской армии они были вывезены англичанами, другие увеличивали их число, по меньшей мере, до нескольких сотен и заявляли, что все они были отравлены по приказу Бонапарта.

Свидетельства очевидцев отступления французской армии из Сирии также весьма противоречивы. К примеру, Стендаль в своей книге о великом полководце писал: «Во время отступления от Сен-Жан-д’Акр Ассалини[4], подавший главнокомандующему рапорт, из которого явствовало, что перевозочных средств для больных не хватает, получил приказ выехать на дорогу, захватить там всех обозных лошадей и даже отобрать лошадей у офицеров. Эта суровая мера была проведена полностью, и ни один из больных, на исцеление которых, по мнению врачей, оставалась хоть какая-нибудь надежда, не был брошен». А вот другой, близкий к Наполеону участник похода — его секретарь Луи Антуан Фовель де Бурьенн, вспоминал: «Я видел, что сбрасывали с носилок изувеченных офицеров, коих приказано было нести и которые даже заплатили за этот труд деньги. Я видел, что покидали в степи изувеченных, раненых, зачумленных или даже только подозреваемых в зачумлении. Шествие освещалось горящими факелами, коими зажигали городки, местечки, деревни и покрывавшую землю богатую жатву. Вся страна пылала». Правда, ни Бурьенн, ни кто-либо другой из числа приближенных к полководцу не упоминают об отравлении больных чумой.

Между тем слухи о том, что Наполеон убивал своих раненых и больных, продолжали расти и множиться даже после его возвращения из Египта. Они распространялись как солдатами и офицерами французской армии, так и англичанами. Чтобы избавиться от этих обвинений, Наполеон велел запечатлеть свое посещение чумного барака на картине. По словам Боба Бриера, «полководец умел делать красивые жесты» и потому велел художнику изобразить, как он, «подражая жестам целителей, касается больных и умирающих». По той же причине «мертвый солдат был изображен живым, а сам госпиталь — гораздо большим и лучшим, чем он был на самом деле». Так, по мнению Бриера, родилась еще одна наполеоновская легенда.

Только спустя 15 лет, находясь уже в ссылке на о. Св. Елены, бывший император французов вынужден был признать, что в слухах об отравлении «есть доля правды». А состояла она, по его словам, вот в чем: «…у меня было сто человек, безнадежно больных чумой: ежели бы я их оставил, то их всех перерезали бы турки, и я спросил у врача Деженетта, нельзя ли дать им опиум для облегчения страданий: он возразил, что его долг только лечить, и раненые были оставлены. Как я и предполагал, через несколько часов все они были перерезаны».

Красочный рассказ о посещении больных чумой в Яффе был не первым и не последним мифом Египетского похода. Следующий был создан после безрезультатной осады крепости Сен-Жан-д’Акр (турки называли ее Аккой или Акрой), укрепленной массивными стенами. Одолеть этот «твердый орешек» было очень нелегко, но Наполеон считал, что сама «судьба заключена в этой скорлупе», и был намерен во что бы то ни стало расколоть его. Как писал А. Манфред, «за Сен-Жан-д’Акром открывалась дорога на Дамаск, на Алеппо; он уже видел себя идущим по великим путям Александра Македонского. Выйти только к Дамаску, а оттуда стремительным маршем к Евфрату, Багдаду — и путь в Индию открыт!» Но стремительного марша не получилось. Наполеоновская армия, измученная болезнями и палящим солнцем, подошла к городу только 18 марта. По мнению историков, приди она на три дня раньше, город был бы взят без проблем. Как оказалось, именно эта потеря времени стала для французов роковой.

Надолго увязнув под стенами Акры, французская армия с каждым днем теряла людские силы, боеприпасы, технику, восполнить которые было нечем. К маю положение ее стало катастрофическим. Анализируя его, А. Манфред задавался вопросом: «Шестьдесят два дня и ночи длилась осада и штурм Сен-Жан-д’Акра; потери убитыми, ранеными, заболевшими чумой возрастали. Погибли генералы Кафарелли, Бон, Рамбо, еще ранее был убит Сулковский. Ланн, Дюрок, многие офицеры получили ранения. Не грозила ли всей французской армии опасность быть перемолотой под стенами Сен-Жан-д’Акра?» Видимо, этот же вопрос задавал себе и Бонапарт, и ответ на него страшил великого полководца. Он хорошо понимал, что длительное двухмесячное сражение у Акры, в котором он потерял 1200 убитых, 1000 умерших от чумы и 2300 раненых[5], проиграно и скоро это станет очевидным для всех. Теперь Наполеона волновало не столько то, как сберечь остатки армии, сколько то, как выйти из безнадежного положения с высоко поднятой головой. Он уже не думал о грандиозном походе в Индию, но и уйти из Сирии нужно было красиво.

Осада Сен-Жан-д’Акра была снята 20 мая, и под покровом ночи французская армия бесшумно покинула позиции. Но чтобы замаскировать ее отход, Наполеон велел еще в течение шести дней вести удвоенный артиллерийский обстрел крепости. В обращении к солдатам он много распространялся о подвигах, о славе, победах, ни слова не сказав о подлинных причинах ухода из Сирии. Вместо этого отступление он объяснил необходимостью решения новой стратегической задачи: «Через несколько дней вы могли надеяться захватить самого пашу в его же дворце. Но в это время года взятие замка Акры не стоит потери нескольких дней. К тому же храбрецы, которых мне пришлось бы там потерять, необходимы сегодня для более важных операций».

Эти высокопарные слова уже не могли никого обмануть, а говорились они для того, чтобы измученные легионеры, готовые уже взбунтоваться против главнокомандующего, и на этот раз покорно последовали за ним. Кроме того, приказ по армии — это исторический документ, так разве мог он допустить в нем слово «поражение»? Наполеон вообще отличался умением создавать «нужные и правильные» документы. К их числу можно отнести боевые листки Итальянской армии, обращения к солдатам и населению Египта, приказы и бюллетени Великой армии, а также многочисленные реляции и депеши. Именно такую абсолютно лживую депешу он отправил в Каир после провала штурма Акры. В ней он беззастенчиво заявлял: «Я сравнял с землей дворец Джеззар-паши и укрепления Акры, и обстрелял город так, что в нем не осталось камня на камне, и превратил их в кучу обломков, так что люди спрашивают, стоял ли когда город на этом месте…» В дополнение к этому Наполеон послал впереди себя генерала Бойе, который должен был оповестить каирские власти о возвращении победоносной французской армии. Поэтому неудивительно, что в результате всех этих приготовлений главнокомандующий 14 июня торжественно въехал в Каир как победитель.

Но как бы умело ни маскировал Наполеон свои неудачи, превращая их в достижения, все эти ухищрения вряд ли могли кого-то обмануть. Истинное положение выглядело, по мнению А. Иванова, во всех отношениях не в его пользу: «Кажется, что весь мир против него. Флот уничтожен, связь с Францией оборвана, более пяти тысяч его солдат погибли в Египте и в Сирии, а подкреплений нет. Со всех сторон ему доносят о подготовке новых восстаний, а в большой мечети Каира нашли 5 тысяч ружей, много патронов, копий и пик. Не удалось договориться ни с султаном, ни с беями (он обращался к ним неоднократно). Провальный Сирийский поход опустошил казну Восточной армии. В штабе заговор: Бонапарта хотели схватить и доставить в Александрию договариваться с англичанами (возьмите назад свой Египет, но верните нас на родину!)».

В этих условиях даже блистательный и долгожданный реванш за разгром французской флотилии, который удалось 8-тысячной армии Наполеона получить 25 июля 1799 г. под Абукиром, уже ничего не мог изменить. Эта победа над 15-тысячной армией янычар во главе с Мустафой-пашой, оказавшаяся для него последней в Египетской кампании, только ненадолго отсрочила ее бесславный конец. Он хорошо осознавал, что его планы колонизации Египта провалились, а сам он, не имея флота и подкреплений, остался отрезанным от метрополии. Рано или поздно все поймут, что его армия приближается к катастрофе, которую можно лишь отсрочить, но нельзя избежать. Так пусть это случится уже в его отсутствие. По словам автора книги «60 сражений Наполеона» В. Бешанова, великий полководец решил действовать по принципу: если невозможно спасти проигранную кампанию, то «спасти самого себя, бежать от унижения, хотя и с риском, было реально». К тому же к этому шагу его подталкивали и последние события во Франции. Там Директория, слабая, растерянная и ненавистная большинству граждан, теряла прежние завоевания Республики одно за другим. И Бонапарт, давно принявший решение о возвращении во Францию, где он видел для себя возможность прийти к власти, понял, что настал самый подходящий для этого момент. Позднее в своих воспоминаниях он напишет о себе, как всегда в третьем лице: «В дальнейшем его присутствие являлось столь же бесполезным на Востоке, сколь оно было необходимо на Западе; все говорило ему, что момент, назначенный судьбой, настал!!!»

Конечно, как главнокомандующий Наполеон не мог сказать о подлинных мотивах отъезда из Египта своим солдатам. Для них в оправдание своих действий он приводил самые благовидные причины, главная из которых заключалась в том, что он должен был, ни много ни мало, спасти Францию! Его последний приказ по армии был коротким и сухим: «Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим». Обещая вернуться к оставляемой им в Египте армии, Бонапарт конечно же лукавил. Но и посвящать в свои подлинные планы он никого не собирался.

Неправдой было и то, что французское правительство якобы разрешило генералу вернуться на родину. На его письмо с просьбой об этом ответа от исполнительной Директории он так и не дождался. А без приказа свыше он, как офицер, не имел права покидать свой пост, ибо такой поступок мог быть расценен как дезертирство. Однако великий полководец и здесь вышел сухим из воды. Вот что писал он по этому поводу в своих воспоминаниях: «Ему была предоставлена от правительства свобода действий как в отношении мальтийских дел, так и в отношении египетских и сирийских, равно как и константинопольских и индийских. Он имел право назначать на любые должности и даже избрать себе преемника, а самому вернуться во Францию тогда и так, как он пожелает. Он был снабжен необходимыми полномочиями (с соблюдением всех форм и приложением государственной печати) — для заключения договоров с Портой, Россией, различными индийскими государствами и африканскими владетелями». Несмотря на то что никаких подтверждений предоставления Наполеону описанной здесь свободы действий нет, некоторые исследователи относятся к его поступку одобрительно. В частности, А. Б. Широкорад пишет: «Формально отъезд генерала Бонапарта без приказа из Парижа являлся чистой воды дезертирством. Однако с точки зрения военной стратегии, а главное — большой политики, это был гениальный ход».

Сегодня, когда мы знаем, чем закончилась эта «самоволка» Наполеона и как быстро ему удалось стать сначала Первым консулом, а вскоре и императором французов, конечно, легко говорить о том, что его решение о возвращении во Францию было гениальным и своевременным. Но ведь все могло закончиться совсем по-другому. Директория, несмотря на отсутствие поддержки в обществе, все еще оставалась у власти. И если она, опасаясь популярности молодого генерала, хотела избавиться от него, более года тому назад отправив в далекий и рискованный поход, то что мешало ей теперь привлечь его к ответу как дезертира и навсегда расправиться с зарвавшимся «корсиканским выскочкой»? Но вместо этого вскоре после его появления в Париже правительство Директории устроило пышный банкет в честь… «празднования успеха в Египте».

Как же удалось полководцу очевидное бегство от поражения превратить в триумф?

Все объясняется очень просто. Не только во время Египетской кампании но и на протяжении всей своей военной и политической карьеры Наполеон проявлял удивительное умение выдавать плохие новости за хорошие, а хорошие — за триумф. И это его качество действительно можно считать гениальным. Вернувшись из Египта, он с обезоруживающей простотой и без всякого стеснения нарисовал перед парижанами радужную картинку своих завоеваний: «…он находился вне Европы 16 месяцев и 20 дней. За этот короткий срок он овладел Мальтой, завоевал Нижний и Верхний Египет; уничтожил две турецкие армии; захватил их командующего, обоз, полевую артиллерию; опустошил Палестину и Галилею и заложил прочный фундамент великолепнейшей колонии. Он привел науки и искусства к их колыбели». Кстати, точно так же позднее Бонапарт будет говорить и о гибельной для французской армии кампании 1812 года: «Я разбил русских во всех пунктах». Еще позже он с такой же интонацией скажет о Лейпцигской битве, в которой окончательно потеряет Европу: «Французская армия вышла победительницею». Все это расходилось с реальностью, но ему почему-то верили. Уж очень убедительным был его рассказ о далекой стране, о которой европейцы знали лишь понаслышке. «Египет, — писал Бонапарт правительству, — огражден от любого вторжения и полностью принадлежит нам!.. Газеты я получил лишь в конце июля и тотчас вышел в море. Об опасности и не думал, мое место было там, где мое присутствие казалось мне наиболее необходимым. Это чувство заставило бы меня обойтись и без фрегата и, завернувшись в плащ, лечь на дно первой попавшейся лодки. Я оставил Египет в надежных руках генерала Клебера. Когда я уезжал, вся страна была залита водой: Нил никогда не был так прекрасен за последние пятьдесят лет». После таких пафосных реляций не приходится удивляться ни банкету, ни тому, что улица Шантерен, где находился особняк Бонапарта и Жозефины, в честь его побед была переименована в улицу Виктуар. А еще в том же 1799 г. «триумф» полководца был запечатлен в двух медалях. Одна называлась гордо и величаво — «Бонапарт — освободитель Египта», на другой этот «освободитель» был изображен как римский император, въезжающим в Египет на колеснице, запряженной… верблюдом.

В действительности же Египетский поход Бонапарта, продиктованный англо-французским соперничеством, принес немало несчастий как арабскому миру, так и самим французам. Победы, одержанные им над мамелюками, не стали для египтян «освобождением от поработителей», а самой Франции стоили многочисленных жертв. Наполеону не удалось ни организовать «великую революцию» на Востоке, ни создать там свою колониальную империю с цветущей экономикой. Единственным положительным моментом можно считать привнесение в страны Востока духа новой Европы, огромную исследовательскую работу, проделанную французскими учеными по изучению египетских древностей. «То, что было собрано французскими учеными в Египте, — справедливо пишет Д. Куприянов, — невозможно переоценить — этот груз знаний и тайн привел не только к появлению множества новых научных областей (например, египтологии, произведшей революцию в истории), но и к перелому в жизни человечества».

После того как 24 декабря 1799 г. Наполеон стал Первым консулом Франции, ни о каком возвращении к оставленной им в Египте армии не могло быть и речи. Да и возвращаться было уже не к кому: 15 сентября 1801 г. после подписания мира между Англией и Францией последний французский солдат покинул эту страну. Египетская авантюра бесславно закончилась. Но и после этого, как писал А. Иванов, «Первый консул изучал возможности нового вторжения в Африку и Азию». Правда, позднее его внимание переключилось на американский континент. Но прежде чем углубиться в перипетии колониальных захватов там, давайте ненадолго вернемся к периоду Итальянских кампаний и тому, как Наполеон путем завоевательных походов пытался всю Европу превратить в своеобразную французскую колонию.

Сразу оговорим: речь здесь пойдет не о колониях в прямом смысле этого слова, то есть не о зависимых территориях, находящихся под властью иностранного государства (метрополии), не имеющих самостоятельной политической и экономической власти и управляемых на основе особого режима. Так называемые «дочерние республики», массово создаваемые Наполеоном в Европе на основе захвата и «перекраивания» территорий европейских государств, были де-юре суверенными, а де-факто… Впрочем, обо всем по порядку.

Свою всеевропейскую империю император французов создавал путем завоевательных походов на протяжении 1800–1812 годов. Но начало ей было положено еще весной 1796 г., когда молодой генерал во главе Итальянской армии в течение двух недель в шести сражениях разбил австрийские войска и вошел в Милан, а к июню полностью очистил от них Ломбардию. Успеху этой военной кампании, как отмечал А. Манфред, способствовали главным образом «предельная быстрота и маневренность», высокий темп наступательных операций. Но немалое значение имело и то, что в стране «по мере продвижения французских войск росли антифеодальные, антиабсолютистские настроения», являвшиеся следствием Великой французской революции и провозглашения Первой Французской республики. Поэтому итальянцы восторженно встречали солдат Наполеона как освободителей, избавляющих их от австрийского владычества, несущих им республиканские идеалы свободы, равенства и братства, за которые они были готовы бороться бок о бок с французами. Сам же генерал поначалу отнесся несколько настороженно к идее «революционизировать» Пьемонт, Ломбардию или другие итальянские области. Но очень скоро, как пишет Манфред, понял, что «итальянская революция становилась союзником в войне против феодальной империи Габсбургов», а значит ее целесообразно было бы всячески поддерживать.

Особенно большое стремление к независимости и свободе обнаружилось в революционном движении жителей Ломбардии. В связи с этим, по словам историка, Наполеон срочно запросил инструкции от Директории: «Если народ потребует организации республики, должно ли ее предоставить? Вот вопрос, который вы должны решать и сообщать о своих намерениях. Эта страна гораздо более патриотична, чем Пьемонт, и она более созрела для свободы». В результате в 1797 г. на территории Ломбардии была создана Цизальпинская республика — «дочернее» государство-сателлит Первой Французской республики. Оно было «сшито» по образу лоскутного одеяла, путем соединения уже существовавших до этого Транспаданской и Циспаданской республик и включало, помимо Ломбардии, Модену, герцогство Масса и Каррара, а также отнятые от Папской области Болонью, Феррару и Романью, часть герцогства Парма и (с осени 1797 г.) часть швейцарского кантона Граубюнден.

По такому же принципу формировались и шесть самых первых «дочерних республик» в 1796 г.: Лигурийская, Пьемонтская, Болонская, Циспаданская, Транспаданская республики и Республика Альбы. За время похода Наполеон неоднократно перетасовывал эти и другие итальянские территории, как карты в колоде. В результате одни из них распадались, вместо них появлялись другие. Так, в 1797 г. были образованы еще шесть республик: Венецианская, Бергамская, Цизальпинская, а также республики Брешия, Крема и Анконы, в 1798 г. — Римская, Тиберинская и Леманская, а в 1799 г. — Этрускская, Неаполитанская и Республика Пескары.

Надо сказать, что подобные дробные государственные образования — вассальные республики — Франция создавала и до наполеоновских завоевательных походов, отхватывая куски территорий от соседних стран. В их числе можно назвать Рурикскую республику, созданную на территории Базеля в 1792 г., Майнцкую республику, образоаанную на территории Рейнланд-Пфальца в 1793 г., Булонскую (1794–1795) и Батавскую республики, существовавшую в 1795–1806 гг. в Нидерландах. Но что касалось политического будущего завоеванных областей Италии, то придавать им какой бы то ни было государственный статус правящая во Франции Директория пока не собиралась. На этой почве между нею и главнокомандующим Итальянской армией продолжались разногласия на протяжении всей кампании. Вот как описывал точку зрения правительства по этому вопросу А. Манфред: «Распоряжения Директории сводились к двум основным требованиям: выкачивать из Италии побольше золота и любых других ценностей — от произведений искусств до хлеба и не обещать итальянцам никаких льгот и свобод. По мысли Директории, итальянские земли должны были оставаться оккупированными территориями, которые позже, при мирных переговорах с Австрией, следует использовать как разменную монету, например можно отдать их Австрии в обмен за Бельгию или территорию по Рейну и так далее, или Пьемонту как плату за союз с Францией».

Бонапарт же не соглашался с политикой, навязываемой ему Директорией. Нет, его не смущала необходимость накладывать на побежденную страну контрибуцию, да и монархическую власть он считал возможным на какое-то время сохранять «там, где это было выгодно или целесообразно» (так это случилось в Пьемонте и в Тоскане). Но в остальном его политика противоречила директивам, получаемым из Парижа. «В очевидном противоречии с предписаниями Директории, — пишет А. Манфред, — которые он практически саботировал, прикрываясь разными отговорками, он вел дело к скорейшему созданию нескольких итальянских республик. Позже он пришел к мысли о необходимости создания системы дружественных Франции и зависимых от нее республик. Как писал Дюмурье[6] Павлу I, в 1797 г. Бонапарт, выступая в Женеве, в Сенате, говорил: „Было бы желательно, чтобы Франция была окружена поясом маленьких республик, таких как ваша; если он не существует — его надо создать”». И как мы уже увидели из приведенных здесь данных, за два года Итальянского похода генерал в этом преуспел. Он действовал так, как если бы инструкций Директории, которые предписывали «сохранять народы в прямой зависимости от Франции», не существовало.

Генерал активно способствовал созданию независимых итальянских республик, связанных с Францией общностью интересов. Но при этом он исправно отправлял в Париж немалую контрибуцию, налагаемую на население завоеванных земель. «Могла ли Директория отказаться от такого важного источника пополнения всегда пустой казны, а заодно, может быть, и собственных карманов? Обеспечит ли этот непрерывно поступающий из Италии золотой поток другой генерал?» Ответ на эти вопросы, поставленные А. Манфредом, был очевиден: пока Бонапарт обеспечивает приток денег в страну, приходится смотреть сквозь пальцы на его своеволие.

Что же касается внешнеполитических устремлений Директории по отношению к завоеванным итальянским землям, то в трактовке Талейрана они выглядели довольно узкими и прямолинейными. Вот что он писал в своих «Мемуарах»: «Если бы Директория хотела в эту эпоху превратить Италию в оплот для Франции, она могла бы достигнуть этого, образовав из всей этой прекрасной страны единое государство. Но, далекая от этой мысли, она содрогнулась, узнав, что в Италии тайно подготовляется слияние новых республик в одну единую, и воспротивилась этому, насколько это было в ее власти. Она стремилась к образованию республик, что делало ее ненавистной для монархий, но желала вместе с тем образования только слабых и мелких республик, чтобы занимать военной силой их территорию под предлогом защиты их, а в самом деле — чтобы подчинять их себе и продовольствовать за их счет свои войска, вследствие чего она делалась ненавистна тем же самым республикам».

В отличие от «ослепленной жадностью» Директории, молодой генерал видел свои задачи шире и глубже. По мнению А. Манфреда, он вел в 1796 г. «исторически более прогрессивную политику», стараясь приобрести для Франции «союзника в лице итальянского национально-освободительного движения». Но в то время как итальянцам из среды республиканцев казалось, что он «действует прежде всего как итальянский патриот», на самом деле его политика определялась исключительно интересами Франции. Достаточно четко и определенно это прозвучало в его заявлении австрийскому дипломату, графу Людвигу фон Кобенцлю на переговорах с Австрией, в котором им было сказано: «Французская республика рассматривает Средиземное море как свое море и намерена в нем господствовать». Другими словами, Наполеон стал первым в Европе, кто попытался превратить Средиземное море во «французское озеро». А его пылкие итальянские почитатели поначалу и не заметили, как, избавившись с его помощью от австрийской зависимости, они сразу же стали зависимы от Франции. Только с весны 1797 г. итальянцы стали отчетливо обнаруживать в политике Бонапарта проявление завоевательных тенденций.

Образование на завоеванных территориях многочисленных «дочерних, сестринских или клиентских республик» с правительствами, основанными на национальном принципе, воспринималось как свежий глоток свободы и способствовало росту национального чувства на всем европейском континенте.

На самом же деле эти государственные образования были всего лишь одним из вассальных по отношению к Французской республике режимов, установленных Бонапартом по мере оккупации различных частей Европы в период наполеоновских войн. Он очень толково и умело использовал республиканские принципы в качестве способа управления оккупированными территориями путем сочетания французских и местных органов власти. Существование этих республик обычно зависело от присутствия французских войск, а французская администрация часто имела своей единственной целью выкачать из них как можно больше ресурсов (продовольствия, денег и солдат) в пользу Франции. В качестве примера могут служить данные, приведенные в статье «Сколько стоили наполеоновские войны» российского журналиста А. Н. Волынца: «Только из Милана в 1796 году он выкачал 20 млн франков контрибуции (или почти 6 тонн золота). Римскому Папе в том же году пришлось отдать корсиканскому «рэкетиру» 21 млн франков и большое количество не поддающихся оценке произведений искусства эпохи Возрождения». Так что, официально являясь суверенными государствами, по сути, все эти пресловутые республики мало чем отличались от колоний.

Необходимо отметить, что к концу первого Итальянского похода в поведении и образе жизни Бонапарта произошли заметные изменения. Его реальная власть в Италии стала огромной, а вместе с ней к нему пришли большие деньги и роскошь. После Леобенских соглашений (17 апреля 1797 г.) у генерала армии победителей даже появился свой блестящий двор, весело проводивший время на больших приемах и званых обедах. Некоторые из биографов Наполеона поспешили усмотреть за всем этим появление у него планов овладения троном. Но скорее всего они зародились в его голове во время второй Итальянской кампании, еще более успешной, нежели первая. По ее результатам Австрия отказалась от Бельгии, Люксембурга, германских владений на левом берегу Рейна и признала образованные Наполеоном Батавскую республику (Голландия), Гельветическую республику (Швейцария), Цизальпинскую и Лигурийскую республики (Генуя и Ломбардия). Французские войска также заняли Пьемонт.

Хотя республиканский генерал, ставший к тому времени уже Первым консулом Франции, по-прежнему создавал в Европе новые республики, в его внешнеполитической деятельности все отчетливее стали проявляться «монархические нотки». Особенно это обнаружилось при решении судьбы Тосканы. «Во Флоренции была смещена старая династия, — писал А. Манфред, — это никого не удивляло, к этому с некоторых пор привыкли. Но Тоскана не стала еще одной дочерней республикой, подобно Лигурийской или Гельветической. Она была превращена в королевство Этрурии, и королевский престол был отдан инфанту Пармскому. Объяснили, что это результат сделки в Сент-Ильдефонсе с Испанией, но эти объяснения не устраняли чувство неловкости: Французская республика учреждает монархии. Когда в мае 1801 года король Этрурии и его супруга, сестра испанского короля, прибыли в Париж и в их честь министры стали давать балы за балами, это чувство неловкости возросло». «Генерал Бонапарт создал много республик, Первый консул умудрился создать короля», — писал Тибодо[7]».

Совсем скоро Наполеон сам приобщится к царственным особам, став императором французов, и с тех пор будет щедро раздавать монархические титулы всей своей родне, не забывая при этом и о себе. В связи с этим достаточно упомянуть хотя бы такой факт: в 1805 г. он провозгласил Королевство Италия вместо Цизальпинской республики, объявив себя итальянским королем. Описывая это событие, А. Манфред заключает: «Рассчитывая решить все проблемы европейской и мировой политики одним ударом — прыжком через Ла-Манш, Бонапарт вел в Европе открыто агрессивную политику, не заботясь о последствиях. В июне 1804 года Лигурийская республика была попросту присоединена к Франции. В мае 1805 года с помпой и шумом он совершил торжественное путешествие в Италию. Император французов, мог ли он оставаться президентом Итальянской республики? В Милане в торжественной обстановке он возложил на свою голову железную корону итальянских королей. Он хотел теснее привязать к себе Италию и вторым лицом в Итальянском королевстве — вице-королем — назначил своего пасынка Евгения Богарне». Следующей представительницей семейства Бонапартов, получившей владения в Италии, стала сестра императора Элиза Бачокки. Таким образом, как справедливо отмечает историк, «с 1804 года в политике Бонапарта, в политике Франции появляется новый элемент, которого не было ранее, — династические интересы, интересы, связанные с новой формой организации государственной власти, с превращением Франции в империю — наследственную монархию».

На то, что Бонапарт теперь желает «править — и править наследственно, как он к тому стремился», неоднократно указывал в своих «Мемуарах» Талейран. В частности, он писал: «Став императором, Наполеон не желал более республик, особенно по соседству с собой. Поэтому он сменил правительство Голландии, а затем добился того, что у него стали просить на королевский престол этой страны одного из его братьев». И далее: «Сказанные им однажды роковые слова, что еще при его жизни его династия будет самой древней в Европе, объясняют, почему он раздавал своим братьям и супругам своих сестер троны и владения, полученные им благодаря победам и вероломству. Таким образом он роздал Неаполь, Вестфалию, Голландию, Испанию, Лукку, даже Швецию, так как лишь желание угодить ему заставило избрать Бернадота шведским наследником престола.

Эти вновь созданные монархи либо оставались в сфере его влияния и становились исполнителями его воли, и в таком случае они не могли пустить корней в доверенной им стране, либо же они ускользали из-под его влияния…»

Талейран упоминал также о том, что неоднократно пытался «умерить аппетит» императора и предотвратить некоторые его новые захваты. В частности, говоря о судьбе Пьемонта, он заявлял: «Пьемонт должен был быть возвращен королю Сардинии немедленно после заключения Люневильского мира: он лишь временно находился в руках Франции. Возвращение его было бы одновременно актом бесспорной справедливости и проявлением весьма мудрой политики. Бонапарт же, наоборот, присоединил его к Франции. Я делал напрасные усилия, чтобы отклонить его от этого шага. Он считал, что это в его личных интересах, ему казалось, что этого требует его самолюбие, и оно взяло перевес над всеми соображениями осторожности».

Изображая себя этаким поборником справедливости, Талейран конечно же изрядно лукавил. В действительности он не только не сдерживал захватнический пыл императора, но и ловко руководил его действиями в этом направлении, если видел появление на горизонте личной выгоды. Ведь, по словам Е. Тарле, «Талейран жил „душа в душу” с Наполеоном все первые восемь лет диктатуры, и — что бы он впоследствии ни утверждал — никогда он в эти годы не отваживался остановить Наполеона, уговорить его хоть несколько умерить территориальное и всяческое иное завоевательное грабительство, никогда он не пытался давать советы умеренности и благоразумия, на которые он так щедр задним числом в своих мемуарах». Говоря о взаимопонимании императора и его министра иностранных дел, историк так описывал процесс их сотрудничества: «Наполеон, завоевывая Европу и превращая в вассалов и покорных данников даже тех государей, которым он оставлял часть их владений, постоянно тасовал и менял этих подчиненных ему крупных монархов и мелких царьков, перебрасывал их с одного трона на другой, урезывал одни территории, прирезывал новые уделы к другим территориям. Заинтересованные старые и новые, большие и маленькие монархи вечно обивали пороги в Тюильрийском дворце, в Фонтенбло, в Мальмезоне, в Сан-Клу. Но Наполеону было некогда, да и нелегко было застать его и получить аудиенцию при непрерывных его войнах и походах. И кроме того, Наполеон принимал свои решения, только выслушав доклад своего министра иностранных дел». Вот это последнее предложение прямо указывает на то, что дела в вассальных государствах всеевропейской империи Бонапарта немало зависели от докладов Талейрана. А те, в свою очередь, — от материального вознаграждения, получаемого этим «главным мздоимцем Франции» из рук монарха-просителя.

Да и сам новоиспеченный император, видимо, из уважения к своему большому титулу, требовал от покоренных государств все больше и больше средств. Вот лишь несколько примеров, приведенных А. Н. Волынцом: «Став императором, Бонапарт повысил свои расценки — разгромив Австрию в 1805 году, он получил с нее контрибуцию в 100 млн франков, эквивалент 440 тонн чистого серебра. Это равнялось пятой части всех доходов бюджета Франции в том году. Но если бюджет составляют тысячи разбросанных по стране денежных ручейков, часто безналичных, то военная контрибуция — «кошелек» здесь и сейчас, набитый высоколиквидной «наличкой» из золота и серебра.

Это у Льва Толстого «небо Аустерлица» стало поводом к философским размышлениям о жизни и смерти, а для Наполеона оно было поводом выбить из австрийцев 100 млн и заодно, войдя во вкус, попросить 44 млн франков с королей Испании и Португалии. Такую «просьбу» Бонапарт даже ничем не мотивировал — просто потребовал деньги по праву сильного. Португальскому королю, чтобы «подарить» Наполеону такую сумму, пришлось не только отдать фамильные бриллианты, но и изъять в стране все серебряные монеты, заменив их бумажными банкнотами».

Но и эти суммы не были для Наполеона пределом. Историк пишет: «По мере военных успехов аппетиты Бонапарта росли. В 1806 году, разгромив Пруссию, он получил с нее 159 млн франков контрибуции. И это только наличностью! Кроме того, у Пруссии забрали 40 тысяч лошадей и товаров на сумму 600 млн франков. То есть разгром германского королевства дал Наполеону сумму, равную доходам французского бюджета за весь год.

Для этих операций у Наполеона был специальный бухгалтер в погонах, генерал-интендант Пьер Дарю. По скрупулезным подсчетам Дарю, кампания против Пруссии стоила 212 879 335 франков, а по итогам победы только наличностью армия Наполеона собрала 248 478 691 франк. То есть такая война ничего не стоила французским налогоплательщикам — наоборот, приносила Франции ощутимую прибыль».

Континентальная политика императора Наполеона резко отличалась от прежней политики Наполеона — командующего Итальянской армией. Если раньше, по словам А. Манфреда, «он смело шел на развязывание антиавстрийского — национально-освободительного и антифеодального движения итальянского народа», то после его восхождения на трон от подобной «стратегии социальной войны» не осталось и следа. «В 1805 году, — пишет историк, — воюя с той же Австрией на территории самой Австрии, где стонали под гнетом Габсбургов венгры, чехи, словаки, поляки, он [Бонапарт. — Авт.] отказался привлечь их как союзников. Союз с народами он заменил союзами с королями; общность интересов антифеодальной борьбы он заменил общностью интересов монархов, скрепленной брачными контрактами».

Анализируя эти отношения, с полным правом можно утверждать, что теперь Наполеон видел в этих искусственно созданных им государствах-королевствах не столько союзников, сколько свои потенциальные колонии. Недаром некоторые из них являлись полуавтономными образованиями: либо протекторатами (как Великое герцогство Варшавское), либо одними из департаментов Франции (как Лигурийская республика). И создавались они уже не силой оружия, а одним росчерком императорского пера. «Снова разгромив Австрию в 1809 г., — писал Е. Тарле, — вынудив ее в Шенбрунне к новому позорному и убийственному миру, женившись сейчас же после этого на дочери австрийского императора, владычествуя прямо или косвенно, через своих наместников и вассалов, над всей Европой, Наполеон принялся уже не войнами, а простыми декретами присоединять новые и новые страны к своей колоссальной державе». О каком суверенитете этих государственных образований могла идти речь, если правление в них осуществлялось по указке императора французов, его ставленниками и в соответствии с французскими законами? Вот лишь несколько характерных примеров.

Одно из таких вассальных государств Франции — Великое герцогство Берг было основано Наполеоном после его победы под Аустерлицем в 1805 году. В марте 1806-го он отдал его во власть своего зятя Иоахима Мюрата, а после того, как тот в 1808 г. стал королем Неаполя, герцогство в течение года управлялось по личной унии самим Наполеоном. Затем великим герцогом был назначен малолетний принц Наполеон Луи Бонапарт, сын старшего брата Наполеона — Луи Бонапарта, короля Голландии. Фактически же герцогством на правах опекунства управлял французский чиновник Пьер Луи Редедер. И только в 1815 г. на Венском конгрессе герцогство Берг было признано прусским владением.

Подобную участь разделило и другое зависимое от Франции государство — Королевство Вестфалия, существовавшее в 1807–1813 гг. на территории современной Германии. Наполеон попытался создать из него «образцовое государство». Во главе его он поставил еще одного из своих братьев — Жерома. Тот в конце 1807 г. даровал стране конституцию, составленную конечно же по французскому образцу. В соответствии с ней отдельные провинции королевства должны были выплачивать французской империи значительные суммы в виде контрибуций и содержать на свой счет французские гарнизоны. Так же, как и герцогство Берг, большинство земель королевства Вестфалия по решению Венского конгресса в 1815 г. было передано Пруссии.

Характерная тенденция перехода от марионеточных республик к монархиям, управляемым родственниками Наполеона I или им самим через вице-королей, отразилась в судьбе Королевства Голландия. В 1806 г. оно пришло на смену Батавской республике, или Республике Соединенных провинций, существовавшей на территории этой страны с 1795 г. На престол Голландии Наполеон посадил своего младшего брата Людовика Бонапарта. Но в 1810 г., будучи недовольным правлением брата, который решился проводить собственную политику и стремился отстаивать интересы голландцев, он просто-напросто упразднил нидерландскую государственность и объявил об аннексии всей Голландии Францией.

Интересный пример непосредственного политического вмешательства Наполеона в дела «дочерних республик» представляет Гельветическая республика — государство, существовавшее с 1798-го по 1803 год на территории современной Швейцарии. В течение этих пяти лет там шла упорная борьба между партией унитариев, приверженцев единой Гельветической республики с централизованной властью, и федералистов, сторонников прежней кантональной системы. При содействии Бонапарта между обеими партиями велись переговоры, в результате которых в 1801 г. была пересмотрена конституция.

Но волнения в стране, ослаблявшие обе партии, продолжались. Это благоприятствовало замыслам Бонапарта, давая ему возможность вмешиваться в качестве посредника в швейцарские дела. Он позволил унитариям снова произвести переворот (17 апреля 1802 г.) и затем вывел из Швейцарии французские войска. Обстоятельство это послужило сигналом к общему восстанию федералистов. Гельветическое правительство вынуждено было бежать из Берна в Лозанну и обратилось с просьбой о посредничестве опять-таки к Наполеону. Последний приказал восставшим сложить оружие и предложил прислать в Париж представителей обеих партий, чтобы вместе с ними выработать проект новой конституции. А для подкрепления своих требований он приказал маршалу Нею с армией в 12 тыс. человек снова вступить в Швейцарию. 19 февраля 1803 г. Наполеон провозгласил Акт посредничества, который в основном был компромиссом между старым и новым порядком и упразднял централизованное государство.

На фоне всех этих примеров положение, сложившееся благодаря политике Наполеона в Великом герцогстве Варшавском, выглядит просто анекдотическим. Оно было создано в 1807 г. и тогда же получило утвержденную им конституцию. Герцогом император французов назначил короля Саксонии Фридриха Августа I. И хотя в соответствии с конституцией герцогство имело собственное правительство, Государственный совет и независимые суды, употребление в нем в политическом смысле слов «Польша», «польский»… не допускалось. А когда в стране с 1 мая 1808 г. был введен Кодекс Наполеона, состояние ее суверенитета стало равно нулю, о чем красноречиво свидетельствовала такая эпиграмма: «Княжество Варшавское, король саксонский, армия польская, монета прусская, кодекс французский». Чем, позвольте спросить, такое марионеточное европейское государство отличалось от американских, азиатских или африканских колоний? Разве что отсутствием рабства…

Тем не менее большинство из государственных образований, созданных Наполеоном в Европе, просуществовали до 1815 г. и исчезли с ее карты только после его низвержения. Почти два десятилетия они служили мощным источником наполнения французской казны, пополнения наполеоновской армии наемниками, способствовали росту славы и величия самого Бонапарта. Все они появились благодаря его захватническим войнам, которые, как справедливо отмечал А. Н. Волынец, «были крайне выгодными финансовыми мероприятиями». В результате образования такой всеевропейской империи «по большому счету, вся Европа под Наполеоном работала на «старые департаменты» Франции». Это утверждение, высказанное А. Ю. Щербаковым, он подкрепляет весомыми примерами: «Так, к примеру, за попытку вывезти из Франции какие-нибудь новые технологии полагался тюремный срок. Заметьте — за вывоз в земли, которые даже формально находились под полным контролем Наполеона. То есть он элементарно «опускал» экономику подчиненных стран. Зачем? Чтобы не было конкурентов для «старых департаментов».

Из завоеванных стран разнообразными способами тянули деньги. Делалось это просто и без затей. Император обращался к какой-то стране, а иногда и отдельному городу и требовал «отстегнуть» столько-то. Так, с благодарной Польши Наполеон слупил 35 миллионов франков. Он методично претворял в жизнь принцип, выдвинутый им еще в первом Итальянском походе: «война должна кормить себя сама». Только вот масштабы возросли на несколько порядков». Из этого всего историк делает вывод, к которому присоединяются и другие его коллеги: «По сути, это была та же самая колониальная политика».

По общему мнению исследователей, эта наполеоновская «континентальная колонизация» оказалась гораздо удачнее его заморской колониальной политики, в которой ему довелось не раз испытать горечь поражений. И первое из них настигло его в некогда самой богатой южноамериканской колонии Франции — в Сан-Доминго.

История о том, как Наполеон потерял контроль над мятежным островом Гаити, давно и хорошо известна. В ней уже почти не осталось белых пятен. Позиции исследователей разнятся лишь деталями и интерпретацией отдельных исторических личностей — главных участников гаитянской борьбы за независимость. Но, несмотря на то что с тех пор прошло уже более двух столетий, интерес к этим драматическим событиям не ослабевает и сейчас. Особенно популярен у историков, а также у писателей и кинематографистов образ Франсуа Доминика Туссен-Лувертюра — первого чернокожего правителя острова. Он является главным героем ряда исторических произведений, из которых наиболее известны роман А. К. Виноградова «Черный консул» (1933 г.) и повесть Анны Зегерс «Свадьба на Гаити» (1949 г.). В 1947 г. его именем на Гаити был назван корабль береговой охраны — охотник за подводными лодками, полученный из США, в 2012 г. во Франции вышел на экраны двухсерийный фильм «Туссен-Лувертюр», а в связи с 200-летием со дня смерти черного вождя в честь него был переименован международный аэропорт гаитянской столицы — Порт-о-Пренса.

Но история французской колонии Сан-Доминго на острове Гаити началась задолго до рождения Черного консула. Первое поселение французов было основано здесь еще в 1659 г. по поручению короля Людовика XIV. Тогда Франция делила территорию острова с Испанией. Но уже с 1697 г. по Рейсвейкскому мирному договору он стал принадлежать ей полностью. С этого времени французские колонисты из морских разбойников превратились в плантаторов, которые благодаря труду чернокожих невольников из Африки стали выращивать на плодородных равнинах Гаити табак, индиго, хлопок и какао. Во второй половине XVIII века Сан-Доминго стало «жемчужиной Антильских островов» — одной из богатейших колоний Французской империи. Здесь производилось около 40 % сахара и 60 % кофе, потребляемых в Европе. Другими словами, только одна эта колония, по территории примерно соответствующая Бельгии, давала метрополии указанных продуктов больше, чем вся Британская Вест-Индия. И все это достигалось тяжким трудом огромной армии африканских рабов, составлявшей почти 800 тысяч.

К концу XVIII века на французское Сан-Доминго приходилось уже до трети всей трансатлантической работорговли. Нужно отметить, что для упорядочения рабства еще в 1685 г. Людовиком XIV был введен в действие так называемый Черный кодекс, предоставивший некоторые права рабам и наложивший обязательства на владельцев — кормить, одевать и поддерживать здоровье своих работников. Этим же документом были регламентированы также и телесные наказания, которые позволялось применять владельцам невольников для внушения им должного послушания. Но в дальнейшем, по мере роста «цветного» населения, французские правители стали вводить по отношению к нему все больше дискриминационных законов. Они запрещали «чернокожим» владеть отдельными профессиями, жениться на белых, носить европейскую одежду, шпаги и огнестрельное оружие. Единственно, что не ограничивалось, так это покупка земли, и потому немало бывших невольников собирали крупные владения и становились плантаторами. В их числе оказался и Туссен, который в 1776 г. в возрасте 33 лет получив «вольную» у своего хозяина Бреда, женился на мулатке Сюзанне Лувертюр и арендовал у ее отца 15 гектаров земли вместе с 12 рабами. Дела у новоиспеченного плантатора шли хорошо — видимо, сказались и полученный им ранее опыт работы (у Бреда он ухаживал за животными, был кучером, а потом — управляющим имением), и довольно неплохое для темнокожего образование (он умел читать, писать, считать и даже лечить травами). И как знать, может Туссен вскоре стал бы одним из самых успешных плантаторов острова, если бы не разразившаяся в 1790 г. Гаитянская революция и последовавшие за ней новые вторжения со стороны англичан и испанцев. Эти бурные события поставили его перед выбором: чью сторону принять, и за какие идеалы сражаться?

Поначалу Туссен и его сподвижники — Жан Жак Дессалин и Анри Кристоф — какое-то время принимали участие в боях на стороне Испании, которая обещала в случае победы отменить рабство. Но поняв, что власти этой колониальной империи, живущей исключительно за счет невольничьего труда, выполнять данное обещание не собираются, в 1794 г. они покинули испанскую армию и перешли на сторону Франции. Это решение было продиктовано тем, что 4 февраля революционное правительство Французской республики объявило об отмене рабства во всех ее колониях. Главнокомандующий французскими войсками, дивизионный генерал, граф Этьен де Лаво с радостью принял Туссена, который к тому времени уже успел проявить в сражениях прекрасные воинские способности. Чернокожий командир получил звание бригадного генерала. Возглавляемая им армия вскоре стала решающей силой на острове и в течение года заставила англичан и испанцев покинуть его. Неудивительно, что после этого Туссен-Лувертюр стал национальным героем страны. По словам Е. Тарле, он «пользовался фанатической преданностью и любовью своих соплеменников», ибо «восставшие видели в нем человека, который подарил им остров, где они, их отцы и деды были так долго на положении рабочего скота». В 1797 г. Туссен, добавивший к своей фамилии прозвище Лувертюр, был назначен вместо Лаво главнокомандующим вооруженными силами Сан-Доминго. До конца 1800 г. ему удалось окончательно разгромить военные части, служившие крупным плантаторам, и захватить испанскую часть Гаити. С этого времени он стал фактическим хозяином острова. И, надо отдать ему должное, довольно грамотным и прогрессивным.

Первой заботой Туссена-Лувертюра стало создание на Гаити независимого государства, в котором все граждане, невзирая на цвет кожи, сословие и вероисповедание, были бы равны между собой. С этой целью он дерзнул заменить французское законодательство своим собственным. Для этого на острове было избрано Учредительное собрание. В него вошло по 10 депутатов от пяти департаментов страны в такой пропорции: шесть белых, три мулата и один негр. Таким образом в Сан-Доминго был установлен республиканский режим, создано Народное правительство негров и французов, первыми декретами которого стали отмена на всей территории Гаити рабства и смертной казни, признание государственной религией католицизма и предоставление населению права на свободное отправление богослужения. Но главным событием политической программы Туссена-Лувертюра стало провозглашение 7 июля 1801 г. в республике конституции. И хотя в ней признавалась колониальная зависимость страны от Франции (остров был провозглашен ее автономным владением), это была только формальность. По сути, конституция являлась основным законом суверенного государства. А его пожизненным главой — генерал-губернатором — стал Туссен-Лувертюр. Он был наделен неограниченной властью, в том числе правом назначать своего преемника.

Впоследствии некоторые исследователи отмечали, что из скромного и демократичного правителя Туссен-Лувертюр постепенно превратился во властителя без четких прав и обязанностей. Словно почувствовав себя царственной особой, он пристрастился к роскоши: ел только с золотой посуды, предпочитал блюда, приготовленные французскими поварами, и европейское платье. Якобы по той же причине Черный консул любил носить очень яркую одежду (на всех прижизненных портретах, как правило, он изображался в голубом мундире с роскошными, отделанными золотом эполетами и галунами, большой красной накидке, треуголке с красными перьями и высоких сапогах). Но эта его любовь к ярким цветам вряд ли может считаться проявлением тщеславия. Скорее всего она объясняется его африканским происхождением. Вызывает сомнение и наличие у него притязаний на монарший трон. Судя по воспоминаниям современников, Туссен презирал пышные титулы и относился к своему генерал-губернаторству как к государственной должности, на которую его избрал народ. В связи с этим интересен и такой факт, приведенный Е. Тарле: «В 1798 г. Туссен приобрел такую власть и влияние на острове, что Англия, вступив с ним в тайные сношения, предлагала ему сделать из Сан-Доминго независимое государство, а себя самого провозгласить королем и обещала помощь. Туссен-Лувертюр на это не пошел, не доверяя англичанам.

Но от французских комиссаров он мало-помалу тоже почти вовсе избавился».

Наряду с демократической политической программой в республике Сан-Доминго по инициативе Черного консула была осуществлена и важная экономическая программа. Чтобы восстановить экономику острова, сильно пострадавшую в ходе войны, и возобновить торговые контакты с США и Великобританией, он предложил смелые и оригинальные решения. Согласно его декрету, всем покинувшим страну плантаторам были возвращены их земельные угодья, но без рабов, поскольку таковых в республике уже не существовало. Владельцев поместий возмущало то, что им теперь приходилось нанимать себе работников. А сделать это было непросто, поскольку все негритянское население было разделено на тех, кто должен служить в армии, и тех, кто в течение пяти лет был обязан отработать поденщиком на плантациях. Но вчерашние невольники неохотно возвращались к тяжелому принудительному труду на земле, считая его чуть ли не восстановлением рабства. Одни из них предпочитали просто бродяжничать. Другие уходили в горы и объединялись там в отряды и с оружием в руках пытались бороться с нынешней властью. В этих случаях Черному консулу приходилось применять силу, посылая против мятежников войска. Но, несмотря на недовольство некоторой части населения, он упорно продолжал осуществлять свою экономическую программу. «Интересно отметить, — писал Е. Тарле, — что Туссен-Лувертюр делал в это время усилия, чтобы распределить брошенные бежавшими плантаторами земли между рабами, а на тех плантациях, где еще остались прежние владельцы, он стремился ввести систему отдачи участков рабам на началах фермерской аренды. Так как белые все равно не намеревались работать на плантациях, то сплошь и рядом условия аренды диктовались рабами, а не хозяевами. Туссен-Лувертюр конфисковал земли тех собственников, которые забрасывали плантационные работы вовсе или числились в безвестной долгой отлучке». Принятые им меры вскоре стали приносить плоды: одна только выработка сахара за 1800–1802 гг. утроилась. Правда, теперь его уже продавали не Франции, а другим странам. Судя по названию докладной записки «О гибели сахарной промышленности после прекращения доставки сахара из колоний», поданной Первому консулу Бонапарту, это больно ударило по экономике метрополии.

Тем не менее вплоть до середины 1801 г. отношение французских властей к действиям Черного консула было довольно снисходительным. По словам Е. Тарле, «Директория, зная полное свое бессилие на острове, делала вид, будто считает по-прежнему Туссена своим генералом, действующим якобы согласно ее желаниям», а ставший Первым консулом Бонапарт поначалу думал, что перемены на Гаити носят временный характер. Поэтому письма, получаемые им от правителя острова со своеобразным обращением «от первого среди черных первому среди белых» и на которые он не считал нужным давать ответ, скорее раздражали его такой бестактностью и фамильярностью, нежели настораживали. Вплоть до того момента, пока он не ознакомился с туссеновской конституцией. Возмущению Бонапарта не было предела: «Я прочел это ужасное предложение африканского консула. Черный генерал Туссен не лишен ума, он даже «идеолог». Это мудрец, начитавшийся Рейналя[8]. Но «Конституция Республики Гаити» с Черным консулом во главе — это нарушение суверенитета Франции, равно как свобода чернокожих есть оскорбление Европы… Они обезумели, эти обезьяны!»

Бонапарт не мог допустить потери столь богатой колонии, тем более что в начале XIX века Франция стремилась упрочить свое положение в Карибском бассейне и в Северной Америке, и в этих проектах Гаити отводилось едва ли не главное место. Но вместе с тем он хорошо понимал, что после произошедших революционных событий, отмены рабства и установления власти чернокожих восстановить на острове прежний режим будет весьма затруднительно. Поэтому к решению этой проблемы он пришел не сразу. Вот что писал по этому поводу Е. Тарле: «После кратких колебаний его [Бонапарта. — Авт.] политика относительно рабовладения в колониях определилась: не уничтожать рабства там, где оно почему-либо удержалось, например в тех французских колониях, которые были захвачены англичанами в эпоху революционных войн и могли быть отвоеваны или возвращены по договорам с Англией в будущем, но и не восстанавливать рабства на Сан-Доминго, где оно фактически было уничтожено. Но делиться своей властью с кем бы то ни было, поддерживать притворную игру Директории с Туссеном-Лувертюром, мириться с фактической самостоятельностью нового государства, к завершению создания которого быстро шел Туссен, Наполеон Бонапарт решительно не желал». Выход из создавшегося положения он видел в том, чтобы найти подходящую причину для обвинения Черного консула в государственной измене и устранить его от управления страной, а вместе с ним и всех его чернокожих сподвижников в армии.

Сценарий этой военно-политической операции был разработан Бонапартом до мельчайших деталей. В нем были четко распределены роли исполнителей. Морской министр Дени Декре и зять Наполеона, бригадный генерал Шарль Виктор Эммануэль Леклерк, должны были «заставить колонию военной силой выслать во Францию всех черных, занимавших должности свыше начальников батальонов», «разрушить черную армию, для вида обеспечить ее воинам гражданскую свободу», «восстановить владения белых колонистов» и, главное, «полностью восстановить рабство и негроторговлю». Для выполнения этих задач в Сан-Доминго направлялся большой экспедиционный корпус[9]. Подготовка судов для его отправки, снабжение провиантом и оружием поручались генералу Жану Батисту Бернадоту, а проведение самой военной операции — Леклерку. Ему Бонапарт вручил обширную (на 27 страницах) тайную инструкцию. Суть ее он выразил в устном напутствии так:

«…Когда вы нейтрализуете Туссена, Дессалина и других бандитов и все негры будут разоружены, высылайте на континент негров и мулатов, участвовавших в общественных конфликтах… Освободите нас от этих просвещенных африканцев.

Мы не желаем ничего другого». Чтобы выполнить это задание, Леклерк должен был опутать Туссена паутиной из лести и лжи: «Говорите одно, делайте другое; левой рукой гладьте по голове, правой всаживайте нож. Никаких законов войны, помните — негры не люди!»

Основной частью этой паутины должно было стать «милостивое» письмо от самого Бонапарта — «первого среди белых» — Черному консулу. В нем, «желая усыпить бдительность и осторожность» Туссена-Лувертюра, он писал: «Мы чувствуем к вам уважение, и мы рады оценить и отметить большие услуги, которые вы оказали французскому народу. Если его знамя развевается над Сан-Доминго, то он обязан этим вам и черным храбрецам». Вслед за этим, желая в дальнейшем использовать в качестве предлога для обвинения Черного консула его же Конституцию, Бонапарт, как бы между прочим, замечает, что она, «заключая в себе много хорошего, имеет также много противоречий достоинству и верховной власти французского народа, достоянием которого является Сан-Доминго». В них, по словам Первого консула, французское правительство «усмотрело лишь невежество, узурпирующее свободу». Последние строки этого письма содержали в себе скрытую угрозу. В них Туссен уведомлялся о том, что «из портов Европы готовятся отплыть флот и армия, которые вскоре рассеют все тучи, и Сан-Доминго целиком вернется к законам Республики». Одна из последних фраз, обращенная непосредственно в адрес Черного консула, и вовсе звучала как предупреждение о грядущей расплате: «Подумайте, генерал, о том, что если вы, первый человек вашего цвета кожи, дошедший до такого большого могущества, если вы отличились своею храбростью и военными талантами, то вы — главное ответственное лицо перед Богом и перед нами за поведение черных войск».

С этим письмом «посол» Наполеона генерал Леклерк в сопровождении 86 кораблей с солдатами на борту отбыл 14 декабря 1801 г. из Франции. На гаитянскую землю они ступили примерно через 1,5 месяца: по одним данным — 29 января, по другим — 2 февраля 1802 года. Корабли вошли в гавань форта Кап-Франсе (ныне Кап-Аитьен). И хотя с французской эскадры просигналили на берег о своих мирных намерениях, предлагая помочь высадке солдат, первый адъютант и наместник Черного консула Анри Кристоф (Туссен в это время находился в глубине острова) сразу понял, что вооруженные пришельцы посланы сюда для восстановления рабства. И не ошибся. В ответ на последовавшее требование Леклерка сдаться он приказал открыть огонь из 48 орудий форта. Перестрелка с французской эскадрой длилась весь день, а 5 февраля после того, как все жители покинули город, черные войска Кристофа сожгли его дотла. Генералу Леклерку пришлось довольствоваться развалинами Капа.

В ответ на военные действия французской армии Туссен развернул осадную войну. Ему удалось мобилизовать и вооружить 17 тыс. бойцов. По мнению Леклерка, этому немало способствовала помощь со стороны США. Об этом он сообщал в письме морскому министру Декре: «Соединенные Штаты ввезли сюда [на Гаити. — Авт.] оружие, порох и всякое военное оборудование, они же подбили Туссена к защите. Я глубоко убежден, что американцы создали план призвать к независимости все Антильские острова, надеясь заручиться исключительной торговлей, как они заключили торговые сделки с республикой Туссена-Лувертюра». Надо сказать, что опасения Леклерка были не лишены оснований. Еще в мае 1799 г. между Гаити и США был подписан торговый договор, который активно поддержал американский министр финансов Александр Гамильтон. Но после прихода к власти в США в марте 1802 г. Томаса Джефферсона отношения между США и Гаити ухудшились.

Тем не менее военные поставки со стороны американцев продолжались и потому, как писал Е. Тарле, «остров был блокирован французским флотом, чтобы не допускать передачи оружия и припасов Туссену-Лувертюру со стороны контрабандистов из английских и испанских колоний и из Соединенных Штатов». Что же касается американского влияния на политику Черного консула по отношению к действиям французских властей, то вряд ли его можно считать решающим. Объявляя осадную войну, он руководствовался лишь одним — стремлением сохранить независимость своей страны и не допустить восстановления в ней рабства.

С самого начала военных действий, как это ни удивительно, армии Леклерка пришлось весьма нелегко. Генералу казалось, что у него были все основания надеяться на успех и что его солдаты, закаленные в трудных походах по Италии и Египту, должны были пройтись по небольшому острову триумфальным маршем. Но на месте все оказалось не таким, каким виделось из дворцовых окон в Париже. «Думая встретить неразумное скопище рабов, привезенных когда-то негроторговцами во французские колонии, он [Леклерк. — Авт.] полагал, что поход в Гаити будет увеселительной морской прогулкой…

Но вместо скопища рабов, вместо пестрой толпы кое-как вооруженных людей они встретили крепкую, закаленную в англо-испанской войне армию черных людей. Черные офицеры, черные инженеры, черные врачи; крепкая черная конница; прекрасная горная артиллерия, которую английские купцы продали Туссену для борьбы с Испанией; старые испанские пушки, которые испанские купцы продали Туссену для борьбы с Англией; сильные форты, удвоившие вооружение со времени Людовика XV благодаря стараниям артиллерийского генерала Дессалина…» — такой рисует гаитянскую армию, с которой пришлось сражаться солдатам Леклерка, в своем романе «Черный консул» А. К. Виноградов.

Умело используя против французов тактику партизанской войны и выжженной земли, гаитянцы нанесли им несколько чувствительных поражений. Но после того как те перекрыли каналы поставки оружия и боеприпасов на остров, сопротивление бойцов Туссена заметно ослабло. К тому же вскоре армия Леклерка получила подкрепление из метрополии. Описывая эти события, Е. Тарле отмечал: «Бороться с французами, как выяснилось уже спустя несколько недель, Туссену-Лувертюру было при этих условиях трудно. Туссен отступил в глубь острова, сжигая покидаемые селения и одерживая местами победы. Рабы дрались с большим мужеством. А подкрепления к генералу Леклерку все прибывали и прибывали…»

Но, помимо роста людских ресурсов, французский командующий умело использовал недовольство отдельных слоев населения правлением Черного консула. С приходом французов на их сторону перешло подавляющее большинство белых и мулатов. Ну, а часть черных командиров удалось подкупить. Особенно болезненным ударом для Туссена стало предательство самых близких ему людей. Первыми на сторону противника перешли отряды во главе с генералами Кристофом и Маурепсом, а родной брат Черного консула Пол позволил французским войскам беспрепятственно высадиться в испанской части острова. Последним и самым надежным помощником Туссена оставался Жан Жак Дессалин, но и он вынужден был сдаться. После этого правителю Сан-Доминго ничего не оставалось, как пойти с Леклерком на перемирие, которое было равносильно капитуляции.

Обосновавшийся в одном из своих поместий Туссен жил фактически под домашним арестом, постоянно находясь под наблюдением агентов Леклерка. Теперь он больше не управлял своей страной: с 5 мая 1802 г. она перешла под контроль французских войск. Заключая мир, он поставил перед генералом единственное условие — не восстанавливать в стране рабство. Но и оно не было выполнено: 20 мая[10], согласно декрету Наполеона на Гаити, как и во всех других французских колониях, институт черного рабства был возрожден. Чтобы снова поднять чернокожее население республики на борьбу за свободу у старого вождя (к тому времени ему исполнилось 59 лет) уже не было ни сил, ни возможностей. Тем не менее Леклерк видел в нем потенциальную угрозу. Выполняя поставленную Наполеоном задачу по «нейтрализации Туссена», он решил арестовать его. Чтобы ни сам вождь, ни его соратники не догадались об этом намерении, генерал передал ему приглашение явиться 6 июня во французский штаб «для решения некоторых вопросов». А далее, как пишет Е. Тарле, «под предлогом, что Туссен-Лувертюр тайно готовится снова восстать, Леклерк арестовал его, а также помощника и одного из лучших офицеров Туссена некоего Фонтана». С молодым офицером разобрались быстро — расстреляли на месте, а Черного консула вместе с семьей посадили на фрегат и отправили во Францию. Здесь 2 июля они были помещены в старинный замок-крепость Фор-де-Жу отдельно друг от друга.

В освещении дальнейшей судьбы Туссена и его сыновей как литераторами, так и некоторыми историками, встречаются некоторые неточности и расхождения. Что касается членов семьи Черного консула, то данные о постигшей их участи и вовсе противоречивы. К примеру, в повести А. К. Виноградова пишется, что «в районе северных Пиренеев, около Байонны, его жена, его дети, его внучата ночью сброшены со скал на острые камни бегущего в ущельях потока». Там же сообщается о том, что его приемный сын Пласид (Плацид) был расстрелян французами еще на Гаити, но документальных подтверждений этому нет. А в исторических и справочных источниках упоминается лишь о том, что младший сын вождя, Исаак, опубликовал его мемуары. Следовательно, он уцелел после расправы с другими членами семьи?

Возникают вопросы и в связи с многомесячным содержанием без суда и следствия самого Туссена в застенках крепости в полной изоляции от внешнего мира. Большинство историков связывают это с тем, что прежде чем вынести черному вождю приговор, Бонапарт пытался узнать, где тот спрятал свои сокровища. Такую точку зрения высказывал и Е. Тарле: «Сначала Наполеон хотел судить Туссена-Лувертюра военным судом и расстрелять, но затем он вдруг изменил свое намерение и велел без суда заточить Туссена в секретную камеру каземата в холодной горной местности и лишить его общения с кем бы то ни было. Спустя несколько месяцев он велел допросить Туссена-Лувертюра, где он спрятал сокровища на острове Сан-Доминго. Из допроса ничего не вышло. «Я нашел в нем человека тонкого, ловкого, владеющего собой, притворщика глубоко лукавого», — доносил посланный для этого допроса адъютант Наполеона. После этого суровость содержания Туссена-Лувертюра в глухой тюрьме почти без света, почти без воздуха, в сырой, холодной камере еще более усилилась. Свидания ни с семьей и ни с кем вообще ему ни разу не были даны».

Но, как оказалось, «выуживание» информации о зарытом на Гаити кладе было не единственной причиной, по которой Туссен не был отдан под суд. Судя по переписке Бонапарта с Леклерком в сентябре 1802 г., Первый консул хотел создать видимость преступления черного вождя против Франции, для чего просил зятя сфабриковать и спешным способом прислать в Париж подтверждающие это документы, которые и позволили бы привлечь его к суду. Но генерал, который, как мы знаем, сам не раз прибегал к подлому обману и фальсификации, на сей раз… отказал своему высокопоставленному родственнику. В письме ему он честно написал, что со дня своего прибытия на остров у него «нет никаких материалов для процесса». А еще раздраженно добавил: «При настоящем положении дела судебный процесс и оглашение приговора способны только ухудшить и без того плохое положение колоний. Черные озлоблены».

К этому времени Леклерк уже трезво оценил глубину той пропасти, в которую его толкнула заморская авантюра Наполеона. Пройдет совсем немного времени, и он столкнется с более страшным и безжалостным врагом, нежели воины Черного консула. Вот что писал о нем А. К. Виноградов: «На острове появилась страшная вещь — желтая лихорадка, которой не болели негры и которая косила людей по рядам и батальонам. Ужасное зрелище больных пугало здоровых». В общей сложности в результате военных действий и эпидемии французская армия потеряла 20 тыс. человек — почти весь свой экспедиционный корпус. Болезнь оказалась фатальной и для самого Леклерка — он скончался в ноябре 1802 года. В следующем году к потерям от лихорадки добавились военные неудачи и массовое дезертирство. Все это привело почти к полному уничтожению французской армии. Вскоре ее остатки после очередного сражения с отрядами негров и мулатов под командой Дессалина вынуждены были капитулировать и убраться с острова. А 1 января 1804 г. соратник Туссена официально объявил о независимости бывшей колонии, которой теперь было возвращено ее старинное имя — Гаити. Так эта латиноамериканская страна снова обрела свободу и независимость. Теперь уже навсегда.

Но вернемся к судьбе Туссена-Лувертюра. Исторические факты свидетельствуют о том, что он умер, не выходя из своей камеры, 7 апреля 1803 г. от пневмонии. Однако наряду с этим существует и другая, полулегендарная трактовка, по которой якобы незадолго до смерти он был выведен в крепостной двор, где солдаты имитировали его расстрел. Увидев выстроившийся перед ним взвод альпийских стрелков, Черный консул сам отдал им команду стрелять. Но выстрелов не последовало. Вместо этого комендант крепости объявил ему, что он будет казнен по-настоящему, если Дессалин не согласится отменить провозглашение независимости Гаити. По всей видимости, такой шантаж по отношению к верному последователю черного вождя стал последней попыткой Наполеона вернуть бывшую колонию. Такой же неудачной, как и предыдущие.

Память о первом в Латинской Америке чернокожем правителе и поныне живет среди негров США и Гаити. Соотечественники почитают его как национального героя. Более двух столетий его личность предстает со страниц истории в ореоле мужества и свободолюбия. Хотя иногда встречаются и иные мнения. К примеру, обозреватель «Эха Москвы» Юлия Латынина считает, что сегодня чернокожего вождя восстания «называют человеком, который стремился к свободе» из политкорректности. «На самом деле, — по ее мнению, — Туссен-Лувертюр был, грубо говоря, черным колдуном, вудуистом, сатанистом. Этот культ родился как ответ на христианство угнетателей… Само слово «Лувертюр» (отверстие) означало, что вот этому человеку доступно что-то неземное». Ну что ж, вполне вероятно, что Черный консул, хотя и был католиком, действительно имел отношение к вуду — синкретическому афрохристианскому культу, который распространен на Гаити и в наши дни. Есть также сведения о том, что он состоял в масонской ложе Сан-Доминго. Но все эти факты ни в коей мере не умаляют исторического значения его деятельности по созданию и становлению первого независимого государства в Латинской Америке.

Удар, нанесенный гаитянским лидером по колониальной политике Франции, оказался весьма болезненным и ощутимым.

В результате разработанный Бонапартом сценарий возвращения Сан-Доминго из очередной военной авантюры превратился в трагедию. Причем не только для Туссена-Лувертюра, его семьи, соратников, но и для Французской империи. В конечном итоге поединок между белым и черным консулом закончился победой второго, хотя и посмертно. По словам историка новоорлеанского музея Чарлза Чемберлена, «к 1803 г. Наполеону стало ясно, что Франция не сможет удержать в своих руках Гаити, а в связи с этим рухнули и его планы дальнейших захватов в Америке». И первой среди них развеялась мечта о прекрасной Луизиане.

20 декабря 1803 г. жители Нового Орлеана стали свидетелями исторического события. В этот день в здании городской ратуши французский префект Пьер Лосса официально объявил о передаче Луизианы Соединенным Штатам Америки и вручил американским представителям — губернатору Территории Миссисипи Уильяму Клейборну и командующему американской армией на Западе Джеймсу Уилкинсону — ключи от города. Затем на центральной площади под грохот орудийного салюта был спущен трехцветный флаг Французской республики, а его место занял звездно-полосатый американский. Таким громким и торжественным стал финальный акт сделки, заключенной по решению Наполеона и лишившей Францию обладания огромной территорией (828 000 миль² или 2 100 000 км²) на американском континенте. Ею будущий император французов как бы подвел черту длительному соперничеству между Францией, Англией и Испанией в долине р. Миссисипи.

Между тем первоначально такой поворот событий вовсе не входил в планы Наполеона. Все произошло неожиданно, под грузом неблагоприятно сложившихся обстоятельств. Но прежде чем говорить о них, хотя бы вкратце коснемся поистине драматичной истории колонизации Луизианы французами — она того стоит. Начало ее относится к XVII веку, а точнее, к весне 1682 г., когда известный французский путешественник Рене Робер Ла Саль с отрядом солдат достиг устья реки Миссисипи. Здесь в присутствии немногочисленных представителей местного населения — дюжины индейских вождей в перьях и американских охотников-колонистов — он провозгласил:

«…именем короля Людовика Четырнадцатого, я беру во владения французской короны землю, поименованную мной Луизианой. Со всеми ее озерами, реками и гаванями, со всеми ее зверьми, рыбами и птицами, а также со всеми живущими на ней народами».

Но освоение этой территории началось только с конца 1699 г., когда в Мексиканский залив вошли французские военные корабли, доставившие туда экспедицию колонистов под руководством братьев Пьера Ле Муан д’Ибервиля и Жана Батиста Ле Муан де Бьенвиля. В 1802 г. ими был построен здесь первый форт, названый по имени обитавшего здесь индейского племени Мобилом (полное название — Форт Луи де ля Мобиль). В 1702–1720 гг. он являлся столицей французской Луизианы.

Освоение новой территории велось неспешно: только в 1712 г. там появился первый губернатор (им стал Антуан Ломе де Ла Мот-Кадильяк[11]), а в 1718 г. следующим губернатором — Жаном Батистом Ле-Муан де Бьенвилем был основан город Новый Орлеан, ставший с 1723 г. новой столицей колонии. Постепенно здесь возникло плантационное хозяйство, которое основывалось на использовании труда рабов. Для его развития французским колонизаторам требовались все новые и новые плодородные земли, которые населяли местные племена индейцев, занимавшиеся земледелием. Те, как могли, сопротивлялись земельным захватам пришельцев. Особенно ожесточенно боролась против них конфедерация индейцев натчей.

В 1720-е гг. Луизиану дважды охватывали французско-натчийские войны, но наиболее мощным стало восстание индейцев натчей в 1729–1730 гг. Повстанцы захватили и сожгли тогда ряд французских поселений, уничтожили их военные гарнизоны, выпустили на волю рабов и отдали им на расправу плантаторов. Расправа, судя по описанию современного украинского историка В. М. Калашникова, была весьма жесткой: «Освобожденные рабы поступили со своими хозяевами так же, как те ранее поступали с ними, карая за разные проступки: плантаторы, большинство из которых были миссионерами-иезуитами, прошли сквозь строй негров, вооруженных дубинками, и были забиты насмерть».

Справиться с восставшими натчами французам удалось только в ноябре 1730 г., после прибытия в Луизиану подкрепления из метрополии. Тем не менее они еще долго «выдыхали» последствия этих событий. «Война против индейцев тяжело сказалась на положении Луизианы, — писал В. М. Калашников. — Колониальная администрация подсчитала, что она стоила Франции огромной суммы — 800 тыс. ливров; эта сумма в два с половиной раза превышала годовой бюджет колонии. Однако колонизаторы считали, что затраты окупились сторицей благодаря военному поражению самого сильного и организованного союза индейских племен долины Миссисипи. Это позволило французским властям упрочить связи Луизианы с Канадой и укрепить североамериканские владения Франции в пору особенно острого колониального соперничества с Англией».

И все же эта колония в середине XVIII в. продолжала играть менее заметную роль в системе французских владений в Северной Америке, чем Канада. Поэтому в 1762 г. король Людовик XV без сожаления отдал ее молодому испанскому королю Карлу III в качестве компенсации за потери в Семилетней войне. Тот, в свою очередь, отнесся к подаренной территории настолько равнодушно, что даже забыл отправить туда испанский гарнизон. Так что французская администрация еще два года управляла уже чужой для нее провинцией, а жители Луизианы только в 1764 г. узнали о смене ее принадлежности. Кстати, новые хозяева и их порядки, особенно введенные ими ограничения торговли с Францией, настолько пришлись им не по вкусу, что они в 1768 г. подняли восстание и обратились к французскому королю с просьбой восстановить свою власть над их территорией. Повстанцы потерпели поражение, но испанцы с тех пор стали управлять колонией с учетом интересов местной верхушки — франкоязычной торговой буржуазии и плантаторов-рабовладельцев.

Не простыми были и отношения испанской власти с молодым американским государством. Стоило испанскому губернатору однажды закрыть перед американцами двери порта Нового Орлеана, которым они беспошлинно пользовались, как американский президент пригрозил ему взять город штурмом. В течение 12 лет США вело упорную борьбу за спорные юго-западные земли в долине Миссисипи, в результате которой Испания вынуждена была признать их американским владением.

В конце XVIII века эта далекая североамериканская провинция снова привлекла внимание Франции. На сей раз ее передачи под французскую юрисдикцию стала добиваться правившая тогда в стране Директория. Но испанский королевский двор ответил отказом. Однако уже через четыре года, с приходом к власти Наполеона, он резко изменил свою позицию, выразив готовность вернуть Луизиану Французской республике. Такой поворот событий был обусловлен двумя обстоятельствами. Во-первых, содержание этой колонии, составлявшее до полумиллиона в год, стало весьма обременительным для испанской казны, в связи с чем министр иностранных дел Испании Мариано Уркихо сокрушался, что она «обходится нам дороже, чем реально стоит». Но еще больше его волновал вопрос о том, сможет ли его страна удержать эту территорию в случае вооруженного конфликта со стороны США или Великобритании. А потеря ее могла бы составить угрозу для более важных для Испании владений в Мексике. В этом случае отданная Франции Луизиана могла бы стать для них спасательным барьером. Именно это обстоятельство особо подчеркивал французский посол в Мадриде Шарль Алкие, которому в июле 1800 г. было поручено начать с испанцами переговоры о Луизиане. Стараясь убедить испанского короля Карла IV, он заявлял: «…испанский двор поступит мудро и вместе с тем совершит великий шаг, если он призовет французов защитить его колонии, уступив Луизиану, вернув им этот форпост своих богатейших владений в Новом Свете». И хотя это заявление исходило из реального положения дел на международной арене, по сути, оно являлось завуалированным давлением на Испанию со стороны Франции.

Повышенный интерес Наполеона к этой североамериканской колонии объяснялся его амбициозными планами по созданию новой империи, основанной на торговле сахаром между странами Карибского бассейна. Луизиана в этом контексте должна была служить своеобразным складом для всей сахарной продукции. Чтобы поскорее получить согласие испанского короля на ее возвращение, Наполеон направил в Мадрид в помощь дипломатам военного посланника — генерала Бертье. При этом он существенно расширил свои требования к договору. Теперь будущий император французов уже не ограничивался Луизианой, а настаивал на передаче Франции обеих Флорид и предоставлении 10 военных кораблей.

Но испанский король Карл IV, как всегда, устранился от решения проблемы, сославшись на занятость. В действительности, как известно, он просто был не способен решать государственные вопросы, а все его «важные» дела, как писал историк Чарльз Керами, сводились к тому, что «он охотился по 6 часов в день, занимался починкой дворцовых часов, играл на скрипке». Поэтому переговоры посланники Наполеона вели с королевой Марией Луизой. Узнав, что тот пообещал Испании в обмен на Луизиану Этрурию — райскую область в завоеванной им Тоскане, королева не могла опомниться от радости. По словам Керами, «она тут же обещала Этрурию дочери Лизетте»[12] и уже 1 октября 1800 г. «король, в перерыве между охотой и починкой часов, не вникая, подписал секретное, так называемое, соглашение Сан-Идельфонсо».

Заметим, что за день до этого Наполеон заключил франко-американский договор, нормализовавший отношения Франции с США. Теперь можно было вплотную приступить к реализации тех самых планов по воссозданию колониальной империи на североамериканском континенте. Следующим шагом в этом направлении стало заключение 21 марта 1801 г. Аранхуэзского договора[13], которым окончательно была подтверждена уступка Луизианы Франции. Испания же взамен ее получила Королевство Этрурию, первым королем которого стал муж испанской инфанты Луиджи (Людовик Пармский).

Забегая вперед, заметим, что ничего хорошего испанской стороне эта сделка не принесла. Обещанный «райский уголок» вскоре стал для королевской четы обителью всех несчастий. Местное население встретило новых монархов с ненавистью, ибо считало их инструментами в руках французов. К тому же экономическое положение в королевстве, разоренном войной, было гораздо хуже, чем в считавшейся весьма обременительной для испанской короны Луизиане. На третьем году правления Людовик, страдавший от приступов эпилепсии, скончался. И королевством стала править 20-летняя Мария Луиза, назначенная регентшей малолетнего сына. Но Наполеон, желая вернуть себе Этрурию, решил воспользоваться неопытностью молодой вдовы. Он высказал опасение в том, «что королева слишком молода, а ее министр слишком стар, чтобы управлять Королевством Этрурия», обвинил ее в неосуществлении континентальной блокады против Великобритании и приказал в декабре 1807 г. покинуть страну. С этого времени Этрурия была просто аннексирована Францией, а в качестве компенсации бывшей королеве и ее сыну Наполеон пообещал Северную Луизитанию — новое королевство, которое он собирался создать на севере Португалии. Но этому плану, как и предложению о заключении брака Марии Луизы с Люсьеном Бонапартом, осуществиться было не суждено. Однако в результате непрекращающегося военного и политического вмешательства Наполеона в дела Испании представители испанской ветви Бурбонов потеряли не только Этрурию, но и корону, которую император французов заботливо возложил на голову своего брата Жозефа. Так что если назвать обмен территорий, совершенный Испанией по Аранхуэзскому договору, «овчинка выделки не стоила», то это будет еще мягко сказано.

Правда и Наполеону, как мы увидим дальше, эта сделка не помогла реализовать задуманные колониальные проекты. Но в 1801 г., сразу же после ее заключения, он всячески торопил испанскую сторону с оформлением передачи луизианской территории. Однако в ответ получил новое условие — дать обещание не продавать или отчуждать каким-либо образом собственность на право пользования этой колонией. Как известно, обещать жениться и жениться — вовсе не одно и то же. Поэтому новый французский посол в Испании, генерал Сен-Сир от имени Наполеона торжественно заверил Карла IV, что «Франция никогда никому не передаст Луизиану». После того как 15 октября 1802 г. королем наконец-то был подписан указ о ее передаче, Наполеон приказал своему флоту в Голландии готовиться в ноябре к походу на Новый Орлеан. И вот тут-то начинается самое интересное. В игру вступили США.

Несмотря на строжайшую секретность переговоров в Сан-Ильдефонсо, американцам вскоре удалось разузнать о них, а весной 1801 г. с помощью своего посланника в Лондоне Руфуса Кинга даже получить копию соглашения. Его текст не мог не вызвать у руководства США серьезной озабоченности. До сих пор они легко уживались с таким слабым и уступчивым соседом, как Испания. Приход же в Луизиану французов и особенно оккупация Нового Орлеана могли привести к установлению ими своего контроля над судоходством по Миссисипи и тем самым основательно разрушить основы экономической жизни американских фермеров и колонистов. Поэтому и президент США Томас Джефферсон, и члены американского правительства неоднократно высказывались против французского статуса Луизианы. К обсуждению проблемы конечно же активно подключилась пресса. Мнения у всех были едины — любым путем сохранить свой контроль над судоходством по Миссисипи. Для достижения этого даже предлагалось овладеть Новым Орлеаном военным путем. Президент мыслил стратегически, говоря о «новой эпохе» в политическом курсе США: «Сейчас есть только одно место на глобусе, владелец которого неизбежно станет нашим врагом. Это Новый Орлеан. Товары, поступающие с трети нашей территории, идут через этот порт. Если французы станут его владельцами, нам ничего не останется, как встать под знамена Англии». А это в недалекой перспективе неизбежно сулило США участие в вооруженном конфликте против Франции. Неужели нет другого выхода?

Выход нашелся и оказался в духе раннего буржуазного периода весьма прагматичным. Джефферсону пришла в голову довольно необычная идея улаживания территориального спора. Он решил купить Новый Орлеан и уже 1 мая 1802 г. поручил госсекретарю Джеймсу Мэдисону начать об этом переговоры с французским правительством. Это предложение Наполеон оставил без ответа, в то время как искусный дипломат Талейран предусмотрительно назвал его «преждевременным». Неужели этот хитрый и проницательный царедворец предвидел будущую судьбу колонии или давал надежду потенциальному покупателю в расчете на будущую собственную прибыль от сделки? Ту самую, многомиллионную, которую и получил впоследствии. Но об этом позже, а пока вернемся к дальнейшим планам Наполеона относительно Луизианы. Они были изложены в письме к морскому министру контр-адмиралу Дени Декре 4 июня 1802 г.: «Мое намерение, гражданин министр, состоит в том, чтобы мы в кратчайший срок вступили во владение Луизианой; подготовка экспедиции должна проводиться в строжайшей тайне».

Во исполнение этого плана в Голландии была собрана армия под командованием генерала Виктора. Она должна была в ноябре отплыть к берегам Луизианы, но по ряду причин так и не вышла в море. Одной из них некоторые историки считают то, что Франция к тому времени так и не получила от испанских властей официального акта о передаче ей Луизианы. Но вряд ли только отсутствие этого документа могло бы остановить Наполеона, ведь направил же он в Новый Орлеан, несмотря на это, Пьера Лосса, назначенного им префектом колонии. Остановило Наполеона совсем другое — восстание в Сан-Доминго и большие потери в находившейся там французской экспедиционной армии, о чем мы уже писали в предыдущем разделе. Именно это сокрушительное поражение, впервые полученное им вдали от метрополии, разрушило все его планы относительно восстановления господства Франции в этой, некогда самой богатой ее заморской колонии.

Решающее влияние на судьбу Луизианы оказали и последние события в Европе. Несмотря на то что война 1800–1802 гг. между Францией и Англией закончилась и 25 марта 1802 г. в г. Амьене был заключен мирный договор, бывшие противники прекрасно понимали, что передышка будет недолгой и надо готовиться к следующим сражениям.

Оценивая эти обстоятельства в совокупности, Наполеон пришел к неутешительному выводу: все его планы колониальной экспансии в западном полушарии обречены на неудачу. Ведь не располагая флотом, он не сможет удержать Луизиану, и она станет легкой добычей ненавистной ему Англии. А вот если отдать ее США, то можно и деньги получить, и заручиться нейтралитетом этого молодого заокеанского государства. Так Наполеон пришел к мысли о продаже не только Нового Орлеана, но и всей луизианской территории. В своем дневнике он сформулировал ее коротко: «Англичане не получат Миссисипи, я уступлю ее Соединенным Штатам», добавив при этом, что уступка этой, уже почти утерянной колонии будет более полезна для Франции в политическом и торговом отношении, нежели попытка ее удержать.

Это решение, озвученное будущим императором 9 апреля 1803 г., было встречено его братьями в штыки. Чарльз Керами описывает такую сцену: «В тот вечер братья Наполеона Жозеф и Люсьен пришли к нему без предупреждения. Оба были в ярости, узнав о его решении. Оба рассчитывали стать наместниками в новой колонии. Наполеон принимал ванну, и когда братья начали его отговаривать от продажи Луизианы, закричал, что ему не нужны советчики. Он вскочил в ванне и в ярости начал плескать на братьев воду. Ссора была такой простонародно-крикливой и вульгарной, что придворный, прислуживающий в ванной, упал в обморок».

Здесь стоит сделать маленькое отступление, чтобы прокомментировать описанную историком неприглядную сцену. Сомневаться в ее правдоподобности не приходится. Такие выяснения отношений между родственниками в семействе Бонапарт были скорее нормой, нежели исключением. Несмотря на то что после прихода к власти Наполеон постарался возвысить и обеспечить солидным состоянием всех своих братьев, сестер, зятьев и золовок, они постоянно были чем-то недовольны. Подаренные блага казались им не достаточно большими, а отношения с всесильным родственником — не достаточно искренними и теплыми. Принято считать, что виною всему была обычная человеческая зависть. Однако, судя по свидетельству современников, поводом для недовольства близких не менее часто служило и поведение самого Наполеона. В подтверждение этого сошлемся на воспоминания Талейрана, в которых говорится: «Наполеон находил удовольствие в том, чтобы тревожить, оскорблять, мучить тех, которых он возвысил…» Такое же мнение высказывал и Франсуа-Рене де Шатобриан — знаменитый член Французской академии, дипломат и писатель: «При жизни Наполеона особенную ненависть навлекла на него страсть принижать все и вся. Ему нравилось попирать достоинство тех, над кем он одержал победу; в особенности же стремился он смешать с грязью и больнее ранить тех, кто осмеливался оказать ему сопротивление». Причем эта характерная черта французского правителя, по словам С. Нечаева, проявлялась «не только в государственных делах, но и в вопросах сугубо внутрисемейных». Подтверждением тому могут служить нелегкие, состоявшие из чередующихся ссор и примирений отношения между Наполеоном и Люсьеном, единственным из братьев, кто сначала активно помогал ему получить власть, а затем какое-то время противостоял ей. В 1803 г., когда вместо назначения наместником в Луизиану Наполеон сделал Люсьена сенатором, тот, считая это малым вознаграждением за свои услуги, стал демонстрировать приверженность республиканским порядкам и выступать против могущественного брата. Видимо, эта несбывшаяся мечта о Луизиане, которая все еще продолжала жить в его сердце, подвигла его в 1810 г. на поездку в США. Но добраться до североамериканского континента ему так и не удалось: по дороге его корабль захватили англичане, и он попал в плен.

Еще одним примером может служить драматическая история с американским браком самого младшего из Бонапартов — Жерома. Впрочем, о ней мы расскажем поподробнее чуть позже. А пока вернемся к проблеме Луизианы. На следующий день после скандала с братьями Наполеон сообщил о своем намерении продать эту территорию США морскому министру Дени Декре и министру казначейства Франсуа Барбе-Марбуа, уполномочив последнего вести переговоры об этом с американскими представителями. При этом он разъяснил им: «Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию». На следующий день об этом был уведомлен Талейраном и американский посланник в Париже Роберт Ливингстон. Абсолютно не ожидавшего такого поворота дел посланника это предложение не столько обрадовало, сколько поставило в затруднительное положение. Ведь до этого американская сторона вела речь лишь о покупке за 8 миллионов долларов Нового Орлеана, а теперь предлагается вся Луизиана, но цена, запрошенная за нее Наполеоном, — 22,5 миллиона долларов — просто огромна. Было от чего прийти в ступор. Кроме того, Ливингстону нужно было обсудить это предложение с чрезвычайным посланником и полномочным министром США во Франции и Испании Джеймсом Монро, который должен был прибыть в Париж только 14 апреля.

Время шло, но не напрасно: император искусно использовал возникшую паузу в переговорах. Историк новоорлеанского музея Чарлз Чемберлен рассказывает: «…Наполеон замолчал, подкинув дипломатам намек на то, что он вообще может передумать. Оба дипломата решили не сдавать позиций. Наполеон молчал несколько недель. У Монро от волнения началась ужасная невралгия. Он лежал в постели, и любое движение вызывало нестерпимую боль. 27 апреля Барбе-Марбуа явился в посольство и у постели больного Монро объявил, что Наполеон снизил цену до 16 миллионов. При следующей встрече американцы предложили 12 миллионов долларов. Сошлись на 15-ти. Для Наполеона Луизиана стала тем белым слоном, на которого нежданно-негаданно нашелся покупатель, заплативший 15 миллионов долларов».

Надо сказать, что заключение столь выгодной для обеих сторон сделки, которое состоялось 30 апреля 1803 г., могло выйти американским дипломатам боком. Ведь они, по словам Ливингстона, не имели на это «абсолютно никаких полномочий». Но предложение Наполеона, по которому США получало всего за 15 миллионов долларов «на вечное пользование вместе со всеми суверенными правами» территорию в 828 тыс. кв. миль, полный контроль над Миссисипи и свободный выход к морю, было настолько выгодным, что не воспользоваться им было бы глупо. А у императора французов появилось сразу три причины для радости: он получил большую сумму денег, необходимую для предстоящей войны с Англией, избавился от колонии, которую не мог за собой удержать и, самое главное, одним росчерком пера создал для ненавистной «владычицы морей» нового серьезного соперника в лице США. Вместе с тем, по мнению историков, луизианская сделка положила конец его имперским мечтам о североамериканских колониях.

С момента подписания договора о Луизиане прошло более двух столетий, но и сейчас значащаяся в нем сумма в 15 миллионов долларов придает ему статус самой большой и самой выгодной сделки по покупке недвижимости в истории. Между тем, есть основания предполагать, что ее неофициальная цена была еще выше. Впервые мысль об этом была высказана Е. В. Тарле в его книге о Талейране. В частности, он писал: «…когда Наполеон приказал продать Луизиану Соединенным Штатам, то переговоры о сумме вел Талейран[14], и американцы вместо восьмидесяти миллионов, о которых шла речь вначале, уплатили Франции всего пятьдесят четыре миллиона: точная цена аргументов, которыми американцы вызвали такую широкую уступчивость со стороны французского министра иностранных дел Талейрана, осталась невыясненной и доселе». В подтверждение того, что покупателям пришлось дополнительно вознаградить этого отъявленного мздоимца «за хлопоты», Тарле утверждает, что Талейран «взял с американских уполномоченных взятку сначала в два миллиона франков[15], а потом, при продаже Луизианы, гораздо бóльшую». И хотя точно определить сумму этой взятки не представляется возможным, становится очевидным, что фактически покупка луизианской территории обошлась США дороже официально объявленной цены.

Но на этом загадки и странности с продажей Луизианы не закончились. Заключив договор об уступке колонии США, Наполеон даже не счел нужным уведомить об этом короля Испании. Мало того, что он грубо нарушил обещание никогда и никому не передавать ее, так еще и пренебрег соблюдением элементарных международных отношений со страной, являвшейся союзницей Франции. Скоропалительная сделка привела и к возникновению юридической коллизии, ибо грубо нарушала конституции обоих участников сделки — США и Франции. Как писал Н. Д. Луцков, дело заключалось в том, что «Наполеон продал американцам Луизиану до того, как Франция вступила во владение ею, поэтому формально требовалось, чтобы испанские уполномоченные сначала передали Луизиану французским властям». Между тем испанцы, воспользовавшиеся этим обстоятельством в надежде на сохранение этой территории за собой, решили затянуть процедуру передачи как можно дольше. Промедление не помогло, и 30 ноября 1803 г. в Новом Орлеане французы наконец-то стали формальными хозяевами уже проданной ими к тому времени колонии.

А через три недели, 20 декабря, последовала та самая церемония передачи французами Луизианы в собственность США, о которой уже упоминалось в начале этого раздела. Но и она оказалась не единственной. В марте 1804 г. в форте Сент-Луис была проведена еще одна, получившая в истории США символическое название — «День трех флагов». Объясняется оно очень просто: 9 марта над фортом был спущен испанский флаг и вместо него поднят французский, который развевался в течение всего суток до следующего утра, а 10 марта его сменил американский флаг.

Но даже после этого территориальные споры между США и Испанией продолжались еще очень долго. Дело в том, что ни в договоре в Сан-Идельфонсо, ни в Аранхуэзском договоре, ни в сделке купли-продажи, заключенном между Францией и США, не были четко определены границы возвращаемой территории. Поэтому в эпицентре спора оказалась принадлежность Западной и Восточной Флорид. Американцы считали, что они являлись частью луизианской покупки, а испанцы настаивали на необоснованности этих претензий. Новые хозяева Луизианы пытались уточнить этот вопрос у французов. Но французский префект Нового Орлеана Пьер Лосса заявил, что он не уполномочен заниматься «демаркацией границ», а Талейран ясно дал понять, что Франция получила Луизиану от Испании без Флорид. Эта волокита тянулась до 1819 г., когда наконец-то правительства обоих государств пришли к согласию в определении границ. Наполеон к тому времени уже несколько лет как лишился своей империи, так и не сумев приумножить ее за счет североамериканских территорий.

Тем не менее Луизиана и после перехода в собственность США осталась тесно связанной с семейством Бонапарт. Только уже не юридическими соглашениями, а кровными узами. Чтобы понять о чем идет речь, самое время вернуться к печально известной истории с первым браком Жерома Бонапарта. Самый младший представитель семейства Бонапарт попал в Америку в 20 июля 1803 года. По одной версии, этот юноша, совсем недавно произведенный в корабельные лейтенанты, вынужден был укрыться там, преследуемый английскими крейсерами.

По другой, как пишет С. Ю. Нечаев, молодой офицер сам покинул опостылевшую ему морскую службу и произошло это так:

«…он снова вышел в море 12 января 1803 года, пойдя в направлении Гваделупы. Там Жером Бонапарт, ненавидевший морскую службу, отправил свой фрегат «Ястреб» во Францию, а сам пересел с парой своих друзей на американское судно. Фактически это было дезертирство с военного корабля».

Впрочем, для нашей истории не существенно, какая из этих версий реальней. Главное, что, высадившись в Норфолке (штат Вирджиния), 27 июля Жером уже был в Вашингтоне на приеме у президента США Томаса Джефферсона, по-отечески встретившего брата могущественного правителя Франции.

А следующей точкой на пути его следования по Америке стал город Балтимор (штат Мэриленд), где и произошла его судьбоносная встреча с будущей женой. «Случилось так, — пишет С. Ю. Нечаев, — что в Балтиморе на одном из балов он познакомился с прелестной семнадцатилетней американкой Элизабет Паттерсон, дочерью ирландского иммигранта, а ныне богатого балтиморского предпринимателя Уильяма Паттерсона. Его милая Бэтси родилась 6 февраля 1785 года и была, пожалуй, самой красивой невестой во всем городе. У нее была прекрасная фигура, нежный цвет лица и чудесные карие глаза. Она неплохо говорила по-французски, в то время как Жером не знал по-английски ни слова. Удар молнии! Жером влюбился в нее с первого взгляда, да и у нее одна мысль о возможном браке с братом того, кто правил теперь Францией, воспламенила разум и затмила все на свете». Так внезапно и скоропалительно юные влюбленные решили пожениться. При этом 19-летний Жером не согласовал это решение ни с матерью, ни с братом, а лишь поставил их в известность. Он конечно же не мог не знать, что французский закон запрещал французам в возрасте до 25 лет жениться без согласия родителей. Но, судя по письму, отправленному им матери уже после подписания брачного договора, он надеялся, что когда та узнает его жену, то несомненно одобрит его выбор. Что же касается грозных раскатов гнева «могущественного громовержца» Наполеона, требовавшего его немедленного возвращения во Францию, то влюбленный юноша не придавал им большого значения и, прибегая к различным уверткам, все-таки заключил брак с любимой.

Свадьба, как бы являвшаяся свидетельством потепления американо-французских отношений, состоялась 24 декабря 1803 г., то есть вскоре после передачи Луизианы в собственность США. Присутствовавшие на ней американцы, судя по отзывам прессы, любовались прекрасной парой, хотя и были немало шокированы их нарядами: жених был окутан в алые шелка, скрепленные бриллиантовыми застежками, а невеста красовалась в чересчур коротком платье. Казалось, счастью молодых супругов не будет конца. И как знать, возможно, их семейная жизнь действительно могла бы продлиться долго, став своеобразным связующим звеном между Францией и Новым Светом? Вместо этого судьба (читай Наполеон) отвела им для счастья всего 15 дней свадебного путешествия, а затем поставила Жерома перед жестоким выбором: признание брака недействительным и срочное возращение на родину или разрыв с семьей и полное забвение.

Принятие Наполеоном 18 мая 1804 г. титула императора французов еще больше усугубило положение, ибо теперь его младший брат перестал быть просто гражданином Бонапартом, а превратился в «принца крови». А для столь знатной особы, являвшейся одним из наследников императора, такой брак считался позором. Поэтому, как писал С. Ю. Нечаев, Наполеон, несмотря на то, что отец Элизабет Паттерсон, наживший огромный капитал на торговле оружием во время войны за независимость, считался «вторым по богатству человеком Америки», называл Элизабет «не иначе как «никудышной женщиной» и грозился полностью отказаться от брата в случае дальнейшего непослушания». В связи с этим историк не без иронии отмечает, что всего несколькими годами ранее, когда Наполеон «был простым генералом без работы и особых перспектив, он наверняка счел бы подобный брак неслыханной удачей».

Не желая расставаться с любимой женой, Жером в марте 1805 г. все же попытался привезти ее во Францию. Но согласно императорскому запрету, сойти с корабля на берег Элизабет не позволили, и она «поплыла кружным путем в Голландию, где должна была остановиться в Амстердаме и ждать вызова к императорскому двору». Вызова конечно же не последовало. К тому времени Наполеон уже оформил документ от имени Летиции Бонапарт о недействительности американского брака сына. По мнению С. Ю. Нечаева, вопрос о ее причастности к этой бумаге — спорный. Вот что он пишет по этому поводу:

«22 февраля 1805 года в Париже Наполеон вынудил свою мать огласить в присутствии нотариуса торжественный протест против любого брака, заключенного ее сыном Жеромом Бонапартом за границей без ее согласия и вопреки закону. Такова официальная версия, но выглядит маловероятным, чтобы мадам Летиция действительно поступила подобным образом. Еще более укрепляет в этом мнении тот факт, что нотариуса звали господин Рагидо, а это был тот самый нотариус, который в свое время сфальсифицировал брачные документы самого Наполеона и Жозефины (в них возраст Наполеона был завышен, а возраст Жозефины, напротив, занижен). Таким образом, вполне можно допустить, что и на сей раз заявление матери Наполеона и Жерома было изготовлено вопреки ее желанию».

Так или иначе, но после признания брака недействительным у Жерома уже «не оставалось никаких других вариантов, кроме подчинения воле могущественного брата». Требованию Наполеона пришлось подчиниться и Элизабет, которой им было заявлено: «Я предоставлю ей пенсию в шестьдесят тысяч франков пожизненно при условии, что она ни в коем случае не будет носить моего имени, на которое у нее нет никаких прав». Обещанная сумма выплачивалась неугодной снохе вплоть до 1815 года. Неукоснительное соблюдение Наполеоном этого обязательства объясняется вовсе не его благородством, а страхом… Да, да именно страхом перед гордой и решительной американкой, которая нередко угрожала ему тем, что выйдет замуж за титулованного англичанина. Для Наполеона это было «смерти подобно». Однажды, когда Элизабет назвала претендентом на свою руку секретаря британской дипломатической миссии, он предложил ей 25 тысяч долларов, только чтобы она отказалась.

Что же касается Жерома, то, по словам С. Ю. Нечаева, «свою любимую Бэтси» он «увидит вновь лишь один раз в жизни во Флоренции, уже будучи повторно женатым на принцессе Вюртембергской, дочери короля Фридриха». Но забыть эту первую и самую сильную любовь не сможет до конца своей жизни. Как утверждал адвокат Фуасси в своей книге «Семья Бонапартов», Жером «так никогда и не забыл свою мадемуазель Паттерсон, что он сохранил о ней самые нежные воспоминания и издалека наблюдал за своим сыном». Жером-Наполеон Бонапарт, родившийся у Элизабет 5 июля 1805 г., стал родоначальником ветви американских Бонапартов. Ничем примечательным он не запомнился, а вот его сын Чарльз Жозеф стал известен как американский государственный деятель и основатель ФБР.

Между тем американская жена Жерома Бонапарта так и не простила своего слабохарактерного мужа и до конца своей долгой жизни (она умерла в 94 года) сокрушалась по поводу этого неудачного замужества: «Если бы я немного подождала, то с моей красотой и умом вышла бы замуж за английского герцога, а вместо этого вышла замуж за корсиканского мерзавца». При жизни она упрямо продолжала называться госпожой Бонапарт, а в завещании потребовала, чтобы на ее могиле была выгравирована девичья фамилия.

По прошествии почти двух столетий британский историк и писатель Рональд Делдерфилд написал об этой неприглядной истории: «Трудно даже понять, почему Наполеон вел себя с такой нетерпимостью в отношении молодой пары. Одобрение брака, по крайней мере, обеспечило бы ему расположение в Штатах и означало бы удар по династической традиции, которая ослабляла кровь каждого царствующего дома в Европе. Конечно, следует признать, что Паттерсоны были выходцами из буржуазии, но были ли они в большей степени буржуазны, чем мыловар Клари из Марселя или выращивавшие оливки Бонапарты с Корсики? В последующей жизни Наполеон часто обсуждал женитьбу Жерома, но никогда ему не удавалось оправдать свое безжалостное отношение к ней в то время, и сохранялось впечатление, что не сам этот брак вызвал у него такой приступ ярости, а тот факт, что он произошел во время дезертирства его брата из флота. Но даже если все было и так, его поступок был произволен и несправедлив». С этим нельзя не согласиться. Стоит лишь добавить, что династические амбиции новоявленного императора или желание наказать нерадивого брата, жертвой которых стало его семейное благополучие, было лишь одним из частных случаев тирании Наполеона. Главный же его проигрыш состоял в очередном крушении проводимой им колониальной политики. Мечта о создании на основе Луизианы новой «сладкой» империи не осуществилась, а деньги, полученные в результате ее продажи, так и не помогли этому великому завоевателю победить ненавистную Британию. Англичане продолжали по куску отвоевывать у Франции ее колонии. Почти одновременно с потерей Сан-Доминго и Луизианы Наполеону пришлось расстаться и с рядом колоний на Малых Антильских островах, в числе которых была Мартиника — родина его несравненной Жозефины.

Мартиника, так же как и Сан-Доминго, оказалась в конце XVIII в. охваченной вихрем революционных событий. Вот только ее черным повстанцам не удалось тогда добиться победы. Вместо независимости и отмены рабства они лишь на какое-то время сменили своих заокеанских хозяев, попав под оккупацию Англии. Впрочем, как до этого, так и в дальнейшем Мартиника не раз служила разменной монетой в территориальных спорах Франции с ее закадычным врагом — «владычицей морей».

Колонией эта страна, открытая Х. Колумбом и названная им «самой красивой в мире», стала еще в 1635 г., когда первые 90 французских поселенцев основали там форт Сен-Пьер.

Поначалу остров находился в собственности у частной компании и только в 1664 г. перешел под юрисдикцию французской короны. На его плодородных землях колонисты создали плантации по выращиванию хлопчатника и табака, а с конца XVII в. — сахарного тростника и кофе. После того как они истребили коренное население (индейцев карибов), нехватку в рабочей силе стали массово восполнять неграми-рабами из Африки. Работали на плантациях по контракту и переселенцы из Индии, Китая, Италии. В результате вскоре Мартиника превратилась в «удивительный котел смешения рас», в котором переплелись самые различные этнические группы: негры, мулаты, испанцы, португальцы, креолы[16]… Примером именно такого «смешения» служило и происхождение супруги Наполеона — Жозефины Бонапарт.

Называя ее креолкой, герой повести А. К. Виноградова утверждал, что «ее дед негр, мать — испанка, отец — француз». Однако это определение грешило многими несоответствиями. Хотя известны сведения о многочисленных предках Жозефины как по отцовской, так и по материнской линии, выявить, где и когда в их роду появились представители другой расы, не представляется возможным. Так же трудно однозначно назвать и национальность некоторых из них. Так, дед ее по отцовской линии, Гаспар Таше де ла Пажери, происходил из семьи немецких переселенцев, обосновавшихся во Франции еще в XII веке, а предки ее матери, Мари-Роз Клер де Верже де Саннуа, были родом из Англии, из древней дворянской семьи. Достаточно сказать, что свою родословную они вели от императора Карла Великого (747–814), короля франков Гуго Капета (940–996), а также английских королей Вильгельма I (1027–1087) и Генриха II (1133–1189). Откуда же у них взялась креольская кровь?

Изучая историю жизни ближайших предков императрицы Жозефины (в девичестве Мари Жозефа Роз Таше де ла Пажери), биографы выяснили, что ее дед, Гаспар Таше де ла Пажери, приехав в 1726 г. в Сен-Пьер в поисках счастья, нашел его в объятьях местной богатой креолки Мари Франсуа Буро де ла Шевалье. Так может все дело в браке с ней? Но вскоре стало понятно, что спешить с таким выводом не стоит: оказалось, что в те времена французы называли креолами… чистокровных европейцев, родившихся в колониях. Видимо, по этой же причине называли креолкой и мать Жозефины, которая тоже родилась в Сен-Пьере. В родословной семейства Таше де ла Пажери отсутствуют какие-либо упоминания о родственниках из числа негров, мулатов, метисов или представителей других этнических групп и национальностей, за исключением разве что прабабушки Жозефины — Мари Терезы Жам Прэс, которая была явно испанского происхождения. Как знать, может быть именно от нее будущая французская императрица унаследовала смуглый цвет кожи, вьющиеся волосы и обворожительно-томный взгляд прекрасных черных глаз, сводивших с ума влюбленного Бонапарта?

Так или иначе, но найти конкретный источник появления «креольской примеси» в происхождении Жозефины не удалось. Но это, по большому счету, не так уж и важно. Важнее то, что прошлое ее семьи сливается с прошлым Мартиники и все ее близкие являлись непосредственными участниками происходивших там событий. Поскольку все мужчины рода Таше де ла Пажери были солдатами, им приходилось не раз участвовать в различных сражениях. Так, в 1756 г. Гаспар вместе с сыном Жозефом (отцом Жозефины), вооружив своих рабов, встали на защиту страны от вторгшихся в нее англичан. В битве при Гранд Саван Таше-старший был ранен, а младший после заключения в 1763 г. мира с Англией комиссован в чине драгунского капитана и посвящен в рыцари Святого Людовика. С тех пор и до конца своих дней он был занят лишь мирным трудом. Став владельцем обширных плантаций тростника и какао (500 га), на которых трудилось 300 рабов, получивший к тому времени титул барона Жозеф Таше де ла Пажери в своем имении в Труа-Иле увлеченно занимался сельским хозяйством и даже написал несколько трактатов о способах повышения урожайности сельскохозяйственных культур. К воинским делам он вернулся еще всего один раз, когда в 1769 г. формировал роту ополченцев в Сент-Люсии для боев с англичанами. Но война сама пришла в его дом. В сентябре 1790 г. гарнизон форта Бурбон восстал против тогдашнего губернатора, графа де Дамаса, после того как тот приказал задержать виновников беспорядков, произошедших в Сен-Пьере. Сборища вооруженных мятежников, которые разоряли и грабили поместья, появилось и в Труа-Иле. И только благодаря твердости характера и энергии, присущей жене барона Таше де ла Пажери, семейству удалось тогда сохранить свою собственность. Правда, сам барон об этом уже не узнал: 7 ноября 1790 г. он скончался.

А вслед за этими трагическими событиями покинула Мартинику и сама Жозефина. Больше она на своей малой родине не появлялась, но, живя в Париже, была не безучастна к ее судьбе. Это-то внимание к делам колонии позже ее соотечественники и поставили ей в вину. Но обо всем по порядку.

Волны, поднятые Французской революцией 1789 г., докатились до Мартиники после того, как в марте 1792 г. Законодательное собрание Франции издало декрет об уравнении в правах свободных мулатов и негров с белыми. В ответ на это местные роялисты, приверженцы королевской власти, попытались воспрепятствовать вступлению этого закона в действие на Мартинике и не допустить на ее территорию нового губернатора. После того как в 1793 г. их мятеж был подавлен, они призвали на остров англичан. Английская оккупация длилась шесть лет, вплоть до принятия Амьенского мира (1802 г.). За эти годы оккупанты хорошенько похозяйничали на Мартинике, лишив Францию большого объема поставок колониальных товаров. А местные французские плантаторы понесли значительный урон от восстаний своих рабов. В числе пострадавших оказалась и Жозефина. Бонапарт, больше занятый в это время проблемами с Сан-Доминго, все же не забывал и о Мартинике. Посылая в 1801 г. на Гаити экспедиционный корпус во главе с генералом Леклерком, он планировал в дальнейшем использовать его и для возвращения контроля над этой колонией. В частности, в своем напутствии командующему перед отправкой кораблей он сказал: «Бедная Жозефина, она потеряла два миллиона ливров в годы восстания черных на Мартинике. Мы скоро поправим наши дела».

Появление многотысячной французской армии на островах Карибского моря крайне встревожило англичан, опасавшихся, что французы готовятся к захвату английских колоний. Правда, прежде всего они ожидали вторжения на Ямайку. Эти события еще более усилили англо-французские противоречия. Но к 1802 г. обе страны были уже истощены войной и нуждались в передышке, поэтому согласились 25 марта 1802 г. заключить перемирие в Амьене. В соответствии с ним Англия обязалась возвратить союзникам все захваченные ею колонии, в числе которых была и Мартиника.

Жозефина могла быть довольна: ее родной остров снова под французским флагом. Вот только черное население Мартиники не только этому не обрадовалось, но и просто возненавидело свою знаменитую землячку. Почему, спросите вы? Да потому, что теперь французские власти уже даже и не заикались об уравнении в правах людей с разным цветом кожи. Вместо свободы и равноправия они снова получили рабство. А виновницей этого закабаления, по мнению народа, стала мадам Бонапарт, которая якобы и уговорила своего мужа восстановить на острове рабовладение и работорговлю. Людская молва оказалась настолько живучей, а ненависть настолько сильной, что не только не исчезли со временем, а напротив, усилились. В результате мраморный памятник Жозефине, установленный на площади Ла-Саван в столице острова — Фор-де-Франсе, в 1991 г. был обезглавлен. Местные патриоты гильотинировали изображение бывшей императрицы под покровом ночи, обмазали шею красной гуашью, а на постаменте написали неприличные послания. Так спустя два столетия венценосная креолка была наказана за свое злодеяние.

Но совершала ли она его?

Историки считают этот вопрос спорным. С одной стороны, известно, что Жозефина принимала прямое или косвенное участие в решении многих государственных проблем. Тем более она не могла стоять в стороне, если дело касалось ее малой родины. В частности, супруга Бонапарта лично вникала в дела многих эмигрантов, писала чиновникам и министрам рекомендательные письма и ходатайства о возвращении им конфискованного имущества и восстановлении их в гражданских правах. За эту помощь просители даже наградили ее прозвищем «la bonne Joséphine» («добрая Жозефина»). Кроме того, по словам П. П. Черкасова, «…первая жена Наполеона Жозефина, креолка по происхождению, а также адмиралы-метисы Латуш-Тревиль и Брюи постоянно привлекали его внимание к проблемам колоний». Но никаких конкретных свидетельств об их предложениях в связи с этим нет. Зато хорошо известны и задокументированы принципы колониальной политики самого Бонапарта. Характеризуя их, П. П. Черкасов пишет: «Для позиции Наполеона в колониальных вопросах наиболее характерным было полное неприятие идеи ассимиляции колоний, провозглашенной в демократической конституции 1793 г. «Дитя революции», установивший после 18 брюмера во Франции деспотический режим строгой иерархии, напрочь отвергал саму возможность уравнивания в правах жителей колоний и французских граждан. В этом отношении колониальная политика Наполеона I представляла собой ревизию революционной политики Первой республики и возвращение к принципам, проводившимся Старым режимом.

Уже 13 декабря 1799 г., то есть через месяц после бонапартистского переворота, была принята так называемая Конституция VIII года, ст. 91 которой гласила: «Режим французских колоний определяется специальными законами». Через два года, в 1802 г., был принят декрет, передающий всю ответственность за управление колониями сроком на 10 лет правительству (то есть исполнительной власти, а не законодательной, как это было после 1789 г.). Даже при Бурбонах колонии имели зачатки местного самоуправления (колониальные ассамблеи и муниципалитеты). Теперь же они ликвидировались, и все даже самые незначительные вопросы решались в Париже. Законом от 20 мая 1802 г. Бонапарт восстановил рабство в колониях и законодательно утвердил расовое неравенство в гражданских правах, что было открытым покушением на Декларацию прав человека и гражданина. Бонапарт закрыл свободный въезд во Францию для негров и других лиц с цветной кожей; в 1803 г. он запретил офицерам своей армии вступать в браки с негритянками, а неграм жениться на белых женщинах. Только в период «Ста дней» Наполеон отменил эти дискриминационные ограничения». Согласитесь, что столь жесткие дискриминационные меры в отношении цветного населения вряд ли могли бы быть подсказаны Бонапарту женщиной, которая сама имела смешанное происхождение. Хотя… Ведь доподлинно не известно, как Жозефина относилась к чернокожим, когда жила на Мартинике, особенно после того, как они во время мятежа разграбили ее родовое поместье.

В 1809 г. Мартиника снова оказалась под властью Англии. Вернуть ее, теперь уже навсегда, Франция смогла только в 1815 г. после подписания 30 мая 1804 г. Парижского мирного договора. К этому времени Жозефины уже не было на свете (она умерла 29 мая 1814 г.), а Бонапарт сам стал пленником англичан на далеком острове Святой Елены. За годы своего правления он успел растерять так много заморских территорий, что возвращение Мартиники вряд ли могло возместить все эти потери…

Хотя практически все наполеоновские войны в течение 15 лет сотрясали в основном государства Европы, мечтавший о мировом господстве Бонапарт стремился к завоеванию обширных территорий и на других континентах. Однако все эти его усилия не только не увенчались успехом, но и существенно подорвали могущество Франции как колониальной державы. «Колониальная политика, в отличие от континентальной, не принесла императору французов никакой славы, — отмечал П. П. Черкасов. — Все его проекты, начиная с египетского похода и кончая намерением отобрать у Англии наиболее богатые колонии, прежде всего Индию, оказались несостоятельными». Особенно ощутимое поражение он потерпел на американском континенте, где, как пишет историк Т. Н. Гончарова, «некоторое время… планировал воссоздать французскую империю в Новом Свете». Вместо этого в результате революционных выступлений чернокожего населения самих колоний и вооруженного вмешательства со стороны Британии и других стран Франция лишилась многих заморских территорий, завоеванных задолго до его прихода к власти.

А что же осталось ей в наследство от Бонапарта? Судя по перечню, приводимому Т. Н. Гончаровой, совсем немного: «От былого колониального величия восстановленным на троне Бурбонам достались в 1814–1815 гг. лишь некоторые территории: в Вест-Индии — Мартиника и Гваделупа, острова Сент, Мари-Галант и Дезирад, а также северная часть острова Сен-Мартен; в Южной Америке — Гвиана; в Африке — прибрежные фактории Сенегала (Сен-Луи, Горе, Рюфиск, Портудаль, Жоаль и Альбреда на реке Гамбия); в Индийском океане — остров Бурбон (Реюньон) и пять факторий в Индии (Пондишери, Янаон, Чандернагор, Карикал и Маэ); в Северной Атлантике — архипелаг Сен-Пьер и Микелон».

Обеднев территориями, Французская империя, как следствие, обеднела и населением. Причем весьма существенно. По данным, приведенным П. П. Черкасовым, «всего на 1815 г. в немногих сохранившихся владениях Франции проживало менее 1 млн человек (в том числе 100 тыс. французов) против 35 млн в начале XVIII в.». Так плачевно завершилось не только правление императора Наполеона, но и первая глава французской колониальной истории.

Почему же великий полководец и государственный деятель, столь удачливый на европейском пространстве, потерпел сокрушительное поражение за его пределами? Причин тому немало. Одни исследователи считают, что наиболее катастрофическим для Французской колониальной империи XVII–XVIII вв. стало длительное вооруженное противостояние с «владычицей всех морей и океанов» — Великобританией. Негативно оно сказалось и на экономическом положении самой Франции. Дело в том, что, вводя в 1806 г. континентальную блокаду против Англии, Наполеон хотел тем самым не только подорвать ее могущество, но и создать благоприятные условия для гегемонии французской промышленности. А вместо этого французская хлопчатобумажная промышленность на многие годы осталась без важнейших видов колониального сырья (хлопка, индиго и т. д.), в результате чего из 1700 имевшихся в дореволюционной Франции бумагопрядилен к 1811 г. осталось только 300. Не удалось одержать победу над Туманным Альбионом и военным путем. И вот почему. Как считают историки, несмотря на то, что и сама Франция всегда входила в число великих морских держав, своей главной сопернице она проиграла из-за малопонятной и некомпетентной военно-морской политики Наполеона. Для императора французов, привыкшего к победам на суше, развитие флота представлялось чем-то второстепенным. В результате, в отличие от британского флота, французский не имел ни достаточной судоходной базы, ни достойных кадров. Недаром разделяющий эту точку зрения П. П. Черкасов считал, что «решающий удар по морской и колониальной экспансии Франции, остановившейся почти на три десятилетия, нанес выдающийся английский флотоводец адмирал Нельсон, разгромивший в сражении под Трафальгаром 21 октября 1805 г. объединенный франко-испанский флот под командованием адмирала Вильнёва». Историк был убежден, что именно «Трафальгар положил конец амбициозным глобальным замыслам Наполеона».

Кроме того, среди причин, которые «лишили Францию всех ее колониальных владений, поделенных между Англией, Португалией и Испанией», Черкасов называл «поражение в России в 1812 г. и последовавшее за этим падение наполеоновской империи».

Еще одно, весьма интересное предположение было высказано А. Ю. Ивановыв в его книге «Морская битва двух империй. Нельсон против Бонапарта». «Наполеон — дитя Средиземноморья, — пишет он, — и когда он действовал в его пределах, то будто пользовался покровительством прекрасных богов, вершивших дела в этой части света… Но когда он удалялся от этих мест, то его гений слабел». И ведь, действительно, все самые неудачные походы наполеоновских войск были связаны с далекими и мало знакомыми странами. Это и вторжения в Египет и Россию, и карательные экспедиции в заморские колонии (Сан-Доминго, Гваделупа), где вместе с местным населением против них «воевали» незнакомые (нередко называемые Наполеоном варварскими) традиции, религия и даже природа: палящий зной пустыни, лютый холод русской зимы, чума, желтая лихорадка и прочие экзотические для европейцев болезни. А еще непонятная, ведущаяся не по правилам так называемая «партизанская война». И именно все эти обстоятельства, а не отсутствие «прекрасных богов», покровительством которых Наполеон и его армия якобы не могли воспользоваться, имели решающее значение для негативного исхода военных кампаний вдали от близкого и родного Средиземноморья.

Нередко одну из причин развала Французской колониальной империи видят в ее непомерном росте или в слишком больших амбициозных планах Наполеона, которые он не в силах был реализовать даже физически. Другими словами, на осуществление таких масштабных проектов, как создание великой империи на Востоке или воссоздание французской империи на американском континенте, одного его гения не хватило. Недаром после поражения под Трафальгаром он сам с горечью восклицал: «Я не могу быть одновременно повсюду». Однако А. Ю. Иванов, задавшийся вопросом о том, «можно ли быть в одно и то же время на Дунае, у берегов Испании, в Карибском море, в Египте, в Австралии?» — дал на него неожиданный ответ: «Оказывается, можно. И примеры тому — государства и нации, создавшие мировые империи. Лучше всех это получилось у англичан, испанцев и португальцев, оказавших позитивное влияние на развитие многих стран разных континентов. Наполеон не смог дать народам подобных импульсов».

И все-таки нельзя не согласиться с тем, что чем обширнее территория владений, тем сложнее ею управлять и удерживать ее в своем подчинении. Особенно, если она находится вдали от метрополии и служит лакомым кусочком для прожорливых соседей. Как тут ни вспомнить мудрое изречение Бенджамина Франклина: «Большая империя, как и большой пирог, легче всего объедается с краев». В 1814 г. такой пирог под названием «Первая Французская колониальная империя» был хорошенько «объеден» странами, участницами Венского конгресса. Но уже в том же году пришедшая на смену императору французов королевская власть, а затем его преемник Наполеон III начали лепить из «остатков пирога» Вторую колониальную империю, просуществовавшую аж до 1962 года.

В истории Франции было два императора — великий Наполеон Бонапарт, он же Наполеон I, и его племянник Шарль Луи Наполеон Бонапарт, известный как Наполеон III. По мнению многих историков, в отличие от своего знаменитейшего дяди, он не отличался талантами выдающегося полководца и государственного деятеля. Зато не уступал великому родственнику в честолюбии и, что немаловажно, в везении.

Карьера бунтовщика, авантюриста и создателя собственной империи Шарля Луи Наполеона Бонапарта была головокружительной. В 1848 г. будущий император Наполеон III стал первым президентом Франции, избранным прямым голосованием граждан. Но, несмотря на везение и удачу, его путь во власть был куда более длительным и извилистым, чем у его величественного дяди — не представилось случая покомандовать батареями при Тулоне или стать героем подавления Вандемьерского мятежа. Кочевая жизнь за границей, две неудачные попытки государственного переворота, камера крепости Гам, в которой будущий президент и император провел долгие шесть лет…

Он пришел к власти с помощью революции, а пал в результате неудачной кампании франко-прусской войны. Жизнь этого человека была полна безумных приключений, авантюр, романтики и политических мечтаний, которым не суждено было сбыться до конца. О том, кто он — достойный продолжатель дела своего прославленного дяди или бесталанный авантюрист, историки спорят по сей день.

Создатель Второй Французской империи, Наполеон III, без сомнения, был личностью таинственной и противоречивой, недаром же его двоюродная сестра принцесса Матильда неоднократно признавалась: «Иногда мне хочется расколоть его голову, чтобы посмотреть, что в ней». Может, из-за свойственных ему непредсказуемости и закрытости долгие годы образ этого человека был представлен только в мрачных тонах. На третьем императоре французов было поставлено клеймо душителя республики, узурпатора и интригана — деятеля, которого М. Е. Салтыков-Щедрин называл не иначе, как «бандитом». На восприятии потомками имени Наполеона III сказалось также то, что ему при жизни так и не удалось найти взаимопонимание с широкой общественностью. Хотя среди друзей членов императорской фамилии были такие блестящие литераторы, как Проспер Мериме, Гюстав Флобер и Жорж Санд, ни один из них не стал «воспевателем» империи и ни один не мог сказать, что понимает загадочную душу ее создателя. И если симпатизирующие императору предпочитали оставаться наедине со своими догадками, то его противники, напротив, не желали хранить молчание. По наблюдению британского историка Эрика Хобсбаума, «…Луи Наполеон имел несчастье объединить против себя все полемические таланты своего времени, но было бы достаточно и одних только обличительных памфлетов Виктора Гюго и Карла Маркса, чтобы похоронить память о нем». Трудно не согласиться с этим умозаключением, ведь эти два авторитетных человека — Виктор Гюго и Карл Маркс — не пожалели презрительных эпитетов, чтобы охарактеризовать императора в своих сочинениях: «Наполеон малый», «мелкий пошляк», «пигмей», «ничтожество, стоящее у власти» и др.

Суровым критиком Луи Наполеона долгое время был еще один его соотечественник — Эмиль Золя, создавший обличительный портрет бонапартистской империи в знаменитом цикле «Ругон-Маккары». В романе «Нана» писатель проводил прямую аналогию между главной героиней, парижской салонной проституткой, вышедшей из низов общества, и режимом Второй империи. Правда, позднее, уже в годы Третьей республики, Золя в корне пересмотрел свой прежний взгляд на Наполеона.

Современники либо вовсе не признавали за Луи Наполеоном каких-либо способностей, как это делал Отто фон Бисмарк, отзывавшийся о нем, как о «великой, но не признанной бездарности», либо видели в нем «гениальную бестию». В историографии его образ парадоксальным образом сочетал обе точки зрения: императора описывали как расчетливого, коварного, хитрого, но лишь в той мере этих качеств, которая необходима удачливому дельцу и аферисту, и вовсе не в том значении, которое они получают в отношении государственного деятеля и правителя. До сих пор даже у себя на родине Наполеон III остается по преимуществу отрицательным персонажем для подавляющего большинства французов. Когда в апреле 2008 г. исполнилось 200 лет со дня его рождения, этот юбилей прошел во Франции практически не замеченным. Все ограничилось скромными мероприятиями в г. Биаррице, во многом обязанном своей известностью Наполеону III и императрице Евгении. И лишь министерство обороны Франции решилось тогда отправить в Англию, где покоятся останки императора, военно-транспортный самолет с небольшой делегацией. У могилы Наполеона III был отслужен молебен, после чего делегация вернулась в Париж.

А между тем в то время как общество во Франции еще оставалось во власти представлений о «ничтожестве, стоящим у власти», во французской историографии постепенно пробуждался интерес к личности и политическому наследию Наполеона III. Историки начинали усматривать в нем одного из «отцов-основателей» современной Франции, стоявшего у ее истоков. Ведь чего стоят одни военные успехи Наполеона III, сумевшего благодаря им поднять не только свой собственный престиж, но и престиж всей Франции. И ведь не только Европа была плацдармом воплощения замыслов и амбиций императора — XIX век был в разгаре, а это значит, что вовсю делился колониальный пирог. Франция укреплялась в Алжире, приняла участие во второй опиумной войне с Цинской империей, направила военную экспедицию в Индокитай. В начале 1860-х гг. Наполеон III вознамерился проявить активность уже на американском континенте. О том, чем обернется для Франции Мексиканская экспедиция Наполеона III, а также о других менее масштабных заокеанских авантюрах императора мы и расскажем в этой главе. А также попытаемся разобраться, каким же был наследник и продолжатель дела Наполеона I, сумевший воссоздать бонапартистскую империю и на протяжении без малого двух десятилетий являвшийся одним из самых влиятельных правителей в Европе. Проникнуть в суть замыслов и поступков Шарля Луи Наполеона III нелегко, а потому особенно интересно. Итак, как же достиг своего положения этот последователь знаменитого дяди?

В 1848 г. во Франции снова революционной волной была сметена монархия. На этот раз в изгнание отправился король Луи Филипп. Захватившая власть буржуазия была вынуждена считаться с требованиями вооруженных рабочих, которые оставались полными хозяевами в Париже. Бурное кипение политических страстей не прекращалось в течение нескольких месяцев. Наконец новые власти нашли для себя выход — столкнуть столичных пролетариев с крестьянством. Они ввели дополнительный, весьма высокий налог на землю, объясняя это необходимостью организовать общественные работы в городе. По всей стране началось брожение — крестьяне не желали кормить городских «бездельников». В результате восставший Париж полностью лишился поддержки. Дело оставалось за малым — разгромить изолированных парижских революционеров. В этот момент на авансцену вышел генерал Луи Эжен Кавеньяк, который до этого уже прославился своими зверствами в Алжире. Он фактически спровоцировал в Париже Июньское восстание 1848 г., после чего с помощью армии начал кровавую расправу: только расстрелянных на месте было более полутора тысяч человек.

Едва успела рассеяться пороховая дымка, как во Франции была провозглашена президентская республика. Президента предполагалось избирать всеобщим голосованием сроком на 4 года. Причем он наделялся такими полномочиями, которых до этого не имел ни один французский король. Новой буржуазной элите была нужна сильная власть, чтобы впредь не допустить повторения беспорядков, возникающих в стране с пугающей регулярностью.

Итак, на 10 декабря 1848 г. были назначены выборы первого президента Франции. Список кандидатов насчитывал 10 человек. Однако все были убеждены, что выборы — это лишь простая формальность и президентом в любом случае будет избран победивший революцию генерал Кавеньяк. Но все получилось иначе. Свою кандидатуру на первых в истории Франции президентских выборах 1848 г. выставил некий Шарль Луи Наполеон Бонапарт. Несмотря на «громкую» фамилию, в то время этот человек был мало кому известен.

Его конкурент в предвыборной гонке генерал Луи Эжен Кавеньяк, напротив, был заметной личностью. На него делали ставку имущие слои общества, которые были признательны генералу за то, что он утопил в крови выступления французских рабочих. Но именно по этой же причине он стал одним из самых ненавидимых людей во Франции. На президентских выборах граждане голосовали не столько за Наполеона, сколько против «мясника» Кавеньяка. В итоге Шарль Луи Наполеон, собрав около 75 процентов голосов, стал президентом Франции. Кем же был этот «везунчик», занявший столь высокий пост, а впоследствии провозгласивший себя императором Франции?

Сегодня многим известна история любви Наполеона I и Жозефины, брак которых в дальнейшем разрушился из-за неспособности супруги императора родить ему наследника. Однако Наполеон жаждал плода этой любви, в котором соединилась бы его кровь и кровь любимой женщины, И, надо признать, он добился своего, пусть и не вполне по прямой линии!

У Жозефины от первого брака с генералом Александром Богарне (казненным в годы якобинского террора) было двое детей — сын Эжен и дочь Гортензия. А у Наполеона Бонапарта был неженатый младший брат Людовик, сопровождавший его в Итальянском и Египетском походах. Его, совершенно равнодушного к воинской славе и политике, Наполеон I в дальнейшем назначит королем Голландии. Свою падчерицу Гортензию Богарне и младшего брата Людовика император решил в январе 1802 г. соединить брачными узами. Вот в этой-то семье в 1808 г. и родился мальчик, которому дали имя Шарль Луи Наполеон. Таким образом, новорожденный доводился Наполеону племянником (впоследствии его будут называть «маленький племянник большого дяди») и внуком императрице Жозефине. Правда, уже через год после рождения малыша его бабушка, оставленная мужем ради австрийской эрцгерцогини Марии Луизы, утратит титул царствующей императрицы. Тем не менее Наполеон выразит желание стать крестным отцом племянника. Крестины состоялись в воскресный день 4 ноября 1810 г. во дворце Фонтенбло, причем в отсутствии отца ребенка, что стало поводом для новой волны слухов об интимных отношениях Наполеона со своей падчерицей, к чьим детям он всегда относился с подчеркнутым вниманием. В высшем обществе давно поговаривали о том, что якобы именно император был отцом всех трех сыновей Гортензии. Никаких доказательств тому нет. Между тем и некоторые историки всерьез утверждают, что Людовик Бонапарт все же не был настоящим отцом Шарля Луи Наполеона. Хотя никто из них так и не может однозначно ответить, кому же все-таки принадлежит отцовство, и обычно называют три имени: голландского адмирала Вер Гуела, французского политика и государственного деятеля Эли Деказа, герцога де Глюксберг, которого Людовик XVIII впоследствии сделал своим фаворитом, и голландца, шталмейстера королевы Шарля де Билана. «Все трое были любовниками Гортензии.

Все трое находились в Котере… Словом, Луи Наполеон был рожден от неизвестного отца», — пишет И. Муромов в своей книге «100 авантюристов».

Первые годы своей жизни Луи Наполеон провел в Голландии, где правил его отец Людовик Наполеон. В 1810 г., через восемь лет после бракосочетания, родители принца Шарля Луи Наполеона Бонапарта расстались, и будущий император Франции с тех пор находился под исключительным влиянием своей венценосной матери. Бывшая королева Голландии Гортензия Евгения Бонапарте де Богарне была доброй, умной и энергичной женщиной. Ее по праву можно было назвать идеальной матерью, которая не жалела сил для того, чтобы дать своим сыновьям хорошее воспитание. Будучи страстной поклонницей Наполеона, она внушала им чувства романтического преклонения перед их великим дядей. И младший из них — Шарль Луи Наполеон, по выражению одного из историков, «с детства обнаруживал столь же страстное поклонение своему дяде, как и его мать». Будучи человеком эмоциональным и вместе с тем обладавшим полным самообладанием (по выражению Виктора Гюго, голландец в нем обуздывал корсиканца), он уже с юности стремился к одной заветной цели — занять французский престол.

Первые детские годы Луи Наполеона были безмятежными. Мальчик проводил время между императорской резиденцией Тюильри, где он жил с матерью и старшим братом, загородным поместьем Мальмезон, куда его часто возили к бабушке Жозефине, и известным термальным курортом Экс-ле-Бен, где Гортензия Бонапарте де Богарне любила отдыхать.

Начиная с 1814 г. дальнейшие годы своего детства и юности Луи Наполеон — как его обычно называли до 1852 г. — провел в скитаниях, которые, впрочем, вовсе не были сопряжены с материальными лишениями, так как его мать успела скопить немалое состояние. Каждый год королева Гортензия возила сына в Рим, где по заведенной традиции собиралась семья Бонапартов.

С возвращением в столицу Бурбонов и установлением режима Реставрации в 1814 г. положение многочисленных представителей клана Бонапартов, окруженных откровенной враждебностью новых властей, становилось угрожающим.

Гортензия должна была разделить печальную участь всех представителей императорского дома Бонапартов, но благодаря заступничеству Талейрана король Людовик XVIII назначил ей четыреста тысяч франков ежегодного содержания и позволил остаться во Франции. Получив титул герцогини де Сен-Ле, Гортензия с благодарностью воспользовалась монаршей милостью и жила все время в Париже. Однако неожиданное возвращение Наполеона с острова Эльбы и последовавшие за этим «Сто дней», завершившиеся его разгромом при Ватерлоо 18 июня 1815 г. и окончательным отречением, в корне изменили ситуацию. Во Франции развернулся Белый террор в отношении бонапартистов и активных участников революции. 1 января 1816 г. был принят закон об изгнании всех членов семейства Бонапартов из Франции.

Не дожидаясь неприятностей, игравшая слишком заметную и блестящую роль при императорском дворе, Гортензия в июле 1815 г. была вынуждена бежать из страны и поселилась в Констансе. Здесь она жила очень уединенно, занимаясь исключительно воспитанием сыновей, самостоятельно обучая их рисованию и танцам.

Известно, что в июне 1819 г. Шарль Луи Наполеон получил в воспитатели некоего Ф. Леба, сына бывшего члена Конвента, близкого друга М. Робеспьера. «Сам Филипп Леба в молодости был моряком, затем офицером наполеоновской армии, отличившимся в ряде кампаний, а с падением Империи стал школьным учителем. Ему было что рассказать своему воспитаннику о революции и ее героях, о войнах времен Республики и Империи. В сознании впечатлительного подростка рассказы Леба соединялись с тем, что он постоянно слышал от матери и ее гостей об исторических деяниях своего великого дяди. В результате в нем сформировалось твердое убеждение в существовании некой сакральной связи между народом Франции, Революцией и вышедшим из нее Наполеоном Бонапартом. Убежденность в народном характере режима, установленного Наполеоном, племянник императора пронесет через всю жизнь», — писал П. П. Черкасов в книге «Наполеон III — император французов».

С 1821 г. в течение трех лет Шарль Луи посещал гимназию в столице немецкого герцогства Шлезвиг-Голштейн-Аугсбург, где он серьезно занимался изучением иностранных языков.

Затем в 1827 г. 19-летний юноша под влиянием другого своего наставника, бывшего майора императорской гвардии Паркена, записался в Военную инженерно-артиллерийскую школу, находившуюся в городке Турн, недалеко от Берна. Когда год спустя началась война между Россией и Турцией, Луи Наполеон изъявил желание отправиться на помощь туркам, но это его намерение так и не было реализовано.

В эти годы мать будущего монарха жила в г. Аугсбург при дворе герцога Христиана Карла фон Шлезвиг-Голштейн-Аугсбурга, после чего в 1817 году поселилась в городке Арененберг, в швейцарском кантоне Тургау. Свой небольшой замок на берегу Баденского озера Гортензия превратила в своеобразный музей, воссоздав обстановку эпохи Империи. Здесь изгнанников посещали родственники, друзья и заезжие знаменитости — Жорж Санд, Александр Дюма-отец, Шатобриан и др. В этом любимом замке своей матери Шарль Луи Наполеон провел долгих 17 лет. Известно, что Гортензия сочиняла и положила на музыку многие песни, до начала XX века имевшие успех у публики, в том числе известное стихотворение «Partant pour la Syrie». При императоре Шарле Луи Наполеоне III оно служило национальным гимном Французской империи.

Несмотря на относительно скромное финансовое положение, принадлежность к фамилии Бонапартов и близкое родство с великим императором делали Луи Наполеона весьма заметной политической фигурой. Разные партии стремились привлечь бывшего принца на свою сторону, однако он не сразу нашел свой путь к вершине политической власти Франции. Падение режима Реставрации в результате Июльской революции 1830 г. возродило у Луи Наполеона надежду на возможность возвращения во Францию, но закон, принятый новыми властями 2 сентября того же года, подтвердил прежний запрет для Бонапартов появляться на французской территории. Не имея возможности вернуться на родину, жаждавший деятельности 22-летний Луи Наполеон в 1831 г. стал активным участником движения итальянской молодежи против Папы Григория XVI. Он принял участие в заговоре моденского революционера Ч. Менотти, поставившего цель освободить Рим от светской власти папского престола. К этому заговору Луи Наполеон сумел приобщить и своего старшего брата, Наполеона Людовика, проживавшего с отцом во Флоренции.

Еще в 1830 г. братья вступили в тайное общество карбонариев и поклялись отдать все свои силы борьбе за единство и освобождение Италии от ненавистного им королевского дома Бурбонов, который, как они считали, явился виновником всех бедствий их августейшей семьи. Пополнив ряды карбонариев, сражавшихся против австрийских войск, оба юных Бонапарта были одержимы фантастической идеей — выкрасть из Вены своего кузена, сына Наполеона I, герцога Рейхштадтского, и провозгласить его королем Италии (при рождении сына Наполеон, как известно, даровал ему титул короля Римского). До достижения им совершеннолетия регентство должен был осуществлять Луи Наполеон.

Однако всем этим планам не суждено было осуществиться. Затеянный Ч. Менотти в начале зимы 1830 г. поход на Рим, в котором приняли участие оба племянника Наполеона, к концу февраля 1831 г. потерпел неудачу, а сам революционер был пойман и расстрелян. Вскоре после этого, 17 марта, от кори, которой заразился в походе, умер старший брат Шарля Луи Наполеон Людовик. Сам же он, бежавший с английским паспортом во Францию, в начале мая 1831 г. был выслан оттуда, после чего вынужден был уехать в Англию. В августе будущий император вернулся в Швейцарию и возобновил необременительную службу капитана артиллерии в швейцарской армии. Все свободное время принц проводил в материнском замке Арененберг. Здесь Луи Наполеон впервые приобщился к научно-литературному творчеству, написав «Учебник артиллерии», а вслед за этим «Политические и военные размышления о Швейцарии». Здесь же он получил известие о потрясшей всех смерти от туберкулеза в июле 1832 г. 21-летнего герцога Рейхштадтского, которого бонапартисты называли Наполеоном II.

После смерти сына Наполеона I Луи Наполеон, ставший главным претендентом на трон Франции по линии Бонапартов, в полной мере осознал свое новое положение вождя бонапартистов и в том же 1832 г. опубликовал программную брошюру под названием «Политические мечтания». Высказанные в ней идеи спустя семь лет найдут развитие в другом его сочинении — «Наполеоновские идеи». В этих двух работах Луи Наполеон доказывает, что лучшая форма государственного устройства — это народная монархия, основанная на республиканских принципах, включающих не только разделение властей, но и всеобщее избирательное право. «Народ правомочен избирать и принимать решения, законодательный корпус — обсуждать законы, а император — осуществлять исполнительную власть», — заявляет Луи Наполеон. Он убежден, что наполеоновская империя в полной мере соответствовала этому идеалу, который был утрачен после 1815 г. и который Франция обязана обрести снова. Достижению этой заветной цели он и посвятит свою жизнь, рассчитывая прежде всего на помощь своих сторонников.

Итак, после смерти юного Наполеона II летом 1832 г. Шарль Луи Наполеон автоматически стал новым вождем бонапартистов. Бонапартисты, принимавшие активное участие в Июльской революции, свергнувшей режим Реставрации, чувствовали себя обделенными при дележе государственной власти, узурпированной, как они считали, Луи Филиппом Орлеанским и его партией. И отныне свои надежды на захват власти они связывали исключительно с Шарлем Луи Наполеоном, который, в свою очередь, считал, что обязан оправдать эти чаяния.

Однако бонапартисты середины 1830-х гг. не могли рассчитывать на законный приход к власти (через парламентские выборы), поэтому они по примеру итальянских карбонариев решили подготовить заговор. Луи Наполеон, у которого имелся пусть и небольшой, но все же опыт участия в подобного рода мероприятиях, по совету своих сторонников тайно прибыл в столицу Эльзаса город Страсбург. Здесь ему вскоре удалось познакомиться с несколькими офицерами 4-го артиллерийского полка. С 15 единомышленниками он решил поднять на бунт солдат страсбургского гарнизона и с их помощью овладеть престолом. Заговорщикам казалось, что едва Луи Наполеон предстанет перед солдатами, как те горячо поддержат его. И, действительно, поначалу эта рискованная авантюра имела успех. 30 октября 1836 г. полковник Водрэ собрал свой полк во дворе казармы и представил солдатам Луи Наполеона, одетого в мундир времен империи и украшенного знаменитыми орденами своего дяди. Солдаты полковника Водрэ приветствовали его восторженными криками, но остальные полки отказались поддерживать мятежника. Когда в этот же день Луи Наполеон во главе небольшого отряда попытался захватить казармы артиллерийского полка, то еще на подступах к ним натолкнулся на энергичный отпор пехотных подразделений, которым за два часа удалось рассеять повстанцев. Большинство заговорщиков, в том числе и Луи Наполеон, были захвачены в плен.

Доставленный под усиленной охраной в Париж, главный заговорщик ожидал сурового приговора. Уже тогда он мог поплатиться жизнью за свою рискованную авантюру. Однако в поступке Луи Наполеона было столько легкомыслия и наивности, что Луи Филипп отнесся к нему очень снисходительно. Король не отдал под суд племянника национального героя Франции, а ограничился всего лишь его высылкой в Северную Америку. В Америке, где Луи Наполеон подрабатывал преподавателем, он прожил совсем недолго — около года, после чего возвратился в Швейцарию, а потом переселился в Лондон. «В Англии Наполеон вел жизнь джентльмена: увлекался лошадьми, скачками, охотой. Его имя было известно в светских кругах. Многие хотели быть представленными ему, но при ближайшем знакомстве часто бывали разочарованы, так как Луи Наполеон имел достаточно заурядную внешность и вялые черты лица. Его речь не обнаруживала в нем большого ума, а политические брошюры — оригинальности. Необычной в этом молодом человеке была только твердая вера в свое предназначение и в то, что рано или поздно он сделается императором Франции», — так писал о молодом принце К. Рыжов в книге «Все монархи мира».

А между тем в Англии вместе со своими ближайшими соратниками Шарль Луи Наполеон вновь вынашивал планы заговора против короля Луи Филиппа. Когда принц узнал, что в Париж с острова Святой Елены должны быть возвращены для перезахоронения в Доме инвалидов останки Наполеона I, он решил, что настал благоприятный момент для осуществления его замыслов по захвату власти. Поэтому в опубликованной им в июне 1840 г. в Лондоне очередной брошюре под названием «Наполеоновская идея» он высказал мысль о том, что во Францию должны возвратиться не только останки Наполеона, но и его идеи о соединении порядка и свободы. И эти идеи принесет во Францию он, Луи Наполеон Бонапарт. Утром 6 августа 1840 г. честолюбивый племянник Наполеона I вместе с отрядом из 60 человек высадился с английского парохода в Булони, откуда, как предполагалось, при поддержке местного гарнизона должен был начаться его победный марш на Париж.

Луи Наполеон действовал точно так же, как четыре года назад в Страсбурге. После того как участвовавшие в заговоре офицеры вывели своих солдат на плац, он внезапно явился перед ними в костюме, напоминавшем костюм Наполеона I, с исторической треуголкой на голове. Амбициозного племянника сопровождала свита, состоявшая из заговорщиков, которые несли императорского орла. Некоторые солдаты громко приветствовали его. Другие, наоборот, не выразили ему никакой поддержки и даже попытались арестовать заговорщиков. В этот критический момент Луи Наполеон случайно выстрелил из пистолета, но попал не в своих противников, а в одного из солдат, стоявших на его стороне. Трагикомическое несчастье положило конец всей авантюре — солдаты вытеснили заговорщиков за ворота казармы. Таким образом, надежды Луи Наполеона снова не оправдались: в Булони отряд не только не получил обещанной помощи, но, напротив, встретил вооруженный отпор. Итог этого короткого столкновения — двое убитых и около 50 пленных, среди которых снова оказался сам Луи Наполеон. На этот раз король Луи Филипп был настроен к своему противнику менее милостиво и не оставил заговорщика на свободе. По приговору суда 6 октября принц был осужден на пожизненное заключение в крепости Гам.

Луи Наполеон провел в тюрьме шесть лет. Правда, условия его содержания были вовсе не строгими, более того — король-либерал Луи Филипп обеспечил именитому узнику вполне приличное существование и относительную свободу. Достаточно сказать, что за время пребывания в темнице тот не только написал несколько сочинений на общественно-политические темы, но и умудрился стать отцом двух детей. Матерью сыновей будущего императора стала красивая молодая девушка, дочь мастера, изготовлявшего деревянные башмаки (сабо) Александрин-Элеонор Вержо[17]. Видимо, по этой причине ее и называли «Прекрасная сапожница». Впоследствии оба сына Луи Наполеона и красавицы Александрин — Александр и Эжен — получили графские титулы. С ведома короля Луи Филиппа принц имел возможность принимать у себя в камере гостей — у него бывали Франсуа Шатобриан, Александр Дюма-сын, Луи Блан, герцогиня Гамильтон и другие знаменитости. По заказу Луи Наполеона в крепость доставлялись книги, составившие внушительную библиотеку, что давало ему возможность с пользой проводить время, занимаясь литературным трудом.

Принц пользовался свободой передвижения по территории крепости, что помогло ему в мае 1846 г. организовать удачный побег. Переодевшись в каменщика, сбрив усы и бороду, он смог без всякого труда покинуть крепость и затем через Бельгию благополучно перебраться в Англию. К подготовке побега его подтолкнули известия о резком ухудшении здоровья его отца, с которым он хотел попрощаться. Луи Наполеон успел застать Людовика в живых, побывав у него в Тоскане. Бывший король Голландии умер 25 сентября 1846 г., оставив сыну внушительное наследство — недвижимость в Италии и 1 млн 200 тыс. золотых франков.

В Англии, где Луи Наполеон пытался восстановить подорванное в тюрьме здоровье, он познакомился с некой Элизабет Энн Херриэт (Гарриет), бывшей актрисой, более известной под псевдонимом мисс Говард. Эта молодая и весьма состоятельная дама, получившая немалые средства и множество полезных знакомств в высшем свете благодаря одному из своих любовников, не только скрасила его двухлетнее одиночество на берегах Темзы, но и оказала финансовую поддержку в осуществлении его политических амбиций. Она также взяла на себя воспитание двоих сыновей Луи Наполеона. Его роман с мисс Говард продлился несколько лет и окончился лишь после его женитьбы в 1853 г. на испанке Евгении Монтихо. Впоследствии в благодарность за бескорыстную преданность император Франции даровал Элизабет титул графини де Борегар и замок неподалеку от Парижа. Он с лихвой возместил ей все расходы, которые она понесла, оказывая постоянную помощь будущему императору.

Тем временем Луи Наполеон терпеливо дожидался удобного момента для триумфального возвращения во Францию. После февральской революции 1848 г. Наполеон снова приехал в Париж, однако уже через несколько дней был выслан Временным правительством. Окончательно вернуться он смог только в сентябре того же года, уже после кровавых июльских событий, при совершенно другом состоянии умов: рабочие к этому времени потеряли веру в политиканов-республиканцев, а буржуазия громко требовала порядка и «сильного правительства». Таким образом, все способствовало успеху бонапартистов. Февральская революция освободила из тюрем политических заключенных, в том числе и его сторонников, которые сразу же развернули широкую кампанию в пользу своего вождя и на майских выборах 1848 г. обеспечили ему избрание в Учредительное собрание сразу от четырех департаментов. Однако первую ощутимую победу Луи Наполеон одержал во время довыборов в Национальное собрание 18 сентября, когда он победил своих соперников в шести департаментах провинции и в Париже, причем в столице с преимуществом более чем в 100 тысяч голосов.

Этот успех вдохновил Наполеона принять участие в более крупной игре. По конституции 1848 г. вся законодательная власть была сосредоточена в Национальном собрании, а исполнительная отдавалась в руки президента, избираемого всеобщим прямым голосованием на четыре года. Ему была подчинена армия, в которой он мог назначать всех генералов, и правительство, где он волен был менять министров. В октябре кандидатура принца Луи Наполеона была выдвинута на пост президента республики, и на выборах 10 декабря 1848 г. он одержал триумфальную победу: при участии около трех четвертей электората племянник Наполеона Бонапарта получил 5,4 млн голосов, в то время как его главный конкурент, генерал Луи Эжен Кавеньяк — лишь 1,4 млн голосов, а прочие кандидаты, вместе взятые, — менее 500 тыс.!

Этот факт сам по себе удивителен, ведь во Франции принца мало кто знал, поскольку вся его жизнь прошла за ее пределами. Между тем, как признавали еще современники, на успех Луи Наполеона, безусловно, повлияла «наполеоновская легенда», всегда жившая в сердцах большинства французов. Миф о народном императоре, который заботился о бедных, с течением времени все больше получал популярность. Бонапартисты умело использовали эти ностальгические настроения в предвыборной кампании своего лидера. И, кроме того, главный конкурент принца, генерал Кавеньяк, утопивший в крови восстание парижских рабочих 23–26 июня 1848 г., к моменту проведения выборов оказался сильно скомпрометированным в глазах многих избирателей (об этом мы рассказывали в самом начале повествования). Тогда в Париже от рук карателей погибло около 5 тыс. человек, около 15 тыс. было арестовано и 5 тыс. депортировано за пределы Франции.

Июньский кризис нанес сильнейший удар по молодой, еще не успевшей окрепнуть Второй республике. Зато Луи Наполеон Бонапарт в полной мере сумел извлечь пользу из этого кризиса, расположив к себе избирателей большинства политических партий. В своей предвыборной кампании он обещал покровительство религии и одновременно гарантировал свободу вероисповедания, выступал за интересы рабочего класса, говорил о защите семьи. Забегая вперед, заметим, что Луи Наполеон не ограничился лишь благими намерениями и словами сочувствия в адрес неимущих. Он стал первым из европейских правителей, кто пытался проводить социальную политику, считая ее важным условием процветания государства. Это проявилось в принятии множества конкретных решений, имеющих целью улучшение положения бедных слоев населения. Так, например, в декабре 1851 г. Луи Наполеон запретил трудовую деятельность в выходные и праздничные (по церковному календарю) дни. В июне 1853 г. по его распоряжению был принят закон о пенсиях для государственных служащих, имеющих стаж от 30 лет. Действенность этого пенсионного закона доказала длительность его применения: он был пересмотрен лишь в 1924 году. 25 мая 1864 г. Наполеон утвердил закон, предоставивший французским рабочим — первым в Европе — право на забастовку. Оно было ограничено только двумя условиями: бастовавшие должны были избегать насильственных действий и уважать право на труд тех, кто не желал бастовать. Наполеоном предпринимались попытки организовать систему социального страхования и обеспечить максимальную занятость трудоспособного населения. В результате всех этих усилий к апрелю 1870 г. Франция стала единственной европейской страной, обеспечившей полную занятость работоспособного населения.

Считая крестьянство одной из важнейших опор своего режима, Наполеон уделял самое пристальное внимание и нуждам аграриев. Система финансового стимулирования и внедрение механизации принесли свои плоды — в среднем урожаи по стране с 1848-го по 1869 г. возросли на 50 %. Что касается промышленного производства Франции, то его объем за тот же период увеличился в четыре раза по сравнению с предыдущими тремя десятилетиями. Даже такой ярый критик Наполеона III, как К. Маркс, признавал, что при нем «буржуазное общество достигло такой высокой степени развития, о которой оно не могло и мечтать». Действительно, в экономической сфере при Луи Наполеоне были созданы широчайшие возможности. Снятие ограничений на деятельность акционерного капитала, учреждение в 1852 г. банков, заключение договора о свободной торговле с Англией, реконструкция Парижа, сооружение Суэцкого канала, проведение Всемирных выставок, массовое строительство железных дорог — все это и многое другое способствовало усилению деловой активности и ускорению индустриализации. В целом система принятых при Наполеоне мер обеспечила Франции устойчивое экономическое развитие, превратив ее в ведущую финансово-промышленную державу (вторую после Англии).

Однако вернемся к тому моменту, когда будущий император стоял в начале своего пути, завоевывая политическую власть. Еще будучи кандидатом на пост президента, Луи Наполеон клятвенно заверял избирателей, что по истечении своего мандата он передаст власть вновь избранному преемнику. Как известно, по закону президент Франции мог избираться только на один срок. В действительности же принц-президент, как его отныне стали называть, не желал выпускать из рук доставшуюся ему власть, стремясь продлить и расширить свои полномочия. Когда в июле 1851 г. Луи Наполеону не удалось получить согласие парламента на пересмотр положений конституции 1848 г. о сроках президентского мандата и возможности его продления, он решился на государственный переворот, к чему его давно подталкивало ближайшее окружение.

Переворот был подготовлен Огюстеном де Морни, сводным братом Наполеона, сделавшим карьеру уже во время Июльской монархии как депутат и финансист и связавшим свою судьбу с восходящей звездой младшего Бонапарта только после 1848 г. Утром 2 декабря, в годовщину коронации Наполеона I и его победы под Аустерлицем, 50 тыс. солдат окружили Париж. Стратегически важные пункты, а также национальная типография, откуда исходили соответствующие прокламации, были заняты надежными полицейскими силами, а около 80 депутатов, от которых можно было ожидать активного сопротивления, арестованы. Национальное собрание было распущено, конституция 1848 г. потеряла силу.

Тем не менее в ночь с 3 на 4 декабря в Фобурж Сент-Антуан дошло до сооружения баррикад и кровавых столкновений. В 27 департаментах войскам пришлось усмирять возмущение. В конце концов в 32 департаментах было объявлено осадное положение. В общей сложности было арестовано 30 тыс. человек, из которых около трех тысяч были заключены в тюрьмы и около 10 тыс. депортированы из Франции. Многие оппозиционеры отправились в эмиграцию, среди них и знаменитый писатель Виктор Гюго, который впоследствии, как мы уже отмечали, резко выступал против «Наполеона Малого».

Луи Наполеон поспешил закрепить успех, прибегнув к народному плебисциту, который отныне станет излюбленным инструментом бонапартистского режима, претендовавшего на выражение общенациональных интересов и чаяний. В обстановке полицейских преследований, лишавших оппозицию возможности выступать легально, плебисцит, состоявшийся 21–22 декабря 1851 г., принес Бонапарту одобрение 76 % избирателей осуществленного им переворота, значительная часть которых прежде голосовала за левые партии. Таким образом, он получил общенациональный мандат. А уже 14 января 1852 г. в стране была обнародована новая конституция. Конституция, которую провозгласил Луи Наполеон, была полностью подчинена его интересам и наделяла его едва ли не безграничными полномочиями. Луи Наполеон назначался президентом на 10 лет с возможностью неограниченных перевыборов. Каждый министр мог общаться с главой государства, но все они не обладали правом заседаний в качестве кабинета, и над ними не было премьер-министра. Министры и государственные советники назначались исключительно президентом. Он был к тому же главнокомандующим вооруженными силами; даже обладал правом, которое было предоставлено его дяде как Первому консулу в 1802 г., назначать себе преемника. Из всех институтов, которые управляли Второй республикой в последний год ее существования, институт президентства был важнейшим. В сущности, Луи Наполеон был главой государства с диктаторскими полномочиями. Он был избран, то есть зависел от воли народа, к которому он всегда мог прямо обратиться посредством референдума по вопросам особой важности и каждые 6 лет должен был проводить выборы законодательного органа.

Когда провозгласили новую конституцию, стало ясно, что она будет способствовать переходу к империи по образцу наполеоновской. После всенародного референдума 27 декабря 1852 г. было восстановлено императорское достоинство, и бывший президент принял имя Наполеон III. Новый двор, быстро воссозданный по образцу Первой империи, разместился в Тюильри. Были восстановлены строгий придворный этикет, слегка позабытый в правление «короля-гражданина» Луи Филиппа, многочисленные придворные должности и императорская гвардия. Сам император не любил пышности, и частная жизнь его отличалась простотой, но на придворную роскошь он смотрел как на средство своей власти.

Еще больший блеск его двору придала императрица Евгения (урожденная графиня Монтихо), на которой он женился в 1853 г. С 26-летней испанской аристократкой Луи Наполеон познакомился четырьмя годами ранее и сразу же сильно увлекся ею. Многие тогда сочли этот выбор Наполеона вынужденным. Только хорошо знавший императора писатель Александр Дюма-сын думал иначе. Он увидел в этом союзе «торжество любви над предубеждениями, красоты — над традицией, чувства — над политикой». Венчание императорской четы состоялось 30 января 1853 г. в соборе Парижской Богоматери. А накануне в Тюильри прошла гражданская церемония бракосочетания. Впрочем, даже после женитьбы Наполеон не изменил своим холостяцким привычкам и до самой смерти имел множество любовных увлечений на стороне. Между тем 16 марта 1856 года на свет появился долгожданный наследник — «императорский принц», которому дали имя Эжен Луи Наполеон, а в семье и при дворе он получил прозвище Принц Лулу. По случаю столь радостного события император освободил из тюрем 1200 заключенных, в большинстве своем политических. К 1859 г., когда будет объявлена всеобщая амнистия, в тюрьмах и в изгнании останется менее 400 человек, и среди них — Виктор Гюго, непримиримый противник Наполеона III и его режима. Знаменитый писатель-демократ отклонил амнистию, предпочтя ей дальнейшее добровольное изгнание на острове Джерси. Гюго вернется на родину лишь после падения Второй империи в сентябре 1870 года.

Чтобы подобно знаменитому дяде Наполеону I олицетворять собой образ величия Франции, Луи Наполеону не хватало внешнеполитических побед и достижений. И надо признать, он приложил максимум усилий, чтобы добиться на этом поприще успехов. Главная цель его внешней политики состояла в том, чтобы сначала ликвидировать ограничения, наложенные на Францию Парижским миром 1815 г., а затем утвердить ведущее положение страны в Европе. Однако амбиции императора распространялись далеко за пределы европейского континента — на Ближний Восток, в Юго-Восточную Азию и даже в Новый Свет. Правительство Наполеона III осуществляло беззастенчивую захватническую политику в Европе, Азии, Африке и Америке начиная с середины 50-х гг. и вплоть до 1870 г., года военного и политического крушения Второй империи.

Племянник великого завоевателя не мог смириться с границами 1792 г., навязанными Франции победителями в 1814–1815 годах. Более того, он хотел расширить французскую территорию на юге в итальянском направлении и к западу от Рейна. В этом смысле заявление Луи Наполеона о том, что «Империя — это мир», сделанное в 1852 г., было не более чем пропагандистской уловкой, призванной успокоить своих европейских соседей. Понятно, что намерение Наполеона III изменить соотношение сил в пользу Франции предполагало не только и не столько дипломатические, сколько военные средства для достижения его внешнеполитических целей. Поэтому с момента своего рождения Вторая империя была обречена на войны, которые, в конечном счете, и приведут ее к гибели, как это случилось и с Первой империей.

Все время правления Наполеона III сопровождалось чередой больших и малых войн. В тесном союзе с Англией император взял на себя роль защитника Турции против России, что привело в 1855 г. к началу тяжелой Крымской войны. Эта первая европейская война, в которую вступила Франция, была вызвана борьбой за влияние на Ближнем Востоке между Англией, Францией и Россией. Формально начавшаяся между Турцией и Россией (14 июня 1853 г.), она была спровоцирована Англией и Францией. В декабре 1853 г. эти державы ввели свой флот в Черное море, а в марте 1854 г. объявили войну России (вскоре к союзникам примкнула Сардиния).

В конце 1854 г. двадцатитысячная армия союзников высадилась в Крыму и осадила Севастополь. Как известно, первый штурм Севастополя окончился полной неудачей союзных войск под Малаховым курганом: русские отбили штурм, в бою пало до 12 тыс. французских солдат. Это был настолько серьезный урон, что в Европе после штурма Малахова кургана считали, что союзники должны снять осаду. Однако мобилизация сил союзников, их технический перевес, а также бездарность русского верховного командования (Меньшикова и Горчакова) привели к тому, что через 11 месяцев героической обороны Севастополь был взят противником, правда, ценой громадных потерь, понесенных главным образом французской армией. Война продолжалась уже полтора года. Франция послала в Крым более 300 тыс. солдат, и только одна треть из них вернулась на родину. Война в Крыму стоила Франции свыше 1,5 млн франков.

Известия с фронта вызывали в стране рост общественного недовольства, усиливалось революционное брожение, участились выступления мелкобуржуазных республиканцев. С 1855 года началась полоса покушений на Наполеона III. Тревожная внутренняя обстановка заставила его постараться побыстрее закончить с военным противостоянием. 30 марта 1856 г. был подписан Парижский мирный договор. В итоге Крымской войны Турция, как любил хвастливо говорить французский император, «была спасена от русского захвата» и стала ареной французского вмешательства. Хотя победа в Крымской войне стоила Франции огромных жертв и не принесла никаких приобретений, она придала ореол величия самому императору. Парижский конгресс 1856 г., на котором присутствовали представители ведущих европейских стран, показал, что Франция вернула статус первой великой державы на континенте. В Вене и в Берлине стали внимательно прислушиваться к каждому слову, которое звучало из французской столицы. Русское влияние в Центральной и Юго-Восточной Европе ослабло. Еще более важные последствия для Франции и всей Европы имело вмешательство Наполеона в итальянские дела.

Наполеон III начал вынашивать замыслы захватнической войны в Италии под предлогом ее освобождения от ига австрийцев. Австрия в это время удерживала северные итальянские области Ломбардию и Венецию и, как и Франция, стремилась не допустить объединения Италии. Фактически эта война была между Францией и Австрией за господство над итальянскими территориями. В частности, стремление вытеснить с них австрийцев было связано с расчетами бонапартистской верхушки захватить Ниццу и Савойю.

Вместе с тем Наполеон III действительно хотел объединить Апеннинский полуостров, но с условием сохранения неприкосновенности светской власти пап. Кроме того, ему было необходимо, чтобы это объединение совершили не демократы и республиканцы, а консерваторы. Но поскольку такие стремления фактически тормозили ход объединительного процесса, итальянские революционеры смотрели на Наполеона III с особенной ненавистью. Три покушения на его жизнь были организованы именно итальянцами: первое — Пианори (28 апреля 1855 года), второе — Белламаре (8 сентября 1855 года), последнее — Орсини (14 января 1858 года). Но в их организации современники почему-то обвинили не горячих карбонариев, а… красавицу — графиню ди Кастильоне. Кем же была эта женщина, и какую роль сыграла в итальянских событиях?

Вирджиния ди Кастильоне (урожденная Ольдони) родилась в 1837 г. во Флоренции в семье политического деятеля. В 16 лет она вышла замуж за графа Франческо ди Кастильоне, но супруги прожили вместе совсем недолго. Уже в 1855 г., после рождения сына Джоржио, графиня отправилась в Париж, где пустилась в «свободное плавание» светских приемов и развлечений. Благодаря своей весьма своеобразной, слегка мрачноватой красоте эта светловолосая итальянка (что само по себе редкое явление для представительниц этой национальности) вскоре завоевала поклонение множества вельмож, а вместе с ним — высокое положение в обществе. А вот ее первая встреча с императором, по воспоминаниям современников, прошла неудачно: он лишь вскользь глянул на нее и тут же почему-то заключил, что она глупа.

Все чудесным образом изменилось после их второй встречи.

Теперь Наполеон III был просто очарован не только ее красотой, но и умом, и образованностью. Многие современники относили это «очарование» на счет магических приемов, которыми якобы в совершенстве обладала юная Вирджиния.

И даже некоторые историки на полном серьезе утверждали, что она была… ведьмой и умело использовала колдовские секреты обольщения. Да, видимо, как и многие известные великосветские фаворитки, коих немало кружило головы монархам, она знала, как с помощью любовного напитка, манящих ароматов благовоний и прочих афродизиаков приковать к себе внимание мужчины. Именно в этом, и только в этом и состояло ее так называемое «колдовство». И оно «сработало». Вскоре любвеобильный император был уже без ума от своей новой пассии: он не мог прожить без нее ни дня, а в перерывах между любовными утехами делился всеми новостями и планами, поверяя ей даже государственные секреты.

Как и всякая фаворитка, юная графиня вызывала немало пересудов при дворе. Кем только не называли ее в великосветских салонах и гостиных: куртизанкой, законодательницей мод, авантюристкой, интриганкой и… итальянской шпионкой. Что до последнего определения, то оно было недалеко от истины. Уже в наши дни историки обнаружили дневники ди Кастильоне и были немало удивлены тому, что записи в них оказались… зашифрованными. Но что и зачем ей было скрывать?

Позднее исследователи выяснили, что красавица действовала по поручению своего кузена, графа Камилло Бенсо ди Кавура — премьер-министра Сардинского королевства. Перед ней была поставлена задача убедить французского императора в необходимости помочь освобождению Италии от австрийцев и объединению ее земель в одну страну. И она ее выполнила, добившись того, что Франция ввела свои войска в Италию. В течение двух лет (столько длилась ее связь с Наполеоном III) она вела тайную переписку с итальянским премьером, передавая ему все получаемые ею от влюбленного монарха сведения.

Что же касается обвинения графини ди Кастильоне в причастности к покушению на императора, то основанием к тому послужило то, что на него напали трое неизвестных, оказавшихся итальянскими революционерами, в тот момент, когда он выходил именно из ее дома. Тут же вспомнили и о национальности самой фаворитки, и о том, что она родилась во Флоренции, а жители этого города, якобы славятся тягой к интригам и борьбе за власть любыми методами. Степень ее участия в этой акции так и осталась не выясненной, а вот репутация пострадала. Против нее восстало общественное мнение, подогретое недовольством императрицы Евгении и без того страдавшей от измен мужа. Графиня вынуждена была уехать в Турин. Во Францию она вернулась только через несколько лет, поселившись в одном из районов Парижа. Красавица снова окунулась в светскую жизнь, не забывая при этом и о своих шпионских обязанностях. Только теперь она действовала в пользу Франции. Известно, что в ходе франко-прусской войны она выполнила важное секретное поручение — отговорила канцлера Германии Отто фон Бисмарка от оккупации Парижа. Но оценить должным образом эту услугу уже было некому: ее бывший венценосный возлюбленный в сентябре 1870 г. попал в плен, а после освобождения уехал в Англию, где и скончался в 1873 году.

Но вернемся к Итальянскому походу Наполеона III, который был наполнен не только военными победами и поражениями, но и политическими интригами.

Поначалу международная обстановка благоприятствовала итальянским планам Наполеона III: французской дипломатии удалось добиться нейтралитета России; Англия не могла оказать активного противодействия Франции, так как у нее были связаны руки восстанием сипаев в Индии; Пруссия была врагом Австрии. Все это не только существенно облегчало задачу Наполеону III, но и давало ему свободу действий.

20 июля 1858 г. Наполеон подписал соглашение в Пломбьере с премьер-министром Сардинского королевства, графом Камилло Бенсо ди Кавуром. По условиям соглашения, Франция обязывалась освободить от австрийцев Ломбардию и Венецианскую область, за что должна была получить Савойю и Ниццу, принадлежавшие Сардинии. В апреле 1859 года Австрия объявила Сардинскому королевству войну. Франция немедленно заявила, что она не оставит в беде своего союзника. 29 апреля австрийские войска перешли реку Тичино, в то самое время, как французские войска уже переходили через Альпы. Через несколько дней французам удалось вытеснить австрийцев из Пьемонта.

Первое крупное сражение произошло 20 мая 1859 года у Монтебелло. В нем участвовали 15 000 австрийцев под командованием генерала Стадиона. Со стороны франко-сардинской коалиции участвовало 8000 французов под командованием генерала Форе. Вначале австрийцы перехватили инициативу, но к месту боя вовремя подошли сардинские войска. После упорного боя австрийцы были вынуждены отойти назад к Кастеджо, потеряв 1300 человек убитыми и ранеными. Также 200 австрийцев попали в плен. Потери французов составили 723 человека убитыми и ранеными. 26 мая произошла Варезская битва. В ней 4000 австрийцев не могли сломить сопротивление 3000 сардинцев. Итальянскими войсками командовал знаменитый итальянский революционер Джузеппе Гарибальди. Под его предводительством итальянцы одержали решительную победу. 30 мая произошла битва при Палестро. В этой битве франко-сардинская армия наголову разбила австрийцев. Потери австрийцев были велики — 2500 убитых и раненых. Потери союзников составили 900 убитых и раненых.

После победы французов при Монтебелло и Палестро австрийцы были вынуждены отступить за Тичино.

4 июня 1859 г. состоялась одна из самых крупных битв этой войны — битва при Мадженте. К июню французы, как и австрийцы, успели подтянуть к полям Италии свои основные силы. Теперь битвы австро-итало-французской войны переросли из мелких стычек в полномасштабные баталии. Австрийский главнокомандующий Дьюлаи располагал 113 000 солдат, но в бой ввел только 58 000 при 152 орудиях (главный австрийский корпус). Главный французский корпус насчитывал 59 100 солдат при 91 орудии. Командовал им Мак-Магон. Мак-Магон переправился через р. Тичино, атаковал австрийские позиции и после ожесточенного боя изгнал австрийцев из Мадженты, нанеся им решительное поражение. В бою австрийцы потеряли 1368 убитых, 4358 раненых и 3987 без вести пропавших или пленных солдат. Потери французов составили 675 убитых, 3229 раненых и 546 без вести пропавших или взятых в плен солдат.

24 июня состоялось последнее и самое крупное сражение этой войны. Битва при Сольферино обернулась кошмаром для австрийской армии. В битве участвовало почти четверть миллиона солдат. Австрийцы, под предводительством своего императора Франца Иосифа, потерпели сокрушительное поражение, потеряв 18 % всего своего войска. Австрийские войска, отступая после битвы, покинули Ломбардию.

Удача как будто сопутствовала Наполеону. Однако размах национально-освободительного движения в Италии, грозившего перейти в революцию, испугал его. Кроме того, внутреннее положение Франции также внушало императору серьезное беспокойство. Донесения, которые он получал на фронте из Франции, гласили, что в стране обстановка тревожная: рабочее и республиканское движение разрастается, и, кроме того, большое опасение вызывает деятельность католического духовенства, которое настраивает население против императора за то, что тот действует в стане врагов Папы. Тогда Наполеон решил, что единственное средство спасти положение — заключить выгодный мир. У него были и другие причины прекратить войну. Во-первых, император Франции боялся, что за Австрию вступятся немецкие государства. Во-вторых, почти все тяготы войны несли на себе французские войска. В-третьих, для Франции объединение Сардинского королевства с другими итальянскими государствами означало вывод французских войск из Рима, что шло вразрез с интересами Франции.

За спиной Сардинии Наполеон III предложил побежденной Австрии мир. 11 июля 1859 г. в Вилла-Франко между Францией и Австрией было подписано соглашение, в силу которого Австрия отказалась от Ломбардии в пользу Франции, позже передавшей эту территорию Сардинии (Пьемонту), но сохранила за собой Венецианскую область. В дальнейшем, по условию договора, эта область должна была войти в Итальянскую конфедерацию, которую предполагалось поставить под почетное главенство Папы. Проект создания Итальянской конфедерации под главенством Папы противоречил лозунгу итальянских патриотов об объединении Италии вокруг Пьемонта.

Реакция на предательское Вилла-Франкское соглашение была ошеломляющей. Во Франции итальянская политика императора восстановила против него все слои общества: народные массы не могли простить Наполеону его предательства национально-освободительного движения итальянского народа, мелкобуржуазные демократы и буржуазные республиканцы тоже критиковали императора. Часть торгово-промышленной буржуазии, связанная с Сардинией торговыми отношениями, была недовольна тем, что теперь эти связи прерваны. Так как объединение Италии к тому времени было уже почти свершившимся фактом, Наполеон III, надеясь спасти остатки своего престижа в Европе и поправить свое пошатнувшееся положение во Франции, решил сделать еще один дипломатический «поворот». Он написал Папе Пию IX почтительное письмо, в котором предлагал признать присоединение итальянских государств к Пьемонту. Это было воспринято как новый вызов католической церкви. Папа ответил на него публичным преданием Наполеона III анафеме. Тогда император решил вновь начать переговоры с Кавуром. Он заявил, что не будет препятствовать делу объединения Италии, если Кавур согласится на формальное закрепление за Францией Ниццы и Савойи. Трудное положение, в котором оказались итальянские войска после того, как французы вышли из войны, заставило Кавура согласиться на предложенный французским императором договор. 23 января 1860 г. в Турине был подписан франко-сардинский договор об уступке Франции Ниццы и Савойи. В результате Франция получила приращение национальной территории вместе с 670 тыс. жителей, объявленных французами. После победоносной Крымской войны это был второй крупный успех Наполеона III, укрепивший его позиции внутри страны и поднявший международный престиж Франции.

В 1860 г. австрийский император Франц Иосиф решил взять реванш за поражение в 1859 году. Против Сардинии была мобилизована австрийская армия, которая лишь только ждала приказа к началу боевых действий. Но Сардинию спасла Россия. Александр Горчаков, канцлер Российской империи, организовал свидание трех монархов (русского, австрийского и прусского) в Варшаве 22 октября 1860 года. Александр II пригрозил Францу Иосифу, что не допустит усиления Австрии за счет Сардинского королевства. Что касается Наполеона III, то теперь он тщетно пытался остановить процесс объединения Италии. В 1859–1860 гг. Джузеппе Гарибальди сверг с престолов правителей Тосканы, Пармы и Модены. Эти итальянские государства вскоре объединились с Сардинией.

С 1860 г. начинается ряд колониальных войн Франции. Бонапартистская диктатура нуждалась в постоянных внешних успехах для удержания своих позиций. Французская буржуазия со своей стороны стремилась к захвату новых рынков сбыта и сырья. Эти причины определили широкий размах колониальной политики Второй империи. В 1858 г. Франция начала истребительную войну в Индокитае, которая продолжалась до 1862 г. и после упорного сопротивления туземцев завершилась завоеванием южной части Вьетнама — Кохинхины, местное население которой было почти поголовного уничтожено. В Англии долго не отдавали себе ясного отчета, что, собственно, нужно французам в Индокитае. Французская дипломатия с необычайной ловкостью целыми годами беззастенчиво лгала, будто речь идет лишь о приобретении небольшой «угольной станции», а вовсе не о завоевании громадного и богатейшего края. Вскоре после этого была захвачена обширная и богатейшая Камбоджа, над которой в августе 1863 г. был установлен французский протекторат. Вслед за этим последовал захват подступов к Сиаму.

В 1858 г. Англия и Франция заключили с Китаем неравноправный торговый договор в Тяньцзине. Однако, не будучи вполне удовлетворенными, колонизаторы применили военные меры для давления на Китай. Это вызвало мощное национальное движение китайского народа. В ответ на это восстание в 1860 г. в Китай была послана франко-английская карательная экспедиция. Эта экспедиция вызвана была откровенно захватнической политикой обеих держав, старавшихся заполучить в свою пользу хотя бы часть богатств беспомощной страны, раздираемой внутренними междоусобицами. Французские и английские войска огнем и мечом прошли от Чифу через Тяньцзинь к Бейпину (Пекину). В Пекине колонизаторы сожгли императорский Летний дворец, чудо мировой архитектуры, и, в конце концов, восстановили свой контроль в Китае и добились от китайского двора новых кабальных уступок. Все это происходило под верховным наблюдением и руководством не военных властей, а дипломатов: французского полномочного посла барона Гро и английского — лорда Эльджина. Генералы были им подчинены. Столь необычная комбинация объяснялась тем, что, действуя сообща, оба правительства зорко следили друг за другом. И Пальмерстон и Наполеон III боялись, что если выпустить генералов из-под надзора, то либо англичане, либо французы совершат под шумок территориальный захват.

В период Второй империи французские правящие круги осуществляли также широкую экспансию в Африке: в Алжире, где проникновение французов сопровождалось непрерывным кровавым подавлением национальных восстаний, в Тунисе, который французские банкиры опутали целой сетью займов и где они добились ряда концессий и монополий. Ареной деятельности французского капитала был и Египет. Позиции французской буржуазии в Египте особенно усилились после того, как в 1854 г. французские капиталисты получили концессию на прорытие Суэцкого канала, законченного в 1869 году. С начала XIX века французская буржуазия вела борьбу с Англией за Мадагаскар. В 1862 г. ей удалось добиться права свободной торговли на Мадагаскаре и других привилегий. Французское влияние распространялось и в Западной и в Экваториальной Африке. В 1857 г. разрозненные фактории Сенегала были объединены в одну колонию. Вскоре Франции удалось закрепить за собой важный в стратегическом значении Дакар.

Был покорен ряд племен Мавритании. Франция начала захват Дагомеи. Французы начали проникать в Судан. Несколько поисковых отрядов было отправлено в Сахару, на Нигер, ряд факторий был образован на Берегу Слоновой Кости и т. д. Таким образом, в период Второй империи проникновение французской буржуазии в Африку приобрело небывалый размах.

В мае 1860 г. Наполеон III затеял новое колониальное предприятие. В турецкой Сирии в мае 1860 г. между мусульманами, друзами и маронитами (христианами, примыкавшими с XIII века к католической церкви) произошла кровавая борьба. Англиканские и, отчасти, пресвитерианские миссионеры тайно подстрекали друзов, среди которых вели свою пропаганду, против маронитов; тех в свою очередь настраивали соответственным образом католические миссионеры. Хуже всего для друзов и для маронитов было то, что за англиканскими и пресвитерианскими миссионерами стояла английская дипломатия, а за католическими — французская. Больше 5 тыс. маронитов было вырезано в 1860 г. в Дамаске при деятельнейшем участии турецких солдат и полицейских чинов. Была резня и в Бейруте и в других местах. Министр иностранных дел Франции Тувенель, пригласив английского посла в Париже лорда Каули, предложил ему немедленно созвать комиссию из представителей великих держав и прежде всего послать вооруженный отряд для прекращения зверств и убийств, учиняемых друзами. Будучи в курсе дела, лорд Каули прикинулся было, что не верит в размеры резни (шедшей уже два месяца с перерывами), и пытался отделаться юмористическими и скептическими замечаниями. Но Тувенель обнаружил большую настойчивость, а Наполеон III велел ему снестись кроме того с Горчаковым. Пальмерстону было дано знать, что дело так оставлено не будет, и что если Англия будет медлить, то французы и русские выступят совместно. Пальмерстон на эту удочку и попался. Лорду Каули было велено немедленно проявить самое живое и теплое участие к маронитам.

После всех этих проволочек Пальмерстон подписал в Лондоне 3 августа соглашение с французским правительством.

Он боялся, что французам удастся захватить Сирию. Но и тогда Наполеон III не увел из Сирии своих войск под предлогом, что не может быть спокоен за маронитов. Наконец дело дошло до неприятных объяснений. Лорд Россель, министр иностранных дел в кабинете Пальмерстона, объявил в парламенте, что Англия не позволит создавать в Сирии такое положение, которое существует с 1849 г. в городе Риме, где французские войска стоят уже одиннадцать лет. Это заявление, сделанное 21 февраля 1861 г. после семимесячных тщетных английских попыток заставить французские войска уйти из Сирии, произвело большое впечатление. Наполеон III вовсе не собирался воевать с Англией из-за Сирии, и в июне 1861 г. французские войска были оттуда выведены. На этот раз попытка захватить Сирию окончилась неудачей.

Сирийская и китайская экспедиции оказались для французов авантюрами, которые не имели серьезных последствий. Между тем размах колониальной экспансии Второй империи принял столь гигантские масштабы, что Наполеон III напрочь утратил чувство реальности. В начале 1862 г. он затеял новую, гораздо более крупную и сложную авантюру: завоевание Мексики и превращение ее в вассальное государство, зависимое от Франции. Полагают, что именно его супруга, императрица Евгения, повлияла на решение мужа ввязаться в мексиканскую авантюру.

В то время, когда Соединенные Штаты Америки были парализованы Гражданской войной, французский император попытался создать в Мексиканской республике империю, управляемую марионеточным правителем эрцгерцогом Максимилианом Австрийским. Большая богатая страна Мексика давно была лакомым куском для французской буржуазии. Она казалось легкой добычей еще и потому, что ее раздирали междоусобные войны.

Авантюра Наполеона III, которую придворные льстецы называли «великой мыслью царствования», не должна была ограничиться одной только Мексикой. В случае прочного обоснования французов в этой стране предполагалось поставить вопрос о захвате в той или иной форме всей Южной Америки или хотя бы некоторых из южноамериканских государств и о создании вассальной «Латинской империи». Бесцеремонные колониальные захваты под маской туманных фантазий о будущем латинской цивилизации составляли существенный элемент политики Наполеона III. Завоевание Мексики заранее приветствовали фабриканты и банкиры Франции, рассчитывая на крупные барыши. Критиковать Наполеона III за эту безумную затею буржуазия начала гораздо позже — после того, как она не удалась. Нужно отметить, что в последующие за вторжением Франции в Мексику пять лет войны погибли около 300 тысяч мексиканцев и французские планы потерпели крах. Как же возник этот конфликт, и как получилось, что ослабленная, раздираемая междоусобицами страна нанесла поражение одной из самых мощных и сильных империй в мире?

С того момента, как в 1521 г. армия конкистадоров Эрнана Кортеса вошла в ацтекскую столицу Теночтитлан, и до 1821 г. Мексика была под прямым управлением Испании. В течение трехсот лет испанцы руководили страной, ограничивая ее торговлю только лишь с метрополией и предотвращая любые попытки самоуправления. После долгих лет, полных восстаний и народных волнений, испанцы покинули Мексику, оставив ее в смятении. В период между 1821-м и 1848 г. страна находилась в состоянии перманентного государственного переворота, за время которого она потеряла половину своей территории, уступив ее растущим Соединенным Штатам Америки. За долгое время борьбы за независимость в государстве сформировались три группы, примерно равные по своему влиянию, власти и богатству: армейская верхушка, зажиточные землевладельцы и церковь (католическая церковь владела в Мексике почти половиной налогооблагаемой земли). В то же самое время власть и престиж центрального правительства сильно ослабли. Из населения в девять миллионов человек около пяти миллионов были индейцами с незначительными правами, еще три миллиона человек — метисы, люди смешанной европейской и индейской крови. Вся власть принадлежала белому меньшинству — одному миллиону потомков европейских колонизаторов.

Постепенно возросло движение за либеральные демократические реформы. В 1857 г. после падения диктатора — генерала Лопеса де Санта-Анна-и-Перес де Леброн[18], Либеральная партия получила контроль над правительством и начала конституционную реформу, которая уменьшила власть привилегированной элиты, провозгласила свободу слова и печати и конфисковала церковные земли. В ответ на реформы пролилась кровь. В январе 1858 г. армия предприняла попытку переворота, захватив столицу. Но либералы отказались сдаваться, и в течение трех лет у Мексики было два правительства — либеральное во главе с индейцем из племени сапотеков Бенито Пабло Хуаресом Гарсия (1806–1872), базировавшееся в Вера-Крусе, и консервативное, генерала Мигеля Мирамина — находящееся в Мехико. На стороне консерваторов были опытные генералы, а на стороне либералов — широкая народная поддержка и контроль над таможней Вера-Круса, дававшей большую часть дохода правительства. К середине 1860 г. численность войск либералов намного возросла, их организация, подготовка и оснащение значительно улучшились. В течение второй половины года они заняли главные города ряда штатов, блокировали Мехико и Пуэблу.

Постепенно либералы, не без помощи США, одержали верх. Так, в марте 1860 г. американский флот блокировал на Кубе корабли, которые должны были захватить Вера-Крус. После кровопролитной борьбы, унесшей жизни 7 тыс. мексиканцев, в январе 1861 г. Бенито Хуарес вошел в Мехико и получил полный контроль над правительством. Гражданская война окончилась безоговорочной победой либералов. После того как их войска взяли столицу 1 января 1861 г., Хуарес был легитимно избран президентом в марте 1861 года. Государственная казна оказалась пуста, и Хуарес приказал отсрочить на два года платежи по иностранным долгам. Во время гражданской войны правительство Мигеля Мирамона получило у швейцарского банкира Жакера около 1 млн долларов, но по условиям займа оказалось должно 52 млн. Правительство Хуареса отказалось признавать этот долг, ссылаясь на то, что Мирамон не имел соответствующих конституционных полномочий для заключения такого займа. Тем самым он высек искру, которая зажгла войну с Францией.

Уже в октябре 1861 г. Великобритания, Франция и Испания подписали Лондонское соглашение, в котором запланировали захват порта Вера-Крус, как средство заставить мексиканское правительство соблюдать собственные долговые обязательства. Основная часть мексиканских долгов — 69 млн песо — приходилась на Великобританию. Франции Мексика была должна всего 3 млн франков, но банкир Жан Батист Жакер настоял на том, чтобы долг перед ним в сумме 15 млн песо был признан долгом перед Францией. Все три державы согласились не предъявлять Мексике территориальные претензии, хотя Наполеон III, без сомнения, уже давно держал такую мысль в голове.

Как уже говорилось, к 1861 г. французский император пребывал в состоянии эйфории от своих побед. Еще бы, ведь в 1850-е гг. французская армия победила сильнейшую русскую армию в Крыму. Затем побила австрийцев во время войны за итальянское объединение. Французы проникали в Алжир и Западную Африку и всеми правдами и неправдами боролись за власть в Китае и Вьетнаме. Французский капитал главенствовал при строительстве Суэцкого канала, связывавшего Европу с Востоком. Еще с 1840-х гг. Наполеон III интересовался строительством Истмианского (Панамского) канала через Мексику, или Центральную Америку. Такой канал дал бы Франции контроль над расцветающей торговлей с Востоком и огромные стратегические преимущества. Мексика тогда производила почти одну треть серебра, добываемого в мире. Контроль над Мексикой помешал бы росту власти США и открыл бы дверь в неспокойные страны Центральной Америки. И вот теперь мексиканский дефолт наконец-то дал Наполеону III повод для своего появления в Новом Свете.

Мексиканский дефолт также сыграл на руку и консерваторам, которые жаждали восстановления своей власти над Мексикой и прекращения американской помощи Бенито Хуаресу. Они нашли преданного друга при французском дворе в лице Евгении де Монтихо, набожной испанской католички, ставшей французской императрицей Евгенией. Кроме того, в ужасные дни консервативного правления генерал Мирамин занял 750 тыс. франков все у того же швейцарского банкира Жана Батиста Жакера. Эта ссуда была обеспечена мексиканскими государственными обязательствами на сумму 75 млн франков, и правами на прииски в Соноре и Нижней Калифорнии. Хуарес отказался выплачивать ссуду, обозвав ее ростовщической и мошеннической, но на выручку Жакеру пришел Огюст де Морни, незаконнорожденный брат и близкий друг Наполеона, который договорился с одним французским предприятием о выкупе обязательств у Жакера.

Начиная с момента провозглашения доктрины Монро политика США состояла в том, чтобы выступать против расширения европейской власти над новыми независимыми государствами Латинской Америки. Процесс обретения независимости в Латинской Америке находился, по сути, под британским контролем, но и позицию США нельзя было не принимать во внимание. Так было до ноября 1860 г., до избрания Авраама Линкольна. Вследствие последовавшего за этим отделения Юга американское правительство было парализовано. Но в апреле 1861 г. в форте Самтер было положено начало Гражданской войне, и Мексика лишилась эффективной поддержки из Вашингтона.

14 декабря 1861 г. 6 тыс. испанских солдат высадились в Вера-Крусе. 2 января к ним присоединились 800 британских пехотинцев. Через шесть дней европейский контингент пополнили 2 тыс. французских пехотинцев и 600 зуавов из французского Африканского корпуса. Очень скоро союзников встретили первые неприятности. Завладев Вера-Крусом, они наступили на экономическую артерию Мексики, но оказались в месте, губительном для здоровья. Болотистая Терра Кальенте, в которой высадились интервенты, была излюбленным местом обитания москитов и малярийных комаров. Еще одним бичом этих мест являлась желтая лихорадка. За пару недель генерал Прим, командующий испанским контингентом, отправил в госпиталь на Кубе порядка 800 человек.

Освободительной борьбой мексиканского народа против англо-франко-испанской интервенции руководил Бенито Хуарес. Уже в середине февраля 1861 г. союзники согласились на компромисс с ним и его сторонниками, приняв предложение о переговорах по проблеме долгов, в обмен на позволение пройти в глубь страны на 200 миль с тем, чтобы покинуть эпицентр желтой лихорадки. Вопрос, казалось, был решен. Но тут французы показали свое истинное лицо. Они высадили 3000 дополнительных солдат в Вера-Крусе под командованием бригадного генерала Фердинанда Лотрилля, графа Лоренсе. 11 апреля британцы и испанцы, поняв настоящие цели своих французских коллег и не желая быть ввязанными в войну с целой страной, погрузились на корабли и покинули страну. И в тот же самый день французы объявили себя находящимися в состоянии войны с Мексикой. Пять дней спустя в Каирдоба генерал Лоренсе выпустил прокламацию, объявляющую о намерении Франции «умиротворить» Мексику, и стал искать консервативной поддержки для контрреволюции.

27 апреля 1862 г. Лоренсе начал движение на Мехико по тому же самому маршруту, по которому наступали на город Эрнан Кортес в 1519 г. и армия США во время войны с Мексикой.

Мехико расположен в одноименной долине, находящейся на высоте 7300 футов выше уровня моря, в середине высокого плато, что в самом центре буйного сердца Мексики. Ключ к дверям от центрального плато находился в городе Пуэбле, отстоявшем от столицы на расстоянии пешего марша, на высоте 5000 футов над уровнем моря. 5 мая 1862 г. бригадный генерал Лоренсе начал развертывание 7 тыс. французских солдат, чтобы отправить их, как он думал, в легкую схватку с противником под Пуэблой. Там стояло 4000 мексиканских солдат, которыми командовал талантливый генерал Игнасио Сарагоса. Самонадеянные французы начали движение по направлению к Пуэбле прямо в руки жаждущих крови мексиканцев. Первую атаку французов с блеском отбил соратник Сарагосы Порфирио Диас, оставив на поле боя 500 раненых и мертвых захватчиков и вынудив Лоренсе отступить к Оризабе.

Победа над французскими интервентами при Пуэбле (ныне этот день отмечается как мексиканский национальный праздник — Пятое мая), хотя и не была блестящим тактическим триумфом, воодушевила мексиканцев, а французы в ответ увеличили численность своего экспедиционного корпуса. Она дала мексиканскому народу повод для национальной гордости и на целый год задержала французский марш на Мехико. Либералы получили необходимую передышку для объединения страны под своей властью. В то же время Север начал одерживать верх в Гражданской войне. План Наполеона III мог иметь успех только в случае, если Север будет занят бесконечным мятежом Юга. Если бы Север одержал победу, то положение французов в Мексике оказалось бы незавидным.

Но теперь на карту были поставлены гордость и престиж Франции и лично Наполеона III. Новый командующий французской армии, генерал Эли Фредерик Форей, довел численность французского контингента до 28 тысяч. Одной из главных проблем, с которой столкнулся Форей, был долгий и опасный путь снабжения армии из порта Вера-Крус. Защита этой дороги стоила ему большого отвлечения сил. К тому же значительная часть пути проходила по смертельно опасной Терра Кальенте. Вместо того чтобы рисковать жизнями французских солдат, Форей отправлял на охрану дороги солдат из подразделения, впоследствии названного Иностранный легион, в котором служили главным образом наемники из суданской пехоты, предоставленные Франции египетским хадивом. Вот здесь и прячется главная слабость французской позиции. Основным преимуществом Наполеона могла стать скорость. Если же война продлится достаточно долго и потребует больших вливаний французских денег и постоянного пополнения контингента, то план потерпит крах. Поэтому целью сторонников Хуареса было не столько победить французов, сколько выжить их из страны.

Между тем французская армия была профессиональной и хорошо дисциплинированной. В феврале 1863 г. французы снова выступили в поход. При помощи консервативного генерала Маркеса, задержавшего войска либералов в Сан-Лоренсо в начале марта, 16 марта они вновь осадили Пуэблу. Либералы направили на освобождение города все свои войска. Это затруднило его взятие, но дало французам тактическое превосходство. Если бы город пал, то мексиканская армия перестала бы существовать.

В этот период произошел инцидент, который покрыл славой французский Иностранный легион, но вместе с тем и проявил основные проблемы, с которыми в Мексике столкнулись французы. Когда французы продвинулись в глубь страны, они встретилось с неизбежным сопротивлением в лице партизан. Однажды до либералов дошли известия, что французы везут из Вера-Круса 3 млн франков золотом в качестве жалованья для солдат. На перехват были отправлены партизанские отряды. Золото сопровождали 62 солдата из Иностранного легиона под командованием генерала Данжу. 30 апреля 1863 г. на гасиенде Камерон, в пятидесяти милях к юго-западу от Вера-Круса, две тысячи сторонников Хуареса напали на конвой. Легионеры дрались с отчаянной смелостью. Когда мексиканцы наконец их одолели, в живых оставалось всего пятеро. С тех пор Легион ежегодно отмечает день Камерон. Но храбрость не смогла скрыть тот факт, что французы существенно недооценили силу своих противников, их разведывательную сеть и изобретательность.

17 апреля, после двух месяцев ожесточенной осады, сдалась мексиканская армия в Пуэбле. Двадцать шесть генералов и 16,5 тыс. солдат вошли в город. Несмотря на храбрость мексиканских защитников, по либеральному делу был нанесен сильный удар. 31 мая 1863 г. правительство Бенито Хуареса отошло в Сан-Луис-Потоси, находящийся в 400 милях к северо-западу. Затем оно, не имея ни финансов, ни армии для сопротивления оккупантам, еще несколько раз эвакуировалось: в Эль-Пасо-дель-Норте, Сьюдад-Хуарес и, наконец, в Чиуауа. За следующие шесть месяцев французы со своим новым агрессивным командующим, маршалом Франсуа Ашиль Базеном, поставили под контроль империи всю остальную страну.

В начале июня 1863 г. французы вошли в Мехико. Сразу же вслед за этим по приказу Наполеона III был установлен марионеточный режим Второй Мексиканской империи, правителем которой был провозглашен австрийский эрцгерцог Максимилиан.

Максимилиан, эрцгерцог Австрийский и младший брат Франца Иосифа, императора Австрии из династии Габсбургов, был весьма честолюбив, но до сих пор находился не у дел. Наполеон III понимал, что если бы он смог утвердить его на мексиканском престоле, то Франция помирилась бы с католической Австрией, отношения с которой были испорчены французской поддержкой итальянской войны за объединение, и получила бы союзника на случай ухудшения отношений с могущественной Пруссией. К тому же это был преданный союзник французов в Мексике. Максимилиан с радостью откликнулся на предложение французского императора и 12 марта 1864 г. подписал с ним Мирармарское соглашение, которым принимал титул императора Мексики. В обмен на французскую военную поддержку Максимилиан согласился, что Мексика признает долг в 270 млн франков. Таким образом, настоящий долг страны был утроен (!) и тяжким бременем повис на ней на долгие годы. После прибытия в 1864 г. в Мексику супруги короновались и остались жить в Мехико, выбрав резиденцией Чапультепекский дворец. Став императрицей, амбициозная Шарлотта сменила имя и стала на испанский манер именоваться Карлотой.

Постепенно республиканцы были оттеснены в голый, редконаселенный север, где Бенито Хуарес столкнулся с растущим недовольством сторонников. Либеральные губернаторы оказались представлены сами себе, и Хуаресу приходилось применять весь свой дипломатический талант, чтобы удерживать их на своей стороне. Наиболее ненадежным был губернатор Видорри, управлявший двумя северо-восточными провинциями Коахила и Нуэво Лерин на границе с Техасом. Доход провинций составляли таможенные пошлины и контрабанда в блокированную Конфедерацию. Видорри направил эти финансовые потоки себе в карман и превратился в де-факто независимого королька. В феврале 1864 г. Хуарес попробовал перенести свою столицу в Монтеррей, столицу миниимперии Видорри, но встретил сопротивление губернатора. В конце концов семитысячная армия Хуареса изгнала Видорри в Техас, где тот превратился в рьяного сторонника империи. Положение Хуареса становилось все более шатким.

К весне 1864 г. французы управляли одной седьмой всей территории Мексики с населением в 3 млн человек. Но в Мексике только каждый двадцатый был действительным императорским сторонником. К тому же французы и их консервативные союзники не могли установить гарнизон в каждой деревне, даже имея в наличии почти 40 тысяч солдат. Как только деревню покидали французы, туда возвращались сторонники Бенито Хуареса.

Все это работало против Максимилиана. Наполеон III преднамеренно приказал генералу Форею, по его возвращении в Париж, не вступать в контакт с Максимилианом, а сам эрцгерцог не сделал ничего, чтобы узнать настоящее положение вещей в своей новой империи. Все время морского путешествия из Триеста в Вера-Крус он с женой Шарлоттой, дочерью бельгийского короля Леопольда I, провел за трудом, достойным его императорского величества — составлением трехсотстраничного придворного этикета. По прибытии в свою новую столицу Максимилиан нашел дворец в абсолютной разрухе, полным вшей и прочих паразитов.

Следует отметить, что новоиспеченный император Мексики хотел быть приличным, просвещенным правителем, проповедующим либеральные настроения. Кстати, именно они являлись главной причиной, по которой Франц Иосиф желал удалить Максимилиана из Австрии. Став императором Мексики, он начал одеваться в мексиканскую национальную одежду и сделал официальным праздником годовщину обретения Мексикой независимости. Он приказал пересмотреть кодексы и уволить коррумпированных судей, отказался отменить либеральное постановление о конфискации церковных земель и признать право Франции на «аренду» серебряных копей в Соноре. Но дело в том, что Максимилиан не имел никакого опыта управления страной, власть в которой принадлежала французским оккупационным войскам генерала Базена, а экономика находилась в руках владельцев крупных поместий.

Пока французская армия одерживала победы, дела шли хорошо. К осени 1864 г. французы достигли границы Техаса по Мексиканскому заливу. Это дало им контроль над торговлей с Конфедерацией и таможенными доходами. В феврале 1865 г. генерал Базен принудил к капитуляции восьмитысячную республиканскую армию в крепости Оахака, к югу от Мехико. Хуаресу пришлось сбежать в далекий и бесплодный северный штат Чиуауа на границе с Аризоной.

Но постепенно великий замысел Наполеона III стал давать трещины. Положение французов ухудшали несколько главных проблем. Дело в том, что планы Наполеона III по превращению Мексики в источник дохода исключали любую возможность самоуправления Мексиканской империи. Если бы французы хотели создать из Максимилиана жизнеспособного императора, они должны были не увеличивать втрое государственный долг Мексики, а, напротив, сократить его и помочь стране в создании настоящей армии и администрации. Первого они не сделали бы никогда, а к созданию армии приступили, лишь когда стало слишком поздно. Австрийский император сформировал корпус из 6 тыс. добровольцев, готовых помочь его брату удержать трон, еще 1200 человек присоединил к этому формированию Леопольд I Бельгийский, отец Шарлотты. Но это не было достойной заменой мексиканской армии. К тому же маршал Базен, несмотря на свой опыт войны в Алжире, не потрудился создать разведывательную сеть и противодействовать эффективной разведке Бенито Хуареса. Коррумпированное консервативное правительство Максимилиана было так же разрозненно, как и правительство Хуареса в самые свои худшие годы. В любом случае, оно катастрофически быстро теряло поддержку в большей части страны.

Изменилась и международная ситуация. Во Франции растущая оппозиция начала осуждать Наполеона III за то, что он держит десятую часть армии неизвестно где, безо всяких шансов на возвращение. Тем временем на другом берегу Рейна «железный канцлер» Отто фон Бисмарк превращал королевство Пруссию в эффективную военную машину и пообещал железом и кровью создать новый немецкий рейх. В этих условиях ни французы, ни брат Максимилиана Франц Иосиф больше не могли отправлять солдат за океан.

Но хуже всего на положении французов и Максимилиана отразилось падение Конфедерации. В июле 1863 г., когда французы уже месяц находились в Мехико, произошла битва при Геттисберге — самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США, считающееся переломной точкой в конфликте. Победа Северян в этой битве заставила Юг перейти к постоянной обороне. Тогда же генерал Улисс Грант захватил Виксберг — последний южный оплот на Миссисипи. Это раскололо Конфедерацию надвое. Чувства Максимилиана к Конфедерации всегда были смешанными. Любой мексиканец знал, что южные штаты управляются рьяными сторонниками расширения за счет мексиканской территории. Если бы Максимилиан или Франция признали независимость Конфедерации, то дали бы Северу возможность открыто выступить на стороне Бенито Хуареса. 9 апреля 1865 г. в Аппоматтоксе капитулировал генерал Ли и, вслед за ним, одна за другой сдались остальные южные армии. К концу мая был подавлен мятеж в Техасе. В июне 1865 г. генерал Эдмунд Кирби Смит, последний мятежный командир, сдался армии Союза в Гальвестоуне.

Сразу после падения Конфедерации изменилась стратегическая ситуация и в Мексике. Если мятежники были доброжелательно нейтральны, то Союз был решительно недружелюбен к мексиканской империи. Как только сдались последние мятежники, генерал Улисс Грант отправил на границу Техаса три корпуса, численностью в 50 тыс. человек, под командованием жесткого кавалерийского командира, генерала Филиппа Шеридана. Чтобы уничтожить любые силы Базена по всей Рио-Гранде, было достаточно одной этой «Наблюдательной армии». Армейские патрули не только угрожали французским интервентам, но и регулярно снабжали оружием войска Хуареса. Более того, генерал Шеридан быстро «растерял» американское оружие и запасы провизии по пустыне и позволил Бенито Хуаресу «найти» его. Вскоре у Хуареса было четыре тысячи винтовок для перевооружения своих солдат. Около трех тысяч отставных солдат армии Союза, включая большое число негров, перешли на его сторону. Однако Хуарес был осторожен и сопротивлялся столь активному присутствию американской военной силы в Мексике. В тех сложившихся для их страны обстоятельствах все мексиканцы, вне зависимости от их политических пристрастий, понимали истинные американские намерения.

Осенью 1865 г. Базен перешел к обороне. Хотя он знал о том, что США демобилизовали свою армию, он не мог не опасаться открытого вторжения. Он даже отвел французские войска от Рио-Гранде, чтобы не дать генералу Шеридану повода для наступления. Тем самым французы также попытались решить еще одну свою проблему. Как только их войска приближались к американской границе, резко возрастало дезертирство. Однажды Иностранный легион потерял 93 солдата-дезертира только за один-единственный день. С весны 1866 г. бегство из французской армии стало превышать боевые потери.

Между тем в августе 1865 г. Бенито Хуарес и остатки его правительства были оттеснены в Эль-Пасо дель Норте (ныне Сиудад Хуарес). Но французские войска и Мексиканская императорская армия не могли прогнать Хуареса. Несмотря на дезертирство и предательство, он все еще мог посылать свою армию на поле боя.

Тем временем Конгресс США единогласно принял резолюцию о непризнании учреждения монархии в Мексике. 12 февраля США потребовали, чтобы французы вывели свои отряды из Мексики. Также США приступили к подготовке морской блокады французских кораблей, чтобы французы не имели возможности поставлять в Мексику новых солдат, и выдвинули американские войска на позиции вдоль Рио-Гранде.

В это время в Европе стало очевидно, что война между Пруссией и Францией становится неизбежной. 22 января 1866 г. Наполеон III, опасаясь внезапного нападения прусских войск, объявил о постепенном выводе французских войск из Мексики. Их отвод начался 31 мая и закончился в ноябре 1866 года. А в июле 1866 г. во время Семинедельной войны прусские войска разбили австрийскую императорскую армию в сражении при Каниггратце (ныне — Садова, Чешская республика). После этого на улицах Парижа стали говорить, что Францию ждет участь Австрии. Теперь Наполеону III солдаты были нужны на другом берегу Атлантики.

Но не только война с Пруссией стала причиной решения императора вывести из Мексики свои войска. Французский монарх понимал, что мексиканская война обходится для его страны неоправданно дорого и с каждым годом расходы на нее только растут. Так, к концу 1866 г. заокеанская авантюра обходилась Франции в 60 млн ежегодно. Весной Франц Иосиф завербовал 4 тыс. солдат для отправки в Мексику, но 6 мая США направили протест Австрии по поводу участия в конфликте австрийских добровольцев. Одной угрожающей телеграммы от госсекретаря США Уильяма Сьюарда было достаточно, чтобы австрийский император отказался от этого замысла. Один за другим сторонники Максимилиана, дома и за границей, покидали его.

Незадачливый император попытался наладить отношения с президентом Хуаресом, предложив ему заключить мир. Но тот отклонил это предложение. Тогда Максимилиан отослал Шарлотту в Европу за помощью. Но Наполеон III не пошел навстречу его просьбам, а французские солдаты, очень недовольные авантюрой своего монарха, отправляться в Мексику не желали. Шарлотта пригрозила Наполеону отречением мужа от мексиканского престола, на что тот спокойно ответил:

«Серьезно? Я также думаю, что это будет лучшим выходом из сложившейся ситуации». Тогда Шарлотта с последней надеждой обратилась в Ватикан, но все было тщетно.

Тем временем объединенные республиканские силы одержали серию значительных побед — 25 марта 1866 г. они оккупировали Чиуауа, 8 июля взяли Гвадалахару и позже в июле захватили Матаморос, Тампико и Акапулько. Теперь каждый порт был в руках республиканцев, и в них же находилась большая часть дохода таможни. 14 июня 1866 г. два батальона Императорских мексиканских войск перешли на сторону Бенито Хуареса в сражении около Матамороса на границе Техаса, оставив 300 австрийцев на растерзание. Наполеон III призвал Максимилиана покинуть Мексику. Теперь сторонники Хуареса наступали по всем фронтам. Французы оставили 26 июля Монтеррей, 5 августа — Сальтильо и в сентябре — весь штат Сонору. 18 сентября члены французского кабинета Максимилиана ушли в отставку.

Стремительное наступление мексиканской армии продолжалось. В октябре республиканцы разгромили имперские войска при Миауатлане в Оахаке, в ноябре оккупировали всю Оахаку, так же, как и части штатов Сакатекас, Сан-Луис-Потоси и Гуанахуато. 6 декабря австрийские и бельгийские добровольцы расформировались и присоединились к мексиканской армии, однако 3500 (по другим оценкам, 4648) человек не последовали их примеру и попытались покинуть страну. 13 ноября Рамон Корона и французы пришли к согласию по поводу условий освобождения Масатлана. В полдень интервенты погрузились на три корабля «Рин», «Мари» и «Талисман» и уплыли восвояси.

В январе 1867 г. республиканцы оккупировали остаток штатов Сакатекас, Сан-Луис-Потоси и Гуанахуато. 5 февраля французы покинули Мехико. Когда последний французский солдат ушел из Мексики, Максимилиан с горечью произнес: «Наконец-то я свободен!» Видимо, он устал от надоедливой и бесполезной опеки французского монарха, втравившего его в безвыходное положение. Спустя пять дней вместе со своей оставшейся армией он перебрался в город Куаретаро, в 300 милях к северо-западу от Мехико, тем самым совершив свою последнюю ошибку. Хотя Куаретаро все еще находился на проимперской территории, он был расположен слишком далеко от порта Вера-Крус, единственного, через который император мог бы бежать. К тому же город лежал в долине, которую окружали холмы. Таким образом, путь для отступления был Максимилиану отрезан.

Вскоре три раздельных колонны республиканской армии соединились у Куаретаро. К марту его окружили 30 тыс. хуаристов; акведук, снабжавший его население пресной водой, был перерезан. Город оказался на осадном положении, его защитникам грозила мучительная смерть от жажды. Императорский соратник, генерал Маркес, отправился с кавалерией в Мехико, чтобы попытаться найти там подкрепление, но на обратном пути на подходах к Пуэбле он был разбит.

Тем не менее Маркесу удалось бежать из страны, прихватив с собой миллион долларов. Но Максимилиан не был столь же удачлив. 15 мая 1867 г., спустя два месяца после того, как последний французский солдат покинул Мексику, республиканцы прорвали остатки императорской обороны. Максимилиан был взят в плен на Керро де лас Кампанос (Колокольный холм) в предместьях Куаретаро. Здесь необходимо упомянуть о том, что за четыре месяца до этого имперская кавалерия чуть было не схватила Бенито Хуареса во время смелой атаки на его штаб. Мексиканский вождь этого не забыл и прибыл к императору с уже подписанными смертными приговорами для него и его подчиненных. 13 июня 1867 г. Максимилиан был расстрелян в Куаретаро вместе со своими генералами Мигелем Мирамоном и Томасом Мехиа. Множество коронованных особ в Европе, а также другие известные личности (включая Виктора Гюго и Джузеппе Гарибальди) посылали письма и телеграммы в Мексику, выступая за сохранение жизни Максимилиану, но Хуарес отказался смягчить наказание. Он счел необходимым показать, что Мексика не может терпеть какого бы то ни было вмешательства в свои внутренние дела со стороны других стран. Шесть дней спустя после казни Максимилиана республиканцам сдалась столица Мексики — город Мехико. Республика была восстановлена. Президент Хуарес вернулся к власти в столице.

Таким образом, завершилась полная трагизма история, которая впоследствии была названа самой главной авантюрой Наполеона III. По большому счету, практически все колониальные предприятия того времени носили авантюрный характер. Если попытка удавалась — происходило расширение владений той или иной империи. Удачными оказались попытки Франции в Северной Африке, Сирии, Индостане. Так почему же было Наполеону III, который так верил в свою удачу, не попробовать закрепиться в Мексике? Попытка не удалась, но, как видно из описания происходивших событий, шанс у французского императора все же был.

Но одно дело завоевать страну, совсем другое — удержать ее. Мало захватить вражеские крепости и разбить армию противника, нужно еще создать работоспособное правительство и предотвратить гражданскую войну. Однако Наполеону III не удалось получить одобрение своего плана даже у себя в стране, и в конце концов он посчитал свою затею слишком дорогостоящей. Максимальное число французских интервентов в Мексике достигало 38 тыс. солдат. 7 тысяч человек числятся в безвозвратных потерях, из них 5 тысяч — умерли от болезней. Из оставшихся 2 тысяч убитых 1918 человек приходились на долю одного-единственного подразделения — Иностранного легиона, показывая тем самым ту важную роль, какую данное воинское подразделение играло в этой кампании.

Почти 32 тыс. мексиканцев погибли во время сражений с интервентами или были расстреляны по приговору императорского суда. Погибло также 5 600 вооруженных сторонников империи. Суммарные людские потери Мексики за пять лет интервенции приближаются к 300 тыс. человек. Пролив эту кровь, Мексика возродилась с новым чувством национальной гордости. Герой нации, Бенито Хуарес, придавший новый смысл фразе «драться до последней капли крови», умер в 1872 г. И хотя история Мексики, последовавшая за французским вторжением, полна неудач и разочарований, это была ее история. Что же касается французов, то в мексиканской авантюре они потеряли не только около 7 тыс. солдат и офицеров, но и понесли убытки в размере 340 млн франков. И что немаловажно — был нанесен огромный удар по международному престижу страны.

Гегемонистские устремления Наполеона III привели к постепенной изоляции Франции в Европе. После того как в 1863 г. император французов поддержал восставших поляков, произошло резкое ухудшение франко-русских отношений. К тому же Наполеон III не оправдал надежд в содействии отмены дискриминационных статей Парижского мирного договора 1856 г., возлагавшихся на него Александром II. Получив в 1859–1860 гг. поддержку Петербурга в приобретении Савойи и Ниццы, Наполеон не сделал ничего, чтобы помочь России в самом болезненном и важном для нее вопросе — «нейтрализации» Черного моря. Так или иначе, но русско-французское сближение, начавшееся в 1856 г., к середине 1860-х гг. исчерпало свои ресурсы.

Потеряв поддержку России, Наполеон одновременно совершил еще один стратегический просчет. Ошибочно считая Австрию основным соперником Франции на континенте, он позволил Пруссии в 1866 г. разгромить австрийцев в ходе скоротечной войны, чем создал для своей страны куда более серьезную угрозу. Пруссия уже не считала нужным скрывать свои намерения — завершить объединение Германии, превратив ее в ведущую континентальную державу. Чтобы воспрепятствовать этому, Наполеон III, поддавшись на провокацию Отто фон Бисмарка, 19 июля 1870 г. без надлежащей подготовки объявил Пруссии войну.

Назначив императрицу Евгению регентшей на время своего отсутствия, 23 июля Наполеон отправился к армии, изготовившейся к военным действиям в Эльзасе и Лотарингии. Отъездом императора попытались воспользоваться бланкисты, начавшие восстание в Париже. Их попытка была быстро пресечена столичным военным губернатором генералом Ж. Л. Трошю.

Как вскоре выяснится, отъезд Наполеона III из столицы был роковой ошибкой. Кто знает, как разворачивались бы дальнейшие события во Франции, если бы он остался в Париже…

В течение первой половины августа Рейнская армия во главе с Наполеоном III потерпела ряд поражений и оказалась блокированной в районе города Мец. Сам император успел выйти из окружения. Он отдал приказ о срочном формировании новой 120-тысячной (Шалонской) армии и поручил командование над ней маршалу М. Э. Мак-Магону, перед которым была поставлена конкретная задача — разблокировать осажденную под Мецем Рейнскую армию. Однако прусское военное командование предупредило действия Мак-Магона, окружив его войска в районе Седана силами Маасской армии. 2 сентября 1870 г. Шалонская армия была разгромлена, и Мак-Магон вынужден был капитулировать. Очевидцы рассказывали, что находившийся здесь же император во время сражения отчаянно искал смерти, бросаясь в контратаки на наступавшие колонны пруссаков. Но смерть обошла его стороной, приготовив новые испытания, связанные с личным унижением и крахом созданной им империи, которую незадолго до роковой войны он начал энергично реформировать в либеральном духе.

Если бы не эта злосчастная война, последующая история Франции могла бы сложиться иначе. После седанской катастрофы Наполеон, оказавшийся в плену, был препровожден пруссаками в замок Вильгельмзее (Вестфалия), где узнал о революции 4 сентября в Париже и формировании «правительства национальной обороны» во главе с переметнувшимся на сторону республиканцев генералом Трошю. В связи с предательством Трошю императрица Евгения вместе с сыном спешно покинула Париж. Ее приверженцы помогли им тайно выехать в Англию. В Вильгельмзее свергнутый император узнал и о подписании 26 февраля 1871 г. предварительного мирного договора, положившего конец войне и лишившего Францию двух ее провинций — Эльзаса и Лотарингии. А 1 марта 1871 года телеграф принес сообщение о том, что Национальное собрание Франции низложило его. «Собрание… подтверждает отрешение от власти Наполеона III и его династии… и возлагает на него ответственность за поражение, иностранное вторжение и расчленение Франции», — говорилось в решении парламента.

Остаток жизни Наполеон III провел в Англии, в Чизльхерсте, где и умер после сделанной ему операции дробления камней почек 9 января 1873 года. Первоначально там же был и похоронен, однако несколько лет спустя Евгения Монтихо возвела мавзолей в имперской крипте аббатства Св. Михаила в Хемпшире, куда был перенесен прах ее мужа. Последними словами бывшего императора Франции, сказанными в бреду слуге перед самой смертью, были: «Мы ведь не струсили, не струсили тогда при Седане?»

Наполеон III стал последним монархом Франции. Хотя после его кончины бонапартисты провозгласили Наполеоном IV его сына Наполеона Эжена, тому не пришлось взойти на трон. В 1879 году 23-летний принц, состоявший на британской службе, погиб в Южной Африке в стычке с зулусами.

В истории Французской империи было немало важных не только политических, но и экономических предприятий, направленных на усиление ее геополитического и финансового положения в мире. Часть из них осуществлялась в третьих странах, фактически не являвшихся французскими колониями. Но благодаря реализации на их территориях крупных экономических и инфраструктурных проектов они попадали под влияние и контроль со стороны Франции. Одними из наиболее значительных предприятий такого рода в XIX веке явились прорытие и строительство Суэцкого и Панамского каналов. Оба сооружения стали «детищами» видного французского дипломата, юриста и инженера Фердинанда Мари, виконта де Лессепса.

Сегодня о нем говорят как о человеке, который ухитрился уместить в свою жизнь главный триумф и главный провал индустриального века. Дело в том, что удачно завершившаяся работа над Суэцким каналом возвела Лессепса в ранг национального героя, обогатившего сотни тысяч соотечественников. Сооруженный им Суэцкий канал до сих пор играет важную роль в мировой торговле. А вот второй проект, напротив, уже с первой попытки оказался не только менее эффективным, но и принес своему вдохновителю клеймо мошенника и негодяя, разорившего множество людей, виновника нескольких самоубийств и политического кризиса, вызванного его махинациями.

Коррупционный скандал, фигурантом которого Лессепс оказался, считается крупнейшим за всю историю, а само название Панамского канала на долгие годы стало синонимом финансового мошенничества и обмана. Краха своего финансового творения — Панамской компании и личного позора Фердинанд Лессепс перенести не смог: сначала он потерял рассудок, а затем, не прожив и двух лет после приговора суда, умер. Однако фигура этого потомственного аристократа и дипломата была настолько почитаема во Франции и имела столь высокий кредит доверия соотечественников, что даже такой скандал не смог окончательно подорвать его репутацию. Многие французы и после суда продолжали видеть в нем скорее жертву обстоятельств, нежели прожженного афериста и обманщика.

Вот какую характеристику давал Лессепсу его современник, русский историк М. В. Барро, автор единственной биографии знаменитого француза на русском языке: «Имя Лессепса навсегда внесено в историю человечества, и навсегда сохранится память о двух главных моментах его жизни: Суэцкий канал и панамская трагедия. Как ни различны два этих события, но и в первом, и во втором Лессепс остается одним и тем же человеком. Когда он работал на перешейке, отделявшем Средиземное море от Красного, английские недоброжелатели называли его шарлатаном и Монте-Кристо. Последнее — очень метко. В судьбе Лессепса действительно много чудесного, и, хотя его подвиги носят вполне утилитарный характер, сам вершитель этих подвигов — несомненный мечтатель. Это человек грандиозных планов, немножко беззаботный относительно деталей этих планов, человек громадной энергии, не всегда осторожный в выборе средств. Суэцкое предприятие ему удалось, панамское сделалось могилой его славы, — но после первых взрывов негодования человечество не может не разглядеть и в обесславленном лице черты великие и симпатичные. У Лессепса, как у Фауста второй части, был прекрасный девиз — aperire terram gentibus (откройте Землю для наций), и, как бы вы ни поносили этого человека как «героя» Панамы, вы всегда остановите поток порицаний при словах: Суэцкий канал».

Тем не менее и сегодня некоторые специалисты считают «панамское дело Лессепса» темным и пытаются найти ответы на вопрос о том, кто и почему был в нем виноват.

Фердинанд де Лессепс родился 19 ноября 1805 г. в самом Версале — резиденции французских королей. Это было неудивительно, ведь в его жилах текла благороднейшая кровь. Род Фердинанда Мари виконта де Лессепса вел свою историю с XIV века, среди его предков были шотландские, испанские и французские аристократы. Несколько столетий предки де Лессепса служили королям и Франции, дав миру немало выдающихся личностей. А с тех пор как дипломатия стала таким же почетным занятием, как и военная служба, большинство из Лессепсов выбрало для себя именно эту стезю.

Истинный наследник своего славного рода, Фердинанд мог убедить кого угодно в чем угодно. У него никогда не иссякал поток рассказов о знаменитых родственниках. Он в красках живописал товарищам по лицею, как в XVI веке его прапрапрадед помог Генриху Наваррскому (будущему королю, именем которого, кстати, и было названо это учебное заведение) прятаться от зачинщиков Варфоломеевской ночи. С горящими глазами юноша рассказывал о своем дяде, дипломате и писателе Бартелеми де Лессепсе, побывавшем в экспедиции Лаперуза и проделавшем путь из Сибири в Петербург на упряжке лошадей, а затем явившемся в Версаль на аудиенцию к Людовику XVI в аутентичном сибирском костюме.

Судьба дипломата ожидала и самого Фердинанда. Он получил юридическое образование и в 20-летнем возрасте начал дипломатическую карьеру, заняв по протекции отца место ассистента вице-консула сначала в Лиссабоне, а затем в Тунисе. Об этом едва ли стоит рассказывать подробно, ибо служба начинающего дипломата не слишком отличалась от карьер других молодых людей, по воле родителей попавших на это поприще. Можно лишь отметить, что молодой человек своей общительностью и убедительностью суждений мастерски располагал к себе окружающих и везде обзаводился друзьями и поклонницами. Способствовала этому и его яркая внешность: спортивное сложение, которое компенсировало невысокий рост, большие темные глаза, широкая искренняя улыбка и густые темные волосы.

В 1832 г. молодой дипломат получил новое назначение — в Египет на должность французского вице-консула в Александрии. Вот что писал М. Барро об этом периоде жизни Лессепса: «Здесь он провел семь лет и с этих пор стал известным. В 1835 году в Александрии свирепствует чума. Картина, характерная для востока: болеют кварталами, умирают целыми семьями. Кто только может, бежит из города, кто остается — теряет голову. Один Лессепс сохраняет хладнокровие. Он превращает консульство в амбулаторию, ухаживает за больными и спасает умирающих. Мало-помалу спокойствие сменяет в городе панику: Лессепс становится идолом иностранной колонии и туземцев. Политика тоже не была забыта: Лессепс умел отстаивать не одни только интересы французов. Он помогал примирению Египта с Турцией и делал то же в правящих классах страны фараонов, то есть тоже мирил враждующие стороны, у него самого врагов не было, по крайней мере, в эту пору, зато друзьями были все, кто имел с ним дело».

Во время своего пребывания в Египте Лессепс и заинтересовался идеей, пленявшей уже не одно поколение политиков, предпринимателей и мыслителей. Заключалась она в создании искусственного канала на Суэцком перешейке, соединяющего Средиземное и Красное моря, кратчайшего водного пути между портами Атлантического и Индийского океанов.

Когда-то подобный судоходный путь существовал. Античные историки сообщают о том, что канал, соединяющий правый рукав Нила с Красным морем, пытались соорудить еще фиванские фараоны эпохи Среднего царства. Первое достоверное историческое свидетельство соединения Средиземного и Красного морей каналом относится к временам правления фараона Нехо II (конец VII — начало VI в. до н. э.). Этот водный путь неустанно поддерживался фараонами в рабочем состоянии. Но шли века, менялись люди и государства. Водная перемычка постепенно потеряла свою актуальность и пришла в упадок, а затем опять появилась надобность в ее восстановлении. Расширение и усовершенствование канала производилось по распоряжению персидского царя Дария I, завоевавшего Египет, а впоследствии он перешел во владения Птолемея Филадельфа, ставшего царем Древнего Египта после смерти Александра Македонского. По завершению в Египте эпохи фараонов канал пришел в состояние упадка.

Судя по упоминаниям древних историков, водный поток был так широк, что на нем свободно расходились два судна. Во II веке уже нашей эры римский император Траян углубил канал и расширил его. Но затем наступила другая эпоха, и водный путь из Африки в Красное море был заброшен. Промелькнули столетия. Проложить новый водный путь подумывали предприимчивые венецианцы, потом та же мысль пришла в голову Наполеону Бонапарту, предпринявшему в конце XVIII века свою фантастическую и авантюрную египетскую экспедицию. В 1798 г. он отдал распоряжение тщательно изучить вопрос строительства Суэцкого канала, который смог бы соединить Средиземное море с Красным. Была организована комиссия, но ее заключение разочаровало императора. Специалисты пришли к выводу, что уровень вод Красного моря на 9 метров выше аналогичного уровня Средиземного моря. То есть нужно было возводить целый каскад шлюзов. Императору назвали и сумму всех работ — 45 млн франков. Но вовсе не финансовый вопрос помешал Наполеону осуществить строительство. Вмешались обстоятельства. Императора свергли и отправили в ссылку на остров Святой Елены, а разговоры о грандиозном проекте сами собой заглохли. Между тем идея водного пути, сокращавшего путь из Европы в Азию, продолжала тревожить умы беспокойных французов. Суэцкий канал, его образ, идея — все это незримо витало в воздухе. Но кто бы мог воплотить эту технологически и экономически колоссальную задумку?

Почти в то же самое время, как в Египет прибыл начинающий дипломат Фердинанд де Лессепс, там же с группой единомышленников объявился очередной «безумец» — ученик и последователь Сен-Симона, глава утопического общества, философ Бартелеми Проспер Анфантен. И сразу же развернул здесь активную деятельность по закладке канала. Своими мыслями Бартелеми делился с молодым вице-консулом Лессепсом. Согласно некоторым свидетельствам, именно после бесед с ним молодой дипломат увлекся не только замыслом построения канала, но и идеями сенсимонизма. Ведь, помимо пространных рассуждений об общем равенстве и благоденствии, Сен-Симон предлагал для объединения людей во всем мире и два конкретных предложения — строительство Суэцкого и Панамского каналов. В отличие от этой версии, Михаил Барро утверждает, что мысль о Суэцком канале поселилась в голове Фердинанда благодаря сочинениям наполеоновского инженера Жака Мари Лепера: «Лессепс с увлечением прочел эту книгу, и с этой поры идея Лепера стала его собственной и все больше и больше овладевала его фантазией».

Но идеи идеями, а на практике Бартелеми Просперу Анфантену с его сподвижниками удалось сделать очень немногое — дали о себе знать и политические разногласия с местными властями, и технические сложности, и болезни. К тому же правитель Египта Мухаммед Али-паша пока не был настроен на поддержку подобных проектов: на море Египет еще не оправился от последствий Наваринского сражения, а на суше нужно было воевать с турками. Видимо, время воплощения грандиозной идеи еще не пришло. Так ничего и не добившись, философ Анфантен уехал на родину, но идею строительства не забросил и создал во Франции исследовательское общество, члены которого всерьез занялись изучением особенностей Суэцкого перешейка и даже подготовкой проектов канала.

Но как бы ни было сильно желание Франции покорить Суэцкий перешеек, его исполнению препятствовало одно обстоятельство — сопротивление Великобритании: уж очень не хотела могущественная держава поступаться хоть маленькой толикой своей власти над морями, равно как и ревностно следила за посягательствами на собственную огромную колониальную империю. В тот период британцы обладали самым мощным флотом в мире и контролировали морской путь в Индию через мыс Доброй Надежды. А в случае открытия канала через него могли бы отправлять свои малотоннажные суда Франция, Испания, Голландия и Германия, которые составили бы серьезную конкуренцию Англии в морской торговле. Сложность ситуации заключалась еще и в том, что Великобритания в то время имела большое влияние в Османской империи, куда с XVI века входил и Египет, и англичанам не стоило большого труда наложить турецкое «вето» на столь неудобный им египетский проект конкурентов.

Однако в то время де Лессепс во все эти тонкости не вдавался — идея сооружения Суэцкого канала запала ему в душу, но занимался он исключительно дипломатией. За должностью вице-консула в Александрии последовал пост консула в Каире, который виконт занимал до 1837 года. Начальство поощряло способного дипломата и высоко оценило мужество и организаторские способности Лессепса, проявленные им вскоре после назначения в египетскую столицу, когда там разыгралась эпидемия чумы. Блестящий молодой человек, умница, обаятельный и остроумный собеседник, в меру гуляка и шутник не только быстро стал душой местного общества, но и привлек внимание правителя Египта Мухаммеда Али. Француз настолько понравился египетскому владыке, что он попросил его стать наставником своего сына Саида Али в верховой езде. Нужно сказать, что умение лихо гарцевать и держаться в седле было в то время необходимым навыком настоящего аристократа. Заодно молодой дипломат должен был обучать наследника египетского престола хорошим манерам и основам европейского этикета. Забегая вперед, отметим, что общение ученика и учителя стало началом прекрасной дружбы, сыгравшей ключевую роль в сооружении Суэцкого канала.

В конце 1837 г. Лессепс вернулся во Францию. Там, ожидая нового дипломатического назначения, он женился на девушке из хорошей семьи, 18-летней Агате Деламаль. Этот брак продлился 16 лет. Вскоре друг за другом на свет появились пять сыновей: Чарльз Теодор, Чарльз Эйм, Фердинанд Мари, Фердинанд Виктор и Эйм Виктор. Счастливый союз Фердинанда и Агаты омрачало лишь одно обстоятельство: из их пятерых детей выжили лишь двое.

Следующие 12 лет жизни Лессепса были связаны с дипломатией: он занимал должность консула в Роттердаме, затем в Малаге, стал генеральным консулом в Барселоне, послом Франции в Мадриде. И на каждом посту Фердинанду удавалось проявить свои исключительные организаторские и полемические способности. Однако этот карьерный взлет неожиданно прервался в неспокойном для Европы 1849 году, когда Лессепс был послан вести мирные переговоры французской армии с войсками мятежного Гарибальди, сошедшимися у Рима. Национальное собрание отправило дипломата уладить конфликт между римским населением и французскими военными, ранее занявшими город якобы для защиты «духа демократических свобод». Лессепс метался между разъяренными этим вторжением римлянами и воинственно настроенным французским гарнизоном, выполняя инструкцию уже распущенного Национального собрания. Но, как выяснилось позже, он был послан в Италию лишь для отвода глаз, и французское правительство вовсе не собиралось заканчивать военные действия. Узнав об этом, гордый аристократ вспылил и вышел в отставку.

Разочаровавшись в политике и дипломатии, 44-летний Лессепс вернулся во Францию и поселился с семьей в своем поместье Ла-Шенэ, планируя построить идеальную ферму, благо земли вокруг шато были плодородные. Но через четыре года в его семье произошло два трагических события: в течение небольшого промежутка времени скарлатина унесла жизни одного из сыновей виконта и любимой жены. Фердинанд де Лессепс рисковал прожить отпущенные ему годы спокойной и размеренной жизнью сельского помещика, лишь вспоминающего о прошлых прожектах и жалеющего об упущенных возможностях, но судьба была к нему благосклонна и дала еще один шанс. В 1854 г. в далеком Египте правителем стал Саид-паша, не замедливший пригласить в гости своего старого доброго знакомого. Это значило, что у романтического и совсем еще зыбкого плана по постройке канала все-таки могло быть будущее! Идея была именно романтической и авантюрной, особенно учитывая то, что исходила от Лессепса, у которого не было ни инженерного, ни хотя бы финансового образования. Все, что им двигало, — это жажда приключений, подобных тем, которые переживали его знаменитые предки.

Так у Фердинанда де Лессепса началась совсем другая жизнь, в которой ему доведется построить нечто гораздо более грандиозное, чем деревенская ферма.

7 ноября 1854 г. Лессепс вновь ступил на египетскую землю, прибыв в Александрию на пакетботе «Ликург». Он был радушно принят Саид-пашой, которому вручил коллекцию редких револьверов. Вскоре бывший дипломат гарцевал по пустыне на ответном подарке правителя — арабском скакуне. Когда, наконец, дело дошло до обсуждения деловых вопросов и Лессепс изложил Саиду свой план, тот ответил: «Это дело решенное, можете на меня положиться».

Итак, через 23 дня череда пышных и изысканных празднеств, устроенных новым пашой в честь своего гостя, вдруг прервалась деловым событием. Мало кому известный француз, экс-дипломат, вчерашний помещик и начинающий предприниматель получил от своего друга то, чего ранее не могли добиться многие и более известные люди, — концессию на создание канала, соединяющего Средиземное и Красное моря. Это было дело громадной, поистине мировой важности! Не плавать вокруг Африки, как плыли из Санкт-Петербурга, например, на Аляску корабли кругосветной экспедиции Резанова — Крузенштерна — Лазарева в начале XIX века, а плыть из Европы через Средиземное море, через канал в Красное и прямо в Индийский океан! Это было не только невероятно важным и выгодным с экономической стороны делом, но и частью преобразования мира, прогресса, торжеством европейской науки и техники, власти человека над природой, Европы над сонным Востоком.

Однако получить добро правителя Египта (несмотря на шаткость тогдашних турецко-египетских отношений всего лишь наместника султана) еще даже не половина, а четверть дела.

Для того чтобы проект стартовал, Лессепсу нужно было заручиться поддержкой во Франции, завоевать расположение Турции, урегулировать отношения с Великобританией, ну и, наконец, найти финансирование на столь рискованную затею. Следующие четыре года жизни энергичного француза ушли на лоббирование и, как сказали бы сегодня, пиар Суэцкого канала в Лондоне, Париже, Стамбуле, Вене и Каире, и в этом деле виконту очень пригодились его природные полемические способности. Великобритания, точнее ее правительство, естественно, восприняла проект в штыки. Королева Виктория и тогдашний премьер-министр лорд Генри Джон Палмерстон были людьми умными и отлично понимали интересы и выгоды своей страны. Но уж очень их беспокоило утверждение Франции на берегах Нила. К тому же Англия контролировала морской путь вокруг мыса Доброй Надежды в Индию и далее в Китай. Пройти по этому длинному и трудному маршруту под силу было только крупным морским судам, а они у британцев были в избытке. Поэтому большая часть доходов от восточной торговли оседала в карманах английский торговцев. Постройка же Суэцкого канала полностью меняла положение — любое суденышко под парусом могло добраться до Индии за несколько недель, минуя контролируемые англичанами порты.

Отказаться от торговой монополии Великобритания, естественно, не желала и поэтому пустила против Лессепса весь арсенал своих средств по ведению информационной войны. Инженер Роберт Стивенсон, построивший мост Британия, не поленился встать со своего места в парламенте, чтобы обозвать план постройки Суэцкого канала нелепым. Палмерстон в свою очередь заявил, что планирующийся канал не что иное, как «дешевая попытка французов захватить Средиземноморье», а Фердинанд Лессепс — «дурак и мошенник».

Тот, кого назвали «дураком и мошенником», в долгу не остался и потрудился заручиться поддержкой прессы, чтобы привлечь на свою сторону мнение английского общества. Дабы переубедить возмущенных островитян, Фердинанд Лессепс даже прибыл в Лондон, вывесил из окна своего отеля на улице Пикадилли французский флаг и стал ездить по стране с речами о необходимости и пользе будущего Суэцкого канала. За один месяц он произнес 80 речей, и, хотя изменить мнение англичан французу не удалось, его собственный энтузиазм ничуть не угас. Однако денег в Великобритании Лессепс так и не получил, впрочем, как и в США, и в большинстве других европейских государств. Прочие страны, в принципе, не возражали против рискованной стройки, но и субсидировать ее не спешили. Друг Лессепса барон Эдмон де Ротшильд прямо заявил: «Ты провалишься». — «Посмотрим», — с усмешкой парировал Фердинанд.

Виконт по-прежнему был настроен решительно. Пропагандистская кампания в прессе, которую он развернул у себя на родине, взывала к патриотическим чувствам рядовых французов. «Британия препятствует осуществлению самого крупного проекта века, — говорил он. — Но неужели это нас остановит? Мы проиграли при Ватерлоо, но можем победить в Суэце. Раз проект плох для англичан, значит, он хорош для французов!» Забегая вперед, скажем, что в итоге половина денег на сооружение канала пришла от французских инвесторов, а оставшуюся сумму предоставил Саид-паша.

В отношениях с родиной, где почва для одобрения этого грандиозного строительства уже была подготовлена, у Лессепса был один важный козырь в рукаве: Франция к тому времени обзавелась новым императором — Наполеоном III, а этот авантюрист на престоле был из тех монархов, что женятся по любви. Его избранницей стала прекрасная графиня Евгения де Монтихо, приходившаяся Лессепсу двоюродной племянницей по материнской линии. Эта испанская аристократка отличалась не только редкой красотой, но и амбициозностью, авантюрным умом, а кроме того, имела огромное влияние на мужа. Впрочем, даже протекция императрицы Евгении долгое время не помогала Лессепсу — у Наполеона III, не так давно занявшего французский престол, забот и у себя в стране, и на международной арене было предостаточно, да и портить потеплевшие на фоне Крымской войны отношения с Великобританией ему не хотелось. Поэтому император долгое время предпочитал занимать роль стороннего наблюдателя и поддержку Лессепсу оказал не сразу. Кроме того, понадобилось еще семь лет дипломатических игр, интриг и соглашений, в течение которых сменились египетский правитель, турецкий султан и британский премьер-министр, семь лет непрерывных работ на канале, прежде чем в марте 1866 г. турецкое правительство наконец признало очевидное и завизировало выданную Лессепсу концессию.

Тем временем был выбран и одобрен проект будущего сооружения (безшлюзовой), и организована Всеобщая компания Суэцкого морского канала, получившая право постройки и эксплуатации канала сроком на 99 лет. Условия для нее в Египте были созданы не просто льготные, а очень льготные. Компания на десять лет освобождалась от налогов, а впоследствии они были очень незначительные. Египет получал лишь 15 % дохода от канала, остальное шло компании (75 %) и ее учредителям (10 %).

Первоначальный капитал общества составил 200 млн франков, разделенных на 400 тыс. акций, которые по настоянию Лессепса, ищущего финансирования, были объявлены в открытую продажу. То, что произошло дальше, напоминало стихийное бедствие. С одной стороны — активная кампания в прессе за поддержку канала со стороны Лессепса и антиреклама этого «мыльного пузыря» со стороны Великобритании, с другой — миллионы простых обывателей, жаждущих вложить накопленные деньги в перспективный проект. Больше половины акций осталось во Франции, причем скупили их мелкие инвесторы, представители среднего класса, помимо всего прочего пожелавшие хоть как-то «насолить» нелюбимым англичанам. Впрочем, подданные других европейских государств тоже становились собственниками акций, даже если официально их продажа была запрещена в тех странах — слишком сильно было влияние нашумевшей кампании Лессепса на массовое сознание. Оставшиеся акции были проданы в Египте, при этом более 40 % приобрел Саид-паша.

25 апреля 1859 г. на северо-востоке Египта, на побережье Средиземного моря состоялось торжественное открытие строительства Суэцкого канала. В месте, где он был заложен, вскоре возник город, получивший название Порт-Саид, ныне он вместе с Александрией носит титул «морских ворот» Египта. Строительство проходило сложно и из-за контратак англичан и протестов Турции неоднократно грозило остановиться. Были технические проблемы (лишь ближе к концу проекта технологический процесс удалось модернизировать), высокая смертность рабочих (на канале трудились в основном египтяне, но также и европейцы, жители Сирии, Аравии и других стран), эпидемии. Нанятые за бесценок египетские рабочие не жаловались, а вот французам и другим европейцам пришлось тяжело. Один из очевидцев строительства рассказывал: «Единственная провизия, которую можно достать в этих поселениях, — это рыба и сушеная икра. Нам обещают построить деревянные бараки, но пока мы помещаемся в весьма неудобных палатках. В течение дня в этих палатках, находящихся под лучами солнца, нестерпимый зной, а ночью втягиваются сырость и такой холод, что, покрывшись всем своим гардеробом вдобавок к одеялам, не можешь согреться. В дополнение всего палатки наполняются в темноте разными земноводными животными, которые сотнями ползают около постели. Роса накапливается на поверхности палатки, которая под тяжестью воды совершенно прогибается и принимает вид воронки».

Тем временем вновь обнажились и финансовые проблемы — канал требовал значительно больше средств, чем Лессепс рассчитал изначально. Этот вопрос решили благодаря выпуску новых ценных бумаг. Вдобавок ко всему в 1863 г. скончался Саид-паша, и Лессепс потерял своего главного покровителя.

Тем не менее, несмотря на тяжелые условия строительства, смерть Саид-паши и эпидемию холеры в 1865 г., работы по строительству канала продолжались. На то, чтобы утереть своим недоброжелателям нос, Фердинанду Лессепсу понадобилось почти 15 лет. И вот неутомимый мечтатель с ощущением триумфа стоит рядом с императрицей Евгенией на палубе «Орла». 17 ноября 1869 года. Торжественное открытие канала, которое влетело египетским властям в копеечку. На этом грандиозном празднике помимо императрицы Евгении присутствовало немало венценосных особ и несколько тысяч почетных гостей. Это была настоящая победа! Мощнейшее инженерное сооружение, длина которого была равна 161,9 км, глубина — 8 м, а ширина — 60 м (сегодня, после модернизации Суэцкого канала, эти параметры значительно больше), начало функционировать. Суэцкий канал сократил путь от Нью-Йорка до Бомбея на 6667 км, от Петербурга туда же — на 8963 км, а путь от Одессы на целых две трети, с двенадцати тысяч до четырех. О том, насколько выгодным оказалось это предприятие, можно судить по тому, что первоначальная стоимость суэцкой акции в 250 рублей (500 франков) впоследствии поднялась до двух тысяч рублей. Фердинанд Лессепс сэкономил путешественникам месяцы жизни, а судоходным компаниям — миллионы денежных единиц.

Неутомимый мечтатель прославил свою родину, но в первую очередь себя. Патриот Франции — так прозвали Фердинанда газеты — не мог появиться на улице, не вызвав всеобщего фурора. Однажды толпа вычислила карету Лессепса, выпрягла лошадей и сама докатила героя до места назначения. Государственные почести посыпались на бывшего дипломата как из рога изобилия. На груди Лессепса засверкал орден Почетного легиона. Даже англичане признали свое заблуждение в отношении «дурака и мошенника». Новый премьер-министр Уильям Гладстон, сменивший на посту Палмерстона, устроил в честь Фердинанда пышный прием в Хрустальном дворце, во время которого было во всеуслышание объявлено, что Лессепс становится кавалером ордена Индийской звезды.

Безусловно, англичанам есть за что благодарить Фердинанда Лессепса. Ведь именно им принадлежит в настоящее время большинство суэцких акций, и, кроме того, Суэцкий канал сокращает англичанам дорогу в Индию почти на полные пять тысяч морских миль. «Естественна поэтому перемена, которая произошла в их отношениях к герою Суэца, и если в 1857 году не все англичане разделяли мнение Палмерстона о канале как о «величайшем обмане», то в 1870 году уже не было ни одного человека, который не считал бы Лессепса благодетелем человечества вообще и Англии в частности, — писал об этом Барро. — В 1870 году англичане подносят Лессепсу золотую медаль принца Альберта и большой крест Индийской звезды, а лорд-мэр торжественно вручает ему в Гайд-Холле диплом на звание почетного гражданина столицы Англии. Вручая Лессепсу этот подарок в золотой шкатулке, украшенной лаврами и гербами Лондона и Лессепсов, лорд-мэр сказал: „Мы запишем сегодня ваше имя в книгу наших почетных граждан рядом с именами Ричарда Кобдена и Георга Пибоди — людей, дела которых, подобно вашим, были мирны и не запятнаны кровью”».

И все-таки с введением в эксплуатацию нового водного пути власти Великобритании продолжали испытывать определенные недовольства и опасения. И связаны они были, по словам автора книги «Короткий век блистательной империи» А. Б. Широкорада, с тем, что «Суэцкий канал оставался неподконтрольным Англии». «В финансовом отношении, — пишет он, — его контролировали французские компании, а политически, находясь на территории Египта, он был в руках правительства хедива (египетского монарха) и его сюзерена — турецкого султана, хотя власть последнего являлась скорее номинальной. В случае войны канал мог быть занят сухопутными войсками враждебных Англии держав. Да и самый крайний вариант развития событий — объявление Египтом в случае войны о нейтралитете канала и введение запрета на проход через него боевых кораблей всех стран — крайне беспокоил «Владычицу морей».

По мнению королевы Виктории и премьера Дизраэли, Суэцкий канал мог быть только британским, и лорды Адмиралтейства должны были решать, чьи суда пропускать по каналу, а чьи нет».

Выполняя поручение королевы, Дизраэли прежде всего постарался обеспечить своей стране экономическое господство над каналом. С этой целью в 1875 г. он с помощью банкирского дома Ротшильдов купил 176 тыс. акций у египетского хедива Измаила, находящегося на грани финансовой несостоятельности. В дальнейшем британский премьер планировал загнать его в долговую кабалу, но тут вмешались французские банкиры. Они предложили Измаилу соглашение о консолидации египетского долга, которое его полностью устроило. Характеризуя его содержание, А. Б. Широкорад писал: «Ценой этого должно было стать установление международного финансового контроля, обеспечивающего платежи по займам, а органом этого контроля становилась организация кредиторов «Касса египетского государственного долга». Сделка эта была крайне невыгодна английскому правительству, ведь оно стремилось целиком подчинить Египет своему влиянию, а теперь в Египте водворялся международный, а фактически французский контроль. В ноябре 1876 г., помимо опеки «Кассы египетского долга», англо-французский кондоминиум назначил хедиву еще двух финансовых контролеров. Один из них был англичанином, зато другой — французом. Первый контролировал доходы, а второй — расходы египетской казны». Эта экономическая сделка явилась новым инструментом в борьбе Британской и Французской империй за сферы влияния на Ближнем Востоке. Следующим шагом в этом направлении стали выдвинутые Англии политические условия. На конференции послов великих держав, созванной в июне 1882 г. в Константинополе по инициативе Франции, англичан обязали «не искать в Египте каких-либо территориальных приобретений или исключительных выгод». Впрочем, данное тогда обещание «Владычица морей» вскоре нарушила. Уже к концу сентября того же года египетские войска были разгромлены англичанами и весь Египет, а вместе с ним и Суэцкий канал оказался под их властью.

Интересно отметить, что на строительство Суэцкого канала ушло более 430 млн франков, и первые годы эти затраты не окупались, но прошло несколько лет, и все поняли, что новый искусственный водный путь — революция в международном судоходстве. И к 1875 г. он стал одним из самых прибыльных предприятий мира. Правда, сам Египет вплоть до второй половины ХХ века (национализация Суэцкого канала произошла в 1956 г.) от этого сооружения на своей территории почти ничего не имел.

Сегодня Суэцкий канал, условная географическая граница между Европой и Азией, сохраняет статус одного из важнейших в мире искусственных водных путей. Он неоднократно становился эпицентром и политических, и военных конфликтов, и всякий раз, как только судоходство на нем прерывалось, мировая экономика терпела существенные убытки.

Но вернемся к судьбе Фердинанда Лессепса. Окрыленный успехом, он вернулся на родину, где сразу же был прославлен как национальный герой. Во Франции виконт, отметивший уже 64-летие, совершил свой очередной «безумный» поступок: после 16-летнего вдовства женился на 20-летней Луизе-Элен Отар де Брагар. Но, несмотря на огромную разницу в возрасте, этот брак оказался счастливым, в нем родилось 12 детей, 11 из которых дожили до зрелого возраста. Молодожены обосновались в шикарном особняке на улице Монтень. Дорогой паркет в нем был скрыт бесценными персидскими коврами, а стены украсили броские картины в золоченых рамах. Каждый вечер Лессепсы давали ужин для дюжины гостей. Остальное время Фердинанда было поделено между торжественными приемами, интервью для европейских газет и посиделками в парижском Географическом обществе, где он подружился с Жюлем Верном.

В 1875 г. Фердинанд де Лессепс был выбран почетным членом Английского королевского общества, а в 1884 г. — членом Французской академии.

Казалось бы, жизнь создателя Суэцкого канала подошла к зениту, он немалого достиг: стал состоятельным и известным человеком, окружил себя многочисленными любящими домочадцами, и, наконец, ему удалось воплотить в жизнь одну из самых фантастических идей человечества. Но, видимо, не мог этот человек довольствоваться спокойной обыденной жизнью, его ум снова будоражила грандиозная идея — строительство Панамского канала. В то время де Лессепс, конечно, и предположить не мог, чем обернется для Франции и для него лично осуществление этого масштабного проекта.

Панамский канал, который соединяет Карибское море, Атлантический и Тихий океаны, до сих пор считается одной из самых величайших и, несомненно, самых сложных строек за всю историю существования человечества. Его не зря называют восьмым чудом света. Этот шедевр инженерной мысли — один из самых напряженных, протяженных и сложных в исполнении искусственных водных путей в мире. Да и вряд ли еще какое-либо другое сооружение на Земле имеет такую богатую и драматическую историю.

Панамский канал — это настоящее чудо инженерного искусства. Один из его протоков отличается самой высокой пропускной способностью в мире. Протянулся канал от Панамы (на побережье Тихого океана) до Колона (на побережье Атлантического океана), обеспечивая прохождение свыше 12 тыс. океанских судов в год. Его длина относительно невелика: всего 81 км и 600 м. 65 км проходят еще и по суше, а 16,5 км по дну Лимонской и Панамской бухт. А между тем этот канал привел к настоящему перевороту в экономике и судоходстве на всей нашей планете. Стоит только представить себе, насколько сократился путь для судов, которые следуют из Нью-Йорка до Сан-Франциско. До сдачи в эксплуатацию этого жизненно необходимого водного пути судам приходилось преодолевать расстояние почти в 23 000 км между двумя городами. Благодаря же каналу этот отрезок пути сократился всего до 9 500 километров. Канал расположен в Панаме, маленькой латиноамериканской стране, лежащей на Панамском перешейке. Сегодня это удивительное по своей красоте государство, а Панамский канал — одна из его главных достопримечательностей, своеобразный памятник упорству и героизму людей, принимавших участие в его строительстве. И уже мало кто помнит, что еще в начале XX века его название было синонимом жульничества, обмана и махинаций в особо крупных масштабах.

Довольно узкий участок суши под названием Панамский перешеек, соединяющий Центральную и Южную Америку и находящийся между Тихим и Атлантическим океанами, был известен европейцам с начала XVI века. Примерно с того же времени беспокойные умы не покидала идея создания на нем искусственного водного пути, соединяющего два могучих океана. Среди ее авторов были и испанские конкистадоры, и итальянские мореплаватели, и английские путешественники, и немецкие ученые, и французские предприниматели, и американские военные.

Первый проект судоходного межокеанского канала предложил в начале XVI века европейский исследователь Тихого океана Альваро де Сааведра Седрон (Серон). Позднее король Испании Филипп II направил инженера Антонелли исследовать местность, чтобы затем соорудить водный путь — от Атлантического океана к Тихому — вдоль русла реки Чагрес. Вернувшись в Испанию, инженер сообщил, что строительство канала невозможно из-за высоких гор, пересекающих Панаму с востока на запад. И тогда испанцы стали строить новый морской флот на Тихоокеанском побережье. И все равно разгруженные с каравелл грузы надо было перевозить на мулах и лошадях по «королевской дороге» с одного побережья на другое. Мало того что это было неудобно, всегда существовал риск нападения пиратов, которые уже несколько раз сжигали город Панаму.

О возможности построить канал через Центральную Америку упоминал в 1550 г. и португальский мореплаватель Антонио Гальвао. Он доказывал, что это существенно облегчит преодоление пути между Атлантическим и Тихоокеанским побережьем. Подходящим для этого местом он считал Дарьенский перешеек — узкую, 48-километровую полоску между Центральной и Южной Америкой. Испания, владевшая в ту пору американскими колониями, сочла это предложение невыгодным, так как это могло подорвать монополию страны на сухопутные пути в этих районах.

Впрочем, на протяжении нескольких последующих веков этот замысел так и оставался несбывшейся мечтой. В начале XIX века некая французская фирма «Август Соломон и К°» в поисках средств для реализации проекта обратилась к правительству своей страны и пыталась привлечь к участию в проекте Россию (последнему не суждено было воплотиться из-за удаленности объекта строительства и отсутствия у России свободных финансовых средств). Предложили принять участие в проекте и испанскому кабинету министров, но Испания вновь отказалась.

Тем временем территория страны, получившей позже имя Панама, освободилась от испанских колонистов и стала частью Колумбии. И с середины XIX века ее уникальное географическое положение в связи со стремительным развитием экономических отношений стало особенно притягательно для коммерсантов и политиков обоих континентов. Примерно в это же время Колумбия начала активно предлагать потенциальным инвесторам концессии на транспортную модернизацию Панамского перешейка. Декрет правительства республики Новая Гранада[19] от 30 мая 1838 г. (именно на ее территории предполагалось вести строительство канала) определил условия концессии и привилегии, получаемые французской строительной компанией. Вот их суть: «…Сообщение может быть сухопутными дорогами, рельсовыми дорогами или каналами… Коммуникации и пошлины за проезд передаются во владение на 45 лет…

Республика сохраняет за собой только право на 1 % с доходов от канала и на 2 % со всех других коммуникаций… Работы должны быть закончены за 10 лет».

Но, конечно, больше всего в строительстве такого канала были заинтересованы США, которым в 1846 г. удалось добиться от Колумбии права беспошлинного транзита через Панамский перешеек и договора на строительство через него железной дороги. Согласно договору, США гарантировали суверенитет Новой Гранады над Панамским перешейком и равные права на эксплуатацию любого пути через перешеек. В 1855 г. североамериканская компания завершила строительство железной дороги через Панамский перешеек. Между тем рост объема транзитных грузов с Атлантического побережья США на Тихоокеанское побережье Южной Америки и обратно требовал строительства и водного канала, который сократил бы путь морских судов на тысячи морских миль. Владельцам такого канала это уже сулило огромные барыши.

Однако в успехе такого масштабного проекта Америка до конца уверена не была, к тому же в то время у нее была сильная соперница в борьбе за влияние в Центральной Америке — Великобритания. В 1850 г. эти государства заключили между собой компромиссный договор Клейтона — Булвера, по которому каждая из них отказывалась приобретать исключительные права на будущий канал и брала на себя обязательство гарантировать его нейтралитет. В течение двух десятилетий США и Великобритания так и не могли решить, кто из них главенствует в этом вопросе. И тут в конце 1870-х гг., вдохновленная небывалым успехом Суэцкого проекта, воспользовавшись непримиримыми противоречиями между двумя державами, в игру вступила Франция. Собственно, французы, в числе которых был знаменитый Лессепс, даже не особенно старались уговорить представителей местной власти, поскольку выгоды такого проекта были вполне очевидными. Тем более что от колумбийцев не требовались ни уступки, ни льготы, Франция не претендовала ни на ограничение суверенитета Колумбии, ни на контроль над областью канала.

О своем интересе к строительству канала между Тихим и Атлантическим океанами Лессепс заявлял с середины 1870-х гг., и хотя в те годы он занимался и другими инфраструктурными проектами (в частности, рассматривал возможность проведения железнодорожного сообщения из Европы в Азию), Панама постепенно вытеснила для него все остальные. Успех Суэцкого канала настолько вскружил бывшему дипломату голову, что мсье Фердинанд уже не особо и задумывался, что и где предстоит ему строить. И совершенно зря. Если идея сооружения канала витала в воздухе уже несколько столетий, то о том, где именно его следует строить, единого мнения не было. Слишком уж диким и неосвоенным был Панамский перешеек — сплошное нагромождение скал, царство непроходимых джунглей и болот, бурная и своенравная река Чагрес… Так или иначе, немецкий географ и естествоиспытатель Александр фон Гумбольдт, например, считал, что Панама представляет собой слишком уж дикую и гористую местность, чтобы строительство на ее территории канала можно было счесть делом целесообразным, а потому в качестве альтернативы предлагал пробить его в обе стороны от озера Никарагуа. Идеи предлагались самые фантастичные: подземный туннель, железная дорога для кораблей, канал со 120 шлюзами… Была высказана и единственно разумная версия: канал с небольшим числом шлюзов, расположенных только в тех местах, где путь преграждали горы. Однако, как мы увидим впоследствии, де Лессепс не воспользуется этой идеей и предложит строить прямой канал на уровне моря, точно такой же, что был построен им в Суэце.

В конце 1870-х гг. Панамский перешеек исследовала экспедиция Парижского географического общества. Вывод был сделан благоприятный: проложить по нему искусственный водный путь вполне реально. И в 1878 г. Франция получила от Колумбии 99-летнюю концессию на строительство. Еще через год в Париже собрался международный конгресс, на котором были заслушаны различные выступления, доводы «за» и «против» строительства канала. Доводы «за» отличались восторженностью, доводы «против» тонули в зевках присутствующих. Кто-то посмел высказаться о том, что только профессиональные инженеры имеют право принимать решение о подобном строительстве, но это предложение не нашло поддержки. Слишком дорога была французам мысль, что Лессепс во второй раз за столетие прославит их родину. Публика с восторгом слушала своего национального героя, который с уверенностью утверждал: «…Я гарантирую, что Панамский канал будет проще для строительства и содержания, чем Суэцкий!»

В итоге из 136 делегатов конгресса восемь проголосовали против строительства, 16 — воздержались, 38 — не пришли на голосование. Идею Панамского канала, которому предстояло соединить Атлантический и Тихий океаны, поддержали 74 делегата. Из двух проектов-фаворитов, от Франции и США, победил тот, что был представлен французами. Англичане, конечно, не пришли в восторг от появления «третьей силы», поскольку вообще противились любым преобразованиям в Новом Свете, а американцы по-прежнему настаивали на идее строительства канала через Никарагуа и потому тоже пополнили стан врагов Лессепса. Вот как характеризовал оба проекта М. В. Барро: «Американский проект предлагал воспользоваться бассейном озера Никарагуа, занимающим площадь в 9680 квадратных километров и лежащим на 35 метров ниже Атлантического океана. Длина канала проектировалась в 290 километров среди почвы вулканического характера, с 17 шлюзами; стоимость была 800 миллионов франков. Второй проект принадлежал двум французским морякам — Реклю и Визу. По этому проекту канал предполагалось вести в долине реки Чагрес, причем массив Кулебры, хребта, соединяющего через перешеек Анды с Кордильерами, прорезать тоннелем и к Тихому океану выйти у Панамы. Канал Виза — Реклю проектировался без шлюзов, общего уровня с океанами; длина его определялась в 75 километров, грузопровоз в семь миллионов тонн, тариф в 15 франков за тонну и ежегодная прибыль в 42 миллиона франков. Во время дебатов авторы этого проекта отказались от тоннеля, решив, что лучше прорезать Кулебру каналом с отрытой поверхностью, то есть под открытым небом. Вторым слабым местом проекта была река Чагрес. Это своего рода американский Терек: в сухое время почти ручеек, в дождливое — грозная река с капризным и быстрым течением. При нормальных условиях быстрота ее течения равняется 15 кубическим метрам в секунду в летнее время и в среднем 120 зимою; но эти нормальные условия очень часто и неожиданно изменяются, уровень реки в одну ночь поднимается на шесть метров, а скорость течения доходит до двух тысяч кубических метров в секунду. Считаясь с этим препятствием, Реклю и Виз проектировали устройство плотины с уровнем воды в загражденном резервуаре на 30 метров выше уровня канала. Однако конгресс признал соседство такого сооружения весьма опасным для предприятия, а потому предложил прорыть одновременно три канала: один — для Чагреса и его правых притоков, второй — морской и третий — для левых притоков. Само собою разумеется, что эта тройная траншея предполагалась не через весь перешеек, а только в соседстве с Чагресом. Что касается направления канала, то конгресс большинством голосов (78 против 8) признал лучшим направление от Лимонского залива к Панамскому». Итак, по итогам конгресса было решено строить бесшлюзовой канал через Панаму. На его постройку должно уйти 12 лет и миллиард франков. Фердинанду Лессепсу предстояло откорректировать природу во второй раз.

Сразу после парижского конгресса для реализации задуманного было создано акционерное общество «Всеобщая компания Панамского межокеанского канала», во главе которого, конечно, встал знаменитый француз. На тот момент ему уже исполнилось 74 года. Одно только имя этого почтенного человека, казалось бы, гарантировало успех новому предприятию. Еще бы, великий француз, с блеском соединивший Средиземное и Красное моря, открывший прямой путь кораблям из Средиземноморья в Индийский океан, который теперь строит канал между Тихим и Атлантическим океанами, воплощая вековую мечту человечества — представить себе более «доходчивую» рекламу было невозможно. Но увы, уже через десять лет беспечный энтузиазм французов сменится горьким сожалением.

Когда-то Лессепс не мог распродать акции Суэцкого канала. Теперь все было иначе: выпущенные в 1880 г. акции Компании Панамского канала разлетелись с фантастической скоростью на ветру всеобщего ажиотажа. Они пользовались стабильно высоким спросом и стоили, даже по современным меркам, чрезвычайно дорого, что не помешало приобрести их более чем 800 тыс. человек. В этом не было ничего удивительного, все свято верили в успех грандиозного строительства. Кстати, в одном из журналов «Форбс» богатый инвестор дал короткое интервью, в котором признался, что если бы он жил в то время, изучив все возможные риски, он бы без единого сомнения вложил бы бóльшую часть средств в строительство Панамского канала.

В декабре 1879 г. вместе с семьей Лессепс поехал в Америку осматривать место будущих работ. Вернувшись после этого во Францию, он официально заявил в «Известиях Парижской академии», что «из осмотра местности стало очевидным, что прорытие перешейка для морского канала с постоянным уровнем, без тоннеля и шлюзов, не представит никакого затруднения». Он даже признал возможным понизить стоимость грандиозного предприятия до 843 млн франков. Как никогда, он был полон энергии и энтузиазма, будучи уверенным, что успех Суэцкого канала обязательно повторится в Панаме. Он весьма искусно и убедительно описывал радужные перспективы будущего строительства в своих статьях, осознанно, хотя и ложно проводя параллели между Панамой и Суэцем. «Известно, — писал он в одной из многочисленных публикаций, — как мы действовали в суэцком предприятии, точно так же мы будем действовать в панамском, и как там я имел успех, так и здесь я рассчитываю на такой же успех. Мы истратили для Суэцкого канала 505 миллионов, а вернули Франции (это всякий может проверить, мы отдали отчет правительству) 1 миллиард 250 миллионов. Вот почему я имею сторонников среди народа и везде. Нет скромного буржуа, крестьянина, мелкого торговца, у которого не было бы суэцкой акции. Мне случилось как-то ехать к себе в бюро в фиакре. Получив за проезд 35 су, кучер протянул мне руку и сказал: «Господин Лессепс, я ваш акционер». Вот люди, которые совершили суэцкое предприятие! Они же совершат панамское, и Панамский канал будет открыт в 1889 году. Пример Суэца справедливо увеличивает число и доверие акционеров Панамы. Вот уже 16 лет, как открыт Суэцкий канал, а там еще работают (намек на затянувшиеся работы в Панаме). В Панаме у нас имеются средства, каких не было в Суэце; как видно из сметы, мы имеем 57 тысяч паровых лошадей, что дает (это легко рассчитать), считая паровую лошадь равной силе десяти человек, работу 570 тысячам человек, то есть армия в 570 тысяч людей вдобавок к 20 тысячам землекопов, которыми мы располагаем на месте работ. Так вот, со всем этим мы на пути к открытию в 1889 году канала, достаточного для всех кораблей, какие плавают в настоящее время, а по мере нужд будущего мы увеличим канал подобно тому, как это мы делали в Суэце, который давно дает прекрасную прибыль акционерам, а между тем мы еще работаем там. Я был в Панаме, с друзьями, с искусными инженерами, с представителями торговых палат; их отчет скоро напечатают, и тогда все убедятся. Только французы могут делать такие дела без помощи правительства и финансистов. Этот народ, самый преданный и бескорыстный, соорудил Суэцкий канал, и он же соорудит Панамский. У нас знаменитейшие инженеры, молодые люди; я люблю молодежь, хотя мне восемьдесят лет. Старость соображает, молодость исполняет. Так вот, у нас пять дивизий инженеров, и весь свет убежден, что мы не можем не достигнуть желательного результата. От Тихого океана до Атлантического у нас целый ряд мастерских и все средства, какие имеются теперь для таких предприятий. Мы видели, как взрывались динамитом горы, каменные скалы в 100 кубических метров взлетали на воздух, как булыжник. Мы счастливы тем, что можем уверить после только что сделанной поездки, что канал будет открыт в 1889 году…»

Символическое открытие строительства Панамского канала произошло 1 января 1880 г. — в устье реки Рио-Гранде состоялась церемония закладки первого камня. Но по-настоящему строительные работы начались только лишь через год. Высокопоставленных особ на открытии строительства не было, но поскольку сам Фердинанд Лессепс, как герой Суэца, являлся важной особой, то символическую борозду для Панамского канала провела его дочь. Этот торжественный и трогательный момент тут же поспешили осветить в прессе: «работы по строительству начались, открытие Панамского канала состоится в 1888 году…»

В 1884 г. к Панамской компании присоединился человек, чья роль стала судьбоносной в истории строительства канала, — это был молодой инженер Филипп Бюно-Варилья. Как и Фердинанд де Лессепс, он был из тех людей, кого принято называть искателями приключений. Авантюристы по натуре, оба они были одержимы разнообразными дерзкими идеями. У Фердинанда де Лессепса таких идей было несколько, и, как мы уже знаем, при жизни он стал свидетелем торжества одной из них — Суэцкого канала. Для Филиппа Бюно-Варильи идеей «фикс» стало строительство Панамского канала, и ради ее воплощения он был готов пойти на все, и позже действительно пошел на многое. Сначала энергичный молодой человек был руководителем одного из подразделений компании в Панаме, а затем возглавил и всю стройку.

Впрочем, как бы ни старались Фердинанд де Лессепс и Филипп Бюно-Варилья, и какие бы усилия ни прикладывали их подчиненные, строительство канала продвигалось очень медленно. Сняв верхний слой почвы, строители обнаружили не мягкую породу, а скалы. Выяснилось, что «научные изыскания» — так Лессепс называл поверхностный анализ местности — снабдили строителей ложными данными. Стоимость стройки моментально возросла. А панамские почвы продолжали преподносить сюрпризы. Во время дождей они осыпались и смывали не только технику, но и людей. Панамский перешеек оказался одним из самых сложнейших геологических участков земной поверхности — гористый, покрытый непроходимыми джунглями и глубокими болотами. Здешние горы, образовавшиеся в результате вулканической деятельности, представляют собой смесь твердых скальных пород с мягкими, причем смесь беспорядочную и расположенную под разными углами. Строители канала прошли шесть больших геологических разломов и пять центров вулканической активности. Работая под палящим солнцем, при очень высокой влажности, под проливными тропическими дождями они совершали настоящий подвиг. С горькой иронией мы теперь в XXI веке шутим о том, как хорошо, что инженеры прошлого не располагали детальной информацией о геологии перешейка и обо всех остальных природных «сюрпризах», иначе Панамский канал вряд ли был бы когда-нибудь построен.

Но геологические особенности Панамского перешейка и технические трудности при строительстве канала оказались не самым страшным испытанием для первопроходцев. Настоящей напастью стала беспредельно высокая смертность на строительстве. Бичом влажных тропических лесов Панамы, кишащих насекомыми, были желтая лихорадка, малярия, дизентерия. На строительстве канала одновременно работало около 20 тыс. человек, большую часть рабочих составляли завербованные на Карибских островах чернокожие потомки рабов. Рабочие стройки, занимавшиеся тяжким физическим трудом и жившие в условиях ужасающей антисанитарии, гибли от смертельных тропических болезней, справиться с которыми французы не могли. По некоторым оценкам, с 1880-го по 1888 г., пока продолжалась наиболее активная фаза строительства канала французами, от инфекций погибло от 20 тыс. до 25 тыс. рабочих. Несмотря на высокие заработки, текучесть кадров была высокой. Рабочие и инженеры, которым посчастливилось выжить, увольнялись и бежали со стройки. «Люди умирают один за другим, их поражает желтая лихорадка и малярия, врачи не могут справиться с эпидемией, рабочие бегут со строительства, как от проклятого Богом места», — писал в своих донесениях один из главных инженеров. Первые случаи желтой лихорадки среди рабочих были зафиксированы через пару лет после начала работ. Эпидемия продвигалась куда быстрее, чем строительство. Вскоре смертность достигла 300 человек в месяц. Суеверный ужас охватил работников, особенно местных. Поговаривали, что смерть витает в воздухе (по сути, так и было: смерть несли комары). Заманить рабочих на стройку становилось все сложнее, приходилось нанимать дорогостоящих французов из-за океана. Страшно представить, но многие из них приплывали уже со своими гробами, чтобы, так сказать, «подстраховаться».

В конце 1887-го под давлением молодого инженера Филиппа Бюно-Варильи Лессепс вынужден был согласиться на переход к шлюзовому каналу. Для корректировки проекта из Франции был вызван автор нынешнего символа Парижа — инженер Александр Гюстав Эйфель, который только что закончил строительство своей знаменитой башни в столице. Кстати, еще в 1879 г. А. Г. Эйфель критически отнесся к первому варианту проекта Лессепса — строительству бесшлюзового канала. Теперь в его задачу входило спроектировать те самые шлюзы, от которых изначально отказались. Эйфель проект подготовил. Рассчитали смету, сколько понадобится дополнительно денег. Оказалось, нужны еще 1 млрд 600 млн золотых франков, кроме уже потраченного. Нужно было любыми путями привлечь инвестиции, но делать это было все сложнее.

Таким образом, и Эйфель не смог исправить положение — у компании в очередной раз иссякли средства. К 1888 г., по первоначальному замыслу Лессепса году окончания строительства Панамского канала, на него было затрачено более чем 300 млрд долларов, что для того времени считалось просто-таки колоссальной суммой, а работы не были закончены даже на треть. Прошло девять долгих лет с начала строительства, бюджет был значительно превышен, но только сейчас пришло наконец полное понимание того, что проект Фердинанда Лессепса был изначально неверным. На горизонте «Всеобщей компании Панамского межокеанского канала» замаячило банкротство.

Предчувствуя крах, еще в 1885 г. Фердинанд де Лессепс и компания решили выпустить на рынок выигрышный заем объемом 600 млн франков. Для проведения такой операции, с которой руководство Панамской компании связывало свои последние надежды, было необходимо разрешение правительства и парламента, получить которые было непросто ввиду все более очевидного кризиса проекта и политических интриг. Чтобы продавить нужное решение, де Лессепс, его компаньоны и помощники развили мощную лоббистскую кампанию, на которую ушло три года. За это время были выпущены два обычных облигационных займа, не требовавших официальной санкции. Чтобы привлечь инвесторов, купонная доходность облигаций была увеличена до 10 %. В апреле 1888 г. парламент одобрил выпуск выигрышного займа, увеличив его сумму до 720 млн франков. Однако подписка на облигации, начавшаяся в июне того же года, закончилась полным фиаско.

Чтобы заверить держателей ценных бумаг компании в успехе проекта, Фердинанд де Лессепс и его сын Шарль отправились в поездку по Франции, выступая с пламенными речами на собраниях вкладчиков. Главный инженер строительства Панамского канала Филипп Бюно-Варилья отправился в Санкт-Петербург в безуспешной попытке найти инвесторов в России.

Тем временем в Париже накалялись страсти. Новый облигационный заем компании не собрал тех средств, на которые рассчитывало ее руководство. Французам надоело верить обещаниям Лессепса и вкладывать деньги в затянувшееся предприятие, к тому же доходившие до Франции сведения о реальном положении дел в Панаме слишком противоречили официальным оптимистическим заявлениям компании. В этом, по-видимому, заключается одна из главных ошибок панамского предприятия Лессепса — информационная политика и финансовая непрозрачность. Фактически с самого старта панамский проект сопровождался неслыханной рекламой, на которую затрачивались огромные средства. Чтобы объяснить потенциальным акционерам, какие доходы сулит сооружение канала между Тихим и Атлантическим океанами, Лессепс развернул мощную пропагандистскую кампанию в прессе. Многочисленные газеты и журналы наперебой рассказывали о выгоде масштабного строительства, привлекая новых и новых инвесторов.

«Чем более мы изучаем, — писали в одном издании, — систему предстоящего выпуска облигаций, тем более убеждаемся в блистательном успехе предприятия. Без всякого преувеличения можно сказать, что кто подпишется на них, тот будет иметь немедленно прибыль в 60 франков на каждый лист». «Сегодня, — писали в другом издании, — кончается подписка, бегите быстрее в конторы, заручитесь хоть чем-нибудь. Этот великий человек имел до сих пор 400 тысяч поддерживавших его покупками, скоро число их возрастет до миллиона!..» Вот как описывал эту информационную кампанию М. В. Барро: «Это был какой-то оглушающий, гипнотизирующий поток красноречия, превращавший самую рассудительную толпу в панургово стадо. Не мудрено поэтому, что даже люди, никогда не доверявшие своих денег каким-либо банкам и хранившие их в чулках и кубышках, увлеклись красноречием Лессепса и его сподвижников и отдавали свои сбережения. «Ведь это означает только увеличение наших сбережений», — говорили одни. „Что такое Панама? — спрашивали другие. — Ведь это второй Суэц, то есть канал, приносящий доход и прославляющий имя Лессепса”…»

После столь обширной рекламы подписка на акции действительно начала быстро расти. Состоятельные фермеры, предприниматели, торговцы, ремесленники, хорошо зарабатывающие служащие, квалифицированные рабочие — все вкладывали свои доходы в акции и облигации компаний. Профессиональные же финансисты, сознавая призрачность планов Лессепса, относились к ним с осторожностью. Участие банков в крупнейшем строительстве свелось в основном к размещению ценных бумаг компании. Широкая рекламная кампания, которую развернул Фердинанд Лессепс, помогла привлечь инвестиции вкладчиков (в основном это был многочисленный класс средней и мелкой буржуазии), однако и сама она «съела» немалую долю средств. К тому же выяснилось, что трассу будущего канала пересекает американская железная дорога и компания была вынуждена купить ее по завышенной втрое цене. Таким образом, еще до начала земляных работ на Панамском перешейке было истрачено 60 млн долларов, что составляло две трети от стоимости Суэцкого канала. А между тем потенциальные вкладчики регулярно получали только обнадеживающие прогнозы, о сложностях же ничего не говорилось.

Вообще в основании Панамского проекта, который нередко именуют крупнейшей финансовой авантюрой, изначально лежало несколько ошибок, сочетание которых впоследствии и обернулось катастрофой. Кроме уже названных просчетов, безусловно, главным оказался неверный проект. Каким бы замечательным организатором ни был Фердинанд Лессепс, какой бы широтой знаний и интересов ни отличался, он не имел образования инженера и потому, как и его соратники, недооценил сложность предстоящего строительства. Сразу после беглого осмотра местности бывший дипломат заявил, что «прорытие перешейка для канала без тоннелей и шлюзов не представляет никакого затруднения», что и явилось его роковой ошибкой.

Это уже потом стало очевидным, что скальный грунт вулканических холмов Панамы — это не песок египетской пустыни, да и нет в Египте таких своенравных и бурных рек, как в Панаме, в сезон дождей выходящих из берегов! Стоило принять во внимание и такие факторы, как перепад высот по маршруту канала и частые оползни. Следовательно и проложить здесь канал по образцу Суэцкого, на уровне моря и без шлюзов — задача в то время практически невозможная.

К тому же крупнейшие каналы — Суэцкий и Кильский — пересекали низменные равнины. Панамский же предстояло проложить по пересеченной местности. Забегая вперед скажем, что строительство Панамского канала значительно превосходило все существовавшие к тому времени водно-технические сооружения — и по масштабу земляных работ, и по сложности прокладки трассы. Но, к сожалению, первые строители не учли все трудности, не изучили предварительно особенности здешней местности, почв, капризного климата и сопряженных с ним тяжелых тропических болезней.

Следующая ошибка, допущенная руководством Панамской компании, — оценка стоимости проекта, которая оказалась чрезмерно заниженной. Поначалу его цена определялась суммой, эквивалентной $214 млн, затем — более $168 млн, после она еще дважды была уменьшена — до $131 млн и, наконец, до $120 млн. Само же строительство, по мнению Лессепса, должно было занять не более шести-восьми лет. Третья ошибка, самая знаменитая, заключалась в том, что в финансировании строительства Панамского канала ставка была сделана на частных инвесторов. Известный экономист и историк Андрей Аникин в книге «История финансовых потрясений» с уверенностью утверждает, что, «если бы не проблема денег, компания, вероятно, достроила бы канал, хотя и с запозданием против объявленных сроков. Предприятие Лессепса погубили не геология, техника и климат — его погубили финансы». Строительство канала финансировалось не на деньги финансовых тузов и крупных банков, а за счет средств мелких вкладчиков — французских рантье. Чтобы продать свои акции и облигации, компания должна была обещать публике быструю и приемлемую по уровню прибыль на вложенный капитал. Если бы реальная стоимость работ изначально была оценена правильно, возможно, они бы и не начались, поскольку организаторам предприятия просто не удалось бы собрать необходимый стартовый капитал.

В дальнейшем все эти ошибки в совокупности и привели к краху масштабного проекта — крупнейшей стройки столетия. Впрочем, пока еще Ф. де Лессепс, как и другие члены руководства компании, все-таки надеялся на благоприятный исход грандиозного мероприятия. Однако чуда не произошло.

Начатая в июне 1888 г. подписка на облигации Панамской компании помогла собрать всего лишь 254 млн франков, из которых 31 млн тут же ушел на выплаты банкам, обслуживающим эмиссию. К тому же по закону компания должна была выделить из собранных денег резервный фонд для выплаты выигрыша и погашения облигаций. Руководители ее всеми усилиями пытались избежать банкротства: на собраниях акционеров отец и сын Лессепсы уверяли присутствующих в том, что строительство закончится в срок и деньги рекой потекут в кассу компании.

Министр финансов, считавший сохранение Панамской компании делом государственной важности, внес в палату депутатов законопроект о льготном режиме погашения ее долгов, но на этот раз депутаты проголосовали против. Это означало конец для деятельности компании. Вскоре суд департамента Сена по гражданским делам сначала назначил в нее временных управляющих, а 4 февраля 1889 г. официально объявил о ее банкротстве и ликвидации. М. В. Барро писал, что к этому моменту «расход предприятия превосходил миллиард франков, но можно сказать положительно, что больше трети этого капитала ушло неизвестно куда. Расход на рекламу, несомненно, представлял чудовищную цифру в пятьдесят миллионов, но это все-таки не миллиард. Стоимость работ, произведенных ко времени краха, и машин определена проверочной комиссией в 450 млн, итого — 500, но все же и это не миллиард, а половина. После этого справедливо будет заключение, что панамское предприятие, имевшее целью прогресс человечества, было на самом деле какой-то язвой, заражавшей организм Франции.

От ошибки к ошибке, от преступления к преступлению — такова вкратце история Панамского канала».

В процессе ликвидации компании выяснилось, что на ее балансе не осталось ликвидных активов, за исключением гигантской недокопанной канавы и кучи ржавеющей техники в сельве Центральной Америки. Крах столь масштабного предприятия повлек за собой разорение тысяч мелких инвесторов (ведь только небольшая доля ценных бумаг принадлежала юридическим лицам). Общее же число физических лиц, пострадавших в результате банкротства компании, составило около 700 тысяч. Именно по этой причине компания являлась народной, а ее банкротство потрясло всю Францию и имело для страны немалые негативные экономические и политические последствия. На протяжении нескольких лет компания забирала в среднем до 200 млн франков народных сбережений в год, и все они пошли прахом, поскольку при ликвидации у нее практически не оказалось ценностей хотя бы для частичной уплаты долгов держателям облигаций, не говоря уж об акционерах. Французские экономисты считают, что эта катастрофа существенно подорвала во Франции конца XIX века склонность к сбережению, являющуюся важнейшим фактором экономического роста.

Скандал разразился в 1891 г., за год до предполагаемого окончания строительства. Лессепс неожиданно заявил, что канал все-таки должен иметь шлюзы и плотины. Подобного поворота событий обманутая в лучших ожиданиях общественность не потерпела.

Затем началось расследование, выявившее грандиозную коррупцию. Хотя прямого воровства и расхищения достоверно установлено не было, выявились факты расточительства, халатности, некомпетентности и коррупции в высших эшелонах власти. Из всех денег, собранных компанией (1,3 млрд франков), 104 млн составили расходы на услуги банков и 250 млн были выплачены в виде процентов по облигациям и их погашения в срок. Руководители компании обвиняли подрядчиков в завышении цен и недобросовестности: им было выплачено около 450 млн франков, но доля реально выполненных работ в общей смете не превышала одной трети. Кроме того, для того чтобы спасти строительство канала, руководство компании многократно подкупало французских чиновников, парламентариев, журналистов, а также их колумбийских коллег. Делалось это через посредников и агентов, которые имели доступ в высшие сферы государства и секретно передавали деньги нужным людям. Главные посредники были алчными авантюристами, не стеснявшимися в средствах. Они собирали компрометирующие документы, чтобы шантажировать получателей взяток. Возник криминальный список таких лиц, фамилии части из них стали известны, другая часть скрывалась за непонятными кодами. Все это привело к сенсационным разоблачениям, политическим интригам и скандалам во Франции, которые стали причиной падения трех правительств. В аферах, связанных с Панамским каналом, оказались замешаны не только различные высокопоставленные чиновники, 510 депутатов парламента и сам президент палаты депутатов Бюрдо, но и многие министры, включая бывшего министра Байго, взявшего взятку в 300 тыс. франков, и будущего премьера Жоржа Клемансо. В связи с этим по шокированной Франции прокатилась волна самоубийств «заинтересованных лиц».

Началось следствие над руководством Панамской компании, которое длилось около трех лет. В декабре 1893 г. в Париже начался суд над организаторами панамского строительства. На скамье подсудимых оказался сам Фердинанд Лессепс, к тому времени уже совсем старик, его старший сын Шарль, также участвовавший в проекте и, кстати, серьезно подорвавший в Панаме собственное здоровье, а также десятки других людей. К судебным разбирательствам привлекли и незадачливого Г. Эйфеля. Присутствие 87-летнего Фердинанда Лессепса было признано излишним, и суд над ним проходил заочно. Находящиеся в зале суда остались под впечатлением обвинительной речи, в которой Ф. Лессепс предстал перед ними скорее жертвой обстоятельств, нежели коварным мошенником. «Приступаю к разбору этого дела с чувством глубокой скорби, — сказал обвинитель. — Перед судом нашим предстали люди с незапятнанным прошлым, занимающие в обществе высокое положение, а некоторые из них задумали и выполнили величественные сооружения, содействовавшие славе нашего отечества. А между тем именно этим лицам приходится ныне отвечать на обвинение в мошенничестве и злоупотреблении доверием. До последней минуты я надеялся, что они представят доказательства своей невиновности. Тщетная надежда! После происходивших на последней неделе прений факты, на которые опирается обвинение, остались не опровергнутыми, вследствие чего долг повелевает мне требовать от вас не реабилитации, о которой я сам стал бы охотно хлопотать, а позорного приговора. В числе лиц, представших перед вашим судом, один стоит неизмеримо выше прочих. Это — господин Фердинанд де Лессепс. Если его здесь нет, то только вследствие его преклонного возраста и недугов. В этом трагическом приключении потерпели крушение его имя, его репутация, его слава. Этот гениальный муж, стоявший на одной высоте с венценосцами, унизил себя до мошеннических проделок, он не побоялся превратить в нищих тысячи людей в надежде осуществить свою мечту, в которую он верил, как в свою звезду. Бок о бок с этим разорением сооружались колоссальные состояния, что выглядит издевкой над общим бедствием…»

По решению суда Фердинанд и Шарль Лессепсы были приговорены к пяти годам тюрьмы и денежному штрафу. А Эйфель, обвиненный в получении от Панамского общества 19 млн франков за фиктивные работы, — к 2 годам тюрьмы и 20 тыс. франков штрафа. Но позднее кассационный суд отменил ему приговор за истечением срока уголовной давности.

На деле никто из осужденных не отбыл положенного срока: в отношении Ф. Лессепса приговор не вступил в силу по причине его возраста и заслуг, а приговор остальным четырем обвиняемым был отменен судом высшей инстанции через четыре месяца. Стоит отметить, что никто из взяточников вообще не понес никакой уголовной ответственности. К слову сказать, пострадавшие инвесторы Панамской компании относились к создателю этой аферы Фердинанду Лессепсу весьма снисходительно. В большинстве своем люди не обвиняли старика в нечестности, а даже жалели. Более того, когда стал известен приговор, в газетах появились заметки о необходимости помиловать Лессепса. Гораздо большее негодование у потерявшей свои средства публики вызывало жульничество чиновников и политиков. Как пишет автор французской книги «Панамские аферы» (1934): «Суждения публики были в пользу обвиняемых. Это мнение, сначала нерешительное, понемногу укреплялось; пострадавшая от опрометчивости Лессепсов публика все же относилась к ним снисходительно; она понимала, что их честность выше всяких подозрений, и жалела их… Если судьи рассчитывали изменить направление внимания публики, этот маневр провалился: средний француз предпочел приберечь свое негодование для жульничества парламентариев».

Был ли действительно виновен в мошенничестве Фердинанд Лессепс, или же этот пожилой человек просто оказался жертвой самообмана и стал пешкой в чужой нечистоплотной игре, теперь, наверное, уже не установить. Но того общественного позора он перенести уже не мог. Любой мог видеть, что Лессепс был морально раздавлен. Вмиг состарившийся, он практически сошел с ума. Аристократ и искатель приключений, талантливый организатор и неисправимый мечтатель умер в декабре 1894 года в своем имении в Ла-Шене близ Орлеана. Имя его было оправдано спустя годы. Как случилось так, что казалось бы успешное предприятие, организованное талантливым и неординарным человеком, потерпело столь сокрушительный крах? На этот вопрос частично ответил М. В. Барро, характеризуя самого Лессепса: «В 1885 году, 23 апреля, вступая в число академиков, Лессепс не без гордости называл себя «географом на свой лад». Он называл себя в то же время «человеком дела», в противоположность «мечтателям». На самом же деле он всегда оставался этим мечтателем. Что привлекает его к Суэцу? Книга… Чем занят его мозг в пустыне от моря до моря? Тоже книгой. Он перечитывает там рассказы Библии о евреях, об их пути, о чудесах Моисея. Правда, слог Лессепса не блещет красками, но это ошибочно считают за верный признак практичности. С пером в руках Лессепс тяжел и холоден. Он не умеет отразить на бумаге полет своей фантазии, но она летит высоко, опережая факты, взрывая перешейки, срывая горы, песок, скалу — все равно. Зато, когда он говорил, особенно после, он увлекал, даже больше — гипнотизировал толпу. Это очень метко определил Ренан, отвечая на речь Лессепса, по порядку академических избраний. «Без сомнения, никто, — сказал Лессепсу Ренан, — не убеждал в наше время сильнее, чем вы». Здесь заключается разгадка панамского краха: Лессепс увлекся сам и увлек других. Однако в этом решении вопроса только половина истины. Лессепс мог увлечься, но когда уже начались не мечты, а действительность, когда оказались очевидными промахи «чисто научных изысканий», болота — камнем, крепкие скалы — рухляком, — когда все это обнаружилось, а Лессепс все-таки продолжал рекламировать успех предприятия, в эту пору для него нет оправдания».

Сегодня историкам удалось установить, что панамской аферой заправляли искусные кукловоды. Их имена и деяния довольно подробно описаны в книге российского филолога, писателя, журналиста и финансового аналитика С. М. Голубицкого «Великие аферы XX века». По его мнению, за банкротством Панамской компании стояли «авантюрист космического масштаба с мировым именем» Корнелиус Герц и барон Жак де Райнах. Вот что он пишет об их деятельности: «Корнелиус Герц практически с самого начала играл одну из центральных ролей в распределении финансовых потоков Международной Компании по строительству межокеанического Панамского канала. Ясное дело, что Фердинанд де Лессепс не возражал, когда к нему приставили шустрого Герца: ведь не с улицы он явился — сам премьер-министр рекомендовал. Второй кукловод Панамского скандала носил имя барона Жака де Райнаха. Жак происходил из славного рода, получившего дворянский титул в наиболее подходящее для того время: прусский король посвятил в баронство деда Жака в самый разгар революционных антимонархистских выступлений. Роль де Райнаха заключалась в том, что он собственноручно распределял взятки в правительстве и парламенте». Позднее к разделу «панамской добычи» присоединились и в США, где главным махинатором стали «нью-йоркский банкир Джесси Зелигман, который отвечал за формирование инвестиционного пакета «Международной компании» на Диком Западе» и уже хорошо нам знакомый парижский инженер Филипп Бюно-Варилья. Но об этом речь пойдет в следующей главе этого раздела.

Несмотря на скандалы и судебный процесс, строительство Панамского канала не остановилось. Как только страсти поутихли, выяснилось, что обманутые вкладчики могут спасти хоть часть своих денег лишь при условии, что строительство будет продолжено. В год смерти Фердинанда Лессепса, в 1894-м, во Франции была создана новая Компания Панамского канала, которая очень медленно, но продолжала строительные и изыскательские работы. Через некоторое время во Францию приехал до этого пребывавший в Панаме Филипп Бюно-Варилья, принявший деятельнейшее участие в работе новой компании и ставший одним из ее крупнейших акционеров. Пока парижские газеты смаковали подробности супергромкого скандала, в джунглях Панамы он размышлял не только о будущем Панамского канала, но и о своем будущем. Когда-то Бюно-Варилья приехал на стройку рядовым инженером, дослужился уже до генерального директора, именно он убедил де Лессепса перейти к «шлюзовому» каналу, и теперь ему вовсе не хотелось уходить в политическое небытие. Возвратившись в Париж, Филипп Бюно-Варилья просто ждал своего часа. Он свято верил, что современный мир уже не обойдется без Панамского канала.

Впрочем, и на этот раз вскоре остро встала проблема инвестиций, работы в Панаме остановились. Бюно-Варилья начал истово искать нового крупного инвестора уже за пределами родной страны. И в конечном счете это дело взяло в свои руки не европейское государство, а Соединенные Штаты Америки. Неутомимый Филипп Бюно-Варилья, как ураган, примчался в США для лоббирования панамского проекта, и дело получило совсем другой оборот. Усилия, которые предпринял энергичный француз, чтобы убедить американские власти и общественное мнение в преимуществе продолжения французской инициативы, позже принесли ему славу одного из самых известных и эффективных лоббистов в политической истории США, а заодно и репутацию хитрого и нечистого на руку авантюриста. В ход шли и восхваления Панамского перешейка и французского опыта, и доверительные беседы с политиками, и теплые взаимоотношения с прессой. В итоге Бюно-Варилья своего добился: в 1902 г. США купили имущество новой Компании Панамского канала и все права на продолжение его строительства. Был разработан новый договор, по которому вся полоса земли, по которой проходил канал, изымалась из-под суверенитета республики Колумбии. Города Колон и Панама объявлялись свободными портами. Охрана канала возлагалась на правительство Республики Колумбии. Правительство США обязывалось единовременно выплатить правительству Республики Колумбии жалкую сумму в 10 млн долларов и затем ежегодно выплачивать небольшую денежную компенсацию в 250 тыс. долларов. Этот договор уже 18 марта 1903 г., через месяц после приобретения прав на канал, был подписан обоими правительствами и представлен на ратификацию их сенатам.

Однако вскоре процесс застопорился из-за сложных отношений США с Колумбией, не проявившей особую уступчивость при ратификации нового договора о строительстве и управлении каналом. Сенат Колумбии под давлением народных масс, возмущенных кабальными условиями, отверг договор, требуя обеспечения своего суверенитета над зоной канала и желая получить за представляемую концессию большую компенсацию. Отказ сената Колумбии вызвал бурю возмущения среди правящих кругов США. Президент Теодор Рузвельт предлагал не церемониться со случайными владельцами нужной Америке территории и расправиться с ними по своему усмотрению. Пустив в ход подкуп и нажим, американские предприниматели Уолл-стрита через свою агентуру 4 ноября 1903 г. устроили «панамскую революцию». При поддержке США и не без активной помощи интригана Филиппа Бюно-Варильи Панаме удалось отделиться от Колумбии. Так возведение межокеанского канала поставило второй рекорд. Никогда — ни до, ни после этого — специально под коммерческую сделку не создавалось независимое государство. Оценивая впоследствии значение деятельности Бюно-Варильи в решении панамских проблем, Теодор Рузвельт заявлял: «Я взял Панаму, потому что Бюно-Варилья преподнес мне ее на серебряном блюде».

Вновь образованная республика Панама, включающая 84 тыс. км², в том числе и зону прохождения будущего канала, объявила себя независимой от Колумбии, и во главе ее стали проамериканские прожженные дельцы. Т. Рузвельт немедленно предписал командирам американских военных судов, стоящих в Колоне и тихоокеанском порту Мексики — Акапулько, не допускать высадки на берега Панамы колумбийских войск, направляющихся туда для подавления «революции». Американская дирекция Панамской железной дороги также отказалась перевозить для этой цели колумбийских солдат. Всего через неделю после «революции» США поспешили формально признать независимость и самостоятельность Республики Панамы.

Участник первой панамской аферы, авантюрист Филипп Бюно-Варилья, лично вручил первому президенту Панамы Герреро вместе с деньгами флаг будущего государства. Говорят, что он был придуман самим Бюно-Варильей за бокалом бурбона в цветах американского флага и сшит в Вашингтоне женой француза. Взамен ловкий парижанин был назначен полномочным министром нового государства. В этом качестве он и подписал 18 ноября 1903 г. договор о постройке канала на еще более выгодных условиях для США, чем тот, который был ранее отвергнут сенатом Колумбии. Знаменательно, что в качестве официальной панамской печати под ним была поставлена печать США. «Печатью бесчестия» назовут ее потом латиноамериканцы. Руководство Панамы вскоре ратифицировало этот договор, который даже не перевели на испанский. 26 февраля 1904 г. территория, прилегающая к каналу, в 1422 км² с населением 14,47 тыс. человек была присоединена к США и названа «Зоной Панамского канала». Республика Колумбия не рискнула на войну с американцами и была вынуждена признать свое поражение.

А что же Филипп Бюно-Варилья? Весной 1904 г. он распрощался с Америкой и вернулся во Францию. В качестве офицера он участвовал в Первой мировой войне. Ни к дипломатической деятельности, ни к инженерным изысканиям он больше не возвращался. Как пишет С. Голубицкий, «в 1977 году закончился «вечный мандат» Филиппа Бюно-Варильи: американский президент Джимми Картер и президент Панамы Омар Торрихос подписали договор, по которому Соединенные Штаты вернули канал Панаме 31 декабря 1999 года». К тому времени «доброго гения» Панамского канала уже давно не было в живых — он скончался в 1940 году.

Постройка канала была возобновлена в 1904 году. Рузвельт принял решение о том, что американская государственная комиссия будет возводить объекты собственными силами, не доверив проведение работ частным компаниям-подрядчикам. Постепенно все дела на строительстве взяли в свои руки военные инженеры под эгидой Министерства обороны США. Главным инженером канала стал Джон Фрэнк Стивенс, который в свое время построил Великую Северную железную дорогу. На этот раз руководством был выбран правильный проект: шлюзовой. Это было гораздо дешевле по сравнению с вгрызанием в земную твердь до уровня мирового океана. Д. Ф. Стивенс также предложил создать искусственное озеро, перегородив плотиной реку Чагрес. Длина озера получалась 33 км, что почти вдвое уменьшало объем работ. Всего для осуществления строительства Панамского канала потребовалось более 70 тысяч рабочих.

Американцы, учитывая печальный опыт своих предшественников, существенно откорректировали проект канала. Кроме того, что они сделали ставку не на частный капитал, а на государственное финансирование и хорошо отладили процедуру управления строительством. Пришли им на помощь и современные открытия в области медицины: к тому времени было установлено, что губителями строителей канала, переносчиками желтой лихорадки и малярии являлись москиты и комары, поэтому на территории были предприняты беспрецедентные усилия по уничтожению коварных насекомых.

Помня о неудаче первой попытки прорыть канал, американцы направили на борьбу с переносчиками смертельных болезней большую экспедицию, возглавляемую Уильямом Кроуфордом Горгасом — 1500 человек. О масштабах их деятельности красноречиво говорят опубликованные данные: требовалось вырубить и сжечь 30 км² кустарников и мелких деревьев, выкосить и сжечь траву на такой же площади, осушить 80 га болот, вырыть 76 км водоотводных канав и восстановить 600 км старых рвов, разбрызгать 570 тыс. литров масел, уничтожающих комариные личинки в очагах размножения. Но результат был достигнут: популяция комаров была практически сведена на «нет» и рабочим больше не угрожали малярия и желтая лихорадка. Однако и в этом случае не обошлось без человеческих жертв — в ходе второго этапа строительства Панамского канала погибло 5600 человек.

В 1907 г. Джона Фрэнка Стивенса заменили Джорджем Вашингтоном Гоеталсом. Этот человек был протеже президента, и возглавил он уже прекрасно отлаженные и организованные строительные работы. К 1913 г. было закончено сооружение трех гигантских шлюзов, ставших настоящим чудом света. Стены каждой шлюзовой камеры, которые отливали с помощью огромного 6-тонного ковша, были высотой с 6-этажный дом. На каждую серию шлюзов: Гатун на Атлантическом побережье и Педро Мигель и Мирафлорес — на Тихоокеанском, ушло более 1,5 млн м³ бетона. Соорудили эти шлюзы для того, чтобы уменьшить количество земляных работ.

Изучением уникального и масштабного строительства в зоне Панамского канала интересовались видные ученые и инженеры из разных стран мира. Из России с этой целью в район работ были направлены известные инженеры путей сообщения: в 1911 г. — Тимонов, а в 1913-м — Ляхнитский. На многие годы их отчеты стали бесценной информацией для российских инженеров, проектировавших и строивших каналы и шлюзы.

Строительство длилось десять лет и было завершено в 1914 году. Объем извлеченного грунта на «американской» стадии работ составил 182,6 млн м³. Если прибавить результаты «французского» этапа, то эта цифра увеличится до 204 млн м³. Это в 25 раз больше, чем масса грунта, вырытого при строительстве тоннеля под Ла-Маншем.

Сколько именно средств потратили США на Панамский проект, точно не известно. По официальным данным, Панама «стоила» американской казне около 400 млн долларов, по не официальным — значительно больше и этой суммы, и тех колоссальных затрат, которые понесли французы. На тот момент это был самый дорогостоящий строительный проект в истории США. Хотя реальные затраты в итоге оказались на 23 млн долларов меньше первоначальной американской оценки. Однако результат себя оправдал. Первое судно, корабль «Кристобаль», прошло по Панамскому каналу из Атлантического в Тихий океан 15 августа 1914 года. На его борту находился «добрый гений» строительства Филипп Бюно-Варилья. На прохождение судну потребовалось 9 часов. Благодаря искусственной артерии судно, шедшее из Эквадора в Европу, «сэкономило» около 8 тысяч километров.

Однако широкого общественного резонанса это столь долго ожидаемое событие не вызвало — началась Первая мировая война и людям было уже не до Панамы. Впрочем, в Америке также не обошлось без скандала с коррупционным душком, в котором были замешаны самые могущественные люди страны, но масштабы его были гораздо более скромными, чем у французов.

Между тем официальное торжественное открытие Панамского канала состоялось 12 июня 1920 года. Тогда же началось и его активное использование. Геополитическое и экономическое значение нового искусственного водного пути, заслужившего репутацию одного из инженерных чудес света, стало ясно вскоре после его открытия: морской путь из Атлантики в Тихий океан сократился во много раз. Добраться из одного океана в другой можно всего за несколько часов, правда, стоить это будет немалых денег. Сегодня ежегодно собирается приблизительно 1,8 млрд долларов пошлин.

Панамский канал играет огромную роль в морских перевозках. Хотя он и был построен 100 лет назад, но отвечает всем современным требованиям. Причем грузоперевозки с каждым годом увеличиваются, но водный путь из Атлантики в Тихий океан постоянно модифицируют и улучшают. Число людей, обслуживающих работу Панамского канала, сравнительно невелико — всего 10 тыс. человек. Ежегодно через одну из самых знаменитых рукотворных транспортных артерий мира проходит весьма «солидный багаж» — 1 350 000 т, около 5 % мировых грузоперевозок.

Несколько десятков лет управление самим каналом и так называемой зоной Панамского канала (территории, по которой он проходит) осуществлялось США. На территории Панамы почти весь ХХ век размещались воинские подразделения и вспомогательные службы, учебные центры и аэропорты, жилые здания и электростанции, то есть все то, что должно обеспечивать комфортную жизнь 35-тысячного корпуса американской армии и гражданских лиц, обслуживавших канал. В качестве компенсации США в 1903 г. единовременно уплатили Панаме 10 млн долларов и далее ежегодно выплачивали арендную плату за пользование Панамским каналом 250 тыс. долларов. С течением времени условия аренды поменялись. Так, в 1972 г. ежегодная компенсация за зону Панамского канала составляла уже 1,93 млн долларов при ежегодной прибыли в размере 100 млн долларов, получаемой США за эксплуатацию канала. И тарифы, по требованию панамской стороны, периодически пересматривались. К началу 1980-х гг. Панама стала шестым по величине финансовым центром мира — свободной зоной Колон — и второй по товарообороту свободной зоной в мире после Гонконга.

Последний американский солдат покинул Панаму 1 декабря 1999 года, а 14 декабря того же года США передали Панаме свои права на Панамский канал и 10-мильную зону Панамского канала. Впрочем, США оставляли за собой право военного вмешательства в случае возникновения ситуаций, ставящих под угрозу его безопасность и нейтралитет.

Сегодня Панамский канал играет важнейшую роль и в мировой экономике, и в жизни небольшой республики, ставшей его родиной. Кстати, управляют его двумя (из четырех) стратегическими портами (Кристобалем в Атлантике и Бальбоа в Тихом океане) бизнес-структуры уже не США, не Панамы и не стран Западной Европы, а Китая. Впрочем, время берет свое, и в наши дни это сложное инженерное сооружение уже не выглядит таким современным, как казалось раньше, не соответствует все растущим экономическим требованиям и его пропускная способность. В конце 2006 г. в Панаме было принято решение о расширении и модернизации предмета национальной гордости. Обновленный и усовершенствованный канал обещали представить глазам публики к 2015 г., но масштабная реконструкция затянулась, и церемония открытия расширенного сооружения состоялась уже в 2016 году. Так что долгий путь Панамского канала продолжается…

Алжирскую войну, которая длилась с 1954-го по 1962 г., и поныне считают одним из важнейших событий в истории Франции второй половины прошлого столетия. Ведь она не только привела к потере ее самой значительной колонии в Северной Африке, считавшейся жемчужиной Французской империи, но и подобно урагану с небывалой силой сотрясла политическую и экономическую систему страны, все французское общество. Достаточно лишь упомянуть о том, что эта война стала причиной двух военных путчей, появления тайной ультранационалистической организации «Секретная армейская организация» (ОАС), проведения серии массового террора и, словно всепожирающая раковая опухоль, в конце концов разрушила организм Четвертой республики.

Историки, все как один, называют ее «долгой, кровопролитной и невиданно жестокой». Но кроме этих «дежурных» эпитетов, все остальное в их характеристиках алжирских событий заметно разнится. Одни склонны считать мощный всплеск национально-освободительной борьбы в Алжире следствием ослабления и выведения с мировой арены «старых» империй (таких как Франция, Англия, Испания, Португалия) и появления новых — в первую очередь США и СССР. Другие кровавую бойню и ужасающий по своему масштабу террор тех лет приравнивают к геноциду алжирского народа, начало которому было положено французскими колонизаторами с момента захвата Алжира. Третьи (к их числу относятся публицисты Бернар Коль и Тауэс Титрауи) называют эти события «двойным гражданским конфликтом, в котором арабы сражались с арабами, а французы — с французами». Другими словами — этакой своеобразной гражданской войной, охватившей две взаимозависимые друг от друга страны. Ну а представители советской исторической науки долгое время называли эти события народно-демократической революцией алжирского народа. Сегодня же некоторые исследователи, проводя параллели с современностью, находят много общего между ситуацией, сложившейся в отношениях Франции и Алжира в 60-е гг. прошлого столетия, и действиями нынешних алжирских радикальных исламистов, главным инструментом которых остается все тот же террор. Недаром одна из статей журналиста Д. Назарова, посвященная очередной годовщине алжирской войны, намекает на эту похожесть даже своим названием — «40 лет назад кончилась война за Алжир. Но кончилась ли она?» И таких, совершенно разных точек зрения на боевые действия более чем пятидесятилетней давности встречается в исторической литературе немало.

Да что там историки! Неоднозначную оценку алжирских событий долгое время давали и представители французской власти. Вплоть до конца прошлого столетия для обозначения боевых действий в Алжире ими использовался термин «восстановление общественного порядка». И только в 1999 г. Национальное собрание Франции официально признало их «войной».

Такая смена формулировки во многом была обусловлена изменениями, произошедшими со времени окончания этого военного конфликта как в жизни участвовавших в нем стран, так и в мировой политике в целом. Но не только. С каждым годом мир узнавал о нем все больше и больше подробностей, мало известных или не известных доселе фактов, которые меняли устоявшиеся представления о ходе и характере некоторых событий, роли в них различных военных и политических группировок, отдельных политиков и военачальников и даже целых стран. Хотя и поныне не все тайные пружины этой войны стали явными, а загадки разгаданными. О некоторых из них и пойдет речь в этой главе.

Драматические события алжиро-французского противостояния 60-х — начала 70-х гг. ХХ века «не отпускают» умы и сердца не только тех, кто их пережил, но и людей нынешнего поколения. За минувшие полстолетия отношение к этой трагической странице истории, общей для Франции и Алжира, прошло сложный путь — от стремления «все забыть» до потребности «все узнать». Сегодня Алжир, по выражению известного французского историка Бенджамина Сторы, «стал центром „войны памятей”». «Ощущение, которое возникает сегодня в связи с алжирской войной, — пишет он, — это ощущение выхода из состояния забвения, причем в обеих странах. Это имеет отношение к историческому изучению данной темы. Сначала имело место исследование памяти. Это была задача первостепенной важности: ведь только сознательное присвоение памяти в ее разнообразных модификациях позволяет признать прошлое прошлым, то есть не переживать его как настоящее. И в этом смысле работа историка над алжирской тематикой отнюдь не лишена определенного катарсического эффекта. Этот трудный анализ позволяет увидеть, как функционирует, с одной стороны, память, с другой — забвение, с одной стороны, знание, с другой — незнание; как могут сосуществовать общая история и одновременно отказ признавать другого».

По мнению историков, восстановить реальный ход событий алжирской войны можно, лишь взяв на вооружение такие принципы, как истина, справедливость и доверие. Только так можно избавиться от полувековой «французской лжи». А чтобы глубже проникнуть в суть алжирской проблемы и лучше понять особенности «колониального существования» Алжира, необходимо окунуться в то далекое прошлое, когда на земли так называемых «Варварийских владений» (так именовались в средневековой Европе государства Магриба) впервые пришли французские завоеватели.

Надо сказать, что Алжир стал первой североафриканской страной, подвергшейся нападению европейских колонизаторов. Что касается французов, то их военные экспедиции в эту страну относятся еще к XVI веку. Столетием позже им удалось установить с алжирцами дипломатические и торговые отношения. Так что в XVII в. Франция уже имела на побережье Алжира в Ла-Кале «Французское агентство» («бастион Франции») и обладала там монополией на торговлю хлебом.

Завоевание Алжира было задумано еще Наполеоном, который, как мы знаем, был особенно не равнодушен к территориям средиземноморского бассейна. Он первым увидел выгоду от использования этой страны Францией в качестве сырьевой колонии, рынка сбыта и источника дешевой рабочей силы. А еще захват Алжира, что немаловажно, существенно повысил бы на мировой арене статус Франции как крупнейшей колониальной империи. В связи с этим П. П. Черкасов справедливо подчеркивал: «Обладание Алжиром, не говоря уже о природных богатствах этой страны, превращало Францию в ведущую державу в районе Западного Средиземноморья и открывало путь для распространения французского влияния на Тунис и Марокко, а также для проникновения в Черную Африку». В богатстве и возможностях Алжира великий французский полководец убедился на практике: во время Итальянского и Египетского походов именно алжирцы снабжали его армию продовольствием. Но при Наполеоне дальше обследования алжирского побережья и разработки планов военных операций дело не пошло: из-за поражений в войнах против Испании и России ему стало не до Алжира. Да и как можно было думать о захвате новой колонии, если ему не удалось удержать многие старые?

Вернувшиеся на трон после свержения Наполеона Бурбоны тоже были не прочь отхватить этот лакомый кусочек Магриба, а заодно и приструнить не в меру дерзких и наглых алжирцев, взимающих дань с европейских государств за… ненападение на их торговые корабли. Но сделать это было не так-то просто. Дело в том, что Алжир в то время был достаточно сильным государством, живущим в основном за счет доходов от пиратства. Будучи отменными моряками, алжирцы держали под контролем не только все средиземноморское побережье, но и совершали набеги даже на земли Прованса и другие французские территории у пролива Ла-Манш. Дурную славу самых беспощадных мастеров морского разбоя им принесли братья Арудж и Хайраддин Барбаросса. По национальности они были греками с острова Лесбос и исповедовали христианство. Но когда их остров захватили турки, братья быстро «сориентировались» и приняли ислам. Правда, новой религии они служили не за страх, а за совесть, до конца своих дней ведя беспощадную священную войну против гяуров — «неверных». Их деяния оставили в истории такой кровавый след, который не стерся и за пять веков. В то же время надо признать, что именно благодаря им, особенно Хайраддину, получившему титул бейлербея (бея над беями), являющегося талантливым военачальником, был объединен центральный Магриб и установлены территориальные пределы Алжира. Однако страна, получившая название Алжирское регенство, еще долго находилась под управлением Османской империи. Только в середине XVIII в. алжирцам удалось окончательно сбросить с себя номинальную власть турок и образовать сильную независимую военную республику.

Все это время отношения между Алжиром и Францией были неровными. Несмотря на мирный договор 1628 г., алжирцы продолжали грабить французские корабли, нападать на французские поселения, уводя их жителей в плен. Достойный отпор они получили во времена правления Людовика XIV, который отправил в 1682 г. к берегам Алжирского регентства эскадру под командованием адмирала Авраама Дюкена, одного из величайших морских героев Франции. Подойдя к столице государства, городу Алжиру, он впервые применил незадолго перед тем изобретенные молодым офицером Бернаром Рено д’Элисагаре бомбардирские галиоты (мортирные лодки). Став на якорь у стен Алжира, 5 галиотов обстреляли его навесным огнем. Бомбардировка привела к страшным разрушениям в городе. В результате этой операции Дюкен смог освободить несколько сотен французских рабов. Но окончательно сломить сопротивление пиратского государства ему удалось лишь в следующем году, после повторного обстрела Алжира. В 1684 г. между странами был заключен новый мирный договор, но действовал он недолго.

Правители Алжира сменяли один другого, но их политика на протяжении последующего столетия оставалась неизменной. В итоге под данью пиратского государства оказались практически все европейские государства. К примеру, Дания ежегодно откупалась от него 100 тысячами талеров, Королевство обеих Сицилий — 24 тысячами пиастров, а Португалия, Австрия и даже Англия с Голландией — дорогими подарками алжирским деям. И только Франция не платила ничего, и даже долги Наполеона за полученное им от алжирцев продовольствие оставались не погашенными. Более того, в 1819 г. она предъявила правившему тогда дею Хусейну III (Гусейну-дею) ряд необоснованных требований, поддержала в 1824 г. восставшие против него кабильские племена, а в 1825 г. вопреки его запрету укрепила свой бастион в Алжире. В ответ на это дей увеличил налог для французской торговой компании с 60 тысяч франков до 200 тысяч франков. Но и его французы платить отказались. Все это и привело 29 апреля 1827 г. к знаменитому дипломатическому скандалу, когда во время аудиенции дей Хусейн, раздраженный тем, что Франция не обращала никакого внимания на его денежные требования, и возмущенный высокомерным поведением французского консула Деваля, нанес ему по лицу «удар веером» (или опахалом).

Это публичное оскорбление посланника было использовано французским королем Карлом X как предлог для снаряжения к берегам Магриба новой военной экспедиции, возглавил которую военный министр граф Луи Огюст де Бурмон. Он сумел проявить при взятии Алжира во всем блеске свои прекрасные военные дарования. На захват города ушло не более 20 дней. Поняв, что дальнейшая его оборона невозможна, дей, по словам А. Б. Широкорада, «сдал его вместе с 2 тысячами орудий, множеством всяких запасов, несколькими стоявшими военными судами и собственной казной (49 млн франков)» и сбежал в Неаполь. А король, узнав о долгожданном истреблении гнезда африканских пиратов, тут же присвоил Бурмону звание маршала. Опьяненный этим успехом военачальник тут же предпринял поход в глубь страны для покорения кабильских племен и… потерпел полное поражение от армии арабского эмира Абд аль-Кадира. Война с ним была крайне упорной и кровопролитной и закончилась лишь в конце 1847 года, когда эмир, оказавшийся с пятитысячным отрядом в безвыходном положении, вынужден был сдаться. Однако эта победа далась французам дорогой ценой: согласно данным, приведенным П. П. Черкасовым, за 1830–1850 гг. «при завоевании и «умиротворении» Алжира погибло более 100 тыс. французских солдат и офицеров».

В 1848 г. Алжир был объявлен территорией Франции, верховная власть на которой осуществляется французским генерал-губернатором. Административно страна была разделена на три департамента (Алжир, Оран и Константина), возглавляемых префектами. Но фактически вся полнота власти находилась в руках военных. Как и «старые колонии», Алжир получил право парламентского представительства, однако только колонисты французского происхождения могли избирать всеобщим голосованием депутата в Национальное собрание Франции. С этого времени мусульманская страна стала жить по законам европейской. Французские историки XIX века да и некоторые нынешние утверждают, что именно Франция принесла цивилизацию в Алжир, и называют колониальный период в истории этой страны «золотым веком». Думается, что такая оценка является явно преувеличенной. В действительности же влияние Франции на развитие Алжира имело не только положительные стороны, но и отрицательные, причем весьма существенные. Со временем груз последних все увеличивался, постепенно заводя отношения двух стран в так называемый «алжирский тупик».

Если уж говорить о том, что Франция принесла в Алжир цивилизацию, то следует уточнить: цивилизацию европейскую. Ведь и до прихода французов в эту страну, она не стояла вдали от мировых процессов развития. Как известно, за свою многовековую историю Алжир пережил немало цивилизационных виражей, круто изменявших его жизнь.

Сначала территория первых его поселенцев — берберов — находилась под управлением Римской империи, и уже в XI в. до н. э. на ней строились большие города, дороги, мосты, а население исповедовало христианство. Но в конце VII ст. сюда пришли арабы-мусульмане и заставили берберов принять ислам. Вместе с мусульманской религией они насаждали арабскую культуру и систему управления. Но берберы не отреклись от своих корней. В результате образовалась очень своеобразная арабско-берберская цивилизация, которая существует и в нынешнем Алжире.

Еще одним решающим для страны периодом стал XV век, когда власть в ней перешла к туркам. Они превратили Алжир в военную колонию (Алжирское регентство) с хорошо развитым военно-морским флотом и элитным янычарским войском.

Турецкое владычество длилось до конца XVIII в., и именно при нем алжирские моряки прославились как самые жестокие корсары Средиземноморья. Хотя и тогда Алжир жил не только за счет пиратских грабежей и дани, которую ему платили европейские государства для защиты своих торговых кораблей. Немаловажной статьей его дохода были плоды земледелия и скотоводства. Из страны вывозились большие объемы пшеницы, изюм, финики, ткацкие изделия, табак, кожа, пчелиный воск, изделия местных ремесленников и многое другое. Алжирцы производили все, что было необходимо им для жизни, сами. И только дорогостоящие товары из роскоши ввозились в страну извне.

Алжирские деи (правители) заключали договоры с иностранными державами и принимали посольства и консульства. В государстве чеканилась собственная монета, при правителе функционировал совет, состоявший из министра по делам внешней политики и флота, военного министра и министра, отвечавшего за государственную казну и внутренние дела. Но турецкий период в жизни страны хотя и был долгим, мало повлиял на уклад жизни ее арабского и берберского населения. Оно продолжало жить по национальным традициям, сохраняя свою культуру и языки.

Из всего этого можно заключить, что перед приходом французов Алжир, образно говоря, представлял собой пестрый восточный перекресток, состоящий из многих цивилизаций. А теперь посмотрим, что же дала ему Франция. Но прежде стоит заметить, что, несмотря на давнее желание заполучить алжирские земли, после того как оно исполнилось, французские власти… испугались. П. П. Черкасов поясняет эту ситуация так: «Захватив Алжир, Франция поначалу не знала, что с ним делать. Каждый день можно было ожидать вооруженной акции со стороны Великобритании и Турции, выразивших резкие протесты в связи с действиями правительства Карла X. В конечном счете, буквально за несколько дней до своего свержения последний из Бурбонов, правивших Францией, заявил о намерении сохранять французские войска в Алжире на неопределенный срок». Но и тогда французское правительство все никак не могло определиться с окончательным выбором между четырьмя вариантами предполагаемого решения будущей судьбы этой страны: сделать ее французским протекторатом, возвратить под власть турецкого султана, превратить в колонию или разделить между французами и турками.

Дальнейшая программа действий относительно новой колонии вырисовывалась постепенно и не без давления со стороны французской буржуазии. Но пока правительство обдумывало пути ее развития, а военные продолжали усмирять мятежные арабские племена и захватывать все новые и новые алжирские территории, в страну буквально хлынул поток французских переселенцев. Их выбор был продиктован географической близостью ее к метрополии и во многом схожими с южнофранцузскими природно-климатическими условиями. По словам А. Б. Широкорада, «к 1841 г. их число превысило 37 тысяч, а в конце столетия французы составляли не менее 10 % всего населения колонии». Стать хозяевами новых земель стремились и представители других европейских стран, а французская колониальная администрация их в этом всячески поддерживала. «Дело дошло до того, — пишет историк, — что периодически швейцарские и немецкие эмигранты, пытавшиеся выехать в Америку через Францию, насильственно отправлялись в Алжир. Число европейцев в Алжире росло как снежный ком. В 1833 г. их насчитывалось 7,8 тысячи, в 1840 г. — уже 27 тысяч, в 1847 г. — 110 тысяч, из которых 47 тысяч французов, 31 тысяча испанцев, 8,5 тысячи итальянцев, 8,6 тысячи немцев и швейцарцев, 8,7 тысячи мальтийцев и т. д.». Так что в колонизации Алжира, по сути, участвовала вся Европа. Эта обширная группа алжирцев европейского происхождения, сложившаяся в период французской колониальной экспансии, получила прозвище «пье-нуар», то есть «черноногих». Его происхождение, по мнению Т. Г. Гончаровой, было связано с тем, что «французские солдаты, прибывшие завоевывать Алжир, были обуты в черные сапоги, не виданные до того местным населением». По ассоциации с ними алжирцы внесли в разряд «черноногих» и всех европейских колонистов. Наряду с этим их еще называют «франко-алжирцами». Эти сплоченные в единую франкоязычную христианскую этнокультурную общность иммигранты вскоре стали ведущей политической и экономической силой страны. Благодаря государственной поддержке, присущей им деловой активности и более высокому образовательному уровню они стали успешными сельхозпроизводителями и смогли быстро достичь материального благосостояния. Вот что пишет о них известный писатель, историк и политолог Лев Вершинин: «Неудивительно, что к 1954 году «черноногие» получали доход с фермы в 28 раз выше, чем мусульмане, успешно вытесняя соседей с рынка. Они же, имея образование и квалификацию, занимали все высокооплачиваемые места в промышленности. Что, естественно, обижало местных».

Вместе с материальным благосостоянием «франко-алжирцы» достигли и доминирующего положения в жизни алжирского общества (недаром в народе их верхушку образно называли «ста сеньорами Алжира»). Именно эти 1,029 млн колонистов, составлявших абсолютное меньшинство (около 13 %) населения Алжира, считались его элитой. И в правовом отношении, как отмечал Сергей Немырыч (коллективный псевдоним сотрудников газеты «Зеркало недели. Украина»), «голос одного „черноногого” весил столько же, как голоса девяти „мусульман”». Впоследствии в силу всех этих обстоятельств «черноногие» сыграют немалую роль в алжиро-французской войне.

Поощряя активную иммиграцию европейского населения, французские власти преследовали благую цель — увеличение притока капитала и различных инновационных методов хозяйствования из метрополии в отсталую аграрную экономику Алжира. Земля была одним из главных богатств этой страны, и потому подавляющее большинство земельных владений в ней теперь «на законном основании» стали собственностью Франции. В своей книге «Короткий век блистательной империи» А. Б. Широкорад довольно подробно описал процесс этого так называемого «узаконивания» (или, попросту говоря, присвоения): «Французские власти экспроприировали земли коренного населения Алжира. По королевскому указу 1840 г. конфискации подлежали земли лиц, поднявших оружие против Франции или перешедших на сторону врага. В 1843 г. «собственностью французского государства» стали принадлежавшие дею земли бейлик, а также земли мусульманских общин хабус. Ордонансы 1844 и 1846 гг. предписывали конфискацию «бесхозных земель, права собственности на которые до 1 июля 1830 г. нельзя доказать предшествующими текстами». Поскольку многие алжирские племена не могли документально доказать свое право владения землями, они были их лишены. В дополнение к этому в 1851 г. было предписано провести принудительное ограничение земель всех племен. На каждого члена племени выделялось по 8–10 гектаров, хотя бытовавшая в то время в Алжире система земледелия, а также практика выпаса скота требовали земли в 2–3 раза больше. В результате в руках французских властей скопился огромный земельный фонд, который постепенно распродавался колонистам, неизменно превращаясь в объект всевозможных спекуляций».

К тому же, провозглашая официальной целью колонизации повсеместное распространение мелких землевладельческих хозяйств, французские власти концентрировали огромные массивы земель, лесов и других полезных угодий в руках крупных капиталистических компаний. Особенно это было характерно для периода правления Наполеона III, когда «Компани женевуаз» в 1853 г. получила 30 тысяч га, компания «Хабра э Макта» в 1861 г. — 25 тысяч га, «Сосьетэ женераль альжерьен» в 1864 г. — 100 тысяч га леса. Такое распределение, безусловно, способствовало созданию крупных сельскохозяйственных экспортных ферм, внедрению в горнодобывающую, деревообрабатывающую и другие отрасли промышленности более прогрессивных капиталистических методов производства (это ли не признак привнесенной цивилизации?). В то же время, оно вело к разорению и обнищанию основной массы арабов, «которых оттеснили на малоплодородные земли в горных и пустынных районах». Когда колонисты, захватившие лучшие угодья, вели на них капиталистическое хозяйство с применением наемного труда, алжирские крестьяне, оттесненные на малопригодные для сельхозработ земли, не могли уже прокормить даже себя самих. «В этих условиях, — как справедливо отмечал Широкорад, — всякое стихийное бедствие и неурожай влекли за собой катастрофические последствия. Пример тому — голод 1866 г., унесший жизни свыше 500 тысяч алжирцев».

Вообще необходимо отметить, что процесс колонизации Алжира, совпавший по времени с ускоренным развитием во Франции капиталистического производства, во многом отличался от освоения и использования ею своих «старых колоний». Если раньше колонии служили для метрополии лишь объектом прямого грабежа, дармовой рабочей силы и источником так называемых колониальных товаров, то теперь их главная ценность определялась наличием крупных сырьевых запасов, необходимых для ее растущей промышленности, и возможностями превращения этих стран в новые рынки сбыта для ее промышленных товаров. Алжир исключительно подходил для таких изменившихся в условиях капитализма потребностей Франции. Он имел богатые месторождения нефти, природного газа, железной руды, угля, фосфоритов, свинца, цинка, ртути и других полезных ископаемых, а по запасам древесины коркового дуба уступал только Испании и Португалии. Поэтому большая часть «черноногих» в контакте с предпринимателями метрополии стала активно заниматься горнодобывающей промышленностью, строительством и транспортом. По словам известного российского историка В. Г. Сироткина, близость к метрополии и богатства недр способствовали тому, что «в Алжире раньше, чем в других колониях, возникли значительная горнодобывающая и обрабатывающая промышленность», а в дальнейшем, уже в середине прошлого века «Сахарский «нефтяной бум» начала 50-х годов[20] еще более усугубил аппетиты колониалистских кругов во Франции».

Наряду с нефтью и газом из Алжира в метрополию вывозились фосфориты, железная руда, цинк, медь и свинец. В связи с увеличением объема перевозок большое развитие получили, особенно начиная с 70-х гг. XIX в., морское пароходство и железнодорожное строительство. В 1870–1875 гг. железные дороги связали главные города страны — Алжир, Оран, Константину, Филиппвиль, Бон и Тебессу, а к 1885 г. общая длина сети алжирских железных дорог составила 2030 км.

Кроме того, многие колонисты основывали предприятия по переработке сельхозпродукции, что давало им дополнительные прибыли. Постепенно верхушка европейского населения Алжира стала своеобразным придатком монополистической буржуазии Франции. Их представители занимали высокие посты в алжирских филиалах французских компаний, в правлениях крупных горнодобывающих предприятий и торговых фирм, а также банков, число которых росло в крупных городах колонии год от года. Вот лишь некоторые примеры: в 1803 г. в Алжире были созданы аграрный банк — «Сосьетэ колониаль де креди агриколь», в 1863 г. — аграрный банк «Сосьетэ колониаль де креди фонсье» и местный филиал «Сосьетэ мар-сейез де креди», в 1865 г. — железорудная компания «Макта» и пароходная компания «Сосьетэ женераль дю транспор маритим», в 1907 г. — Земельный банк Алжира, в 1919 г. — Промышленный банк Северной Африки. Причем немаловажно отметить, что все эти и другие наиболее значительные финансовые учреждения, аграрные и промышленные предприятия Алжира непосредственно контролировались крупными французскими монополиями. Типичным в этом отношении являлось общество «Сосьетэ де л’Уэнза», основанное в 1902 г. французским трестом Шнейдера и германским трестом Круппа. Монополизировав добычу железной руды, эта компания впоследствии стала совместным владением финансовых групп Ротшильда, Мирабо и де Нерво. Группа Ротшильда осуществляла также контроль над добычей свинца, цинка, над средствами транспорта. Шахтовладельцы Франции подчинили себе компанию «Куиф», добывавшую 80 % алжирских фосфоритов, банк «Креди фонсье де Франс» был хозяином банка «Креди фонсье д’Аль-жери э де ля Тюнизи», французский «Банк де л’Эндошин» — алжирского «Банк Эндюстриэль де л’Африк дю Нор». Проникали в Алжир и другие монополии.

Французский капитал настолько изменил жизнь и облик страны, что даже ее прибрежные города стали походить на французскую провинцию. Отмечая это, А. Б. Широкорад приводит весьма показательную цитату из произведения французского классика: «В конце 1869 г. французский писатель Альфонс Доде в своей знаменитой повести „Тартарен из Тараскона” написал: „В Алжире Тартарен из Тараскона на каждом шагу широко раскрывал глаза. Он-то себе представлял волшебный, сказочный восточный город, нечто среднее между Константинополем и Занзибаром… А попал он в самый настоящий Тараскон… Кофейни, рестораны, широкие улицы, четырехэтажные дома, небольшая площадь с макадамовой мостовой, где военный оркестр играл польки Оффенбаха, мужчины за столиками пили пиво и закусывали пышками, гуляли дамы, девицы легкого поведения, военные, опять военные, на каждом шагу военные… и ни одного турка!..”» О подобных впечатлениях от алжирских городов пишет и украинский журналист Роман Тиса: «Туристы в Алжире вполне могли представить себе, что они во французском Марселе, а Оран напоминал испанский город. Вдоль широких центральных улиц и бульваров высились дома европейской архитектуры с кафе на первых этажах, на городских пляжах загорала французская молодежь. Европейцы жили в богатых кварталах, в их руках сосредоточились наиболее плодородные земли, большинство промышленных и торговых предприятий, а вместе с ними — политическая и административная власть. Во Францию из Алжира присылали открытки, на которых страна подавалась исключительно в романтических тонах: если на них и фигурировали туземцы, то только в роли экзотических персонажей из сказок „Тысячи и одной ночи”». Таким образом, заключает Роман Тиса, «за более чем сто лет Алжир был колонизирован (а мы добавим от себя «и монополизирован». — Авт.) французами настолько, что его стали называть „заморской Францией”».

Видимо, вот это-то, созданное в Алжире в условиях капиталистического производства подобие Франции, некоторые историки и называют «золотом веком» колониального периода его истории. Хотя, объективно оценивая результаты развития страны, фактически перешагнувшей за этот период из феодализма в капитализм, отрицать достигнутые в ней экономические успехи было бы несправедливо. Ведущий российский специалист в области стран Магриба, отдавший несколько десятилетий жизни изучению Алжира, Р. Г. Ланда довольно основательно показал их в своей книге «История Алжира. XX век». И вот какой вывод им был сделан: «Тем не менее колонизация, помимо желания ее творцов, многое дала Алжиру. С ее началом алжирцы стали знакомиться с достижениями европейской науки и техники, современными средствами связи на суше и на море, с новейшими орудиями и средствами ведения сельского хозяйства, с возможностями вывоза своей продукции во Францию и получения во Франции образования. Не случайно много позже, в 1947 г., лидер алжирских националистов Фархат Аббас честно признал: „С точки зрения европейца то, что создано французами, может вызывать у них чувство гордости. У Алжира есть сегодня структура подлинного современного государства: он оснащен, пожалуй, лучше всех североафриканских стран и может выдержать даже сравнение со многими странами Центральной Европы”». К этому стоит добавить, что колонизация создала в стране новые классы, к числу которых кроме сельскохозяйственного пролетариата можно отнести промышленных рабочих, мелкую буржуазию, крупных земельных собственников (не исчезнувших, а «замененных другими, более многочисленными, но не менее богатыми»), представлявших собой «буржуазию в широком смысле слова». Она, как пишет Ланда, «породила среди алжирцев новые социальные типы людей — сельскохозяйственного наемного рабочего, «аграрного буржуа», эмигранта (особенно с 1912 г.) в метрополии, возвращавшегося оттуда на родину совсем другим человеком, своего рода полуевропейцем или, по крайней мере, носителем смешанной, полуалжирской-полуфранцузской, культуры». Нельзя не отметить тот факт, что влияние французского языка и культуры оказало благотворное воздействие на арабское население Алжира. Из числа алжирских французов вышло невероятно большое количество деятелей науки и политики, культуры, искусства и спорта Франции. Самым знаменитым «черноногим» был философ и писатель, лауреат Нобелевской премии Альбер Камю. Не менее известны в мире имена физика Клода Коэн-Таннуджи, экономиста Жака Аттли, мэра Парижа Бертрана Деланоэ, кинематографиста Жан-Пьера Бакри, певца Патрика Брюэля, боксера Марселя Сердана, футболистов Кадера Фиру и Зинедина Зидана.

В то же время нужно признать и то, что насильственное «офранцуживание» страны имело также обратную, негативную сторону. Как справедливо отмечал Роман Тиса, «колониальная действительность Алжира существенно отличалась от реалий метрополии, и Франция в Алжире существовала только для меньшинства». А вот большинство алжирцев, занимавшихся в основном сельским хозяйством и ремесленным промыслом, вместо приобщения к «французской цивилизации» лишились и земель, и работы, и традиционного уклада жизни. Чтобы понять, насколько серьезны и велики были их потери, достаточно ознакомиться лишь с некоторыми фактами, приведенными историками. Так, Р. Г. Ланда пишет: «По очень грубым и приблизительным расчетам, в результате завоеваний и колонизации в собственности коренных жителей Алжира осталось не более 47,3 % всей территории страны. Остальная часть перешла во владения колонистов, крупных концессионеров и французского государства». А Р. Тиса конкретизирует эти земельные потери следующим образом: «С 1830 по 1940 год колонизированные потеряли 3 445 000 гектаров земли. По состоянию на 1954 год из 10,4 млн га обрабатываемой земли 2,7 млн га (26 %) принадлежало 22 тыс. землевладельцев-французов (3,3 % от общего числа землевладельцев), большинство из которых (9 тыс. человек) владело участками площадью более 100 га. У 631 тыс. землевладельцев-мусульман было 7,7 млн га земли наделами преимущественно по 1–10 га и меньше (таких малоземельных крестьян-бедняков насчитывалось около 440 тыс.; их называли феллахами). 571 тыс. алжирцев были безземельными сезонными сельскохозяйственными рабочими, главным образом хаммессами, то есть работающими за 1/5–1/10 часть урожая, образуя таким образом массу сельского пролетариата». Что касается ремесленного производства, то начавшийся после захвата Алжира ввоз в него дешевых европейских промышленных товаров привел его к полному упадку. В результате мусульманское население страны повсеместно страдало от хронической безработицы, отсутствия медицинского обслуживания, а зачастую просто от голода.

Одной из причин, которой колонизаторы пытались оправдать низкий уровень жизни мусульманского населения Алжира, была якобы их безграмотность и отсталость. Но оказывается, что на момент их прихода в страну дела с образованием в ней обстояли не так уж плохо. Как писал А. Б. Широкорад, «в 1834 г. французский генерал доносил, что в Алжире поголовная грамотность и в каждой деревне как минимум две мусульманские школы». Кроме того, арабы и другие мусульмане издавали свои книги, газеты, создавали религиозные и политические объединения. А вот данные на конец «золотого века»: «в начале 1950-х гг. в стране проживало более 8 млн мусульман (арабов и берберов), 90 % из которых были неграмотны»[21].

Но самым унизительным и нетерпимым было политическое бесправие, которое испытывали простые алжирцы в течение всего 130-летнего периода своего закабаления. Несмотря на то что страна и была объявлена территорией Франции, французское гражданство в ней имели только «черноногие». И хотя в 1865 г. по декрету Сената Франции алжирцы были провозглашены французскими подданными, гражданских прав они так и не получили. Вернее, они могли быть им предоставлены, но только на особых условиях, а именно в случае их отказа от исламского права, религии и традиций. Но это не мешало представителям власти называть такие дискриминационные требования демократическим выбором. Особенно лицемерными были заявления Наполеона III, который, посетив в 1860-м и в 1865 г. Алжир, провозгласил: «Алжир не просто колония, но арабское королевство. Туземцы имеют равное с колонистами право на мое покровительство, и я в такой же мере император арабов, как и император французов».

В действительности же с 1881 г. коренное население колонии подчинялось так называемому «Туземному кодексу», который содержал список запретов, за нарушение которых оно подвергалось наказаниям без суда и следствия. Как пишет Т. Н. Гончарова, согласно ему, алжирцам запрещалось «объединяться в политические партии и профсоюзы, занимать административные должности, издавать газеты на арабском языке, устраивать несанкционированные сборища, покидать территорию поселения без особого на то разрешения и т. д.». В то же время правовое поле колонистов только расширялось. По свидетельству Р. Г. Ланды, «после издания в 1889 г. декрета об автоматическом предоставлении французского гражданства всем алжирским европейцам, родившимся в Алжире и достигшим 20 лет, стало весьма трудно учитывать точное соотношение между французами и нефранцузами по происхождению, так как любой европеец или еврей, родившийся в Алжире, во всех статистических сведениях числился под рубрикой «француз»». Вот эта-то «многочисленность и длительность проживания в стране этого меньшинства, — по мнению историка, — породила у него совершенно превратное представление об истинном положении вещей». В результате чего «лозунг «Алжир — это Франция» настолько глубоко засел в сознании подавляющего большинства алжирских европейцев», что стал впоследствии одним из главных их требований в ходе алжиро-французской войны.

Между тем коренное население страны было не только бесправным. По словам Р. Тисы, оно лишилось «культуры и идентичности», ибо «ему отказывали в самостоятельной истории, независимой от истории колонизатора». «Вся работа идеологической машины в метрополии, — пишет он, — была направлена на создание и укрепление представления, что до прихода поселенца колонизированный просто не существовал, что он был никем. Колонизатор ввел его в историю, наполнил его жизнь смыслом, сделал его полноценным. Без колонизатора колонизированный ничто». Примириться с этим алжирцы не могли и не хотели.

Время от времени в стране вспыхивали мятежи и восстания против французов, тем паче, что поводов для них имелось предостаточно. К примеру, одним из них стал случай с наказанием французскими военными секретаря одного арабского начальника, произошедший в начале 1864 года. За незначительную провинность ему присудили нанесение палочных ударов. Это наказание, считающееся у арабов самым позорным и никогда не применяемое к свободным людям, возбудило вооруженное восстание сначала в южной части провинции Орана, а потом перекинулось на племена арабов в округе Богари.

А в 1871–1872 гг. против французского господства арабы и берберы выступили совместно под руководством правителя округа Меджана — Мухаммеда Мукрани. На сей раз восстание было вызвано политикой колониальных властей по захвату земель и отправке алжирцев во Францию в качестве солдат для французской армии. (Здесь стоит пояснить, что традиционный кадровый голод в солдатах попытался утолить за счет туземцев еще де Бурмон. В 1830 г. после капитуляции дея Хусейна он принял на французскую службу 500 берберских солдат из племени зуауа. Именно от их названия образовался термин «зуавы», которым стали называть воинов элитных частей легкой пехоты французских колониальных войск. Использование Францией алжирских наемников продолжалось вплоть до обретения Алжиром независимости.) Восстание алжирских феллахов и бедуинов, начавшееся в 1871 г., сразу после поражения Франции во франко-прусской войне, поставило под угрозу колониальный режим в Алжире: ведь в нем участвовало около 150 тыс. человек, которым в результате 300 боестолкновений удалось овладеть почти всей восточной частью Алжира. Но разобщенность сил повстанцев, гибель их руководителя и переброска в помощь властям подкреплений из Франции привели в начале следующего года к подавлению восстания.

Последние вспышки сопротивления алжирцев имели место в 1879–1883 гг. Но политико-административное устройство Алжира окончательно оформилось только к 1902 году. С тех пор спокойному господству французов в стране вроде бы ничего не угрожало. Но это спокойствие было обманчивым. Как справедливо отмечал Р. Г. Ланда, «чем глубже шел процесс колонизации, тем острее реагировало на него алжирское общество». Только теперь на смену вооруженным выступлениям пришла политическая борьба за свои права и независимость, проводимая различными национально-революционными и националистическими движениями и партиями. Наряду с исламскими традиционалистами, которые были сторонниками Оттоманской империи и выступали с 1887 г. с петициями об отказе от службы в армии Франции и требованиями уважения «законов и обычаев ислама», в 1905–1906 гг. возникло движение младоалжирцев, состоявшее из представителей национальной буржуазии и интеллигенции. Они выступали против колониального господства Франции в Алжире, за отмену «Туземного кодекса» и предоставление политических прав французских граждан всем алжирцам. После Первой мировой войны последователи младоалжирцев составили умеренное крыло национально-освободительного движения. Им удалось заставить власти пойти лишь на некоторые уступки, в частности, предоставление отдельным группам алжирцев (буржуа, землевладельцам и чиновникам) права голоса на выборах в органы самоуправления.

Более весомую роль в национально-освободительном движении сыграла праворадикальная организация «Североафриканская звезда», созданная в 1926 г. алжирскими рабочими. В 1929 г. за пропаганду независимости Алжира она была запрещена французскими властями, но продолжила свою деятельность нелегально: сначала в Париже, а с 1936 г. — опять в Алжире. Впоследствии на ее основе известным алжирским политиком, приверженцем арабского национализма Мессали Хаджем была создана Партия алжирского народа. В 1931 г. возникла Ассоциация алжирских улемов (мусульманских теологов), выступавшая за развитие культуры и просвещения на арабском языке, за прекращение вмешательства колониальных властей в дела мусульманского культа, в 1936 г. — Алжирская коммунистическая партия, а в 1938 г. — Алжирский народный союз во главе с одним из лидеров борьбы за независимость Алжира, придерживавшимся умеренно националистических взглядов Ферхатом Аббасом. Деятельность всех этих движений и партий, подчас противоречащих друг другу, создавала в стране весьма напряженную обстановку. Характеризуя ее, Р. Г. Ланда писал, что в сочетании с «вызреванием алжирского национального самосознания это постепенно превращало сформировавшееся в Алжире колониальное общество в социально-политический пороховой погреб».

Политическая борьба, как это уже отмечалось, способствовала отмене основных статей «Туземного кодекса» и предоставлению алжирцам некоторых демократических свобод, в том числе права состоять в политических партиях и профсоюзах. Но других, существенных изменений в колониальном режиме не произошло. А с началом Второй мировой войны и особенно после капитуляции французского правительства маршала Петена в стране заметно усилилась реакция. «Вступление Франции в войну в сентябре 1939 г., — по словам Р. Г. Ланды, — означало для Алжира всеобщую мобилизацию, подчинение экономики военным нуждам, но прежде всего — разгул репрессий и прекращение легальной деятельности национальных партий». С тех пор в течение почти двух лет Алжир служил источником сырья и продовольствия для фашистских Германии и Италии.

Только с ноября 1942 г., когда на территории Алжира был высажен англо-американский десант, страна приняла участие в военных действиях на стороне союзников борющейся Франции. Незадолго до этого в ней начал работать Французский комитет национального освобождения (ФКНО), преобразованный из «Свободной Франции». Основные его функции состояли в руководстве действиями антифашистов для «полного освобождения французских территорий и территорий союзников» и представительстве интересов Французской республики за рубежом. ФКНО отстранил от власти скомпрометировавших себя представителей администрации (вишистов) и объединил все национальные силы в борьбе против фашистов. В то же время этот комитет, возглавляемый генералом де Голлем, отверг требования группы буржуазных националистов во главе с Ф. Аббасом, изложенные в принятых в 1943 г. «Манифесте алжирского народа» и «Проекте реформ». А состояли они в следующем: ликвидация привилегий европейского меньшинства, участие алжирцев в управлении страной и созыв Учредительного собрания Алжира после окончания войны. В ответ французские власти репрессировали их составителей, а в марте 1944 г. издали указ о предоставлении прав французского гражданства лишь алжирской элите. Все это увеличивало нарастание недовольства населения. Чашу терпения переполнила привычная для французских властей «забывчивость». Дело в том, что, набирая алжирских добровольцев для войны с немецким и итальянским фашизмом, представители «Свободной Франции» обещали в случае победы предоставить Алжиру независимость. И судя по данным, приведенным П. П. Черкасовым и Р. Тисой, на этот призыв откликнулась масса людей: выходцами из Алжира была полностью укомплектована 3-я алжирская пехотная дивизия, 60 % из которых составляли мусульмане, а всего в борьбе против фашизма активно участвовали более 300 тыс. алжирцев.

Но как только с последними залпами войны в Европе повеяло освобождением, французские власти напрочь «забыли» о своем обещании. И тогда в очередной раз обманутое алжирское общество, давно уже сформировавшееся «в социально-политический пороховой погреб», взорвалось…

Стихийное восстание вспыхнуло на востоке Алжира 8 мая 1945 года. По словам Р. Г. Ланды, «поводом к нему послужил расстрел полицией в городах Сетифе и Гельме демонстраций алжирцев по случаю Дня Победы над Германией, во время которых выкрикивались требования независимости и фигурировали транспаранты с соответствующими лозунгами». Все началось с выстрела французского полицейского, которым был убит 26-летний Бузид Сааль (Саль) за то, что нес алжирский флаг. После этого для разгона демонстраций полиция пустила в ход пулеметы. Тогда разъяренные участники шествия в Сетифе взялись за кинжалы, палки, камни и принялись убивать всех встречных европейцев. Вслед за Сетифом и Гельмом беспорядки охватили и другие населенные пункты. А дальше, по словам историка, события разворачивались с молниеносной быстротой: «Схватки возмущенных демонстрантов с полицией и отдельные нападения на европейцев (в том числе — террор наемных провокаторов) привели к вспышке вооруженных столкновений по всей Малой (Баборской) Кабилии. Повстанцы, в основном — из крестьян, убивали или уродовали колонистов и их семьи, жгли их фермы, нападали на жандармов и чиновников, встречали огнем из охотничьих ружей или трофейных автоматов появлявшиеся войска. Восстание охватило около 20 городов и поселков, не считая горных деревень. В нем участвовало в общей сложности до 50 тыс. человек, главным образом — издольщиков, батраков и нищих горцев. Все они действовали под влиянием эмоций, спонтанно и несогласованно, что облегчило их быстрый разгром. 16–17 мая последние отряды повстанцев (до 6 тыс. человек.) вынуждены были прекратить борьбу».

Сегодня эти события известны в истории как Алжирское восстание 1945 года. Они отражены в официальных заявлениях и документах французских и алжирских властей, о них сохранилось немало свидетельств очевидцев. Тем не менее данные, приведенные в этих источниках, нередко противоречат друг другу. Особенно это касается количества жертв восстания. Согласно официальной статистике, обнародованной властями, в ходе столкновений с полицией погибло 88 европейцев и 150 было ранено, тогда как среди алжирцев число жертв составило соответственно 1200 и 1500. Но можно ли этому верить, если в одном Сетифе только 8 мая было убито 102 европейца и еврея? Власти намеренно занизили эти цифры, чтобы скрыть подлинное число убитых. Свидетельством тому могут служить выводы специальной правительственной комиссии, направленной по горячим следам на место событий. В них зафиксировано количество погибших арабов уже в 15 тыс. человек.

Но и эту цифру не считают достоверной ни очевидцы и участники восстания, ни историки. Не вносят ясность в этот вопрос и заявления лидеров отдельных партий: руководство Французской коммунистической партии (ФКП) определило число убитых алжирцев в 30 тыс. человек, сторонники Ф. Аббаса — в 15–20 тысяч, а руководство Партии алжирского народа (ППА) — в 45 тыс. человек. Еще одна оценка числа погибших прозвучала из уст известного французского адвоката Жака Верже. В своем интервью в документальном фильме «Адвокат террора» он сказал, что «самые минимальные оценки — 10 тысяч погибших, но, в соответствии с оценками американского посольства, было убито 45 тысяч человек». И по сей день в исторической литературе приводится немало различных данных о жертвах восстания, точность которых ничем не подтверждена. В связи с этим ничего не остается, как согласиться со словами Р. Г. Ланды:

«Количество жертв этой бойни так и не было точно установлено, но, несомненно, составило десятки тысяч человек».

Значительные потери в рядах повстанцев были результатом беспощадности и жестокости карательных мер, проводимых против них большим количеством французских полицейских и военных. К примеру, согласно данным, приведенным Р. Тисой: «В городе Сетиф было объявлено военное положение. Против алжирцев бросили 12 тыс. солдат, поддержанных авиацией, флотом, полицией и гражданской гвардией (отрядами «самообороны» колонистов). Районы восстания были разгромлены: города и села сжигались, мусульманское население истреблялось без разбора, гражданских расстреливали без суда». Трупов было настолько много, что их зачастую не хоронили, а бросали в колодцы или сбрасывали в горные пропасти. Судя по свидетельству одного американского журналиста, приведенному в мае 2016 года в российской газете «Ъ», каратели расправлялись с алжирским населением не хуже фашистов: «Началось, так сказать, открытие охоты на людей. Колонны действовали в группах по 20 или 30 человек. Прежде чем быть расстрелянными, жертвы должны были рыть себе могилы. Для массового уничтожения алжирских заключенных они вывозились из города Кеф Эль-Бумба вблизи Гелиополиса. Трупы, облитые бензином, сжигались прямо на площади или в печах для обжига извести. Иногда группы заключенных связывали цепями или веревкой и давили гусеницами танков. Грудных младенцев брали за ноги, чтобы, размахнувшись, разбить им головы о камень. Танки и артиллерия, поддержанные авиацией, уничтожали все очаги инакомыслия. Это был верх ужаса». А П. П. Черкасов дополняет эту картину сведениями о карательных мерах, примененных судебной системой: «По приказу генерал-губернатора А. Шатеньо было произведено 2400 арестов. Французские суды вынесли 28 смертных приговоров арабам — участникам восстания».

Неоднозначную трактовку получили и причины, вызвавшие восстание. Официальные власти в основном сводили их к социально-экономическим проблемам, заявляя следующее: «Эти кровавые события частично объяснялись серьезными трудностями в снабжении (недостатком зерна после трех лет засухи) и особенно бесспорным моральным кризисом». (Надо сказать, что в первые дни восстания такая версия была поддержана даже Алжирской коммунистической партией (АКП), которая называла его серией «голодных бунтов». Впоследствии она от нее отказалась.) Еще одной причиной власти называли провокации сторонников фашизма в День Победы. А вот журналисты и историки, помимо обманутых надежд алжирцев на деколонизацию страны, объективной основой майских событий считали крайнюю отсталость восточных районов страны (где и вспыхнуло восстание), нищенские условия жизни коренного населения, страдающего не только от голода и болезней, но и от притеснений со стороны администрации, а также усиление влияния алжирских националистических партий и организаций.

Со многим из этого перечня можно согласиться. Вот только провокации фашиствующих молодчиков маловероятны. И вот почему. Даже если они действительно пытались бы сорвать празднование в честь победы над Германией, то вряд ли смогли бы повести за собою феллахов и других представителей народных масс. Ведь с самого начала войны, несмотря на все усилия фашистской пропаганды, ее постулаты, лозунги и призывы находили отклик только среди алжиро-европейцев. Именно при поддержке и согласии колониальных чиновников, которые, по словам видного французского коммунистического деятеля Фернана Гренье, «поголовно были фашистами», в Алжире действительно организовывались убийства и провокации. Но направлены они были в основном против коммунистов, поскольку их заказчиком выступала Французская народная партия (ППФ), созданная бывшим французским коммунистическим, а впоследствии фашистским политиком-коллаборационистом Жаком Дорио. Другая фашистская организация — Французская социальная партия (ПСФ), — по утверждению Р. Г. Ланды, так же, как и ППФ, «совсем не пользовалась у алжирцев кредитом, зато щедро финансировалась «сеньорами» колонизации». И только «с помощью некоторых крайне правых из ФТИ[22] и колонистов фашистам все же „удалось завербовать в свои организации несколько тысяч мусульман”». Но их влияние на умы и сердца алжирцев, в отличие от националистических идей арабских лидеров, было незначительным. На это указывал современник тех событий, итальянский журналист Энцо Рава. В частности, он писал, что война «застала Алжир в состоянии полного кризиса: колонисты все более ориентировались на фашизм, алжирцы — на радикальный национализм». На это же обращает внимание и А. Б. Широкорад, утверждая, что «поражение Франции во Второй мировой войне, а также оккупация Алжира американскими войсками привели к резкому росту националистических настроений в Алжире».

К этому необходимо добавить, что по окончании войны домой вернулось немало алжирских солдат, получивших боевой опыт в ходе сражений в Северной Африке, Италии и самой Франции и готовых с оружием в руках отстаивать право на свое национальное государство. Суммируя все эти факторы, можно согласиться с выводами, сделанными Р. Г. Ландой: «Корни восстания в мае 1945 г. прежде всего — в нежелании властей существенно менять что-либо в Алжире. Голод и прочие экономические тяготы лишь приблизили стихийный взрыв народного возмущения, но не лежали в его основе, как и возможные подстрекательства извне, о которых слишком много писалось во французской прессе. Разумеется, полностью лишен основания официальный тезис властей о «гитлеровских провокаторах», которые якобы инспирировали восстание, чтобы сорвать празднование победы над Германией. Глубокие причины восстания — в социально-политическом прогрессе Алжира за годы войны, в росте массовости, влиятельности и решительности патриотического движения». Так или иначе, но все эти причины стали теми главными пружинами, которые впоследствии, дополнившись многими другими, привели к алжирскому взрыву, называемому одними войной, другими — национально-освободительным восстанием.

Но пока, возвращаясь к 1945 году, нельзя не согласиться с Р. Г. Ландой, считавшим, что как бы ни были глубоки и важны причины, приведшие к майским событиям 1945 г., «более сложны причины поражения восстания». Они виделись ему в следующем: «Помимо очевидной его (восстания. — Авт.) неподготовленности и недозрелости (так как большинство народа еще не прониклось сознанием необходимости и неизбежности именно вооруженной формы борьбы), очень важную роль сыграла его несвоевременность. Она лишила восстание поддержки антифашистов-демократов и в Алжире, и во Франции, дала широкие возможности для искажения действительных намерений повстанцев». Впоследствии, по словам историка, сами националисты признали «инфантильный характер проявленной инициативы» и «беспорядочность руководства ППА в мае 1945 г.». «Призывая к восстанию, — пишет он, — лидеры ППА на деле его не подготовили. Составляя его планы, они не позаботились о том, чтобы сохранить их в тайне. Восстание фактически началось до сигнала ППА, который был дан 20 мая, то есть уже после его подавления».

После того как колониальные власти навели прежний порядок, в стране наступило затишье. Но это только казалось. «После расправы над националистами, — пишет А. Б. Широкорад, — в Алжире на несколько лет воцарилось спокойствие, что дало французскому правительству и «черноногим» основание считать, что с помощью репрессий они смогут подавить национально-освободительное движение. На самом деле националисты затаились и интенсивно готовились к войне».

Разгром восстания стал тяжелым уроком для алжирцев. Но они его хорошо усвоили. Поэтому современный французский историк, прекрасный специалист по истории колониального Алжира Шарль-Робер Ажерон вполне обоснованно утверждает, что «неудавшаяся попытка восстания в 1945 г. послужила исходным пунктом и генеральной репетицией победоносного восстания 1954 г.». А Лев Вершинин считает, что в событиях 8 мая, «как в капле воды, отразились характерные черты будущей войны — кажущаяся спонтанность выступления, отсутствие явных лидеров, крайняя жестокость толпы и не меньшая жестокость карателей».

Это восстание, по сути, явилось началом необратимого процесса расставания большинства алжирцев-мусульман с иллюзиями о возможности достижения самостоятельности путем мирного сотрудничества с метрополией. С этого времени руководство сопротивлением в Алжире, которое с самого начала было в руках ультранационалистов и религиозных фанатиков, взяло курс на тщательную и всестороннюю подготовку к вооруженной борьбе за национальное освобождение страны. И первым его шагом стало создание в 1947 г. боевой «специальной организации» (ОС) — вооруженного крыла партии «Движение за торжество демократических свобод» (ДТДС). Это была разветвленная подпольная сеть вооруженных групп, действующих в городах. Ее первые акции были неудачными и не имели поддержки в обществе. Но после того как в 1949 г. ОС возглавил Ахмед бен Белла, который в годы Второй мировой войны был сержантом французской армии, за ней стали появляться и другие подобные организации. Они вели сбор средств, закупку оружия, боеприпасов, вербовку и обучение будущих бойцов. С их помощью с марта 1947 г. в горных районах Алжира были сформированы первые партизанские отряды.

В 1953 г. ОС объединилась с вооруженными отрядами «Демократического союза Алжирского манифеста». Вооруженные группировки подчинялись центру управления, находившемуся в Египте и Тунисе. 1 ноября 1954 г. был организован «Фронт национального освобождения» (ФНО), главной задачей которого было достижение независимости Алжира вооруженным путем. В него вошли не только националисты, но и представители социалистического движения, патриархально-феодальных группировок. ФНО создал главное, что требовалось для ведения войны — военную организацию под названием «Армия национального освобождения» (АНО). Основу создаваемых ею партизанских отрядов составляли бывшие воины-алжирцы французской армии, получившие боевой опыт в ходе Второй мировой войны. По словам российского историка Александра Окорокова, «осенью 1954 года „Армия национального освобождения” насчитывала в своих рядах, по разным оценкам, от 600 до 3000 добровольцев, вооруженных охотничьими винтовками и оружием, брошенным во время боев в 1942–1943 годах». Территория Алжира была разделена АНО на шесть военных округов — так называемых вилайя, которыми руководили командующие. В округах накапливалось оружие, боеприпасы и взрывчатые вещества, велось обучение боевиков. Таким образом, осенью 1954 г. все было готово к войне, и она не замедлила разразиться.

Все началось в ночь с 31 октября на 1 ноября, накануне Дня Всех Святых, большого религиозного праздника католической Франции. В этот день было принято не только прославлять всех святых — канонизированных и еще не канонизированных, — но и поминать умерших родственников и предков. Поэтому по традиции утро верующие французы, проживающие в Алжире (в 1954 г. их количество там составляло 983 100 чел.), собирались провести в костеле, а затем отправиться на кладбище. Но этим планам не суждено было сбыться, ибо между полуночью и двумя часами ночи 1 ноября «макисарды» (так назывались члены ФНО) атаковали военные и полицейские посты, склады, пункты связи и общественные здания одновременно по всей стране. А руководство ФНО обратилось из Каира по радио ко всем мусульманам Алжира с призывом присоединиться к «борьбе за реставрацию алжирского государства, суверенного, демократического, в рамках исламской идеологии».

Министерство внутренних дел Франции, то ли не отдавая отчета в серьезности ситуации, то ли желая скрыть подлинные масштабы вооруженных столкновений, в своем коммюнике по поводу происходящего в Алжире сообщило следующее: «В течение последней ночи в Алжире имели место несколько террористических акций. Они совершены отдельными людьми и мелкими изолированными группами. Генерал-губернатор Алжира и министр внутренних дел приняли немедленные меры с помощью имевшихся в их распоряжении сил полиции». Вслед за правительством французские СМИ наперебой писали о том, что вооруженные выступления в Алжире были настолько неожиданными, что поначалу привели к полной дезорганизации действий как отдельных групп франко-алжирцев, так и французских колониальных властей в целом. И те, и другие, мягко говоря, говорили неправду. Чтобы доказать это, обратимся к фактам.

Как оказалось, еще 30 августа 1954 г. лидер «Демократического союза алжирского манифеста» (УДМА) Ферхат Аббас предупреждал тогдашних главу правительства Франции П. Мендеса-Франса и министра внутренних дел Ф. Миттерана, что если французские власти будут продолжать отказывать Алжиру в предоставлении определенной автономии, то в стране возможен революционный взрыв. Еще более серьезное предостережение прозвучало из его уст 8 октября того же года: «Алжир встревожен, и разрыв очень быстро может стать окончательным». Но и оно, как и первое, было проигнорировано представителями французской власти. Правда, Франция, на всякий случай, еще в августе перебросила в Алжир 1-й и 2-й батальоны из состава 1-го пехотного полка Иностранного легиона.

Но эти действия уже не могли остановить нежелательного развития событий. Известно, что решение о дате восстания (0 часов 1 ноября) было принято шестью лидерами Революционного комитета за единство и действие (РКЕД) на совещании в Баб-эль-Уэде, одном из районов алжирской столицы, 10 октября. А уже 23 октября Ф. Миттеран получил секретное донесение, в котором говорилось: «Мы, несомненно, находимся накануне восстания в Алжире… Бен Белла дал команду приступить к действиям…» Все это свидетельствует о том, что французское правительство было хорошо осведомлено о готовящемся вооруженном выступлении.

Теперь, что касается заявления о «нескольких террористических акциях», совершенных якобы «отдельными людьми и мелкими изолированными группами». В действительности же то, что началось в Алжире в День Всех Святых и продолжалось потом без малого восемь лет, скорее напоминало апокалипсис. «В ночь на 1 ноября 1954 г., — по словам Р. Г. Ланды, — в 30 пунктах страны произошло свыше 100 нападений и актов саботажа. Были убиты семь французов, захвачены несколько комиссариатов полиции, ранены офицер и два полицейских, разрушены некоторые здания администрации, атакованы военные казармы, предприятия, склады. Это явилось первой скоординированной операцией „Фронта национального освобождения” (ФНО), образованного сплотившимся вокруг Революционного совета политическим активом. Военная ветвь ФНО стала называться „Армией национального освобождения” (АНО). Повстанцы установили контроль над рядом районов в горных массивах Ауреса и Кабилии, совершали нападения на учреждения колониальной администрации, французских солдат и полицейских». А вот что пишет Р. Тиса: «В нападениях участвовали более 1000 боевиков. Были убиты десятки французских солдат и полицейских, разрушены несколько полицейских участков и административных зданий, разгромлены несколько складов и предприятий. Алжирцы провели экспроприации: в городе Алжир подразделение Рабаха Битата захватило 25 000 000 французских франков (≈50 000 долларов США), в Кабилии повстанцы Белькасема Крима — 2 000 000 франков (≈4000 долларов)». Сами же лидеры ФНО впоследствии рассказывали, что в событиях 1 ноября принимало участие 500 бойцов АНО, которых в народе с тех пор стали называть «сыновьями Дня всех святых».

Интересный перечень ночных нападений боевиков ФНО 1 ноября приводит и автор книги «Локальные войны в Африке» А. В. Богданов:

«В Орисе командовавший группировкой в 400 повстанцев Бен Булаид организовал 43 нападения, в ходе которых было убито 6 французских солдат и жандармов.

В районе побережья Мурад Дидук, под началом которого находилось 150 бойцов, провел две атаки, итогом которых стала гибель одного французского солдата.

В Кабиле 350 человек Крима Белькасема осуществили 14 атак, уничтожив при этом одного и ранив двух французских военнослужащих. Кроме того, в руки повстанцев здесь попало 2 000 000 французских франков.

В Центральном Алжире больших успехов добился Рабат Битат. В его распоряжении находилось 150 бойцов, которые за 7 атак уничтожили 12 французских военнослужащих и жандармов, захватив 25 000 000 французских франков.

В Западном Оране Ларби Бен Мьхиди, командуя 150 повстанцами, провел 14 атак. Их итогом стала гибель троих французских солдат. Еще двое получили ранения».

А уже упомянутый современный российский историк А. Окороков описывает действия повстанцев так: «Первоначально восстание распространилось в зоне Аураса — Неменцы (зона Бена Буланда), затем в зоне Великой Кабилии (зона Крима Белькасема) и вскоре охватило весь Алжир. Наибольшего успеха добились повстанцы 1-го военного округа, действовавшего в районе горного массива Орес. Они быстро очистили его от колонизаторов и в течение нескольких месяцев удерживали в своих руках. Успеху повстанцев способствовали отличное знание местности и действия мелкими группами. Используя специфику французской тактики «паутины» (повсеместное окружение восставших незначительными силами), они успешно атаковывали гарнизоны и конвои врага».

Глядя на эти факты, становится очевидным, что ни о каких «нескольких террористических акциях» речи быть не может. Хотя не все атаки боевиков оказались успешными, в целом они свидетельствовали о том, что вооруженные события в ноябре 1954 г. одновременно и стремительно разворачивались во многих районах страны и по своей организованности и подготовленности разительно отличались от майских выступлений 1945 года. И если сначала их еще можно было назвать восстанием, то уже спустя несколько месяцев в них все отчетливее проступают черты ожесточенной гражданской войны, в которой арабы сражаются не только с французами, а французы — не только с арабами, но и между собой. И главным средством этой борьбы с обеих сторон становится насилие и террор. Вскоре кровавая поступь алжирского апокалипсиса раздалась на улицах Филиппвиля (Скикда), Бона (Аннаба) и Эль-Хали (Эль-Халия). Леденящие кровь истории о бойнях, организованных в этих и других населенных пунктах, в свое время не сходили со страниц газет и журналов. Не перестают они привлекать внимание историков и в наши дни, вызывая у некоторых из них споры относительно хронологии и трактовки событий. К примеру, большинство исследователей считает, что чудовищный расстрел алжирскими боевиками автобуса с французскими школьниками в г. Бон произошел уже в первые дни восстания. Но есть и такие (в частности, А. Б. Широкорад), которые утверждают, что автобус был подорван 24 декабря 1956 года. А после нападения мятежников 20 августа 1955 г. на селение Эль-Хали погибли, по разным оценкам, от 1300 до 12 000 алжирцев — бойцов ФНО и гражданских.

Но наибольшее количество противоречий связано с описанием нападения, совершенного боевиками на жителей Филиппвиля (по другой версии — на жителей поселка, расположенного рядом с ним, то есть Эль-Хали). Они касаются не только даты этого события, но и общих сведений о населении города (поселка), количестве погибших как со стороны алжирцев, так и со стороны французских военных. В частности, Сергей Лебедев в статье «Свобода, равенство, Папон!» пишет: «В начале 1955 года мятежники практически поголовно вырезали все французское население шахтерского поселка близ Филиппвиля». Такого же мнения придерживается и Широкорад. А вот Р. Тиса, как и многие другие исследователи, считает, что это нападение произошло в тот же день, что и бойня в Эль-Хали. Кроме того, ссылаясь на материалы книги «Спецподразделения, Алжир 1955–1957» отставного генерала, участника этих событий Поля Осареса, он утверждает, что «20 августа 1955 г. отряды из нескольких сот алжирских повстанцев, поддержанные мирным населением, предприняли попытку захватить город Филиппвиль», в котором «стоял гарнизон из 400 французских военных». «Обе стороны, — по его словам, — проявили по отношению к своему противнику чрезвычайную жестокость, убивая и калеча всех подряд. Во время штурма города бойцы ФНО убили 71 европейца и 52 мусульманина, в том числе гражданских лиц и детей, потеряв убитыми 134 чел. и еще несколько сот ранеными».

Ответ французов был не менее чудовищным. Как пишет Тиса, «в Филиппвиле городская администрация приказала собрать всех молодых мужчин-алжирцев — жителей города на стадионе, где все они были убиты». А вот авторы книги «Историческая трансформация стран Магриба (алжирский вариант)»

В. И. Аникин и А. М. Вайлов утверждают, что это трагическое событие произошло опять-таки не в городе, а в шахтерском поселке вблизи него и не в 1955 г., а полутора годами позже. Далее они также сообщают жуткие подробности: «В поселке проживало 130 французских шахтеров с семьями и около 2000 местных жителей, работающих на шахте. Сепаратисты вырезали европейцев поголовно, переходя из дома в дом, перерезая горло мужчинам, вспарывая животы женщинам. Лишь нескольким семьям, занявшим круговую оборону, удалось дождаться прихода войск… Парашютисты с ходу вступили в бой. Они действовали с неменьшей жестокостью. В бою было уничтожено более 1200 боевиков — в основном жителей поселка». А вот еще одно описание резни в шахтерском поселке, сделанное на основе книги британского историка Мартина Эванса «Алжир: Необъявленная война Франции»: «Незадолго до полудня 4 отряда по 15–20 боевиков-феллагов, поддержанные частью местных арабов, вступили в поселок, врываясь в дома европейцев. 37 человек, включая десятерых детей, были зверски убиты. При этом изверги разбивали детям головы о стены, на глазах насилуемых женщин. Некоторым европейцам удалось спрятаться, а шесть семей, имевших оружие, забаррикадировали свои дома и, отстреливаясь от наседавших врагов, дождались прибытия французских парашютистов». Какие из этих данных можно считать наиболее точными и достоверными, остается неясным до сих пор.

Надо сказать, что в многочисленной исторической литературе, посвященной алжирской войне, примеров таких неточностей и противоречий весьма немало. Объясняется это прежде всего тем, что долгое время историки не имели об этих событиях достоверных сведений. Они либо замалчивались французской прессой, либо представлялись каждой из противоборствующих сторон по-своему. В подтверждение этого стоит привести слова Широкорада об отношении к освещению алжирских событий: «Предположим, что подобное сделали бы немцы во Франции или Польше в 1944 г. Господи, да какой бы там мемориал возвели, да какие толпы туристов водили бы туда! А о Филиппвиле французские либералы не хотели и слышать ни тогда, ни сейчас. И у нас и в 1960-х гг. советская пресса помалкивала, и сейчас, в XXI веке, ни в серьезные газеты, ни на центральное телевидение материалы о Филиппвиле редакция никогда не пропустит».

Таким же разным, как мы уже отмечали, было и определение, дававшееся вооруженным выступлениям в Алжире: Франция отказывалась официально признавать их войной, называя «внутренними беспорядками» или «мятежом кучки религиозных фанатиков», а алжирцы — национально-освободительной революцией, призванной завоевать независимость страны. И даже спустя полвека с момента окончания этих событий в посвященных им публикациях мирно сосуществуют сразу несколько названий: восстание, революция, война. А что уж говорить о том времени, когда это началось? Несмотря на объявленную ФНО благородную цель — свержение колониального ярма и создание независимого государства — разобраться в происходившем в 1954–1962 гг. в Алжире вооруженном конфликте и понять кто, за что и против кого выступал тогда не так-то просто. И все-таки попробуем это сделать…

В подготовке, развертывании и эскалации алжирских событий было задействовано множество противоборствующих сил как в Алжире и Франции, так и за их пределами. Все они выступали в роли своеобразных пружин — тайных или явных, — способных раскрутить или придать ускорение маховику войны.

Главной движущей силой борьбы алжирцев за независимость по праву считается «Фронт национального освобождения». Именно эта левая политическая партия Алжира возглавила национально-радикальное движение коренного населения страны. Идеологически она была «замешана на националистической закваске» и формировалась в подполье. Поначалу, по словам Льва Вершинина, она представляла из себя «мелкие подпольные группки, способные разве что из-за угла жандарма подрезать». Но постепенно, в ходе войны, к 1956 г. в нее влились практически все соперничавшие между собой националистические группировки и экстремистские силы, действовавшие в стране. Таким образом, по мнению Широкорада, Гончаровой и ряда других историков, тот факт, что «руководство сопротивления в Алжире с самого начала было в руках ультранационалистов и религиозных фанатиков», является несомненным. И они вовсе не были «кучкой религиозных фанатиков», как называло их французское правительство. Что же касается состава участников ФНО, то он был неоднородным: в него входили представители всех социальных групп страны, включая даже часть национальной буржуазии. В числе его лидеров были представители «национальной интеллигенции» — адвокаты, врачи, учителя, а основную массу среди повстанцев составляли крестьяне. Что касается рабочих, то их в городах Алжира было ничтожное число — около 1 %, — и поначалу они не поддержали национально-освободительную борьбу. Только после формирования ФНО в 1956 г. «Общего союза алжирских трудящихся», рабочие сыграли важную роль в организации всеобщей забастовки в январе 1957 года.

Являясь самой массовой политической партией страны, ФНО претендовал на роль единственного выразителя стремлений алжирского народа. Но это было не совсем так. Активное участие в антиколониальной борьбе принимала также Алжирская коммунистическая партия (АКП). Но, в отличие от ФНО, она поначалу пыталась добиться независимости страны мирным путем. По мнению Широкорада, это объяснялось тем, что «в 1947–1955 гг. Алжирская коммунистическая партия „недооценивала возможность завоевания алжирским народом независимости без предварительной победы французского рабочего класса”». И только в 1955–1956 гг. по решению АКП в ряде населенных пунктов Алжира были созданы вооруженные коммунистические отряды «Борцы за освобождение», которые начали действовать в городах Алжир, Оран, Константин и Блида, и отряды «красных маки» (партизан) в долине Шелиф (на западе Алжира). Летом 1956 г. они вошли в состав «Армии национального освобождения». Вместе с коммунистами в апреле того же года в ФНО влился «Демократический союз Алжирского манифеста» во главе с Ф. Аббасом, окончательно убедившимися в бесперспективности мирной борьбы.

Однако, помимо ФНО и его «Армии национального освобождения», самостоятельную борьбу за независимость страны вело также «Алжирское национальное движение» (АНД), являвшееся правопреемником «Североафриканской звезды» во главе с Мессали Хаджем. Поэтому его участников называли по имени их лидера «мессалитами». АНД также сумело создать свои военные формирования. Идеология этого движения представляла собой своеобразное сочетание социалистических и коммунистических идей с алжирским национализмом и даже исламом. Между ФНО и АНД уже в годы вооруженной борьбы с колонизаторами велась и своя собственная война. И это несмотря на то, что один из лидеров ФНО Бен Белла был в прошлом членом Партии алжирского народа и ее военизированной структуры «Секретная организация». Бытует даже версия, что АНД было специально создано для противодействия усилиям ФНО и поддерживалось или частично финансировалось французами. Так ли это или нет, но ФНО, несмотря на то, что новое политическое детище Хаджа поддерживало политику вооруженной революционной войны и полной независимости страны от Франции, рассматривал его как конкурирующую группировку и личного врага. Неприятие вызывала у руководства ФНО и претензия на лидерство в нем самого Мессали Хаджа, поскольку «фронтовики» отрицали вождизм. А тот, не найдя себе места в ФНО, нашел поддержку среди алжирских эмигрантов во Франции. С самого начала алжирской войны Армия национального освобождения ФНО не раз уничтожала вооруженные группировки АНД, а позднее развернула против них масштабную вооруженную борьбу. «Фронтовики» совершали многочисленные террористические атаки на собрания «мессалитов», которые чаще всего происходили в кафе, за что и получили название «кофейной войны». Судя по данным, приведенным французским историком Бенджамином Стора и его алжирским коллегой Мохамедом Харби (Harbi) в книге «Война в Алжире», ее жертвами стало около 10 тыс. человек убитых и раненых[23]. После чего, как пишет Р. Тиса, «АНД практически прекратил существование как реальная политическая сила».

Французская сторона конфликта также не была однородной. Официальная позиция властей Четвертой республики, как здесь уже отмечалось, была сконцентрирована в трех словах «Алжир — это Франция». И следуя ей, правительство примет все меры, чтобы покончить с беспорядками и наказать мятежников. Решению алжирской проблемы были посвящены парламентские дебаты, проходившие в Бурбонском дворце 12 ноября 1954 года. Вот что писал о них П. П. Черкасов: «Представители правительства твердо и недвусмысленно заявили о решимости подавить вооруженное восстание в Алжире. Одновременно было подчеркнуто, что речь идет исключительно о «внутреннем конфликте», что означало недопущение какого-либо международного вмешательства или посредничества в алжирском вопросе. «Не может быть колебаний, — заявил П. Мендес-Франс, — когда речь идет о защите внутреннего мира нации, единства и целостности республики. Алжирские департаменты являются частью Французской республики. Они уже давно самым бесспорным образом французские… Отторжение их от метрополии немыслимо. Это должно быть ясно раз и навсегда как в метрополии, так и за границей… Некоторые депутаты сравнивают французскую политику в Алжире и Тунисе.

Я утверждаю, что нет ничего более ошибочного и более угрожающего, чем это сравнение». Ему вторил министр внутренних дел: «Единственные возможные переговоры — это война…

Алжир — это Франция».

Эту позицию официальной власти поддерживала только часть населения страны. Были у французского общества и другие, совершенно противоположные мнения. В результате внутри республики сложилась весьма сложная ситуация. Наиболее точно она была охарактеризована парижским кардиналом Фельтэном: «Наша страна расколота надвое. Алжирские события пробили трагическую брешь в нашем национальном сообществе». Что же и кто обусловили этот раскол? «Начнись подобное восстание в Алжире в 1881–1914 гг., — пишет А. Б. Широкорад, — вся Франция поднялась бы против мятежников. Совсем иная ситуация сложилась в метрополии во второй половине 1950-х. В стране с 1945 г. были крайне сильны коммунисты и левые социалисты, а также пацифистские движения всех мастей… Левые во Франции верили в то, что в Алжире ФНО борется не только за независимость Алжира, но и за свободу, равенство и братство и даже за социализм. Соответственно, победа ФНО, по мнению левых, должна была ослабить французское правительство и привести левых к власти. Кроме того, среди французов метрополии широкое распространение получили взгляды минористов — сторонников «маленькой европейской Франции», своеобразных «уменьшителей», заявлявших, что Франции лучше самой избавиться от колоний, чтобы не кормить быстрорастущее цветное население. Поэтому «уменьшители» также рьяно выступали против войны в Алжире».

В то, что алжирцы хотели построить в своей стране социализм или, не приведи Господь, коммунизм, поверили даже в руководстве Франции. Поверили и… не на шутку испугались. Вот что писал по этому поводу А. В. Богданов: «Французские спецслужбы безусловно получали информацию о назревающих событиях. Подобные проявления не могли не волновать как руководство французской разведки, так и непосредственно французского правительства. В рамках французской военной доктрины борьба с антиколониальными проявлениями в Алжире и Индокитае рассматривалась как ключевой момент в создании барьера для распространения мирового коммунистического движения. Кроме того, Франция, равно как и остальные страны Запада, всерьез опасалась усиления советского присутствия в Африке». А вот еще одна выдержка из его книги на ту же тему: «…французские власти после нападения поверили, что „Фронт национального освобождения” является просоветски ориентированной организацией, которая стремится к установлению на территории Алжира коммунистического режима. Это убеждение оказалось подкреплено тем, что борцы за национальную независимость принялись за создание караванных путей, которые, проходя через алжирскую границу, служили для доставки оружия и боеприпасов. Эти тайные тропы очень походили на знаменитую „Тропу Хо Ши Мина” во Вьетнаме». Сам историк в эту версию не верил и считал, что: «На самом деле, лидеры „Фронта” вовсе не стремились к установлению в Алжире социалистического строя, оставаясь стопроцентными мусульманами. Их идеалом государственного устройства оставалась исламская правовая база». Такого же мнения придерживался и Р. Тиса, который характеризовал стремления алжирских лидеров так: «Часть их видела своим идеалом исламскую республику, другие говорили о социализме, но в расплывчатых терминах, и в целом откладывали разработку социальной программы до выполнения главной задачи — завоевания независимости. На тайной конференции повстанческих командиров и лидеров ФНО в долине Суммам (Кабилии), состоявшейся в августе-сентябре 1956 года, была принята Суммамская платформа, в которой подчеркивалась необходимость аграрной реформы при сохранении частной собственности на землю».

Тем не менее будущее показало, что опасения французских властей были не беспочвенны. После получения Алжиром независимости и избрания Ахмеда бен Беллы его президентом идеологией алжирского руководства стал «бенбеллизм». Что он из себя представлял, видно из характеристики, данной историком Е. М. Богучарским: «Это был «самоуправленческий социализм», ориентировавшийся на югославскую модель, проповедуемую Тито после его разрыва с Москвой. Характерно, что эта ориентация проявлялась и во внешней политике Алжира. На международной арене Бен Белла выступал вместе с Тито, Насером, Кастро, стал одним из лидеров движения неприсоединения. «Алжирский социализм» Бен Беллы сочетался с идеологией панарабизма насеровского типа, а также с исламом, в котором Бен Белла видел защиту интересов бедных против богатых. В Алжире фактически была установлена революционно-демократическая диктатура по образцу Кубы и Югославии».

Но волновала французское руководство не только возможная революционная смена государственного режима в Алжире. Не меньшую тревогу вызывали внешнеполитические и экономические проблемы, которые могли за этим последовать. «Приход к власти в любой из африканских стран просоветски настроенного правительства, — по словам А. В. Богданова, — влек за собой резкий поворот в области внешней и внутренней политики. В то же время существовали и чисто экономические причины: усиление советского присутствия приводило к постепенному закрытию для западных стран африканского рынка вооружений. И это уже напрямую ущемляло интересы крупных компаний».

Ни для кого не секрет, что СССР оказывал в годы войны политическую, экономическую и военную помощь Алжиру. По словам Е. М. Богучарского, «она включала в себя выступления в защиту алжирского народа в ООН, на различных международных форумах, предоставление финансовой, материальной и военной помощи, организацию кампаний солидарности в международном масштабе с борьбой алжирцев за свободу и независимость». Но никакой конкретики относительно объемов и характера этих мероприятий, а тем более упоминаний об их участниках, долгое время историки найти не могли. Только в последнее время, с выходом в свет книги Александра Окорокова «Секретные войны СССР: Самая полная энциклопедия» стало хоть что-то известно о степени участия советских военных в алжиро-французской войне. Оказалось, что они принимали участие не только в самой войне, но и по окончании ее большая группа саперов (около 120 чел.) занималась разминированием территории страны, обезоружив более 2 млн мин. В частности, историк пишет: «За время войны в частях АНО находилось 337 советских военных советников и специалистов. Они способствовали организационно-кадровому укреплению алжирской армии, планированию операций против французских войск. Большинство из них принимали непосредственное участие в боевых действиях. По официальным данным, потерь среди советских советников и специалистов за это время не было».

Краткие сведения о советской помощи Алжиру сообщают и другие историки. Так, Р. Тиса утверждает, что СССР начал поставлять оружие алжирцам (в первую очередь для их «внешней армии», расположенной в Марокко и Тунисе) только на завершающем этапе войны, а Широкорад упоминает о том, что «с 1959 года алжирские летчики тренировались в Египте на советских истребителях МиГ-17, но посылать их в Алжир Хрущев не решился, ограничившись психологическим давлением на Париж».

Но наиболее интересные и подробные данные о советской помощи алжирским боевикам содержатся в статье ярославского историка А. В. Розина, специализирующегося на изучении истории советского флота. «Вопреки устоявшимся мифам, что именно СССР снабжал и вооружал бойцов ФНО, — пишет он, — на деле это не так. Советский Союз действительно активно поддерживал ФНО, но это в основном была гуманитарная помощь, лечение раненых и обучение небольшого количества бойцов. По правительственной линии в 1960–1962 гг. СССР оказал ФНО финансовую помощь, безвозмездно передав ему 3 миллиона долларов наличными», а «с февраля 1958 г. по март 1962 г. Алжиру была оказана материальная помощь продовольствием, промтоварами и медикаментами на общую сумму около 1 млн рублей (в новом исчислении)». Что же касается вооружения, то, по его словам, «в начальный период поставок из СССР и стран коммунистического блока не было, только в феврале 1956 г. в Каире Бен Белла сделал заявление, взволновавшее французов: „Мы готовы к тому, чтобы принять оружие от советского блока”». И такие поставки действительно осуществлялись, но не напрямую самим СССР, а странами, входившими в социалистический лагерь: Югославией, Чехословакией, Венгрией, Болгарией. В частности, из французских источников известно, что 27 апреля 1956 г. «венгерское судно «INTISSAR» выгрузило в заливе Габес 50 тонн вооружений, отправленных из Александрии», которые были предназначены для алжирских партизан. Из приводимых историком примеров видно, что «Чехословакия среди социалистических стран являлась самым крупным поставщиком оружия ФНО в Алжире». При этом любопытно, что первоначально руководство страны перед заключением контракта в 1957 г. на поставку этого смертоносного груза все детали согласовывало с Москвой и даже не знало, для кого именно он предназначался. Три партии оружия, которые в документах значились как «старый бесполезный материал», были доставлены на югославских судах в порты Египта и Морокко, а деньги за них заплачены «наличными в долларах чехословацкому консулу в Швейцарии». А вот еще одна операция, описанная А. Розиным: «В середине марта 1959 г. было заключено новое соглашение на сумму 632 000 долларов, о поставке 580 тонн оружия. Груз транспортировался на чехословацком судне «Лидице» из польского порта Гдыня, но опять был задержан 8 апреля 1959 г. французским флотом и конфискован. После такого скандала чехи прекратили сами поставлять оружие, и их сменили болгары». А Болгария переправила алжирским партизанам через Тунис и Марокко в 1959–1960 гг. от 900 до 1700 т военных грузов.

Но вернемся к СССР. Судя по материалам, содержащимся в статье Розина, советское руководство в вопросах поставки оружия до последних дней войны действовало весьма осторожно, по-прежнему используя в качестве прикрытия партнеров по соцлагерю. В этом отношении показательным является такой пример: «После получения независимости Марокко, стараясь оставаться независимой, желала приобретать оружие как на Западе, так и на Востоке. Советское руководство постаралось использовать данную возможность для продвижения своих вооружений и тем самым закрепления в стране. Этим сразу постарались воспользоваться западные страны в пропагандистских целях. Стараясь хоть как то обвинить СССР в снабжении оружием алжирских партизан, западные журналисты вовсю использовали домыслы и предположения как доказательства. Так, во время «кубинского кризиса» в статьях в американской прессе сообщалось, что в 1960 г. два грузовых судна (болгарское «Bulgaria» и советское «Черкассы») разгрузили 2 500 тонн оружия в Марокко для алжирских мятежников. В реальности оружие для партизан было доставлено только на болгарском судне 20 ноября 1960 г. Советское судно «Черкассы» 16 декабря 1960 г. доставило в Касабланку 600 тонн вооружений и боеприпасов для марокканской армии. Согласно разным сообщениям, французские эсминцы не решились остановить «Черкассы» и сопровождали его до марокканских вод».

Такая осторожность со стороны советского руководства, по мнению некоторых историков, была вызвана боязнью обвинений со стороны капстран, которые могли бы отразиться на имидже СССР на международной арене. Еще одной причиной было нежелание ухудшения отношений с Францией. В действительности советские руководители находились в щекотливом положении: с одной стороны, они не могли не поддержать освободительную борьбу алжирского народа, с другой — старались сохранить дружественные, союзнические отношения с Французской республикой, установившиеся еще в годы Второй мировой войны. Не случайно во время своего первого визита в Париж 23 марта 1960 г. Н. С. Хрущев на встрече с президентом Франции Шарлем де Голлем постарался не затрагивать «алжирскую тему» и во время поездки по стране исключил из мест посещения алжирскую деревню Хаси-Месаут в Сахаре.

В связи с этим заслуживает внимания и точка зрения А. Окорокова: «Позиция же Советского Союза по решению «алжирского вопроса», как и в некоторых других аналогичных ситуациях, была двоякой. С одной стороны, идеологическая база социализма требовала помощи народу, ведущему «антиколониальную, освободительную борьбу». Так, в своем выступлении 6 января 1961 года Н. С. Хрущев подчеркнул, что борьба алжирцев против французских колонизаторов — «это освободительная война народа за свою независимость. Это — священная война. Мы признаем такие войны, помогаем и будем помогать народам, борющимся за свою свободу». И помощь оказывалась как поставками вооружения, так и посылкой в страну военных советников и специалистов. С другой стороны, Москва прекрасно понимала, что если Франция будет вытеснена из Алжира, то ее место будет быстро занято каким-либо «союзником» из капиталистического блока». Это предположение, как мы увидим дальше, не лишено оснований. Ведь и США, и Великобритания давно желали «прибрать к рукам» лакомые алжирские территории. Но об этом чуть позже. А пока пришло время упомянуть и о роли в алжиро-французской войне соседствующих с Алжиром арабских стран.

Надо сказать, что Египет, Тунис и Марокко внесли немалую лепту в ход алжирских событий. «К концу 1956 года на территории Алжира, — пишет А. Окороков, — а также за его пределами — в Марокко и Тунисе, добившихся к этому времени политической независимости, были созданы учебные лагеря и центры. Здесь же располагались базы снабжения оружием». Более конкретные данные о подготовке бойцов ФНО на этих территориях приводит Р. Тиса: «Ежемесячно сотни обученных бойцов пересекали алжирскую границу, чтобы пополнить ряды АНО. Если в ноябре 1954 года в АНО насчитывалось только несколько сотен постоянных бойцов и чуть более тысячи вспомогательных, то к 1956 году численность АНО возросла до 46 тысяч…» Он же сообщает о том, что «главное периодическое издание ФНО — газета «Муджахид», издававшаяся в Тунисе с 1956 года, выходила тиражом 3 тыс. экземпляров для Алжира и 10 тыс. экземпляров для Туниса и остального мира». Как только Тунис и Марокко обрели независимость (1956 г.), в них, по словам Широкорада, «обосновались вооруженные группировки ФНО, совершавшие налеты на территорию Алжира». «Эти подразделения ФНО, — пишет историк, — официально назывались «Армией Границы». Особую опасность для французов представляли отряды ФНО в Тунисе». Между тем, судя по данным французской разведки, в тренировочных лагерях на территории Туниса ежемесячно готовилось до 1000 алжирских боевиков. Чтобы обезопасить Алжир от проникновения повстанцев, колониальные власти начали строительство защитных линий вдоль границы Марокко и Туниса. В частности, там была возведена линия Мориса, представлявшая собой заграждения из колючей проволоки высотой в 2,5 м, находящейся под напряжением 5000 вольт. Кроме того, это защитное сооружение находилось под прицелом 105-мм гаубиц, обрамлялось минными полями (теми самыми, которые после войны разминировали советские саперы), а с воздуха прикрывалось авиацией. Для перехвата судов, везущих в Алжир оружие по морю, была организована блокада его побережья. Но, несмотря на это, как утверждает большинство историков, доставка оружия из Туниса и Марокко продолжалась.

А вот по мнению А. В. Розина, дело с поставкой оружия из этих стран обстояло иначе. В одной из своих статей он пишет: «Тунисский и марокканский источник, которые были в числе первых поддержавших восстание, сошел на нет, с получением обеими нациями суверенитета. Они позволяли использовать свою территорию для учебных лагерей, позволяли указывать свои страны как конечного покупателя оружия, но сами оружия не передавали. Как вспоминали бойцы ФНО, говоря о помощи со стороны Туниса и Марокко, последние оружия не предоставляли, за исключением 5000 ружей, которые обещал покойный король Мухамедом V и которые был вынужден передать король Хассан II. И это при том, что до получения независимости движения этих стран сотрудничали с ФНО, и ФНО делилось с ними оружием, к примеру груз яхты «Дина» (Dyna) в марте 1955 г.». А вообще, как утверждает Александр Розин, «снабжение оружием партизан ФНО было поистине интернациональным делом». По его словам, «в этом участвовали как правительства Марокко, Египта, Чехословакии, Югославии, Ливана, Китая, Кубы и Ганы, так и частные торговцы оружием из ФРГ, Бельгии, особенно Отто Шлютер (Otto Schlütter), Вильгельм Бейснер (Wilhelm Beisner), Эрнст-Вильгельм Шпрингер (Ernst-Wilhelm Springer) и Георг Пушерт (Georg Puchert)».

Что же касается Египта, то его столица являлась для руководства ФНО зарубежным штабом. Там, как мы уже знаем, работала радиостанция, вещавшая на Алжир, издавались газеты, листовки и другие пропагандистские издания. Кроме того, Египет помогал алжирцам деньгами, различными материалами и также оружием. Приведем лишь несколько примеров, указанных Розиным: «В Каире через месяц после начала восстания 9 декабря 1954 г. Бен Белла смог получить первый груз оружия от египтян — 150 ружей, 10 пулеметов Bren, 25 автоматов Tony, 45,5 базук, 120 гранат Mils и приблизительно 100 000 патронов различных калибров… В сентябре 1955 г. Бен Белла с помощью египтян отправил западному фронту АНО в Надор, второй корабль, венгерское судно «Intissar» с грузом оружия — 40 тонн… Всего же в период между 1954 и 1961 гг. египтяне провели 21 операцию по доставке оружия в Алжир. Поставки Египта алжирским патриотам росли, до 1 тысячи единиц оружия ежемесячно в 1954 г. и до 8 тысяч — в 1956 г.». Кроме того, нельзя не отметить, что именно под влиянием президента Египта Гамаль Абдель Насера лидеры алжирских повстанцев согласились на то, чтобы принять военную помощь от СССР (о чем, как уже было здесь указано, и заявил в 1956 г. Бен Белла). И советские поставки сразу же были направлены. Но шли они обходным путем: через Чехословакию в Каир, а оттуда — в Алжир.

Поддерживали алжирских патриотов и другие страны, в том числе даже входящая в НАТО Турция. Историк пишет: «В 1957 г. представители ФНО, используя ливийскую монархию, заказали в Турции груз оружия. 17 ноября 1957 г. в Триполи оружие было доставлено на борту грузового судна «Ardahan» и передано турецкой миссией алжирским повстанцам. Очень скоро французам удалось захватить несколько стволов из турецкого груза, и по номерам они вышли на Анкару. Туркам был заявлен протест, они оправдывались, что оружие поставлялось ливийцам, но это никого не обмануло». По словам Розина, «приложил руку к снабжению бойцов ФНО» даже Китай: «С 1957 г. КНР поставляла партизанам, участвующим в войне с французами, оружие и осуществляла обучение личного состава.

Как узнала французская разведка в апреле 1960 г., к этому моменту Китай дал значительные финансовые средства ФНО, чтобы купить оружие в Чехословакии. Помимо этого, и сами китайцы осуществляли снабжение патриотов. В 1960 г. китайское судно выгрузило вооружение в порту Конакри (Гвинея). Оно предназначалось для южного фронта и транспортировалось через малийско-алжирскую границу. Второе китайское судно с вооружением пришло в Касабланку».

Были в алжиро-французском конфликте свои международные союзники и у Франции. Поддержка с их стороны носила, по большей части, материальный характер. «Значительную помощь Франции, — как пишет А. Окороков, — оказали западные страны, которые участвовали в разработках недр алжирской Сахары. Они предоставили Франции займы и кредиты, вооружение и военные материалы». Довольно специфичным было военное сотрудничество с Израилем. Вот что писал о нем А. Розин: «В 1956 г. начальник израильской военной разведки «Аман» Харкаби через военного атташе во Франции полковника Нирши установил прямой контакт с генеральным директором Службы внешней документации и контрразведки (SDECE) Пьером Бурсико. В результате между ними была достигнута договоренность об обмене информацией по Египту, Алжиру и другим арабским странам. Уже в мае 1956 г. израильтяне передали SDECE материалы о лидере алжирских повстанцев Ахмеде Бен Белле, маршрутах передвижения его людей и каналах доставки египетского оружия».

А вот отношение к алжирской проблеме со стороны еще одного союзника Франции — США, было, прямо скажем, неоднозначным. Американцы на словах выступали в ее поддержку, а в действительности еще во время пребывания в Алжире во время Второй мировой войны настраивали алжирцев против французских властей. «Сразу замечу, — пишет Широкорад, — что ни в Северной Африке, ни в других французских колониях янки не были сторонниками национально-освободительных движений, но всегда стремились вытеснить из колонии французов, чтобы занять их место. Причем американцы, за исключением островов Тихого океана, не пытались создавать классические колонии по образцу XIX века, а действовали через местные марионеточные режимы».

Относительно борьбы алжирцев за независимость США проводила излюбленную политику двойных стандартов. Выступая на словах союзником Франции, на деле американцы стремились прибрать к рукам нефтяные богатства Алжирской Сахары. Сегодня хорошо известно, что именно американские нефтяные компании были главными финансовыми спонсорами алжирского движения сопротивления. А будущий президент США Джон Кеннеди многозначительно заявлял, что «Алжир перестал быть исключительно французской проблемой», намекая тем самым на необходимость защиты американских интересов в этой стране. С одной стороны, США осудили жестокую бомбардировку воздушными силами Франции тунисской деревни Сакиет-Сиди-Юсеф в феврале 1958 г., где якобы были сосредоточены значительные запасы вооружения алжирской АНО; с другой — вместе с Великобританией приложили усилия для того, чтобы не допустить обсуждения этого преступления на заседании Совета Безопасности ООН. Оба союзника старались не просто так: понятно, что за это они хотели получить доступ во французскую Африку. П. П. Черкасов пишет: «Американская и английская дипломатии предложили Франции и Тунису свои «добрые услуги» для урегулирования конфликта и уже 17 февраля получили их согласие. Миссия «добрых услуг» была доверена американскому дипломату Р. Мэрфи, ведавшему в госдепартаменте североафриканскими делами, и представителю «Форин оффис» Г. Били. Посредническая деятельность Мэрфи и Били продолжалась почти два месяца. За это время они многократно вели переговоры в столицах двух государств… Однако французское правительство категорически отказалось от того, чтобы в решении алжирской проблемы принимали участие «посторонние», то есть США и Англия. Когда же Ф. Гайяр под давлением США начал высказывать идеи создания в Северной Африке, на манер Багдадского пакта, так называемого Средиземноморского пакта с участием США и Англии, он был подвергнут резкой критике со стороны правонационалистических кругов». В результате предложенные США и Великобританией «добрые услуги» в посредничестве Францией приняты не были. А вот их современнейшее вооружение для борьбы с алжирскими партизанами она охотно приобретала и использовала в течение всей войны. Так, в 1956 г. французы срочно закупили в США 70 легких штурмовиков AT-6G «Тексан» и 50 двухмоторных бомбардировщиков А-26 «Инвэйдер», а еще один «американец» — легкомоторная «Цессна» L-19 применялась в Алжире в качестве курьерского и связного самолета. В 1958 г. американцы продали Франции штурмовики «Скайрейдер», которые стали последним и самым мощным типом ударного самолета, принимавшего участие в алжирской войне.

Известно также, что купленные у Великобритании тяжелые бомбардировщики Авро «Ланкастер» с поисковыми радарами круглосуточно патрулировали алжирское побережье с целью недопущения доставки повстанцам подкреплений, оружия и снаряжения по морю из соседних стран.

Наряду с этим ни США, ни Великобритания не ограничивались вооруженной поддержкой только одной противоборствующей стороны. Любопытный пример в этой связи приводит А. Б. Широкорад: «… в ноябре 1957 г. возник конфликт по поводу поставок оружия Тунису из США и Англии. Французские ультра яростно вопили, что это оружие попадает в Алжир, что Тунис, бывшая колония Франции, переходит под американский контроль. Французский МИД безуспешно пытался заблокировать эти поставки. США в Алжире играли в свою игру, полностью игнорируя интересы своего союзника по НАТО». Немалая роль в этой игре принадлежала и использованию средств массовой информации и пропаганды. Несмотря на то что, согласно данным, приведенным Р. Тисой, «в начале 1957 г. французы потратили 450 тыс. долларов США на рекламу «Французского Алжира» в 31 большой газете США» и бесплатно предоставили американским телеканалам фильмы, показывающие столкновение в Алжире двух сообществ — христианского и мусульманского, как борьбу между добром и злом, американцы не спешили присоединяться к «крестовому походу» против алжирцев. К тому же по его же словам, только «за первые шесть месяцев 1956 года ведущая американская газета «Нью-Йорк таймс» напечатала 11 редакторских комментариев и 42 статьи по алжирскому вопросу на первой полосе» и были они отнюдь не в пользу Франции. Более того, в 1958 г., как пишет А. Окороков, «пытаясь нейтрализовать деятельность Временного правительства[24], американская пресса развернула пропагандистскую кампанию, склоняя алжирцев на мирное решение вопроса, которое «предпочтительнее, чем долгая и тяжелая война», а также против французской политики в стране». По словам историка, «причину этой «гибкой» политики США раскрыл один из американских органов печати: „Война в Алжире настраивает всю Северную Африку против Запада. Боятся, что продолжение войны оставит Запад в Северной Африке без друзей, а Соединенные Штаты — без баз”».

Несомненно, что на протяжении всей войны «алжирский пасьянс» разыгрывался в кабинетах глав и правительств многих стран. И так или иначе в этой игре «по разную сторону баррикад» было задействовано большое число государств, каждое из которых стремилось к достижению своих результатов. Но каким бы весомым ни являлось их участие, главным полем битвы оставалась борьба алжирцев и французов, или, вернее, отдельных группировок среди тех и других, стоявших на различных позициях. Поэтому-то алжиро-французский конфликт, по сути, и являлся гражданской войной. И как каждая такая братоубийственная война, независимо от конечного результата, она принесла неисчислимое количество страданий и безвинных жертв обеим народам. Характеризуя ее, известный российский кинокритик Михаил Трофименков в своей статье «Алжирский синдром» писал: «Эта война была для Франции гражданской даже де-юре: Алжир был совокупностью трех департаментов Франции — субъектов федерации. Статус не поменял его колониального положения, не стер кровавую память колонизации.

Даже слово „алжирцы” узаконили лишь в 1961 году, до того речь шла о французских мусульманах… Это была гражданская война и потому, что французы — не мусульмане — тоже убивали французов». Поэтому вовсе не удивительно, что первое оружие для алжирских повстанцев было направлено… из самой Франции. Оно было приобретено представителями ФНО в Тулоне и Марселе. А сами участники гражданского противостояния действовали друг против друга одинаково жестоко и беспощадно, используя в качестве главного оружия массовый террор, репрессии и пытки.

Сегодня главную особенность этой войны историки видят в том, что она не просто являлась антиколониальной битвой двух сторон — алжирской и французской, а сложной и ожесточенной борьбой, ведущейся внутри каждой из них. Для бойцов ФНО профранцузские военные формирования — харки, руководители местной алжирской администрации — кадии, так называемые умеренные мусульмане или различные фракции среди самих «фронтовиков» являлись чуть ли не бóльшими врагами, нежели французские войска и власти. Да и далеко не все алжирские крестьяне и фермеры — феллахи, поначалу хотели участвовать в этой антиколониальной борьбе. Для них, прямо скажем, земля была важнее, чем независимость.

После уже описанных здесь атак на различные объекты в столице и других районах страны 1 ноября 1954 г., боевики ФНО ушли в горы и рассредоточились там, выжидая, как поведут себя в ответ на их акции французские власти. Заявление премьер-министра Франции, сделанное 5 ноября, о том, что компромисс относительно предоставления Алжиру независимости невозможен, не оставляло надежды на мирное решение этого вопроса.

Поэтому моджахедам не оставалось ничего другого, как продолжить вооруженную борьбу, используя для этого в сельских районах партизанские отряды. Основным полем своей деятельности они избрали территорию горного массива Орес, которая хорошо укрывала их от правительственных войск. Кроме того, в течение 1945–1954 гг. населяющие его горцы трижды поднимали восстания против французов, а потому руководство ФНО рассчитывало, что вновь сможет заручиться их поддержкой.

Но уже в декабре стало ясно, что «горная тактика» не приносит успеха. Причина неудачи, по словам Льва Вершинина, состояла в том, что «безлесные горы и пустыня были скверной сценой для обычной партизанщины, а многочисленное французское население сообщало властям обо всем подозрительном». Позиция европейских колонистов в освободительной борьбе была вполне понятна: им не от кого было освобождаться, так как они сами были здесь хозяевами. А если алжирцев уравняют с ними в правах, то вслед за свободой и независимостью они станут претендовать на их земли. Что же касается алжирских крестьян, то они хотели спокойной жизни, без каких-либо ненужных им перемен. В такой ситуации, как пишет Л. Вершинин, «лозунгом Фронта стало „Кто не с нами, тот против нас”». Так, наряду с французской полицией и войсками к числу главных «внутренних» противников ФНО были отнесены «черноногие» и умеренные мусульмане.

После прошедшего в августе 1956 г. в долине Суммам (Кабилия) 1-го съезда ФНО, где была принята Суммамская платформа, предусматривающая создание в Алжире независимой «демократической и социальной республики», лидеры «фронтовиков» заняли непримиримую позицию, настаивая на полном и незамедлительном уходе французов из страны. Чтобы добиться этого, по их мнению, надо было столкнуть между собой две алжирские общины — «умеренных мусульман» и «черноногих». И лучшим инструментом для этого должен стать тотальный террор. «Массовое уничтожение европейцев, — как пишет Л. Вершинин, — должно было вызвать среди них панику и принудить к бегству, а жесткая реакция властей должна была, по мысли вождей подполья, спровоцировать радикализацию «пассивных» элементов. Щадить женщин и детей не следовало.

Напротив, их убийство усугубляло эффект устрашения…» (Первый пример такой беспощадной бойни, как уже известно, был преподан в шахтерском поселке под Филиппвилем.) Тот же кровавый метод использовался и против властей, причем весьма изобретательно, о чем свидетельствует такой пример, приведенный историком: «Другой важнейшей мишенью террора стали французские чиновники, причем не все, а самые честные и гуманные. Жестоких и корыстных, напротив, щадили, поскольку они своим поведением играли на руку повстанцам, убеждая «местных», что во французском Алжире они навсегда останутся гражданами третьего сорта. По ходу дела убивали и всех туземцев, хоть как-то связанных с белыми, даже батраков и уборщиков».

Для организации и проведения террористических актов и саботажа в структуре ФНО появились специальные подразделения: фидаи — бойцы городских отрядов патриотического подполья и мусебили (попутчики) — вспомогательные бойцы. Специалисты в области химии из числа «национальной интеллигенции» занимались подготовкой взрывных устройств, а их закладкой — так называемые «бомбистки». Все они подчинялись строгим, по-революционному безжалостным требованиям. Характеризуя их, Л. Вершинин пишет: «С 1956-го любой рекрут ФНО для вступления в ряды организации должен был сдать «экзамен» — убить европейца. Любого. При этом его сопровождал инструктор, который должен был застрелить кандидата, если тот оплошает. В те дни черную славу стяжали «девочки Ясефа»[25] (руководителя столичного подполья) — приличные девушки из солидных семей, очень часто — студентки (в методах они не стеснялись, но, в отличие от нынешних шахидов, сами очень старались уцелеть). Именно эти милые девчата 30 сентября 1956 года взорвали несколько людных кафе в столице. Затем танцевальный зал городского казино во время дискотеки. Потом застрелили мэра столицы, а на похоронах взорвали очередную бомбу, разметав погребальный кортеж». Эти акции стали первыми актами женского терроризма. По мнению автора статьи «Несбывшаяся мечта „черноногих” французов» журналиста Павла Кузнецова, «нет ничего удивительного в том, что его исполнительницы были студентками из благополучных семей», поскольку «первой по тропинке национальной борьбы идет, как правило, интеллигенция». Надо заметить, что ни сами «бомбистки», ни их руководители не переживали и не испытывали никаких угрызений совести, совершая эти чудовищные акции. Так, когда один из журналистов упрекнул лидера ФНО Рамдана Абана в жестокости, тот спокойно заявил: «Не вижу разницы между девушкой, подложившей бомбу в молочное кафе, и пилотом, который бомбит деревню». А уже упомянутый здесь Ясеф Саади называл террористок «убийцами поневоле», которые встали на этот путь в силу обстоятельств и желания добиться независимости страны.

Особенно «урожайным» на массовые убийства был декабрь 1956 г., в течение которого «фидаи» и «бомбистки» осуществили 96 терактов! Начало следующего, 1957 года также было ознаменовано кровавыми акциями — терактами 26 января в кафетерии и ресторане «Копарди», а 10 февраля на стадионе. В целом только в городе Алжире в течение 1956–1957 гг. Члены ФНО организовали более 800 взрывов бомб в магазинах, кафе, трамваях, нападали и убивали белых и арабов, сотрудничавших с властями.

Реакция французских властей и франко-алжирцев на эту волну террора оказалась не менее жестокой. По словам журналистки Евгении Батько, в стране начался «так называемый ратоннаж (избиение арабов)». Первый массированный удар по арабскому подполью был нанесен правительственными войсками и полицией в 1956 г. Роман Тиса пишет: «27 мая 6 тыс. военных и 1,5 тыс. полицейских, блокировав со всех сторон Касбу (арабский квартал города Алжир), провели в нем массовые обыски и аресты. Были задержаны около 5 тыс. алжирцев». Генерал Жак Массю, которому было поручено восстановить порядок в столице, по словам Р. Тисы, не брезговал никакими средствами: «…в городе ввели комендантский час для алжирцев, движение «туземцев» между арабскими кварталами и европейскими контролировалось с помощью системы блокпостов; была введена коллективная ответственность дома, квартала или улицы за действия каждого жителя дома, квартала или улицы; при допросах пленных повстанцев — и даже просто подозреваемых в связях с ФНО — широко применялись пытки». Среди наиболее известных «пыточных мест» историки называют столичную «Виллу Сесини» и «Ферму Амециана» в Константине (через допросы только в последней прошли 100 тыс. человек). Они стали символами страха и ужаса для алжирцев.

Французская журналистка и режиссер Мари-Моник Робин приводит страшный перечень пыток, которым подвергались арестованные на допросах: «…алжирцев жестоко избивали всеми возможными способами, их пытали электротоком, прижигали сигаретами, на несколько минут погружали голову в воду, лишая возможности дышать, лишали сна и еды на несколько суток подряд, вводили им «сыворотки правды», развязывавшие язык. Предназначенных «исчезнуть» сбрасывали в море с вертолетов во время так называемых «полетов смерти» (перед полетом жертву с помощью наркотиков доводили до обморочного состояния; позже, чтобы трупы не всплывали, к ногам жертв стали прикреплять куски бетона». И таких исчезнувших было немало. В частности, как указывал один из исследователей, «во время боев за Алжир без вести пропали около 3000 мусульман». К этому необходимо добавить, что десятки тысяч алжирских голов были сняты французской гильотиной в тюремных дворах, на глазах у других арестантов для их устрашения и бóльшей сговорчивости.

Немало свидетельств зверского обращения приводится также российским исламским общественным деятелем Гейдаром Джемалем в его статье «Как французы устроили геноцид алжирцев». Описывая расправы, чинимые французскими военными над повстанцами, он пишет: «Их избивали прикладами винтовок, натравливали на них дрессированных собак, скармливали их тело собакам, пропускали электрический ток через самые чувствительные точки тела, заставляли сидеть на стеклянных осколках, силой наполняли их организм водой, пока не распухал живот, а затем прыгали на них, чтобы вода начинала выходить изо рта, ушей, носа, раскаленными щипцами вырывали ногти, сжигали ресницы, снимали скальпы, катали по ковру, состоящему из шипов, разрывали тело, привязывая одну часть к дереву, а другую к машине. Людей заставляли копать собственную могилу, в которую их сбрасывали и закапывали по шею, оставляя умирать от жажды. Других заставляли переносить тяжести, языком подметать дорогу, запрягали в повозки вместо лошадей, заставляли подбрасывать в воздух сено, а затем собирать его, бегать вокруг дома в течение десяти часов безостановочно. Заставляли строить стены, разрушать их и снова строить. В отношении местного населения применялись такие пытки, о которых невозможно упоминать, так как это противоречит самому понятию человечности. Для обучения «искусству» пыток и истребления населения французы основали в городе Скикда специальную школу, которая начала свою работу 11 мая 1958 года».

Между тем такой же «порядок», как в столице, французские войска наводили и по всей стране. Лев Вершинин пишет: «В обиход вошли «зачистки» поселков и городов. Любой подозрительный или сопротивляющийся отправлялся в подвалы контрразведки и очень часто исчезал. Без комплексов брали заложников, крестьян из мятежных деревень депортировали в глубь Сахары, «точечные ликвидации», категорически запрещенные добряком Сустелем[26], стали нормой жизни. Уничтожались и «девочки Ясефа», и полевые командиры, и — в первую очередь — международные торговцы оружием, сотрудничавшие с боевиками».

И что интересно, борясь с алжирскими террористами, французы успешно использовали их же методы. Вот лишь несколько примеров тому, приведенных А. Окороковым: «Ответом на террор алжирских боевиков стало создание организаций «французских расистов и ультраколониалистов», ставивших перед собой цель ликвидации активных борцов за независимость Алжира и лиц, оказывавших им помощь. Одной из таких организаций была «Красная рука», распространявшая свою деятельность на Западную Европу. 20 мая 1957 г. в гавани Танжера боевиками «Красной руки» была взорвана шхуна, совершавшая рейсы по Средиземному морю. На ее борту перевозились различные грузы повстанцам и дезертиры из Французского Иностранного легиона. Капитан шхуны Моррис, случайно не пострадавший от теракта, был подорван в собственной машине 3 мая 1959 года во Франкфурте-на-Майне. 5 ноября 1958 г. в Бонне, недалеко от тунисского посольства, был расстрелян в своей машине адвокат Амедиан Аит Ахсене — представитель Алжира в Бонне».

Франко-алжирцы и умеренные мусульмане не только одобряли все эти репрессии, но и сами с готовностью включались в борьбу с повстанцами. «Напуганные и озлобленные, „черноногие”, — пишет Лев Вершинин, — требовали крови и сотнями записывались в отряды самообороны. Участились арабские погромы, многие зажиточные мусульманские семьи, спасая дочерей-террористок, бежали во Францию. Белая община Алжира требовала „преподать бандитам наглядный урок”…» Бойцы таких отрядов именовались «харки» (в переводе с арабского это означало «воин» или «наступление», то есть «военное ополчение, формирование»).

Характеризуя их, Р. Тиса пишет: «Харки называли алжирцев-мусульман (в отличие от алжирцев европейского происхождения и алжирских евреев), воевавших во вспомогательных войсках французской колониальной армии. Некоторые из них были ветеранами «Свободной Франции» времен Второй мировой войны, другие — бывшими солдатами колониальных войск во Вьетнаме. Позже этим словом стали называть не только военных, но и гражданских лиц — арабов и берберов, выступавших за сохранение Алжира за Францией. Харки служили как в подразделениях, укомплектованных исключительно алжирцами-мусульманами (под командованием белых офицеров-христиан), так и в смешанных подразделениях. По французским данным, в 1962 году — последнем году войны — во французской армии служило 236 тыс. алжирцев (примерно в четыре раза больше, чем в то время было бойцов у ФНО).

По другим сведениям, их было меньше, но их число превышало 180 тысяч». Отряды харки, большая часть из которых погибла (по разным данным от 100 до 150 тыс.)[27], отчаянно дрались в боях против сторонников независимости Алжира. Те же, в свою очередь, считали их коллаборационистами и предателями, сотрудничавшими с врагом.

Но как бы там ни было, в годы войны практически все население Алжира, независимо от политических убеждений, оказалось в кольце террора и репрессий. В многочисленных воспоминаниях очевидцы и участники этих событий оценивают их по-разному. Одни упрекают в зверствах французов, другие — боевиков ФНО. Точно так же разделились и мнения историков, общественных и политических деятелей, публицистов и писателей. И лишь некоторые из них предъявляют жесткий и справедливый счет обеим сторонам конфликта. Приведем лишь несколько таких высказываний. Выходец из Алжира, полковник ВВС Франции Жюль Руа считает, что «террор — это не война, а хуже войны». В своей книге «Алжирская война» он пишет: «В городах страдают не от войны, а от террора и от репрессий, которые они вызывают. ФНО убивает без разбора всех мусульман, предавших народное дело и вступивших в сговор с Францией, бросает гранаты в кафе, подкладывает бомбы в общественных местах и обстреливает из пулемета машины на дорогах. Чтобы вскрыть нити террористических заговоров, ДОП хватает людей и подвергает их пыткам. ФНО поступает так же со своими соотечественниками, если они не платят ему налогов или отказываются выполнять его указания». Всеобщий террор, охвативший страну, он определял так: «Это гнусность, признанная нормальным способом борьбы. Это ненависть, ставшая на место законов, требующих, по крайней мере, уважения к человеческой жизни. Всякий понимает, что ни действия подпольщиков, ни слепые репрессии карателей не могут быть названы войной. Их называют именем, за которым скрывают общий стыд, страдание и ужас: „события» в Алжире”».

Гражданская позиция известной французской писательницы Симоны де Бовуар была еще более жесткой. Она обвиняла свою страну в геноциде по отношению к алжирцам: «С 1954 года мы, французы, стали соучастниками геноцида. Под предлогом установления мира мы убили более миллиона населения Алжира во время вооруженных рейдов. Мы сжигали целые деревни вместе с их жителями, вырезали население, вынимая еще не родившихся детей из утроб матерей, пытали до смерти. Целые племена страдали от холода и голода, умирали от эпидемий в концлагерях. В этих лагерях погибло около полумиллиона алжирцев». Аналогичную точку зрения высказывал и ее знаменитый соотечественник — философ, писатель и драматург Жан Поль Сартр. Всяческое насилие, происходило ли оно во Вьетнаме или Алжире, он считал «гангренной производной колониализма», в существовании которой повинно все французское общество: «Никто из нас не был палачом, но, так или иначе, мы были причастны той или иной политике, которую мы сегодня дезавуируем».

Тема геноцида алжирского народа и в настоящее время звучит по-прежнему остро и актуально. Говоря о пытках и репрессиях со стороны французов, Гейдар Джемаль обращает внимание на то, что: «Обо всех этих нарушениях французское правительство прекрасно знало и даже негласно курировало, но делало вид, что ему ничего не известно[28]. Воспоминаний, признаний французских военных, служивших в Алжире достаточно, для того, чтобы их руководство судили, как военных преступников». Подтверждением тому может служить чудовищный пример, приведенный Львом Вершининым: «…в 1957 году некий чиновник, побывавший с инспекцией в Алжире, официально доложил правительству, что «электрические и водяные методы дознания хотя и не гуманны, но, если их использовать осторожно, производят скорее психологический, а не физиологический шок и, следовательно, не слишком жестоки». И предложил «легализовать экстренные методы», поскольку их применение все равно не запретить, а легализация и участие врача сделают процедуры более щадящими. Предложение, естественно, официально отвергли, но Массю своей властью дал подчиненным необходимые санкции». Но независимо от позиции официальной власти факты массовых репрессий, проводимых в Алжире французской армией вплоть до середины 1958 г., свидетельствуют о нарушении Францией Женевской конвенции, требующей от воюющих сторон придерживаться законов и гуманного обращения с военнопленными и гражданским населением.

Однако обвинения в этом ей до сих пор не предъявлено.

Но есть и другие точки зрения. Так, один из известнейших представителей «черноногих», французский философ и писатель Альбер Камю, для которого война в Алжире стала «личной трагедией», заявлял: «Что касается меня, то мне представляется возмутительным обвинять ее (Францию), как это делают наши кающиеся судьи, перед другими странами … в многовековой европейской экспансии». Защитником французской военной кампании против алжирских моджахедов выступает и наш современник, уже не раз упоминаемый здесь писатель и политолог Лев Вершинин. В своей статье «Приказано забыть» он пишет, что «генералы, взявшие на себя ответственность за борьбу с террором — Жак Массю и Рауль Салан» (те самые, что, по его словам, придумали «рациональный террор»), — «были, что называется, людьми на своем месте. Отказавшись от всяких сантиментов, они начали действовать, исходя из соображений целесообразности, без оглядки на мораль (что было, строго говоря, всего лишь адекватным ответом противнику)». А главное, пишет политолог, это помогло: «Количество убийств упало впятеро, взрывы в городах прекратились совсем. Казалось, война вот-вот закончится полной победой. Но в Париже победы хотели далеко не все».

Да, в Париже, как и в Алжире, политические настроения в обществе были разными. «В интеллектуальной жизни Четвертой республики», по словам Вершинина, «основная масса властителей дум была тогда на стороне левых — марксистов всех оттенков», которые «с превеликим восторгом обрушились на „ястребов”». «Требование «Свобода Алжиру!», — пишет историк, — вошло в моду, а мода во Франции — это всё. Левая пресса на все лады скулила об «извергах-парашютистах», но о зверствах, чинимых боевиками, ревнители прав человека предпочитали «не знать». Это считалось некорректным (даже сегодня армию попрекают «алжирскими грехами», а вспоминать о жутких преступлениях инсургентов считается дурным тоном). Помимо всего, левая интеллигенция активно взялась за «раскрутку» ФНО, и вскоре алжирские партизаны, дотоле известные разве что братьям-арабам, усилиями французских мастеров слова превратились в героев мирового масштаба. Простые люди, привыкшие доверять своим соловьям, ужасались жестокостью «солдафона Массю». И правительство, чуткое к настроениям улицы, начало давать задний ход, заявив, что надо бы начать переговоры с «патриотами» об «автономии».

Ответом стал взрыв ярости колонистов и солдат, уже тоже называвших себя «алжирцами»». В результате гражданская война теперь грозила перекинуться из Алжира в саму Францию. По общему признанию, избежать этого удалось лишь благодаря приходу к власти отставного генерала де Голля. Тем не менее и тогда, и сегодня немало исследователей склонны считать его решение алжирской проблемы неправильным, а саму личность политика — противоречивой. Что же и почему, по их мнению, этот герой французского Сопротивления сделал не так?

К началу алжирской войны покинувший в 1946 г. пост главы правительства генерал де Голль уже восемь лет жил «политическим затворником» в Коломбэ-ле-Дез-Эглиз, принадлежащем ему небольшом поместье в Шампани. Находясь в провинции, отошедший от власти политик, по словам известного историка и дипломата Жака Шастене, как никогда, «оправдывал эпитет „король в изгнании”». После роспуска в 1953 г. своей партии [ «Объединение французского народа» (РПФ)], ему ничего не оставалось, как наблюдать за французской политикой со стороны. А еще писать воспоминания. Надо сказать, что и то, и другое он делал весьма успешно. В тишине и уединении провинциального Коломбэ за пять лет им были написаны знаменитые «Военные мемуары» в трех томах («Призыв», «Единство» и «Спасение»). А глубокий и всесторонний анализ современных политических событий позволил ему объективно оценить меры, принятые руководством Четвертой республики для решения алжирской проблемы. Позднее эта оценка нашла свое отражение в его «Мемуарах надежды», где он писал следующее: «…многие руководители режима сознавали, что проблема требует кардинального решения. Но принять жесткие решения, которых требовала эта проблема, снести все препятствия на пути их осуществления… было выше сил неустойчивых правительств… Режим ограничивался тем, что с помощью солдат, вооружения и денег поддерживал борьбу, свирепствовавшую по всей территории Алжира и вдоль границ. Материально это стоило очень дорого, ибо приходилось держать там вооруженные силы общей численностью 500 тысяч человек; это обходилось дорого и с точки зрения внешнеполитической, ибо весь мир осуждал безысходную драму. Что же касалось, наконец, авторитета государства, это было буквально разрушительно».

Но и сам де Голль, став в декабре 1958 г. президентом Франции, поначалу такого кардинального решения не нашел. По свидетельству руководителя Французской компартии Жака Дюкло, незадолго до своего избрания он «еще не очень хорошо представлял себе, что нужно делать» с войной в Алжире, а многие его предшественники «испытывали, судя по всему, некоторое злорадство, видя, как генерал принимается за дело, ответственность за которое они взвалили на него, поскольку сами с этой ответственностью не справились». Сам же он позднее в своих мемуарах настаивал на том, что с самого начала считал неизбежным «предоставление Алжиру права на самоопределение». Эта точка зрения поддерживается и многими российскими историками — Н. Н. Молчановым, Ю. И. Рубинским, В. И. Седых, П. П. Черкасовым. А доктор исторических наук М. Ц. Арзаканян и вовсе утверждает, что «Де Голль вернулся к власти с твердым убеждением предоставить Алжиру независимость». Однако подобные утверждения встречают среди исследователей немало обоснованных возражений. В частности, Р. Ланда считает, что «политика генерала после его прихода к власти свидетельствует об иных его намерениях». О них он заявлял постепенно, неоднократно предлагая различные варианты выхода из алжирского кризиса. А первая встреча де Голля с жителями столицы Алжира 4 июня 1958 г. вообще оставила у всех ощущение полной неопределенности (недаром генерала называли «князем неопределенности»). Ведь в своей речи на Форуме перед огромным скоплением горячо приветствовавших его людей он посвятил алжирской войне только первую туманную фразу: «Я вас понял!», а далее много и долго говорил о братстве и великодушии Франции. Эта неопределенность, по мнению Н. Н. Молчанова, объясняется тем, что «де Голль явно не хотел заранее связывать себе руки каким-либо определенным курсом в решении алжирской проблемы». Видимо, в этом и состояла главная причина его долгого молчания, о котором говорил и А. Широкорад: «В отличие от остальных политиков, яростно отстаивавших свои планы решения алжирской проблемы, генерал де Голль публично не говорил о ней ни слова.

Его многочисленные посетители просили его изложить стране свою точку зрения, но генерал решительно отказывался, заявляя, что „для этого еще не наступило время”».

Но не слова, а дальнейшие действия президента ясно показали, что в начале своего правления он вовсе не стремился наградить Алжир независимостью, а, напротив, прилагал все усилия для его сохранения в составе империи. В подтверждение этого стоит обратить внимание на аргументы, приведенные Р. Ландой: «Де Голль сам признавал, что был воспитан в духе преклонения перед знаменитыми колонизаторами типа Бюжо и Лиотэ и что ликвидация их наследия означала бы для него «свернуть наши знамена». Величие Франции для него было неотделимо от этого наследия. Поэтому, получив власть, генерал не только под нажимом армии, «ультра» и «алжирского лобби» в политических кругах Франции должен был следовать в Алжире установкам традиционного колониализма. Слишком многое — происхождение, воспитание, политическая биография, классовые связи, социальное окружение, ореол «спасителя нации», профессиональная солидарность военной среды, личные привязанности (среди верхушки армии в Алжире было немало сторонников де Голля 1940–1946 гг.) — толкало его к тому, чтобы «сохранить» Алжир. Вдобавок боевой дух французской армии в Алжире, основательно уставшей от войны, с приходом де Голля к власти заметно возрос, а сплоченность армии вокруг самого имени генерала и готовность выполнить его приказы не шли ни в какое сравнение с отношением армии к его предшественникам». Поэтому историк с уверенностью утверждает: «Де Голль явно не собирался в 1958 г. соглашаться на любую форму самостоятельности Алжира. Более того, он, по словам его сына, Филиппа, верил в то, что у «интеграции» (то есть полного слияния Алжира с Францией) есть все же «небольшой шанс» и пытался его реализовать. Его действия в том году (да и в последующие годы) говорят именно о желании добиться капитуляции ФНО без оговорок, затем — с небольшими оговорками. На первых же порах он старался скорее деморализовать ФНО и АНО, нежели прекратить военное „умиротворение”».

Вплоть до сентября 1959 г. де Голлем предлагаются различные варианты мирного сосуществования арабского и европейского населения в Алжире. Это и разработка новой конституции, по которой Алжир объявлялся равноправным членом франко-африканского сообщества[29], и амбициозный пятилетний план социально-экономического развития страны, предложенный им в Константине, и переселение мусульман в так называемые «лагеря перегруппировки», при котором их заставляли покидать свои дома и переезжать в новые поселения, контролируемые французской армией. Только в 1957–1960 гг. туда было перемещено около трех миллионов человек, что составило треть населения страны. Президент постарался ослабить партию так называемых «ультра» в Алжире, отзывая из него самых радикальных генералов, в частности Салана и Сустеля, и предоставляя им чисто декоративные должности в метрополии. С другой стороны, он прилагал усилия для налаживания отношений Франции с арабским населением путем переговоров с лидерами ФНО. Но ни одно из этих предложений реализовать ему так и не удалось. Вот как комментировал эту ситуацию Н. Н. Молчанов: «Де Голль предложил алжирским повстанцам заключить «мир храбрецов». Для этого они должны были использовать «белый флаг парламентеров». Иначе говоря, де Голль предложил им простую капитуляцию без всяких политических гарантий. Естественно, что Фронт национального освобождения (ФЛН) и только что образовавшееся Временное правительство Алжира отклонили такое предложение. Одновременно развернулась пропагандистская шумиха вокруг так называемого «плана Константины», то есть плана экономического развития Алжира. Кроме того, путем проведения в Алжире выборов в Национальное собрание де Голль рассчитывал на появление мусульманской политической «элиты», которая оказалась бы более приемлемым собеседником в решении алжирского вопроса, чем ФЛН. Однако выборы, опять происходившие под контролем «ультра», выдвинули исключительно депутатов — сторонников «интеграции», от которой генерал продолжал уклоняться. Практически из всех элементов алжирской политики реально осуществлялся только один: так называемое «умиротворение», то есть расширение военных действий, конца которым не предвиделось».

Вот это-то продолжение политики «умиротворения», множившее и без того огромное число жертв, ставили и ставят до сих пор в упрек де Голлю как отдельные историки, так и немало соотечественников, проживавших в обеих странах. Поскольку он стал президентом под лозунгом «Алжир — французский!» и горячо поддерживался военными и колонистами, то критики его политики считали, что он является марионеткой ультраправых генералов. И именно в угоду им еще осенью 1958 г. де Голль пообещал крупное военное наступление на партизан. Оно действительно началось, но в феврале следующего года. Была проведена серия боевых операций во всех районах Алжира, в результате которых до конца 1959 г. армия ФНО потеряла больше людей, чем за все предыдущие 4 года войны. По мнению канадского исследователя Эрика Улле, уже только на основании этого можно было считать, что к 1960 г. французы одержали военную победу в масштабах всей страны. Военную, но не политическую. И в отличие от ультраправых генералов, де Голль хорошо это понимал и потому предлагал уже указанные здесь мирные варианты разрешения конфликта, к сожалению, не принятые руководством ФНО. Поэтому продолжая политику «умиротворения», он вовсе не шел на поводу у генералов, а вынужден был считаться с объективной ситуацией, сложившейся в колонии. В действительности же, по словам Дмитрия Назарова, де Голль считал, что «алжирскую проблему решить марш-броском нельзя» и «даже если сейчас будет одержана победа, война не кончится». И потому упорно продолжал искать мирные пути урегулирования, одним из которых стали его переговоры с лидерами ФНО.

Эти переговоры и последовавшее в результате их признание права Алжира на самоопределение (16 сентября 1959 г.), а затем и его независимости от Франции считаются еще одним «грехом» де Голля. После сентябрьского заявления отношение к президенту со стороны ультраправых и «черноногих», посчитавших его действия предательством, резко изменилось. Историк Алексей Беляев пишет: «Тот самый де Голль, которого буквально за несколько месяцев до этого воспевали, как великого победителя и человека, который может навести порядок во Франции, превратился в объект охоты со стороны французских националистов. Он превратился в человека ненавидимого, но у него нашлось достаточно мужества и личной силы, чтобы противостоять этим нападкам и довести свой курс до конца».

Чаще всего президента упрекают в том, что по его вине пострадали сотни тысяч франко-алжирцев и харки: «Де Голль и левые, — пишет А. Б. Широкорад, — предали 1200 тысяч французов, живших многие десятилетия в Алжире». Надо сказать, что это мнение разделяет сегодня немало исследователей. К примеру, Лев Вершинин так характеризует события, связанные с получением Алжиром независимости: «Переговоры де Голля с ФНО завершились в марте 1962-го в Эвиане — практически капитуляцией, не менее позорной, чем трагедия 1940-го. Даже более. Ибо на сей раз великую державу поставила на колени не инфернально зловещая сила, а стайка уже загнанного в угол зверья и собственное ничтожество. Алжир получил независимость. Поселенцам дали выбор: покинуть прадедовский кров, забрав с собой лишь то, что можно было увезти, или принять алжирское гражданство и стать арендаторами. За год уехали около полутора миллионов человек, из них треть — «лояльные» мусульмане, понимавшие, что оставаться на родине им нельзя (к слову сказать, благородство де Голля этим и ограничилось: «офранцуженным» дали приют, но никаких мер по их обустройству не приняли, и бывшие надежные друзья превратились в презираемых всеми клошаров)». Более того, историк убежден, что именно эти действия де Голля привели к возникновению новой террористической организации, оставившей кровавый след в истории обеих стран. Вот что он пишет по этому поводу: «Уже в то время он (де Голль. — Авт.) считал, что Алжир надо «сдать», поскольку он «все равно никуда не денется», а обустройство «великой Пятой республики» гораздо важнее каких-то колонистов. И за спиной парламента вел переговоры с лидерами уже почти не существующего Фронта[30]. Когда тайное стало явным, «алжирцы» ответили созданием ОАС, тайной боевой организации, начавшей «охоту на предателей» дома, во Франции».

То, что после получения Алжиром независимости судьба франко-алжирцев и «офранцуженных» мусульман действительно оказалась незавидной, не вызывает никакого сомнения. Нельзя не согласиться с мнением, высказанным в статье Немырича о том, что де Голля к принятию идеи «алжирского Алжира» подтолкнула ситуация. Однако произошло это слишком поздно, а вот «если бы выбор был сделан ранее, результаты для Франции и особенно «черноногих» были бы существенно лучше». В результате в независимом Алжире вместо мирного сосуществования им предложили чудовищный выбор: «Чемодан или гроб». А Франция не пожелала помочь возвратившимся в нее репатриантам и харки ни тогда, когда у власти был генерал де Голль, ни теперь, когда с момента окончания войны прошло более пяти десятилетий. Поэтому даже сейчас сообщество вернувшихся на родину алжирских французов, которое уже насчитывает 3 млн человек, не может добиться от алжирского правительства компенсации за разграбленное после провозглашения независимости страны имущество.

Что же касается обвинения де Голля в измене, то с ним тоже… можно согласиться. Вот только изменил он не Франции, а тому имперскому лозунгу, под которым победил на президентских выборах. Он сам признался в этом, заявив: «В политике приходится изменять или своей стране, или своим предвыборным обещаниям. Я предпочитаю второе». Де Голль, без всякого сомнения, был тонким и мудрым политиком, одним из главных достоинств которого, по словам Игоря Ходакова, являлась интуиция, выражавшаяся «в предчувствии грядущих событий». И эта интуиция подсказывала ему судьбу Алжира с момента его прихода к власти. Позже он говорил об этом друзьям: «Когда я пришел в 1958 году, Алжир был уже потерян. Вы думаете, мне это было приятно? Я страдал еще больше, чем вы». Эта же интуиция, политический опыт и здоровое честолюбие человека, отдавшего всю свою жизнь на благо родине, определили выбор его решения в пользу мнения большинства французов в метрополии, которые были против продолжения войны. И единственное, за что можно было бы упрекнуть де Голля, состояло в том, что прими он это решение раньше, удалось бы сохранить немало жизней с обеих сторон. Дальнейшие события, по словам Дмитрия Назарова, стали вполне предсказуемой ответной реакцией на действия президента со стороны ультраправых. «Неизвестно, чего было больше в этом решении — государственной мудрости или тщеславия политика, — размышляет историк. — Так или иначе, 29 января 1960 года де Голль заявляет о праве Алжира на самоопределение, а в июле начинаются переговоры с ФНО. В стране проводится референдум. Семьдесят пять процентов французов поддерживают предоставление Алжиру независимости. Военные не могут этого простить. В тот момент, когда «боевики» практически уничтожены, президент начинает переговоры! Естественно, его объявляют предателем».

А между тем даже после признания права Алжира на самоопределение де Голль все еще пытался найти такой вариант «сосуществования» с Алжиром, при котором его связь с Францией оставалась бы достаточно крепкой. Вот как описывал эти события Р. Ланда: «Бесперспективность «умиротворения», ширившееся во Франции движение за мир в Алжире и рожденные алжирской войной трудности на международной арене, так же, как и желание де Голля наладить отношения Франции с арабским миром, заставили президента Франции признать право алжирцев на самоопределение 19 сентября 1959 г. Тогда европейцы-«ультра» в Алжире, не желавшие смириться с этим, организовали в январе 1960 г. мятеж («неделю баррикад»), но потерпели крах. После этого де Голль выдвинул формулу «алжирского Алжира, тесно связанного с Францией», но имеющего «свое правительство, свои учреждения и законы». Он подразумевал тем самым как бы автономию Алжира при сохранении за Францией полного контроля над его внешними сношениями, экономикой, финансами и обороной». Это предложение со всей очевидностью показывает, что французский президент, хорошо понимая, что процесс деколонизации остановить уже невозможно, все же пытался всячески его затормозить, сохранив при этом тесные связи с колонией, давно уже считавшейся неотъемлемой частью Франции.

Тем не менее сомнения в правильности принятого де Голлем решения высказываются и в наши дни. В то время как большинство исследователей видят в нем одну из ведущих политических фигур французской истории новейшего времени, есть и такие, кто относится к его личности и деятельности весьма негативно. В числе последних — Лев Вершинин, который пишет о президенте с немалой долей сарказма: «Даже теперь… в Париже и окрестностях не принято сомневаться в правоте де Голля. Это — табу. Любого усомнившегося тотчас заклевывают и слева — коммунисты, и справа — голлисты. «Шарль XI», честно говоря, любивший не столько Францию, сколько себя в ней, да и «легендой» ставший лишь потому, что один из его фанатов застрелил (только ли по личной инициативе?) адмирала Дарлана[31], прочно стоит на пьедестале. Но факт есть факт: удар в спину армии и колонистам был нанесен в тот самый миг, когда ФНО уже переставал существовать, а выжившие боевики бежали в Тунис». Судя по словам другого историка — Александра Самсонова, и «сейчас часть правого движения Франции считает, что люди, боровшиеся за «восстановление порядка» в Алжире, были правы». И таких противников деколонизации, сожалеющих о том, что Франция, «подчинившись воле долговязого мономана, ушла из Алжира», до сих пор имеется немало.

Вопросом — «Был ли де Голль прав?» — задается и Дмитрий Назаров. Но отвечает на него более объективно, с учетом фактического состояния алжирского общества в тот период: «Был ли шанс удержать Алжир, или кажущееся конъюнктурным решение оказалось единственно возможным? По-видимому, да: в любом случае местное население составляло большинство, и оно не было готово мириться со своим подчиненным положением. Не исключено, что армия в конце концов смогла бы разгромить ФНО, но и эта дорогостоящая победа только отстрочила бы неизбежное „падение колонии”». Такая точка зрения, на наш взгляд, ближе к истине.

Что же касается возникновения и деятельности ОАС, то, как оказалось, эта организация была не единственной, развернувшей свирепый террор в Алжире и во Франции и упорно охотившейся на де Голля. Мало кто знает, что существовал и другой террористический центр, который подготовил и осуществил множество покушений на президента. А кроме того, немалую роль в дестабилизации положения в обеих странах сыграли тайные вооруженные подразделения, созданные в рамках Североатлантического Альянса. Но обо всем этом стоит рассказать отдельно.

Прежде всего следует уточнить, что первым ответом «ультра» на заявление де Голля о признании права алжирского народа на самоопределение стало не создание ОАС, а их открытая подготовка к вооруженному выступлению. Оно состоялось 24 января 1960 г. и получило название «баррикадных боев». Организаторами их стали бывший парашютист, один из главарей путча 13 мая 1958 г. Пьер Лагайярд и бывший владелец кафе в Алжире, главарь фашистского «Французского национального фронта» Жозеф Ортиз, поднявшие на мятеж против французского президента и правительства часть расквартированного в Алжире офицерства и крайне правых кругов во Франции. Этот путч был сорван, а его вожакам пришлось бежать за границу. Однако позднее политические наблюдатели наперебой заговорили о подозрительной роли в этой истории премьер-министра Мишеля Дебре. А социалист Ален Савари и вовсе расценил его высказывания в печати как ясный призыв к восстанию и на этом основании заявил, что «в деле ОАС не военные являются виновными: виновник один — это Дебре». Так ли это, и мог ли главный идеолог голлизма, «голлист первого часа» — так во Франции именуют тех, кто присоединился к де Голлю еще во время войны — стать противником президента?

Действительно, у Дебре и де Голля были разные взгляды на решение алжирской проблемы. В 1957 г., когда стало очевидно, что оно зашло в тупик, премьер призывал со страниц своей газеты «Хроника гнева» к созданию «правительства общественного спасения» во главе с де Голлем и требовал всеми силами удержать «французский Алжир». В частности, он писал в то время: «Так пусть же алжирцы знают, что отказ от французского суверенитета в Алжире является не легитимным; те, кто согласились бы с этим, тем самым поставили себя вне закона, но те, кто этому воспротивится, невзирая на используемые средства, использует право на самооборону». Вот это-то заявление и категорическое неприятие Дебре предоставления независимости Алжиру и было расценено как призыв к восстанию. Но ведь сделано оно было за три года до «баррикадных боев»!

Что же касается пессимистического заявления премьера об обстановке, увиденной им в мятежном Алжире, то вряд ли оно было сделано с целью вынудить правительство пойти на компромисс с путчистами. Скорее всего, это было объективное отражение действительности, которая не могла не вызывать у Дебре, как у главы правительства, тревоги. Ведь ни тогда, ни впоследствии премьер, занимавший в отношении судьбы Алжира позицию, совершенно противоположную позиции президента, не выступил против него. Правда, он не раз пытался его переубедить, но разговор на эту тему у них так и не состоялся. Так же, как и отставка Дебре, заявление о которой он подавал неоднократно. Он ушел со своего поста только в 1962 г., после получения Алжиром независимости, а в 1981 г., когда его спросили, почему он стал кандидатом на выборах президента, заявил: «Я хотел продолжить дело де Голля». Это ли не свидетельство его солидарности с великим политическим деятелем Франции и чувства глубокого уважения к нему?

Теперь немного об истории создания «Секретной вооруженной организации» (ОАС). Она была учреждена 19 февраля 1961 г. в Мадриде лидером ультраправых Пьером Лагайярдом, возглавлявшим неделю баррикад в 1960 г., и бывшими офицерами Раулем Саланом и Жан-Жаком Сюзини. Наряду с вожаками алжирского мятежа, бежавшими после его подавления за границу, в нее также вошли «ультра» всех мастей из таких обанкротившихся к тому времени во Франции фашистских организаций, как «Фронт борьбы за французский Алжир», «Молодая нация», «Национальная перегруппировка», «Движение Алжир — Сахара», «Возрождение Франции» и др. Первоначально ОАС выступала исключительно против предоставления Алжиру независимости под девизом «Алжир принадлежит Франции — так будет и впредь». Но вскоре ее цели расширились до свержения республиканского строя во Франции и установления военно-фашистской диктатуры.

Первой масштабной операцией ОАС считается очередной военный мятеж 21–22 апреля 1961 г., вошедший в историю как «путч генералов», направленный на срыв заключения соглашения о независимости Алжира. Это были черные дни для Франции. Вот как описаны они Павлом Кузнецовым: «Мятеж поддержали парашютисты из Иностранного легиона и часть колониальных войск. Возникла реальная угроза десанта в метрополию. На следующий день был раскрыт заговор военных в Париже, планировавших поддержать алжирских мятежников. Вечером де Голль выступил по радио и телевидению с обращением к нации. Резко осудив путч, он заявил: «Я запрещаю любому французу, прежде всего любому солдату, выполнять их приказы… Француженки, французы, помогите мне!» И Франция откликнулась на его призыв. Мятежники оказались в изоляции и вскоре вынуждены были сдаться».

Говоря об этих событиях, стоит обратить внимание на два момента, которые, на наш взгляд, взаимосвязаны между собой. Первый состоит в том, что подготовка этого путча была начата военными «ультра» (генералами Шаллем, Зеллером, Жуо и Саланом, а также полковниками Годаром и Робэном) и франко-алжирцами еще до возникновения ОАС. Второй же указывает на то, что кроме них, а вернее будет сказать, за их спиной в организации этой операции стояли еще некие третьи силы. В частности, некоторые историки и политические эксперты утверждают, что в подготовке путча были задействованы тайные организации НАТО. Одним из авторов этой версии является швейцарский историк Даниэль Гансер, изложивший ее в книге «Секретные армии НАТО: операция Гладио и терроризм в Западной Европе». И хотя прямых доказательств участия натовских сил он не дает (оно и понятно, ведь армии — секретные!), приведенные им доводы представляются довольно убедительными. Особенно, если учесть, что основаны они на публикациях американских исследователей. Но прежде чем обраться к ним, необходимо хотя бы вкратце сказать о том, что это были за армии.

Секретные натовские подразделения были созданы после Второй мировой войны усилиями ЦРУ и британской МИ-6 совместно с национальными спецслужбами ряда европейских стран, в том числе Франции, под предлогом борьбы в тылу на случай вторжения СССР. В действительности, руководимые тайным комитетом в штаб-квартире НАТО в Париже, а потом в Брюсселе, они стали частью американской «стратегии дестабилизации» и «терроризма под чужим флагом», чтобы предотвратить приход к власти левых сил. С этой целью все западноевропейские страны при вступлении в Североатлантический альянс подписывали некие секретные соглашения, суть которых состояла в том, чтобы обязать их обеспечивать прозападную ориентацию, даже вопреки общественному или электоральному мнению. Примерами таких военных подразделений во Франции могут служить созданные по инициативе американских и британских Сил специального назначения секретные антикоммунистические армии под кодовыми названиями «Голубой план» и «Роза ветров». Вот эта-то последняя, по мнению Д. Гансера, и запомнилась главным образом в событиях алжирского кризиса 1958 г. и путчах 1960-го и 1961 г. В качестве доказательства он ссылается на статью американского писателя Джонатана Квитни, в которой тот утверждает, что солдаты секретной армии «поддерживали группу генералов, сопротивлявшихся, порой яростно, попыткам де Голля провести переговоры о независимости Алжира и закончить войну».

Еще больше информации содержится в статье алжирского корреспондента Клода Крифа, напечатанной в майском номере популярного французского либерального еженедельника «Экспресс» за 1961 год. Основываясь на ней, Гаснер пишет:

«ЦРУ и его директор Аллен Даллес совместно с военизированными членами секретных подразделений НАТО и Пентагоном в Вашингтоне якобы поддерживали переворот против де Голля. Сразу же после переворота «мелким чиновникам из Елисейского дворца» дали понять, что „заговор генералов был поддержан сильными антикоммунистическими элементами в правительстве США и военных службах”». «Все это уже известно как в Париже, так и в Вашингтоне, — считает Криф, — но это никогда не получит публичного подтверждения», а вот «в частных беседах высокопоставленные лица Франции не делают из ситуации секрета. Вот что они говорят по этому поводу: ЦРУ играло непосредственную роль в алжирском перевороте и, конечно, в значительной степени повлияло на решение бывшего генерала Шалля начать путч». Далее Гаснер пишет: «Незадолго до переворота генерал Шалль занимал должность главнокомандующего силами союзников НАТО в Центральной Европе, разрабатывая тесные контакты не только с Пентагоном и американскими офицерами, но также и с секретной армией НАТО, ежедневно контактируя с американскими офицерами вооруженных сил. Криф пришел к выводу, что генерал Шалль действовал, получая приказ напрямую от ЦРУ: „Все, кто хорошо его знал, глубоко убеждены, что ЦРУ подталкивало его идти вперед”». Косвенным доказательством, по словам Крифа, служит то, что 12 апреля 1961 г.,[32] то есть за десять дней до переворота, в Мадриде прошла тайная встреча, на которой присутствовали «агенты разных стран, включая членов ЦРУ и алжирских заговорщиков, раскрывших свои планы людям из ЦРУ». Как пишет далее журналист, во время этой встречи американцы якобы выражали сильное недовольство политикой де Голля, «парализующего работу НАТО и делая оборону Европы невозможной», уверяя путчистов, в том числе генерала Шалля, что если им и их последователям удастся успешно провести операцию, Вашингтон признает новое алжирское правительство в течение 48 часов». Подтверждением вмешательства секретных подразделений в дела Франции являются также слова, сказанные в 1990 г. адмиралом Пьером Лакостом, руководившим французской военной секретной армией с 1982-го по 1985 г. уже при президенте Франсуа Миттеране. Он заявил о том, что некоторые из «террористических операций» против де Голля и его алжирского мирного плана осуществлялись группами, которые включали «ограниченное число людей» из французской сети секретных армий.

Знал ли об этом сам де Голль? Несомненно. И именно поэтому стремился избавиться от этих опасных формирований. Еще в 1959 г. он перевел под французское командование ПВО, ракетные войска и войска, выводимые из Алжира, и полностью запретил деятельность любых иностранных спецслужб в стране. Это решение было принято в одностороннем порядке и не могло не вызвать трений с Эйзенхауэром, а впоследствии и с его преемником Джоном Кеннеди. Но де Голль тем самым утверждал право Франции делать все, «как хозяйка своей политики и по собственному почину». 9 сентября 1965 г. он снял с Франции обязательства перед Североатлантическим блоком, а 21 февраля 1966 г. страна вышла из военной организации НАТО.

Что же касается деятельности ОАС, то с ней было окончательно покончено только в 1963 году. А до этого ее боевики успели совершить еще немало преступлений. После провального путча они решили перейти к верному и давно испытанному средству — террористическим актам. «Бесчинства солдат «Секретной армейской организации», — пишет Гаснер, — скоро переросли в убийства видных государственных чиновников Алжира, стихийные убийства мусульман, налеты на банки». К концу февраля 1962 г. ОАС за десять месяцев провела 5000 покушений в Алжире и 657 во Франции. Стремясь доказать, что, несмотря на Эвианские соглашения о прекращении огня (март 1962 г.), алжирский ФНО тайно возобновил военные действия, оасовцы взрывали более 100 бомб в день, взяли контроль над провинцией Эль-Уэд. А 26 марта 1962 г. они объявили всеобщую забастовку в Алжире и призвали население прийти в Эль-Уэд, чтобы прорвать блокаду сил, преданных де Голлю. Это привело к гибели 54 демонстрантов. Страшный итог смертей на счету боевиков ОАС, который приводит известный советский штангист Юрий Власов в своей книге «Справедливость силы», потрясает: «До окончания войны в Алжире (1962) оасовцы убили две с половиной тысячи «неугодных» им французов, не говоря уже об алжирцах, которых пало в освободительной войне около миллиона!» И даже после официального объявления о независимости Алжира террор со стороны ОАС не прекратился: подрыв экспресса «Страсбург — Париж», резня в Оране, более 15 покушений на де Голля, самым громким из которых стала так называемая операция «Шарлотта Корде». Михаил Трофименков: «ОАС дважды взрывала квартиру Сартра, чудом уцелели Андре Мальро и — дважды — сам де Голль. Зимними ночами 1962 года в Париже взрывалось по пятнадцать-двадцать бомб. Невыносимым шоком для французов стало то, что главными изуверами, пытавшими и сбрасывавшими алжирцев с вертолетов в море, самыми отчаянными боевиками ОАС оказались герои Сопротивления».

Всего же на жизнь президента покушались, как минимум, 31 раз. Только с 1961-го по 1964 г. их было совершено пятнадцать. «Принято считать, — пишет французский журналист Франсуа Кавильоли, — что все они были делом рук ОАС. В действительности самые опасные были задуманы и исполнены членами тайной организации, существовавшей задолго до ОАС; руководители ее так и не были арестованы. Неизвестно даже, кто они. Теперь, после кончины генерала де Голля и амнистии, объявленной за преступления и правонарушения, связанные с событиями в Алжире, стало возможным назвать эту организацию. Она выбрала себе наименование «Старый штаб армии». Статья Кавильоли, появившаяся на страницах журнала «Пари-матч», стала первым источником сведений об этой организации. В ней автор пишет: «Это был заговор, разветвленный и глубоко законспирированный. Он сформировался еще в 1956 году. В то время речь, естественно, не шла об убийстве генерала де Голля. Заговор ставил своей целью свержение IV Республики, правительства которой, по убеждению заговорщиков, собирались «отдать» Алжир. В зародыше членами «Старого штаба» были только военные — генералы и старшие офицеры, действовавшие умно, осторожно, державшиеся поодаль от шумных сторонников «французского Алжира» и правых экстремистских группировок. Несколько лет подряд они плели свою паутину, налаживая контакты с политическими деятелями и деловыми кругами. Они сыграли важную роль в подготовке путча 13 мая 1958 года. Кстати сказать, большинство руководителей «Старого штаба» поначалу были голлистами».

К террористической деятельности «штабисты» перешли не сразу. «После недели баррикад в Алжире в январе 1960 года, — пишет Кавильоли, — „Старый штаб” активизируется во Франции. Неудача апрельского путча 1961 года показала, что армия не в силах помешать обретению независимости Алжиром, и вот тогда-то „Старый штаб армии” решает убить президента. Исполнителем этой акции становится „Комитет 12-ти”, в который вошли, кроме прежних заговорщиков, „независимые”, раскольники из ЮНР[33], радикалы и даже кое-кто из социалистов. Члены „Комитета 12-ти” занимали самые различные посты в Париже, в том числе в Национальном собрании и в Сенате. Первый контакт между их представителем, с одной стороны, Монтанем и Жерменом[34] — с другой, состоялся именно в одном из кабинетов Сената. Поразительная деталь, не правда ли?

Культ засады, поклонение винтовке с оптическим прицелом, базуке и бомбе охватили политических деятелей, которых ничто в прошлом не готовило к терроризму и заговорам. Депутаты и сенаторы, бывшие министры и бывшие премьер-министры стали готовиться к тому, чтобы взять власть в свои руки и сформировать правительство после того, как под большим секретом им сообщили, что во Франции существует диверсионная группа бывших легионеров из Индокитая и офицеров в бессрочном отпуске, которая изучает маршруты президентских поездок, а один опытный химик родом из Алжира, подпольная кличка такая-то, занят изготовлением надежной „адской машины”». Однако и в Пон-сюр-Сен, и Пти-Кламар, и в Мон-Фарон пули и бомбы наемных убийц так и не достигли цели. Как и распространяемые «штабистами» слухи, порочащие президента.

Многое о деятельности «Старого штаба армии» до сих пор остается неизвестным. Как пишет журналист Г. Борисов, «по-видимому, кое-кто считает, что, несмотря на амнистию, еще не настало время раскрыть все тайны этой организации и в особенности назвать имена ее руководителей». Ясно только одно, что и секретные армии НАТО, и ОАС, и «Старый штаб армии» также являлись тайными пружинами Алжирской войны. И вряд ли их создатели захотят когда-либо рассекретить свои имена и истинные цели и задачи этих организаций.

Политический «развод» Франции с Алжиром был долгим и мучительным, стоившим обеим странам огромного количества жертв. Точное их количество до сих пор не определено, и вряд ли когда-либо это произойдет. Ибо, как справедливо заметил Р. Тиса, «как в каждой большой войне, число жертв алжирской войны не поддается точному подсчету». Тем более что каждая из сторон конфликта считает потери по-своему. Так, алжирские источники указывают цифры от 1 млн до 1,5 млн погибших и 3 млн алжирцев, перемещенных в концлагеря.

Они основаны на заявлениях ФНО и публикациях в его главном печатном органе — газете «Эль Муджахед». Но большинство историков считают эти показатели не просто завышенными, а фантастическими и оценивают потери с алжирской стороны в 460–250 тыс. человек.

Ряд французских ученых (Андре Пренан, Ксавье Яконо, Шарль-Робер Агерон, Жан-Поль Мари, Бенжамен Стора) в своих исследованиях называют различное число потерь как среди алжирцев, так и среди своих соотечественников. Наиболее убедительными специалистам представляются расчеты последнего из них. Основываясь на пенсиях, выплаченных семьям погибших бойцов-муджахедов, как гражданских, так и военных, Бенжамен Стора указывает цифру приблизительно в 150 тыс. убитых. К этому необходимо добавить приблизительно 12 тыс. жертв внутренних конфликтов между Национальным алжирским движением и ФНО. Относительно «европейцев», он пишет о гибели 4500 человек. Еще одна, наиболее оригинальная версия потерь в алжирской войне принадлежит российскому кинокритику Михаилу Трофименкову. Он считает, что «погибло, по трезвым оценкам, 600 000 человек (из них — менее 40 000 французов), 800 000 алжирских европейцев — черноногих — в панике бежали в нелюбезную Францию».

Что же касается государственной статистики, то французская сторона дает официальные данные фрагментарно. Так, в ноябре 1968 г. военный министр признал, что число погибших в Алжире французских солдат приближается к 25 тыс. Некоторые источники приводят более высокий показатель — в 35 000 погибших. Среди гражданского населения цифра погибших французов якобы составила 4000–4500 человек. Оценивая потери среди алжирцев, французские военные власти 9 марта 1962 г. в секретной ноте сообщили, что число мусульман «жертв войны» — 227 000. При дальнейших подсчетах эта цифра составила 250 000, из них гражданского населения — от 50 000 до 100 000.

При таком разнообразии расчетов ничего не остается, как согласиться с примиряющей всех точкой зрения Алистера Хорна — известного британского историка, автора ряда книг по истории Франции, в числе которых «Дикая война ради мира», посвященная алжирской войне. В ней он пишет о том, что «реальное число жертв находится где-то между французской и алжирской оценками». Вот на этом и остановимся.

Как мы уже убедились, за годы войны, по словам А. Беляева, «алжирская политика прошла несколько стадий»: «От восклицания «Да здравствует французский Алжир!», воодушевившего армию, через самоопределение Алжира к максиме — „уйти из Алжира сегодня, значит остаться в нем навсегда”». Эти слова были сказаны де Голлем, когда ему стало окончательно ясно, «что военное противостояние в Алжире будет приводить только к дальнейшей эскалации насилия», а потому «единственная возможная победа в процессе деколонизации — это уход». В одном из писем к сыну в связи с этим он писал: «…я продолжаю дело по высвобождению нашей страны из пут, которые ее еще обволакивают. Алжир — одна из них. С тех пор как мы оставили позади себя колониальную эпоху, а это, конечно, так, нам нужно идти новой дорогой…» В то же время он надеялся, что и после того, как Алжир станет независимым, его вековые политические, экономические и культурные связи с Францией сохранятся.

Так думали и рядовые французы. По мнению Р. Ланды, они считали, что «их господство в Алжире будет длиться вечно»: «Убеждение в том, что так и могло бы быть, до сих пор не изжито частью французских историков-колониалистов. Один из них, Марсель Пейрутон (бывший генерал-губернатор Алжира и генеральный резидент Франции в Тунисе и Марокко), в 1966 г. утверждал: «Учитывая ассимиляторский талант француза, Алжир мог бы стать Гасконью, заморской Берри в полном значении этого слова, если бы этому не мешало одно препятствие:

„Ислам”». К этому стоит добавить еще и «национализм». По мнению С. Немырича, «основной проблемой метрополии в Алжире было то, что статус-кво и французская политика не удовлетворяли мусульманское население» и потому «Франция не нашла ответа на алжирский национализм». «Впрочем, — как замечает он далее, — последнее неудивительно. Над лекарством от национализма бились лучшие умы величайших мировых империй. Пока безрезультатно».

Поэтому надежда де Голля на продолжение арабско-французского симбиоза в независимом Алжире не оправдалась. Зато осуществилась вторая половина высказанного им опасения: «У арабов — высокая рождаемость. Это значит, что если Алжир останется французским, то Франция станет арабской». Сегодняшние события, в результате которых на европейский континент в целом и на территорию Франции в частности хлынул поток беженцев с Ближнего Востока, служат тому прямым доказательством. По словам Льва Вершинина, Франция уже давно ушла из Алжира, «и за это Алжир пришел во Францию». Вот как описывает он нынешний процесс «алжиризации» бывшей метрополии: «Сперва — полмиллиона «лояльных», но обиженных арабов. Затем их дети, нищие и полуграмотные граждане второго сорта, грезящие об «исламской справедливости». И наконец, сотни тысяч «экономических» эмигрантов — прилежная паства растущих мечетей. Так что Алжир и впрямь никуда не делся. Напротив, его стало вдвое больше. Один — независимый — в Магрибе. Другой — на берегах Сены, где главными заботами высших чиновников «государства для всех», по инерции еще именуемого Францией, давно уже стали вопросы льгот «слабым слоям» и стремительная криминализация люмпенско-арабских районов». Таким образом, Франция, избавившись от Алжира, все равно получила миллионы алжирских арабов, приехавших жить на ее территорию.

В свое время алжирская война стала одним из звеньев глобального переустройства всей мировой политической системы. Но не единственным. Наряду с Алжиром на борьбу за независимость поднялись и другие французские колонии. Чтобы остановить процесс деколонизации или хотя бы уменьшить его масштабы, власти метрополии попытались реформировать старую колониальную систему. Но об этом речь пойдет уже в следующей главе.

Начальным этапом разработки новой колониальной политики стала еще Браззавильская конференция, созванная Французским комитетом национального освобождения в январе 1944 г. Исходя из идеи «единой и неделимой» колониальной империи, она все же признала необходимость учета интересов населения колоний в парламентских структурах Франции. Именно на этой конференции впервые появился термин «Французский союз», который позднее и заменил наименование «Французская империя». Создать такой Союз предложил де Голль. Он считал, что объединение в нем Франции и ее заморских владений должно строиться на федеративной основе, ибо «будущее ста десяти миллионов мужчин и женщин, живущих под нашим флагом, состоит в федеративной форме государственного устройства».

В январе 1946 г. Временное правительство Французской республики издало декрет, в соответствии с которым министерство колоний было преобразовано в министерство заморских владений Франции. Закон от 19 марта 1946 г. присвоил статус заморских департаментов четырем «старым колониям»: Мартинике, Гваделупе, Гвиане и Реюньону. Закон от 11 апреля 1946 г. наложил запрет на всякую форму насильственного труда. По закону от 7 мая 1946 г. французское гражданство присваивалось всем уроженцам заморских территорий, что означало ликвидацию «Туземного кодекса» и гарантию основных свобод. А вместе с ним из лексикона исчезло слово «туземец» — вместо него французские политики стали употреблять слово «коренной житель». Да и сам термин «империя» стал все меньше и меньше употребляться во Франции, уступив место новому понятию — «Французский союз».

Стремясь сохранить политическую зависимость колоний в новых юридических формах, Франция формировала свое новое объединение по аналогии с Содружеством британских наций. Его образование, как и другие изменения в структуре французской колониальной империи, получили отражение в Конституции страны 1946 года. Согласно ей, во Французский союз входили, с одной стороны, сама метрополия, ее «заморские департаменты» и «заморские территории», а с другой — «присоединившиеся территории и государства». «Заморские департаменты» (3 департамента Алжира, Реюньон, Гвиана, Гваделупа, Мартиника) формально управлялись аналогично департаментам самой метрополии, однако префекты здесь имели еще более широкие полномочия. Управление «заморскими территориями» (Французской Западной Африкой, Новой Каледонией, Мадагаскаром и др.) сосредоточивалось в руках назначаемого французским правительством губернатора, который имел право досрочного роспуска местной ассамблеи (совета) и право вето в отношении ее решений. «Присоединившимися территориями и государствами» являлись французские протектораты. В целом Французский союз занимал площадь около 12 млн км² с населением более 70 млн человек. Все его участники имели своих представителей в Ассамблее союза, в Национальном собрании и Совете республики, кроме присоединившихся государств, которые были представлены только в Ассамблее союза, состоявшей в разное время из 150–240 членов.

Надо сказать, что внешне деятельность «парламента» Французского союза выглядела довольно внушительно — бурные дебаты, завершавшиеся потоком предложений и рекомендаций, направляемых в руководящие органы Четвертой республики. На практике же вся работа Ассамблеи протекала в точном соответствии с целями французских правительства и ни в коей мере не ущемляла интересов метрополии. Только в 1957 г. заморские территории были наконец представлены в Национальном собрании 38 депутатами (из 627), в Совете республики (сенат) — 39 советниками (из 320), в Экономическом совете — 13 членами (из 148). Отдельным, безусловно, лояльным представителям коренного населения заморских владений предоставлялись даже министерские портфели во французском правительстве. Все эти изменения свидетельствовали о том, что «модернизация» колониальной системы Франции проходила медленно, фрагментарно, не затрагивая ее основ. Вот что писал в связи с этим профессор Института европейского права МГИМО Л. М. Энтин: «Французский союз как новая форма организации связей между метрополией и ее внешними владениями представлял собой несомненный прогресс по сравнению с колониальной империей. Прогрессивные начала и тенденции в устройстве союза создавали объективную возможность его последующего развития не как колониального образования, а как формы установления равноправных связей. Если колониальная империя исключала такую возможность, то союз или, точнее, те демократические начала, которые в нем были заложены, в случае их реализации могли сыграть важную роль в деле раскрепощения народов колоний…»

Но построить полноценное содружество равноправных стран у бывшей империи тогда не получилось. Его политическая организация оказалась далекой от деголлевской модели. Кроме того, по словам Л. М. Энтина, «реакции удалось свести на „нет” положительные стороны создания Французского союза, превратить его в колониалистское образование, в орудие подавления и угнетения колониальных народов». Тем не менее наиболее дальновидные представители правительства Франции не оставляли попыток смягчения колониального режима с помощью реформ. Результатом таких реформаторских поисков стало принятие парламентом Четвертой республики 23 июня 1956 г. так называемого общего закона, получившего известность как «закон-рамка». Один из его авторов, министр по делам заморской Франции, социалист Г. Деффер, говорил незадолго до его принятия: «Действуя быстро, мы не окажемся в хвосте событий. В настоящее время заморские территории охвачены определенной тревогой, и важно развеять ее эффективными действиями для того, чтобы восстановить доверие к Франции». С этой целью названным законом в «заморских территориях» вводилось всеобщее избирательное право, расширялись права территориальных ассамблей, предусматривалось создание правительственных советов с широким представительством местных элит.

Этот закон стал самой серьезной, но, к сожалению, единственной структурной реформой Французского союза после 1946 г., которая к тому же была фактически сведена на нет последующими декретами правительства республики. Характеризуя его, видный политический деятель Гвинеи Секу Туре подчеркивал: «Мы говорили сотню раз и никогда не устанем повторять, что закон-рамка не только не способствует освобождению Африки, но и рассчитан на то, чтобы затянуть сроки этого процесса и даже остановить его окончательно. Закон-рамка лишь использовал стремление народов Африки к развитию, так как они уже не были в состоянии выносить французскую систему прямого администрирования — этот синоним недостойности и неспособности».

Таким образом, в отличие от Британского Содружества Французский союз оказался «мертворожденным» проектом. На его осуществлении сказались и политическая нестабильность режима Четвертой республики, и противодействие местной администрации в колониях, и все более широкое национально-освободительное движение, развернувшееся сначала в Алжире, потом на Мадагаскаре, вооруженный конфликт в Индокитае, резкое обострение отношений с Тунисом и Марокко, входившими во Французский союз на положении «присоединившихся государств». Но, как утверждает российский историк Е. А. Долматова, в целом же, предложенная де Голлем «идея объединения Франции и ее колоний в рамках федеративного государства представляла собой качественный скачок в колониальной политике Франции, выходя за пределы модернизационной линии».

Формально-правовое упразднение этого Французского Союза состоялось после того, как в 1958 г. была принята конституция Пятой республики. На смену ему пришло Французское сообщество, в котором государства — его члены — официально имели право на «свободное и демократическое управление своими делами». Предоставление заморским территориям права на государственность явилось, конечно, вынужденной, но объективно прогрессивной мерой. И все же эти члены сообщества лишались основных суверенных прав, а их автономия в рамках новой организации была существенно урезана. К тому же такие основные сферы государственной деятельности, как внешняя политика, оборона, денежная система, юстиция, транспорт и связь, по существу, оставались в руках метрополии.

Тем самым Франция оставляла за собой все руководящие посты в структуре Сообщества. Президент Французской республики, являвшийся и президентом Сообщества, был представлен в каждом государстве, входившем в него, верховным комиссаром, наблюдавшим за деятельностью местной администрации. Соответственно основные министры Франции — иностранных дел, обороны, внутренних дел, экономики и финансов — руководили своими направлениями деятельности во всем сообществе. Верховная законодательная власть формально принадлежала сенату Сообщества, где Франция была представлена 186 сенаторами, а африканские государства — лишь 98 сенаторами. Но даже при таком очевидном преобладании метрополии прерогативы сената были скорее номинальными, чем реальными.

Новая конституция и создание Сообщества должны были получить одобрение всех входящих в него государств. Чтобы добиться положительного результата на референдуме, де Голль в конце августа 1958 г. отправился в пропагандистскую поездку по странам Африки. В результате 28 сентября 1958 г. 9,9 млн африканских избирателей ответили утвердительно на проект конституции и Французского сообщества. «Нет» сказали только 630 тыс. человек. Исключение составило лишь население Гвинеи, где 97 % избирателей отказались войти во Французское сообщество, выбрав путь независимого развития.

Первоначально новый союз включал помимо Франции и уже указанных здесь «заморских департаментов» также такие заморские территории, как Коморские Острова, Французская Полинезия, Французский Берег Сомали, Новая Каледония, Сен-Пьер и Микелон, Острова Уоллис и Футуна. После референдума к нему присоединились 12 африканских стран: Мавритания, Сенегал, Берег Слоновой Кости, Дагомея, Судан (Мали), Верхняя Вольта, Нигер, Габон, Чад, Центральноафриканская Республика, Конго и Малагасийская Республика.

Говоря о новой организации, Французский президент подчеркивал: «Мы строим вместе с ними свободное и дружественное Сообщество, развивая внутри его тесные связи, поддерживая один и тот же идеал, проявляя готовность к совместной обороне. Среди мощного водоворота, добычей которого стала Африка, среди течений, разделяющих наш мир, наше Сообщество укрепляет нас, способствует делу разума и братства». Эту точку зрения разделяли и другие представители власти в стране. В частности, французское правительство считало создание этого Сообщества важным этапом деколонизации империи. По словам российского историка Е. Г. Коренчука, министры надеялись, что оно должно было «создать ансамбль государств вокруг Франции, где авторитет республики будет поднят путем экономической помощи и кооперации».

Однако этим надеждам не суждено было сбыться в полной мере. После того как в течение 1960 г., названного «годом Африки», 14 бывших французских колоний на этом континенте получили независимость, Сообщество утратило свое значение, хотя и продолжало формально существовать вплоть до 1995 г. Поначалу сами собой отмерли оказавшиеся ненужными такие его органы, как исполнительный совет, сенат, арбитражный суд и т. д.

Таким образом, несмотря на то что за последние 15 лет прилагалось немало усилий для реформирования французской колониальной системы, должного эффекта от них получить не удалось. Одна за другой сменялись вывески, украшавшие ее внешний фасад (империя, Союз, Сообщество), а потеря колониальных территорий продолжалась с удвоенной силой.

К 1965 г. на развалинах бывшей империи возникло уже свыше 20 независимых государств. Это в который раз подталкивало де Голля к разработке и принятию новой неоколониальной политики Франции с учетом современных реалий в мире. Основы ее были сформированы президентом в рамках его политической идеологии (голлизма), которая предусматривала создание имиджа французского государства как «третьей силы», противостоящей «сверхдержавам» и стоящей на защите принципа свободного самоопределения народов. В рамках этого курса Франция во второй половине 1960-х гг. отказалась от произраильской политики на Ближнем Востоке, признала де-юре Китайскую Народную Республику, выступила против агрессивных действий США в Доминиканской Республике и осудила их вооруженное вмешательство во Вьетнаме. Де Голль, в отличие от лидеров «сверхдержав», имел свое собственное мнение по проблеме сохранения колониальных владений и неустанно отстаивал его, предлагая различные варианты трансформации отживающей колониальной системы. Некоторые политики считали их проявлением слабости, другие, напротив, видели в них зародыши новой политической стратегии, направленной на справедливое и равноправное устройство постколониального мира. Время расставило в этом споре все на свои места и сегодня можно лишь сожалеть о том, что часть деголлевских идей так и осталась не реализованной…

Решение проблемы деколонизации, наряду с экономическим и социальным преобразованием Франции, восстановлением ее независимости и обороны, было включено де Голлем в число его первоочередных и жизненно важных задач на посту президента. Опыт 50-х гг., когда Французская колониальная империя потеряла Индокитай, Марокко, Тунис, и особенно трагические события алжирской войны окончательно убедили его в неизбежности полного краха колониализма. Являясь выразителем передовых по тому времени тенденций французской буржуазной политической мысли, де Голль поначалу видел только один путь сохранения влияния и позиций Франции в ее владениях — отказ от прежних военно-административных методов их эксплуатации и переход к более современной, более тонкой неоколониалистской стратегии. Другими словами, как отмечал российский политический деятель Олег Игнатов, предстояло «демонтировать остатки колониальной системы, фактически сохранявшей во Франции элементы «имперского» фискального и товарного уклада и отделявшей страну от общеевропейского окружения». А что же, по мнению де Голля, предстояло сделать после такого демонтажа?

Прежде всего необходимо было создать условия для сохранения бывших колоний, ставших теперь уже независимыми государствами, в зоне влияния Франции. Президент считал, что основой отношений с получившими независимость странами Азии и Африки должно было стать экономическое сотрудничество и укрепление морального авторитета Франции как страны, готовой поддержать волю любого народа на самоопределение. Главным инструментом для этого может служить заключение взаимовыгодных договоров. Вот лишь несколько примеров таких отношений, приведенных Е. А. Долматовой: «Экономический механизм сотрудничества («зона франка») охватывал и страны Индокитая, в частности Камбоджу, Лаос и Южный Вьетнам. Гвинея вскоре после обретения независимости выразила желание присоединиться к политике франко-африканского сотрудничества и в 1961–1963 годах заключила соглашения о культурном и техническом сотрудничестве с Пятой республикой. Кроме того, в 1962–1964 годах французское правительство подписало ряд аналогичных соглашений о сотрудничестве с франкоязычными странами Африки, ранее не входившими в состав Французской колониальной империи, в частности с Руандой и Бурунди. Они также касались вопросов технического, культурного, экономического сотрудничества и воздушного сообщения. В итоге за 1960–1964 годы Пятая республика заключила более 100 договоров с африканскими странами. Все эти соглашения представляли собой стройную систему связей Франции с экс-колониями и франкоязычными странами Африки».

Такое сотрудничество, несомненно, принесло Франции немало выгоды. Позитивно оценивая его, историк отмечала: «В результате французским правительством во главе с президентом был создан продуманный механизм, который вроде бы отвечал потребностям африканских стран в финансовой помощи, обороне, развитии промышленности и образования, но в то же время позволял Франции и лично де Голлю, как главе Пятой республики, сохранить достаточно жесткий контроль над их экономикой и политикой… Как и прежде, Франция была привилегированным торговым партнером этих стран, единственным поставщиком вооружений. Метрополия имела право на добычу полезных ископаемых на территории своих бывших заморских владений, содержала там свои войска и военные базы, тем самым сохранив Африку в сфере своего влияния и своих первостепенных стратегических интересов. При этом Франция вмешивалась во внутренние дела африканских государств, поддерживая тот или иной политический режим, и отстаивала свои интересы, выступая на заседаниях ООН от имени стран Франко-африканского сообщества».

Еще одним важнейшим шагом, сделанным де Голлем в области деколонизации, стало проведение политики культурных связей между франкоговорящими государствами и территориями. Сотрудничество по линии франкофонии[35] фактически началось с сентября 1965 г., после того как в бельгийском городе Намюре состоялся первый месячник французского языка. «В 1966–1967 годах были созданы Ассоциация франкоязычной солидарности, Международная ассоциация франкоязычных парламентариев, Ассоциация франкоязычной молодежи. При этом денежные средства, выделяемые по линии «франкофонии» в 1960-е годы, постоянно увеличивались. Так, Ассоциация полностью или частично франкоязычных университетов, в которой участвовали Алжир, Марокко и Тунис, получала финансовую помощь со стороны французских властей в размере: 10 тыс. франков в 1965 году, 15 тыс. франков в 1969 году, 30 тыс. франков в 1970 году. При этом Шарль де Голль не ограничивал сферу приложения своих усилий экс-французскими колониями, он стремился вовлечь во франкофонное сообщество бывшие испанские, португальские и бельгийские колонии, в частности Бурунди и Руанду». И делал он это вовсе не из любви к лингвистике. По мнению А. И. Куприна, французский президент был убежден, что «франкофония в конечном счете станет политическим объединением». Так и случилось. Как отмечала Е. А. Долматова, «бывшие французские колонии, привыкшие использовать французский язык в административной и политической сферах деятельности, не смогли отказаться от его употребления и после обретения независимости, так как, несмотря на огромное количество разговорных национальных языков, малая толика из них имела письменность». Многие страны сделали французский своим государственным языком, а их лидеры всячески поддержали франкофонию. Так, первый президент Сенегала Л. С. Сенгор заявлял, что «на развалинах колониализма мы нашли этот удивительный инструмент — французский язык», а первый президент Туниса Х. Бургиба выступал за регулярные переговоры между франкофонными странами.

Таким образом, остается лишь согласиться с Е. А. Долматовой, которая считает, что Шарлю де Голлю с помощью франкофонии удалось не только «еще больше укрепить позиции французского языка в африканском регионе», но и сделать его «цементирующим фактором своей неоколониальной политики».

Наблюдая массовый подъем национально-освободительного движения в колониальных странах, де Голль вплоть до 1960 г. еще не был готов пойти на добровольный отказ от всего колониального «наследства». И только после пресловутого «года Африки» он пришел к необходимости «добровольно» предоставить колониям на Черном континенте независимость, не дожидаясь насильственного изгнания Франции из этого района. В своих мемуарах, опубликованных за месяц до смерти, де Шарль Голль отмечает, что пойти на этот шаг было нелегко «для человека моего возраста и формации», воспитанного на «подвигах» Бижо, де Бразза, Галлиени, Лиотэ и других «героев» французской колониальной истории. «Каким же моральным испытанием, — пишет де Голль, — было для меня отказаться от нашей власти, свернуть наши знамена, закрыть большую книгу нашей истории». Тем не менее основным жизненным правилом этого политика всегда было «видеть мир таким, как он есть», а реальность диктовала необходимость превентивной деколонизации; в противном случае Франция рисковала полностью и окончательно утратить свои позиции в бывших владениях. Де Голль был убежден, что он действует во имя подлинных интересов Франции. И действительно, эта превентивная деколонизация африканских владений в 1958–1960 гг. позволила де Голлю, используя методы и средства неоколониализма, сохранить свое «присутствие» в Тропической Африке, в определенной мере ощущаемое до сих пор.

Вместе с тем, в результате длительного и многотрудного, зачастую кровопролитного, процесса деколонизации Франция лишилась наибольшей части своих заморских владений, и лишь некоторые из них ей удалось сохранить. Так, в разгар процесса деколонизации страна сохранила свои заморские департаменты Мартинику, Гваделупу, Гвиану, Реюньон (Алжир, входивший в эту категорию, получил независимость в 1962 г.), а также шесть заморских территорий: Коморские острова, Новую Каледонию, Французскую Полинезию (так стали называться с 1957 г. французские владения в Океании), Сен-Пьер и Микелон, Французский берег Сомали, Французские Южные и Антарктические земли.

И все-таки, как справедливо отмечала Е. А. Долматова, «политическое чутье никогда не изменяло Шарлю де Голлю. Благодаря своему умению распознавать характер времени он постоянно корректировал свою колониальную политику, понимая, что в этой области Франции просто нельзя проигрывать ни Соединенным Штатам, ни Советскому Союзу». Поэтому один из важных мотивов деколонизации, проводившейся де Голлем, был, несомненно, связан с его последующей политикой противодействия «гегемонии сверхдержав» — США и СССР. У него были далеко идущие намерения в отношении развивающихся стран, лидером и «защитником» которых от «посягательств сверхдержав» он пытался сделать Францию. Ближайший сотрудник де Голля — министр иностранных дел М. Кув де Мюрвиль — отмечал в своих воспоминаниях: «Мир, в котором колониальная эпоха ушла в прошлое и где только подлинная независимость всех наций могла составить противовес мощи сверхдержав, — ее (Франции) ясное призвание». Сдерживать нараставший вес США в мире Франция всеми силами старалась и в дальнейшем. 1965 год, когда де Голля переизбрали на второй срок, ознаменовался сразу двумя ударами по блоку НАТО. 4 февраля Франция отказалась вести международные расчеты в долларах и перешла на золотой стандарт, а 21 февраля де Голль заявил о намерении его страны покинуть блок. Войска НАТО были выведены с французской территории.

Чтобы уверенно противостоять агрессивной политике США, де Голль хотел, как пишет А. И. Куприн, «превратить Францию в поборника объединения всей Европы, вернуть стране ее ореол и влияние в мире, которым она пользовалась на протяжении многих веков». Он первый заговорил о создании «единой Европы», но в его представлении такое объединение государств в корне отличалось от нынешнего Евросоюза. Вот что писала об этом Марина Арзаканян: «Генерал стремился к созданию организации, которая могла бы в известной мере противостоять Соединенным Штатам. Но «единая Европа» де Голля — это не наднациональное объединение, а «Европа отечеств», в которой каждая отдельная страна сохраняет свою национальную самобытность. Де Голль представлял себе европейский континент не только как Европу западную, но и как «Европу от Атлантики до Урала», непременно включающую в себя Советский Союз». Забегая вперед, скажем, что это деголлевское предложение очень напоминает современный несостоявшийся проект «об объединении Европы от Лиссабона до Владивостока». Остается только сожалеть о том, что оно так и не осуществилось. «Увы, — сокрушается журналист Игорь Ходаков, — идеи творца Пятой республики по созданию единой Европы от Атлантики до Урала остались мечтой. Франция с каждым годом все больше превращается в эмигрантский анклав, интеллектуально и культурно деградирует. А в области внешней политики становится все больше зависимой от США».

Но это уже является одной из проблем современной Франции, о которой мы расскажем чуть позже. А пока, подводя итог деголлевского периода деколонизации, стоит сказать, что президенту удалось разработать свой собственный механизм неоколониальных связей, позволивший сохранить экс-колонии в орбите влияния Франции. А еще, как отмечает Е. А. Долматова, «мы можем смело назвать колониальную политику де Голля в 1960-е годы инновационной, так как Франция создала собственную модель неоколониализма, не имевшую аналогов в мире». О том, как она работала во времена де Голля и работает до сих пор, речь пойдет в следующем разделе.

Эти слова, сказанные героем знаменитого произведения Антуана де Сент-Экзюпери, писателя и летчика, многие годы прослужившего в Северной Африке, стали основой постколониальных отношений Франции с ее бывшими владениями. Для их характеристики больше подходят такие понятия, как опека, участие, «помощь» и… всесторонний контроль. По мнению Е. А. Долматовой, в результате сохранения неразрывной связи некогда прирученных, а ныне независимых государств со своей бывшей метрополией Французская колониальная империя, распавшаяся в 1962 г., по сути, «к середине 60-х годов была вновь «восстановлена из пепла», правда, уже в неоколониальном качестве». И вот как это происходило.

Еще до того, как Франция уступила африканским требованиям независимости в 1960-х гг., она тщательно организовала свои бывшие колонии (страны CFA) в системе «принудительной солидарности», которая состояла в том, чтобы обязать 14 африканских государств передавать 65 % своих валютных резервов французскому казначейству и еще 20 % в качестве финансовых обязательств. Это означает, что эти 14 африканских стран имели постоянный доступ только к 15 % от их собственных денег. Если же им нужно было больше средств, то они должны были заимствовать свои собственные деньги… у французов по коммерческим ставкам. Кстати, такое положение сохраняется и по сей день! Специальный франк CFA (название которого расшифровывается как «Французские колонии Африки») — стал сильным козырем в руках французов. Эта валюта привязана к евро (1 евро стоит 655 CFA), а ее гарантом выступает французское казначейство. В возглавляемую Францией валютно-финансовую систему «зоны франка» вошли большинство вчерашних французских владений в Тропической Африке: французский франк имеет свободное хождение в африканских государствах сообщества наряду с их национальными валютами.

Руководящие органы «зоны CFA», находящиеся в Париже, получили контроль не только над финансами и кредитом, но и над торговлей государств-членов Сообщества. Франция имеет первоочередное право покупать или отклонять любые природные ресурсы, находящиеся в земле франкоязычных стран. Так что даже если африканские страны могли бы получить за них более высокие цены в других местах, они не могут никому ничего продать, пока Франция не даст на это разрешение. В получении государственных контрактов французские предприятия также должны рассматриваться в первую очередь. Только после этого африканские страны могут искать подрядчиков в других регионах. И не имеет никакого значения то, что страны CFA могут получить лучшее соотношение цены и качества в другом месте. Президенты стран CFA, которые пытались покинуть зону франка, подверглись политическому и финансовому давлению. Таким образом, 14 африканских государств являются французскими налогоплательщиками, облагаемыми налогами по ошеломляющей ставке, но граждане этих стран не французы и они не имеют доступа к общественным товарам и услугам, которые их деньги помогают оплачивать. Настолько крепко Франция контролирует финансовую жизнь своих бывших колоний.

Политический же контроль над бывшими владениями обеспечивается по линии дипломатического и военного ведомств при серьезном неформальном влиянии на ситуации в регионе французской военной разведки. Таким образом, создана огромная сеть, которая по-прежнему удерживает под непрямым надзором Франции бóльшую часть бывшей колониальной империи.

Еще одним средством сохранения французских позиций в Африке стала государственная экономическая и техническая «помощь» Франции молодым государствам. В ряде случаев военно-стратегические позиции на африканском континенте удается удержать путем заключения с отдельными странами неравноправных договоров о «взаимном обеспечении обороны». Они предполагают как сохранение в этих странах французских воинских контингентов, так и возможность французского военного вмешательства «по просьбе» соответствующего правительства. Эта лазейка неоднократно использовалась французским правительством в 60–70-х гг. ХХ века в тех случаях, когда возникала угроза позициям Франции в той или иной африканской франкоязычной стране. Типичной колониальной войной с целью защиты своей сферы влияния и экономических интересов своих компаний является текущая война в Мали. Вот как описывает участие Франции в ней Т. Н. Гончарова: «Роль арбитра в разрешении внутренних конфликтов и военные базы Франции в Африке делают ее стратегическое присутствие ощутимым в этой зоне. Подтверждением тому стало недавнее французское военное вмешательство в Мали — операция «Сервал» против радикальных исламистских группировок и восставших туарегов (январь-март 2013-го). Операция ознаменовалась успехом франко-малийских вооруженных сил, которые освободили от исламистов северную часть страны, в том числе г. Тимбукту (Томбукту) — всемирно известный центр арабской учености и духовности. 14 июля 2013 г., в день французского национального праздника — взятия Бастилии, малийские военнослужащие открыли военный парад, первыми проследовав маршем по Елисейским Полям».

В то же время практика внешней политики Франции свидетельствует о том, что она может сотрудничать с теми же самыми исламистами и порой с теми же самыми организациями, война против которых используется как повод для военного вмешательства в дела Мали. Здесь налицо типичные двойные стандарты, когда в одних странах боевиков той же «Аль-Каиды» называют «борцами за свободу», а в других, где их присутствие не выгодно, они носят ярлык «террористов» и «исламских радикалов». При этом речь идет об одной и той же организации, действующей одновременно в нескольких странах.

Надо сказать, что военное присутствие французских вооруженных сил на территориях бывших колоний все еще весьма ощутимо. Только в период с 1960-го по 2005 г. французы вторгались в африканские страны 46 раз. Правда, с 1997-го по 2002 г. был закрыт ряд баз и уменьшены многие из существующих, но даже сейчас французы держат там немало солдат: 4610 — в Западной Африке, 2180 — в Центральной Африке, 270 сражаются с пиратами в Аденском заливе. Содержание французских войск и инфраструктуры стоит до 450 млн евро в год (почти как вся война в Мали — 400 млн евро). Стоит заметить, что любые военные экспедиции французов не встречают никаких протестов среди бывших колоний и почти никогда среди чужих стран Африки: интервенцию в Кот д’Ивуар (2011 г.) осудили только португальская Ангола и ЮАР, недавней операцией в Мали оказался недоволен только уже бывший президент Египта, активный исламист Мурси. Представители ООН и вовсе не против, если французские патрули останутся в Мали на неопределенный срок.

Что касается материальной помощи своим бывшим колониям, то в год французы тратят почти 10 млрд евро на гуманитарную помощь странам Африки — но почти половину этих денег они получают через международные благотворительные организации или структуры ЕС. Деньги распределяются децентрализованно, через разные французские департаменты и даже неправительственные организации.

Те же страны, которые не пожелали остаться в Содружестве и предпочли полную самостоятельность, были отправлены Францией в «свободное плавание». Показателен в этом отношении пример Гвинеи. Как уже говорилось, в 1958 г. Франция провела референдум в своих африканских колониях, предложив им выбрать между полным разрывом с метрополией и бóльшей степенью самостоятельности, но в рамках Французского союза.

Везде, кроме Гвинеи, молодой лидер которой Ахмед Секу Туре гордо заявил: «Мы предпочитаем свободу и бедность роскошному рабству», — подавляющее большинство предпочло не рвать отношения с метрополией. Французы, возмущенные «неблагодарностью» гвинейцев, повели себя как настоящие вандалы: белые специалисты покинули страну, прихватив все, что можно было увезти, и выведя из строя то, что приходилось оставлять. Военные, перед тем как уйти, даже побили окна в казармах. Гвинею тогда спасло только то, что ей сразу же предоставили необходимую помощь страны советского блока и ставшая до этого независимой Гана.

Между тем «год Африки», как уже отмечалось, вовсе не стал датой завершения деколонизации. Она затянулась еще на три с лишним десятилетия. В независимой ЮАР продолжала действовать расистская система апартеида, при которой черное население было лишено большинства гражданских прав. Почти ни одной стране Черного континента минувшие 50 лет не дались легко. Более того, отставание африканских стран от развитого мира за эти годы не только не уменьшилось, но многократно выросло. Африканцы винят во всем Запад, который якобы не желает вкладывать средства в экономику бывших колоний, дабы, как и раньше, использовать их как источник дешевого сырья и рынок сбыта. В этом есть доля правды. Однако инвестиции в Африку все же идут, и в немалом объеме, только вкладывают их теперь все чаще такие азиатские индустриальные державы, как Китай и Япония.

А что же Франция? Она по-прежнему имеет больший вес на Черном континенте. Примечательно в этой связи то, что президент ЮАР (страны, которая всегда относилась к британской сфере влияния) в 2007 г. отреагировал на сообщение об избрании Николя Саркози следующим образом: «Принимая во внимание исторические связи этой страны с Африкой, следует отметить, что Франция всегда будет нашим важнейшим союзником в продвижении мира, стабильности, демократии и экономического процветания в регионе». И надо сказать, что у него были основания для такого заявления. Ведь бывшие африканские колонии поддерживают Францию и ЕС во всех важных вопросах международного сотрудничества — от борьбы с терроризмом до изменения климата. Причем 15 из 20 стран континента поддерживают Францию в ООН всегда и по любым вопросам.

Да и для самой Франции Африка значит немало. Возьмем хотя бы торговые связи. Сама Африка поглощает только 3 % всего французского экспорта, но продолжает оставаться надежным поставщиком стратегически важных материалов: уран из Нигера обеспечивает ¼ электричества во Франции. В дальнейшем торговля с Африкой может увеличиться, поскольку Франсуа Олланд недавно как раз призывал к удвоению торгового оборота. Вторым важным направлением сотрудничества является защита французов на континенте. Раньше во французской Африке были целые европейские кварталы. И хотя сейчас число проживающих там европейцев значительно поубавилось, 240 тыс. французов по-прежнему считают ее своим домом. Кроме того, еще 150–200 тыс. французов работают в некоммерческих и негосударственных организациях, связанных с Африкой.

В современных условиях подорвать позиции французов может только экономическое вторжение Китая — уже в 2012 г. торговый оборот всех стран континента и Китая составил 200 млрд долларов (КНР, таким образом, стала главным торговым партнером Африки — Франция остается на 5-м месте). Сейчас французы имеют долю или управляют почти всеми местными предприятиями, что несложно — так как, за исключением Северной Африки, рынки африканских колоний Франции не очень развиты. Но китайские компании уже дышат Франции в затылок. В каких-то областях, конечно, французы могут извлекать пользу из китайского присутствия: например, в сентябре 2011 года французская Total, китайская CNOOC и ирландская Tullow Oil начали совместную разработку нефти на одном из месторождений в Уганде.

Практически все свои бывшие колонии, формально получившие свободу и независимость от метрополии, Франция всегда старалась держать под строгим контролем. Исключением стал лишь Алжир, о котором она поначалу как бы старалась «забыть». После его утраты правительство Франции и даже общественное мнение как будто и не вспоминали о «заморских проблемах», которые отошли на задний план политической жизни. Между тем в подавляющем большинстве французских владений в результате десятилетиями и даже столетиями проводившейся политики монокультурной экономики создалась кризисная экономическая и напряженная социальная обстановка. Многие заморские департаменты и территории вынуждены были импортировать жизненно важную продукцию.

Иногда дело доходило до абсурда. Гвиана, с ее 9 млн га лесов, на протяжении всех 70-х гг. прошлого века ввозила морем из метрополии телеграфные столбы. Новая Каледония закупала мясо в соседних Австралии и Новой Зеландии, а Реюньон вынужден был импортировать основные продукты питания — рис, картофель и кукурузу. Следствием монокультурной экономики в заморских департаментах и территориях стал хронический дефицит их торгового баланса, а застой в развитии производительных сил в сочетании с ростом населения вызвал безработицу, принявшую угрожающие масштабы. Чтобы разрядить обострявшуюся социально-политическую обстановку, французское правительство вынуждено было поощрять эмиграцию части незанятого коренного населения в метрополию, где положение «заморских французов» было немногим лучше, чем у иностранных трудящихся-иммигрантов. Политика всех французских правительств в отношении заморских департаментов и территорий на протяжении 60–70-х гг. ХХ века характеризовалась настойчивыми ассимиляторскими усилиями, имевшими целью представить все проживавшее там население не только французскими гражданами, но и фактическими французами. Это было прямым посягательством на национальные права подавляющей части населения большинства заморских территорий, таких, например, как Гвиана, Гваделупа или Мартиника, где преобладают негры, мулаты и метисы, а собственно французы — белые — составляют меньшинство.

В 1969 г. во время подготовки ассимиляторской реформы в Гвиане, по которой все гвианцы объявлялись французами, два известных французских этнографа Ж. Юроль и Р. Жолен, привлеченные в качестве консультантов, убеждали правительство отказаться от этой затеи. Их советы не были приняты во внимание. Реформа, однако, не решала серьезных проблем, существовавших в Гвиане. Когда в ноябре 1974 г. президент В. Жискар д’Эстен прибыл в этот департамент, то Кайенна встретила его баррикадами. В последующие годы вспышки антифранцузских выступлений в Гвиане продолжались. Похожая ситуация наблюдалась и в других заморских департаментах западного полушария. После 15-летнего периода относительного затишья в оставшихся под французским управлением заморских департаментах и территориях поднялась новая волна национально-освободительного движения, приведшая к ликвидации колониального режима в трех французских владениях (Коморские острова, Французский Берег Сомали, Новые Гебриды).

На сегодняшний день остатками некогда обширной колониальной империи являются современные заморские владения Франции (заморские департаменты, сообщества и административно-территориальные образования с особым статусом), среди которых только Французская Гвиана находится на материке. Все остальные — это острова (Французская Полинезия, Мартиника, Майотта и др.), а также особая территория sui generis (остров Новая Каледония). Всего Франции сейчас принадлежит 13 заморских территорий, общей площадью в 559 655 км² и численностью населения — 2,606 млн человек.

Нужно сказать, что сегодня в «заморских» владениях Франции власть метрополии весьма крепка. Их население не слишком стремится к суверенитету. Так, в 2010 г. жители Французской Гвианы и Мартиники проголосовали против его расширения. И не удивительно, если учесть, что на одного жителя заморских территорий приходится аж 7,5 тысячи евро в год. Благодаря наличию всех этих территорий, общая площадь французской морской акватории превышает 4,7 млн км², что обеспечивает Франции глобальное присутствие. К примеру, на Сен-Пьере и Микелоне расположены станция радиоэлектронной разведки и база для подводных лодок, а на островах Клиппертон и Вилль-де-Тулуз, по соседству с США, находятся радиоэлектронные станции слежения. Наличие Майоты и Реюньона в Индийском океане позволяет французам даже небольшими силами закрыть Мозамбикский пролив для судоходства. В Гвиане находится ракетно-космический полигон Куру.

Поражает то упорство, с которым Франция в настоящее время держится за обломки своей старой империи — и то, насколько она преуспевает в сохранении того, что у нее осталось. Страна, без сомнения, все еще остается великой державой, вторым (после Германии) двигателем Евросоюза, с чьим мнением вынуждены считаться в мире. Свою старую империю она сохраняет в качестве полезнейшего актива, который можно использовать как в чисто национальных (прежде всего — экономический интерес), так и в общеевропейских целях.

Распад колониальной системы Франции оказал глубокое воздействие как на международные отношения, так и на собственное внутреннее положение страны. Его последствия ощущаются до сих пор. С проблемой деколонизации неразрывно связаны новые взаимоотношения Франции со странами бывшего Французского союза, проблемы исламского терроризма в Европе, позиция Европейского Совета и ООН относительно конфликта на Ближнем Востоке и многие другие.

Сегодня во Францию идет огромный поток иммигрантов из бывших колоний. Тех самых, кого она «приручила» и перед кем «должна быть в ответе». Они несут в нее свои ценности, культуру, обычаи. Все давно привыкли считать, что главная страна иммигрантов — это США, но редко кто вспоминает, что Франция издавна принимала безоговорочно всех, кто туда стремился. Во французском паспорте нет графы о национальности, есть только строка о гражданстве. Так что все, кто получает паспорт, становятся гражданами Французской республики, и их этническая принадлежность стирается. Нет официальных данных о том, сколько французов имеет предков из других стран. Ведется лишь подсчет иностранцев, проживающих во Франции, и иммигрантов, получивших французское гражданство. К иммигрантам во Франции относят людей, родившихся за пределами страны и детей, у которых хотя бы один родитель приехал из другой страны.

В настоящее время во Франции проживают представители 110 народов мира. А Париж с его пригородами по праву можно назвать столицей народов мира. Здесь каждый пятый житель — иммигрант. Число иммигрантов в отдельных районах Парижа составляет 50 % (!) от всего населения, а некоторые его пригороды давно превратились в гетто, откуда бежало коренное население. В целом уже одна треть (!) нынешних граждан страны родились за рубежом или имеют родителей-иммигрантов. Однажды журнал «Le Parisien» опубликовал статью о том, как много в правительстве Франции политиков с иммигрантскими корнями. Например, бывший министр юстиции Рашида Дати родилась в семье марокканца и алжирки, предки нынешнего министра юстиции Кристиан Тобира были привезены в качестве рабов из Африки во Французскую Гвиану, премьер-министр Эммануэль Вальс родился в Испании, а у бывшего президента Николя Саркози отец — венгр, а дедушка по материнской линии — грек.

После деколонизации многие жители бывших колоний (в первую очередь из Африки) иммигрировали во Францию. Особенно широкомасштабной оказалась североафриканская иммиграция, начавшаяся еще в конце XIX — начале XX века.

Замедление темпов естественного прироста населения и нехватка рабочей силы во Франции на фоне экономического подъема вызвали необходимость привлечения иностранной рабочей силы. Главными сферами применения труда иммигрантов являются строительство (20 %), отрасли промышленности с применением конвейерного производства (29 %), сфера обслуживания и торговли (48,8 %). Из-за низкой профессиональной подготовки выходцы из Северной Африки (Марокко, Туниса и др.) часто становятся безработными. В 1996 г. средний уровень безработицы среди иностранцев — выходцев из стран Магриба, достигал 32 %.

В настоящее время иммигранты из стран Магриба составляют более 2 % населения Франции и размещаются в основном в трех районах страны с центрами в Париже, Лионе и Марселе.

Новые волны иммиграции прибывают во Францию и из Юго-Восточной Азии, и Латинской Америки. Здесь ищут приюта беженцы из Индокитая, Алжира, Ливана, Камбоджи, курды из Ирака, турки, афганцы, таджики. Так что сегодняшнюю Францию, по праву, можно назвать многонациональной и разноликой. Только по официальным данным, в 2006 г. в ней находилось 5,1 млн иммигрантов и 3,6 млн иностранцев[36]. Ежегодно разрешение на въезд в страну получают около 130 тыс. иностранцев, в число которых не входят иммигранты из Европейского сообщества.

Каждый из новоприбывших стремится получить французское гражданство. Ежегодно его дают около 150 тыс. человек. По результатам исследования INSEE данных иммиграции 1990–1999 годов, основные источники притока мигрантов в современную Францию — это Алжир, Португалия (из каждой из этих стран во Францию приехали примерно по 580 тыс. человек), Марокко (520 тыс.), а также Италия (480 тыс.) и Испания (320 тыс.).

Это «массовое присутствие на французской земле выходцев из бывших колоний», по словам Т. Н. Гончаровой, историки не без иронии называют «колонизацией наоборот». Другими словами, бывшие колонии как бы поменялись местами с бывшей метрополией. И теперь не она захватила и подчинила их себе, а они ее путем иммиграции. И теперь не у них, а у нее в связи с такой своеобразной «колонизацией» возникает множество проблем. И связаны они, прежде всего, с довольно низким уровнем интеграции приезжих. Как правило, они живут кланами, не спешат ассимилироваться и изучать язык. Кроме того, в этой среде достаточно высокий процент преступности. Социологи из Национального центра научных исследований подсчитали, что дети африканского происхождения нарушают закон в 3–4 раза чаще, чем дети французов. В парижской агломерации треть подсудимых — выходцы из других стран. Среди них на первом месте стоят цыгане, следующими идут бывшие жители Африки, причем большая часть преступлений совершается мусульманами из стран Магриба (Марокко, Алжира, Туниса). Настоящей криминальной столицей мигрантов стал портовый город Марсель — перевалочный пункт на их пути в Европу. Здесь осели все те, кто не имеет средств отправиться в глубь Франции. Сегодня в этом городе примерно половина (!) из 800 тыс. жителей — уроженцы Северной Африки. Наркоторговля и деятельность многочисленных банд в Марселе, втором по величине городе Франции, приобрели невиданные масштабы! Наркотиками открыто торгуют в муниципальных высотных жилых кварталах. Дешевизна оружия приводит к кровавым столкновениям между соперничающими бандами. «В Марселе «калашей» больше, чем в Кабуле», — говорят о ситуации в городе полицейские.

Были зафиксированы случаи еще более вопиющего явления — расизма по отношению к белым. В столице Франции был проведен уникальный судебный процесс над тремя арабскими парнями, которые избили бутылками парижанина, обзывая его «вонючим французом» и «грязным белым» за то, что тот якобы не дал им сигарет. К сожалению, подобные случаи стали уже сегодня для жителей Франции обыденностью, а выражение «антибелый расизм» прочно вошло в лексикон французов.

Однако власти успокаивают сограждан тем, что если бы не дешевый труд иммигрантов, то цены на местные товары были бы гораздо выше нынешних. А еще они якобы делают за французов всю грязную работу. Но на деле оказывается, что большая часть приехавших из других стран как раз не работает. Они въезжают либо как беженцы, либо как члены семей. В итоге страну заполонили люди без квалификации и даже без образования. Но безработица отнюдь не заставляет их возвращаться домой. Те иностранцы, у которых все документы оформлены правильно, получают пособие. На него им живется гораздо лучше, чем на родине. Сейчас это пособие составляет 281 евро в месяц на взрослого и 184 евро — на ребенка. Кроме того, иммигранты получают льготную медицинскую страховку. А при рождении ребенка приехавшим из других стран женщинам выплачивается такая же субсидия, как любой француженке.

В целом французское государство тратит на программы интеграции несметные суммы: на образование, профподготовку, жилье, здравоохранение и обеспечение безопасности в среде мигрантов выделяется 36 млрд евро в год.

Однако с годами ситуация практически не меняется: для социальной группы, в которую входят выходцы из бывших колоний сегодня, как и много лет назад, характерно компактное проживание в неблагополучных районах и высокий уровень безработицы. Именно в таких районах осенью 2005 г. вспыхнули массовые беспорядки, выразившиеся в столкновениях с полицией, поджогах машин и магазинов, погромах и мародерстве. Еще более печальные события произошли 7 января 2015 г., когда исламистами была совершена террористическая атака на редакцию сатирического журнала «Шарли Эбдо». А всего через несколько месяцев Францию потрясли новые ужасные и масштабные террористические акты. 13 ноября почти одновременно были совершены несколько атак в столице и ее пригородах: взрывы возле стадиона «Стад де Франс» в Сен-Дени, расстрел посетителей нескольких ресторанов, а также бойня в концертном зале «Батаклан» (где около 100 человек были захвачены в заложники). Группировка «Исламское государство» взяла на себя ответственность за нападения, назвав их «11 сентября по-французски». И наконец, черный день в истории Франции, 14 июля 2016 года, когда 31-летний выходец из Туниса Мохаммед Лауэж-Булель на 19-тонном грузовике врезался в толпу людей в Ницце, наблюдавших на Английской набережной за салютом в честь Дня взятия Бастилии. Тогда 86 человек погибли и более 300 получили ранения. Ответственность за произошедшее и в этот раз взяла на себя террористическая организация «Исламское государство». Эти теракты стали крупнейшими по числу жертв за всю историю Франции и самым масштабным по числу жертв нападением на французские города со времен Второй мировой войны. В стране, всего лишь пятый раз за ее историю, было введено чрезвычайное положение.

Неудивительно, что в многонациональной Франции, пережившей такие страшные трагические события, резко ухудшилось и без того подозрительное отношение к иммигрантам. Как отмечает газета «Le Figaro», в 2016 г. против них высказались 60 % респондентов, опрошенных компанией «Ifop». В то же время, всего 29 % французов считают, что их страна «имеет экономические и финансовые возможности принимать мигрантов», и 27 % — что это может стимулировать экономику. По данным опроса, 71 % высказались за отмену Шенгенского соглашения и введение хотя бы на время пограничного контроля между Францией и другими странами ЕС. Основной причиной опасений французы называют угрозу того, что в страну под видом иммигрантов приедут «потенциальные террористы». «Радужные надежды французов, что иммигранты ассимилируются, рассыпались в прах, — сокрушается независимый журналист Робер Белью. — …По подсчетам, к 2030 году во Франции будет 25 % только мусульман, в общей сложности 40 % иностранцев: рождаемость у французов падает, у гастарбайтеров растет. Крупные города — Париж, Лион, Марсель — окружены этническими гетто, где главные авторитеты — имамы мечетей. В марте 2012 года исламист Мухаммед Мера застрелил в Тулузе сразу 7 человек, включая 3 детей. А на днях в Реймсе избили человека, евшего на улице бутерброд с ветчиной. Иммигрантов оскорбила свинина… Во что превратится наша страна, я не хочу думать».

Самым ярым противником процессов не только нелегальной, но и иммиграции по сути, во Франции является партия «Национальный фронт» во главе с Марин Ле Пен. «Первая проблема, — говорит она, — это то, что границы открыты и практически любой может приехать откуда угодно. В ответственной стране с таким бы не смирились». Ле Пен считает, что «массированная иммиграция легко позволит фундаменталистам пополнять свои ряды». При этом она против перспективы усиления государственного надзора в целях предотвращения новых терактов: «Мы полностью за личную свободу. Свобода важна для всех. Мы не должны ограничивать всех, чтобы поймать некоторых». В то же время лидер «Национального фронта» критикует как слишком слабые антитеррористические меры, предложенные премьер-министром Мануэлем Вальсом. Ведь они, по сути, сводятся к трем пунктам: изоляции джихадистов от других заключенных в тюрьмах, увеличению найма в спецслужбы и предоставлению им больших полномочий для наблюдения за коммуникациями в интернете. Сама же Ле Пен видит выход из «террористического ада» в ограничении иммиграции, строительстве новых тюрем и дополнительном их финансировании. Есть у нее и более радикальные предложения: выйти из Европейского союза и покончить с господством «глобалистской» экономики, которую она обвиняет в «умирании» страны. Однако превыше всего для нее — «остановить иммиграцию». Она считает, что это необходимо не только для того, чтобы обезоружить потенциальную исламистскую угрозу, но для полного оздоровления страны.

Вот только что же делать с миллионами мусульманских мигрантов, у которых уже есть французское гражданство, Ле Пен не говорит. Зато у нее есть ответ, как быть с теми, кто имеет двойное гражданство. «Вы знаете, что 700 000 избирателей, французских алжирцев, недавно голосовали на выборах в Алжире? — сказала она в одном из интервью. — Эти люди должны определиться, кто они на самом деле. Мы не имеем ничего против того, чтобы во Франции жили иностранцы, но им нужно решить самим». Смысл этого высказывания понятен: либо выбирайте Францию, либо уезжайте из страны.

Гораздо более мягкую позицию по отношению к иммигрантам занимал президент Франции Франсуа Олланд. Об этой болезненной для французов проблеме он высказался лишь в середине своего президентского срока — на фоне роста антииммигрантских настроений в стране. Олланд раскритиковал страхи, связанные с иммиграцией, «стремление замкнуться и закрыться в себе, которое все сильнее проявляется во Франции и в странах Евросоюза в целом». А еще справедливо напомнил, что каждый четвертый француз является потомком иммигрантов, и высоко оценил вклад иностранцев в историю и создание современной Франции. Олланд также заявил, что не намерен оставлять «пустым пространство для тех, кто использует страх уничтожения, распада, исчезновения» национальной идентичности. Эти страхи поддерживают те, «кто мечтает об уменьшенной Франции, о Франции раздосадованной и отступающей — словом, о Франции, которая перестанет быть Францией».

С того момента, как президент произнес эту речь, прошло около двух лет. За это время многое изменилось и сегодня стал очевидным тот факт, что европейские страны, и в частности Франция, находятся на пределе своих возможностей по принятию беженцев. В соответствующем заявлении, сделанном недавно Мануэлем Вальсом, прямо говорится о том, что Европа переживает тяжелейший миграционный кризис со времен Второй мировой войны. «Мы не можем больше принимать беженцев в Европе», — признался французский премьер, а еще уточнил, что «для возвращения уверенности граждан Евросоюз обязан укрепить свои внешние границы».

Если Франция действительно откажется от принятия новых беженцев, это нанесет тяжелый удар по предложению Берлина квотировать прибывающих мигрантов по всем 28 странам ЕС.

Ранее против введения «миграционных квот» выступала Великобритания и страны Прибалтики, однако присоединение к этому блоку Франции вынудит Германию пересмотреть свое предложение, чтобы не остаться единственной страной Евросоюза, открытой для беженцев.

Нужно сказать, что вопрос мигрантов, которые в виде дешевой рабочей силы меняют не только социальный и этнический характер самой Франции, размывая грань между метрополией и «новыми» колониями, серьезно подрывает стабильность существующей неоколониальной модели. В самой Франции уже существуют национальные анклавы выходцев из «новой империи», которые фактически живут вне юрисдикции местных законов и все активнее выступают за то, чтобы Франция изменилась с учетом новой роли арабского и негритянского населения. Прогнозы по поводу будущего Франции звучат порой совсем неутешительные. Вот как пишет об этом публицист Б. Рожин: «Через французскую «империю» на Европу накатывает лавина мигрантов, которые размывают саму основу европейского превосходства, замещая недостаточную рождаемость европейцев многодетным потомством жителей стран третьего мира. Согласно данным ООН, уже к 2050 году, в большинстве стран ЕС (если Союз к тому времени все-таки сохранится) доминировать будет не белое население, по поводу чего уже с начала „нулевых” бьют тревогу. Таким образом, бывшие колонии, помимо источника ресурсов, являются и основой демографической бомбы замедленного действия, которая рано или поздно изменит облик Франции. В целом же Франция будет всеми силами держаться за построенную конструкцию, так как без ресурсов этих „неоколоний” ее экономика не сможет выдержать конкуренции с другими лидерами капиталистического мира. Сохранить этот контроль будет крайне тяжело по причинам объективного характера. С геополитической точки зрения, для Франции это единственная возможность демонстрировать некоторую самостоятельность в мировой политике при общей зависимости от США. С экономической точки зрения — «неоколониальная империя» стала составной частью современной французской экономики. С морально-этический — это все тот же колониализм, который был повержен в середине XX века, но который возродился на новой методологической базе. Так как подобные системы по своей природе противоречат принципам справедливости, они неизбежно будут подвергаться атакам изнутри, со стороны тех, кто этой системой предназначен быть кормовой базой для иностранных ТНК. И именно по этой причине, при посильной помощи внешних факторов, национально-освободительные движения против экономического диктата современных «нео-империй» рано или поздно их сокрушат, как сокрушили старые колониальные империи, ибо всякое рабство так или иначе заканчивается».

С этой точкой зрения можно согласиться или нет. А вот с тем, что современная Франция стала заложницей своей миграционной политики, своей особой идеи мультикультурализма, не поспоришь. Сегодня одной из наиболее тревожных тенденций в жизни Франции становится не только рост числа иммигрантов из африканских и азиатских государств, включая беженцев из Сирии, Ирака, Ливии, но и активизация на территории страны радикальных фундаменталистских организаций. В первую очередь объектом религиозно-фундаменталистской пропаганды становится молодежь — причем как дети мигрантов в первом и втором поколении, так и французские подростки, принимающие радикальные направления ислама. Десятки, если не сотни юных граждан Франции уже отправились на Ближний Восток и в Северную Африку — сражаться в рядах «Исламского государства» и других радикальных организаций.

Сегодня многие эксперты всерьез говорят о проблеме «исламизации Пятой республики» и более того, эту тенденцию считают общеевропейской. «Европа оказалась пронизанной этносоциальными массивами мигрантов с Ближнего Востока, которые по факту являются носителями исламского самосознания, архаичного и устойчивого, вовсе не вписывающегося в культурный тип среднего современного европейца», — пишет Д. Платонова, автор статьи «Конец Франции: Трагедия в Ницце». По ее мнению, все те проблемы, которые сегодня имеет Франция, это результат «критического нарушения баланса между коренными французами и мигрантами, в рамках которого исламо-арабское население (факт существования которого полностью игнорируется либеральными европейскими властями в силу запрета на признание «коллективной идентичности» как в европейской политике, так и в праве) создало обширные автономные социокультурные поля». Журналистка утверждает: «Насаждаемая правящими элитами Евросоюза политика толерантности привела к тому, что в Европе была создана питательная среда для формирования структур радикального исламизма. Одновременно в неконтролируемом властями потоке беженцев на территорию европейского континента проникли представители террористических организаций — те, кто, в отличие от европейских элит, знает, что такое „коллективная идентичность”….Франция, а шире — Европа, находится на краю бездны. Теракты — знаки начала последних времен существования некогда великой цивилизации… И этих знаков было уже слишком много».