Женщина стояла к нему спиной, Розенфельд видел ее отражение в витрине, черты лица были чуть искажены, и он решил, что обознался. Замедлил шаг, но прошел мимо.

— Ариэль? — услышал он знакомый с детства голос и, обернувшись, уже не испытывал сомнений.

— Лайза… — пробормотал он.

Он не знал, что сказать еще. «Сколько лет…» Да, лет пятнадцать. Он тоща поступил в университет и уезжал из Детройта, а она еще не окончила школу, и родители требовали, чтобы дочь возвращалась домой не позже десяти. Самолет улетал в три ночи, она хотела проводить его в аэропорт, но прощаться пришлось на детской площадке, где он как-то залепил ей снежком в голову, а она огрела его веткой. Было больно.

— Сколько лет…

Она рассмеялась, разглядев — вспомнив! — его радость, удовольствие и неумение находить правильные слова в неожиданных ситуациях.

— Пятнадцать лет, три месяца и семь дней, — сказала Лайза.

— Ты считала? — поразился он.

Ей хотелось сказать: «конечно».

— Нет, назвала первое число, пришедшее в голову. Наверно, близко к истине?

— Да, — кивнул он. — Не семь дней, а семнадцать.

— Ты считал? — не очень удивилась она, зная его с детства. Ему хотелось сказать: «конечно».

— Нет. Я вспомнил тот день, а пересчитать в уме — простая арифметика.

— Ты не торопишься? — спросила она.

Он торопился — в университете его ждал профессор Лоуд, привлеченный к экспертизе по делу о разбитой китайской вазе эпохи Мин.

— Нет, конечно, — сказал он и увидел прямо перед собой вход в кафе и неоновую надпись: «Белое небо». Он был почти уверен, что еще минуту назад кафе здесь не было, появилось оно только что, специально, чтобы они могли войти, занять столик у окна, заказать по чашке «американо» и смотреть друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.

— Вообще-то я не успела позавтракать, — сказала Лайза, — и от пары булочек не отказалась бы.

Они вошли, заняли столик у окна, заказали по чашке «американо», булочки и посмотрели друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.

— Ты почти не изменилась, — банально сообщил Розенфельд и «сгладил» одну банальность другой, спросив:

— Где ты сейчас живешь? Чем занимаешься?

Лайза улыбнулась:

— Третий вопрос: замужем ли ты?

Розенфельд хотел небанально ответить, что этот вопрос его не интересует, но предпочел промолчать. Вопрос его действительно не интересовал, поскольку детство давно кончилось, Лайза больше не выглядела снежной королевой, какой представлялась ему в семь и даже в семнадцать лет, а на вопрос он мог ответить и сам: на безымянном пальце ее левой руки не было обручального кольца. Впрочем, это ничего не значило.

— Ты замужем? — спросил он.

— А как живешь ты? — Лайза расправилась с булочкой и взяла вторую. — Знаю, что окончил Йель, физик, а потом…

Она сделала многозначительную паузу.

Он хотел, как в детстве, сказать: «Я первый спросил», — но детство давно кончилось, хотя иногда Розенфельду и казалось, что это не так. Детство не заканчивается никогда. В прошлом году скончался профессор Синемберг, было ему восемьдесят семь, он до самой смерти оставался сушим ребенком и, наверно, поэтому умел задавать вопросы, на которые никто, кроме него самого, ответить не мог.

— Потом, — сказал Розенфельд, — я работал несколько лет у Синемберга, он был замечательным физиком и учителем и дал мне понять, что экспериментатор из меня, как из козы балерина, а в это время в полицейском управлении потребовался эксперт-физик, и шеф сказал: «Вот то, что тебе надо». И это действительно оказалось то, что мне надо.

— Ты работаешь в полиции? — удивилась Лайза.

Розенфельд мог и не отвечать, но разгаданная им игра продолжалась, и он сказал:

— Да, в отделе научно-технических экспертиз.

Предваряя следующий вопрос, ответил сразу:

— И мне очень нравится.

Поскольку эта часть игры была благополучно отыграна, Розенфельд вернулся к началу:

— А ты-то? Переехала в Бостон?

Он знал, что это не так, поэтому лишь кивнул, услышав:

— Нет, я здесь… — Лайза помедлила, — по делам. Живу все там же, улицу нашу теперь не узнать, сплошные небоскребы, сохранились — пока — только три старых дома. Отец умер через год после твоего отъезда, мама — два года назад.

— Сочувствую… — пробормотал Розенфельд, не рассчитывая, что Лайза услышит. Сейчас она была далеко отсюда в пространстве и далеко от сегодня в прошлом. Но скоро вернется, еще две фразы, максимум три…

— Я окончила курсы сценаристов и работаю на телевидении. Вряд ли ты такое смотришь. Уверена, что нет.

Три фразы. На одну больше, чем следовало. «Уверена, что нет» — лишняя. Без нее было бы лаконичнее.

— По делам? — спросил Розенфельд, потому что Лайза хотела, чтобы вопрос был задан, это очевидно.

Она допила кофе, булочек больше не осталось, разговор вполне мог стать и деловым.

— Рада нашей случайной встрече.

Розенфельд обратил внимание, как Лайза споткнулась на слове «случайной».

— Я тоже рад, — сдержанно сказал он.

— По делам, — ответила Лайза на ранее заданный вопрос. — Прилетела на похороны.

Розенфельд решил промолчать — начав говорить, Лайза все расскажет сама.

— Любомир Смилович.

Интонация показалась Розенфельду вопросительной, будто Лайза хотела знать, слышал ли он об этом человеке. Он не слышал, но не стал нарушать молчания.

— Он был физиком. — На этот раз интонация была осуждающей.

— В университете двенадцать физических лабораторий и два института. — Розенфельд сообщил информацию извиняющимся тоном: действительно, не мог же он знать всех, не так уж часто он имел дело с университетскими физиками. Только по работе.

Лайза так тщательно скрыла свое разочарование, что Розенфельд поспешил добавить:

— Возможно, я встречался с ним, но не запомнил. У меня плохая память на имена и лица.

Странно для человека, работающего в полиции. Но Лайза знала — должна была помнить, — что Арик и в детстве запоминал имена разве что с третьего раза.

— Любомиру было тридцать два, но, когда я его увидела… потом… выглядел он на восемьдесят. Ужасно. Я получила от него странное письмо. Мы переписывались. Познакомились в Детройте. Я сказала, что работаю на студии? Да. Любомир был консультантом на сериале, ты, конечно, не видел, ты не смотришь мыльные оперы. Все у нас было хорошо, но он получил приглашение из Йеля, переехал в Бостон, познакомился с Магдой, и все стало плохо, я даже не поняла когда. Он приезжал ко мне в Детройт, а потом перестал. Я сказала, что мы переписывались? Да. Пару недель назад получила мейл. Сказать? Скажу. «Восемнадцатого сентября в одиннадцать тридцать семь. Госпиталь святой Екатерины, Бостон. Я тебя люблю». Ты что-нибудь понял? Он меня любит! Я возмутилась. Любая женщина возмутилась бы. Нашел как объясниться! Я ждала этих слов три года… Нет, четыре. То есть четыре года как мы познакомились. При чем здесь святая Екатерина? Я у него спросила, но он не ответил, я злилась и только потом…

Она говорила все тише и сбивчивей, Розенфельд не расслышал последних слов.

— Лайза, — сказал он. — Пожалуйста, соберись. Ты можешь сначала и по порядку?

Конечно, она не могла, Розенфельд и не надеялся, но из хаоса мыслей он ее своим вопросом вытащил. Начнет она все равно с конца, но разобраться в порядке слов и событий все-таки будет легче.

— Он умер, — неожиданно четко произнесла Лайза. Она взяла себя в руки, собралась с мыслями, теперь с ней можно было говорить по существу. — Я не хотела приезжать после нашего разрыва, но было не по себе. Почему он не отвечал? Он хотел, чтобы мы встретились? Почему в госпитале? Почему такое точное время: тридцать семь минут? Я не собиралась ехать и, конечно, поехала. Чуть опоздала. Меня не пустили. Все ходили туда и сюда, как обычно в больницах. Я спросила про Любомира в регистратуре, мне велели сесть и ждать. Почему, сказала я. Если он здесь, назовите палату, я поднимусь. Девушка покачала головой, и я хотела пойти к администратору, но подошел врач, взял меня под руку, отвел в сторону и сказал, что Любомир умер. Я смогла лишь спросить: когда? Еще не понимала. «Только что, — сказал врач. — В одиннадцать тридцать семь». На часах была половина первого. «Сегодня восемнадцатое?» — спросила я. Глупо, да? Врач тоже решил, что я не в себе, и отвечать не стал. Теперь понимаешь?

— Нет, — искренне сказал Розенфельд. — То есть Любомир прислал тебе мейл, указав точное время своей смерти? За две недели до? Он что, собирался именно в это время…

Розенфельд не договорил, но: окончание фразы было понятно, и Лайза вскинулась:

— Конечно, нет! Любомир? Никогда!

Розенфельду и самому эта идея представлялась очень сомнительной. Назначить время самоубийства и позвать любимую — пусть и в прошлом — женщину присутствовать?

— Лайза, давай так. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. По возможности коротко.

Она кивнула.

— Ты сказала, он выглядел на восемьдесят. Тебя к нему все-таки пустили?

— Перед похоронами. Я сказала, что он… что мы… были…

— Понятно. — Что написано в эпикризе? Диагноз и причина смерти.

— Остановка сердца. Диагноза нет.

— Нет? — удивился Розенфельд. Человек умер в госпитале святой Екатерины — лучшей частной клинике в Бостоне. За его жизнь наверняка боролись до последнего момента. — В документе о смерти должен быть указан диагноз. Остановка сердца — следствие. Должна быть причина.

Лайза долго смотрела на Розенфельда пустым взглядом, он даже подумал, не помахать ли пальцем перед ее носом, но она заговорила тихо и четко, будто читала текст, возникший перед глазами:

— Внешние признаки шквальной — так написано — прогерии, вымывание кальция, атрофия печени, поджелудочной железы, сердечной мышцы… Это то, что я запомнила, когда мне показали бумагу. Я хотела получить копию, но мне не дали. Почему-то, — Лайза неожиданно хихикнула и прикрыла рот ладонью. — Почему-то, — сказала она минуту спустя — они решили, что, если я с телевидения… ну да, я показывала документ… решили, видимо, что я собираю компромат на госпиталь… У меня хорошая память, — добавила она после паузы.

— Серьезные диагнозы, — констатировал Розенфельд — А ты говоришь — нет.

— Это не я говорю, так сказал врач. Тот, кто лечил Любомира. Я дождалась, когда он после смены… Неважно. Мы посидели в его машине, и он объяснил, что в бумаге описаны не диагнозы, а внешние признаки некоторых болезней, которых на самом деле не было. Ну как… Плохие кости, потому что нехватка кальция. Почему нехватка кальция? Или прогерия. У нее множество признаков, которых не было у Любомира. И все так. Вроде есть болезнь, и вроде ее нет. И диагноз они поставить не смогли. Лечили — так сказал доктор — не болезнь, а симптомы.

— Угу, — пробормотал Розенфельд. — Когда похороны?

Он подумал, что, может быть, сумеет сам взглянуть на тело. Он мало что понимал в медицине, но смог бы описать увиденное Шелдону, лучшему патологоанатому в Управлении.

— Позавчера.

— Вот как… Понятно.

— Его кремировали: он так хотел.

— Было ли сделано… — Розенфельд запнулся, но Лайза поняла.

— Нет. — Она покачала головой. — Я спросила. Врач сказал, что были сделаны все мыслимые анализы, проведены все возможные процедуры, смерть была, безусловно, естественной.

— И даже предсказанной. Ты сказала им о письме?

— Нет.

— Почему?

У нее была веская причина. Иначе она, конечно, не смогла бы промолчать. Скажет? Должна сказать. Не случайно же Лайза ждала его у витрины, смотрела в нее, будто в зеркало, видела, как он шел.

Лайза открыла сумочку, достала зеркальце, но смотреться не стала. Передумала? Нервничает? Да, но зеркальце достала не поэтому.

Розенфельд молча ждал.

— Потому что я знаю…

Пауза была очень долгой.

— Это все она! — взорвалась Лайза. Голос взлетел до крика и сразу упал до едва слышного шепота. Типичная истерическая реакция. Скажи он сейчас слово, и Лайза расплачется, рассмеется, станет искать салфетку, чтобы вытереть слезы, сотрет косметику, и продолжать разговор будет бессмысленно.

— Это она… — прошептала Лайза и почему-то ткнула пальцем в зеркальце. — Все из-за нее. Когда он с ней познакомился, у нас все стало плохо, мы расстались, он был с ней, я точно знаю, мне и видеть было незачем, я и так знала, а потом у них тоже стало плохо, он ее бросил, и тогда она это с ним сделала.

— Она?

— Магда Фирман.

Знакомое имя. У Розенфельда действительно была отвратительная память на имена и лица — если это были случайные лица и имена, из-за которых не имело смысла перегружать память. Магду Фирман он помнил. Физик, как и Смилович. Он читал несколько статей, где Фирман была соавтором. Квантовая механика. Теория струн и инфляционная космология. Серьезная женщина. Они со Смиловичем должны были хорошо понимать друг друга. Бедная Лайза, но в жизни так бывает часто.

— Она навела на него порчу!

Фраза прозвучала так неожиданно, что Розенфельд вздрогнул.

— Конечно. — Лайза коснулась пальцами его ладони, лежавшей на столе. — Ты не веришь в такие вещи. Ты ведь тоже человек верующий.

Конечно. Он верил в то, что миром управляют законы природы.

— Ты веришь в науку и не видишь ничего, что не соответствует твоим представлениям.

Розенфельд промолчал. Не имело смысла спорить. Фирман навела порчу на Смиловича. Он заболел неопределимой болезнью и умер.

— Ты не веришь, — с горечью сказала Лайза. — Я знала, что ты. не поверишь. Ты…

Может, она искала слово, чтобы уколоть его больнее, не нашла и заплакала. Тихо, безнадежно.

Утешать Розенфельд не умел, что сказать — не представлял. Сидел и ждал… Когда Лайза перестанет плакать, она наконец скажет, почему ждала его у витрины, чего она от него хочет. Впрочем, он это и так знал.

— Других вариантов просто нет, — убежденно сказала Лайза. — Они поссорились. Он ее бросил и хотел вернуться ко мне. Через несколько дней он заболел.

После этого — не значит вследствие этого. Розенфельд не стал произносить вслух банальность, которую Лайза и сама знала.

— Никто не смог поставить диагноз, а симптомов было столько, что хватило бы на десяток редких болезней.

Веский аргумент, да.

— Она назвала Любомиру день, час и минуту смерти! Кто, кроме нее? Она знала, потому что это ее работа, а он знать не мог. Откуда?

Это действительно серьезно. В отличие от женской веры в сглаз, порчу и телепатию.

— Она его убила, и это так же очевидно, как то, что ты в это не веришь. Я хочу, чтобы ты расследовал это преступление. Убийство не должно остаться безнаказанным.

О Господи… Сколько раз Лайза повторяла эту фразу, добиваясь, чтобы она звучала естественно, а не как в голливудской мелодраме?

— Я эксперт по научно-техническим проблемам, — попытался объяснить Розенфельд, понимая, что Лайза воспримет его слова как беспричинный отказ. — Даже если бы я захотел, вести расследование не в моей компетенции.

Вот и он заговорил дежурными формальными фразами.

— И я не специалист в медицине, — продолжал Розенфельд. — Придется обратиться к…

Не надо было так говорить. «Придется обратиться» — значит, он, в принципе, согласен, что смерть Смиловича должна быть расследована. Если Лайза напишет заявление в полицию, Сильверберг вынужден будет реагировать. Поговорить с Лайзой, выслушать ее безумные «аргументы», объяснить, что порча и сглаз — вне компетенции полиции. Она станет настаивать, старший инспектор рассердится, ничего хорошего из их разговора не получится.

— Извини. — Лайза спрятала в сумочку зеркальце (зачем доставала? тоже какой-то обряд?) и поднялась. — Я думала… Когда-то, давно, мы с тобой хорошо понимали друг друга.

Да. Когда играли в индейцев, Розенфельд дергал ее за косы, а она визжала и бросала в него песком. И когда целовались за гаражом, где старый Вильнер держал давно не работавший трактор.

Розенфельд поднялся и вышел следом за Лайзой, оставив на столе десятидолларовую купюру.

— Лайза, — сказал он, поравнявшись, — ты возвращаешься в Детройт?

Она бросила на него равнодушный взгляд — ей хотелось, чтобы взгляд был равнодушным, он таким и был.

— Когда?

Она пожала плечами. Это от тебя зависит, — сказала взглядом.

— Давай встретимся завтра, — предложил Розенфельд. — Здесь, в два часа. Я ничего не обещаю.

Он и не мог ничего обещать.

— Хорошо, — сказала Лайза и ускорила шаг.

Он не стал ее догонять, чтобы спросить номер еетелефона или уточнить, где она остановилась.

Старший инспектор Сильверберг допил пиво, кивнул Бену, чтобы принес еще кружку, и сказал:

— Знатная история. Расскажу Мэгги, с твоего позволения. Она любит про вампиров, сглаз и черную метку.

Розенфельд уже полчаса ковырялся вилкой в тарелке. Почему-то сегодня бифштекс, который он с удовольствием ел каждый день, оказался непрожаренным, без соли и вообще как резина.

— А что делать с электронным письмом, в котором Смилович точно предсказал время своей смерти? — поинтересовался Розенфельд. — Это не мистика, такое письмо существует.

— Почту можно подделать, верно?

Бен принес кружку пива и заодно тарелку с креветочным салатом — вкусы Сильверберга ему были известны, — старший инспектор отпил глоток, чтобы снять пену, и поставил кружку на стол.

— Подделать можно все, — пожал плечами Розенфельд. — Только два «но». Первое: Лайза — сценаристка на телевидении, в компьютерах разбирается, как средний пользователь, она с детства терпеть не могла технику и точные науки. И второе: зачем ей это? Она далеко не дура и понимает, что подделку я разоблачу на раз-два.

— Значит, кроме сглаза, — ехидно заметил Сильверберг, — еще и ясновидение?

— Смилович был физиком, а не ясновидцем.

— Одно другому не мешает.

— Да! Но ясновидцы, насколько я знаю, никогда не предсказывают собственное будущее. Как и астрологи.

— Физик-ясновидец — оксюморон.

— Вот! То есть ты согласен, что Смилович использовал для предсказания физические методы?

Сильверберг поднял брови.

— Тебе судил», — осторожно сказал он. — Есть такие методы?

— Знаю, что существуют медицинские компьютерные про-фаммы, по которым рассчитывают развитие болезни на какое-то время. Летальный исход предсказать можно.

— Но не с точностью до минуты? Вряд ли врачи могли знать, что произойдет со Смиловичем даже через день.

— Вот видишь. Ты сам признаешь, что в этой истории что-то нечисто.

— Нечистая сила! — воскликнул Сильверберг и занялся креветками.

Розенфельд отложил вилку и нож и стал смотреть на старшего инспектора взглядом, значение которого оба прекрасно понимали. Сильверберг поглощал бифштекс так стремительно, будто за ним следила дюжина голодных котов.

— Не буравь мне череп, — не выдержал Сильверберг. — Ты прекрасно понимаешь: нет ни малейшей причины назначать полицейское расследование.

— Нет, — вынужден был согласиться Розенфельд. — Однако существует инспекторский надзор. Полиция имеет право…

— Не учи меня, — недовольно буркнул Сильверберг. — Об этом я уже подумал.

— А! Значит, тебя все-таки зацепило!

— Вот еще! Мистика, сглаз и ясновидение? Но я тебя знаю, и ты знаешь, что я тебя знаю. Инспекторский запрос. На основании чего? Почему полицию заинтересовала естественная смерть человека?

— Молодого физика, — поправил Розенфельд. — Букет редчайших болезней. Смерть — да, по естественным причинам. А болезни? Плюс предсказание.

— Твой бифштекс, — сказал Сильверберг, — точно был убит, а не помер естественной смертью у тебя в желудке. Ты только посмотри на это расчлененное тело! Работал профессиональный убийца бифштексов!

— Так когда я получу распоряжение о проведении инспекторской полицейской экспертизы в госпитале святой Екатерины в связи со смертью, возможно, не естественной, доктора Любомира Смиловича, тридцати двух лет, не женатого, проживавшего по адресу… уточню потом.

— Завтра утром, — буркнул Сильверберг.

— Зайду к тебе в девять.

— Я буду занят. Пришлю запрос на почту.

— Вот и славно, — улыбнулся Розенфельд. — Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

— Что у вас на этот раз? — Шелдон, как обычно, торопился и разговаривал на ходу. Торопился он всегда, сколько его помнил Розенфельд. Перехватывать патологоанатома для разговора приходилось обычно в коридоре, когда он бежал на вскрытие или назад, в свой кабинет, оформлять документы «о проделанной работе». Как ни странно, на бегу Шелдон говорил размеренно и четко, будто сидел в своем огромном кресле и был настроен на долгий интересный разговор обо всем на свете.

— Я бы хотел, — заторопился Розенфельд, — чтобы вы посмотрели заключение о смерти Любомира Смиловича. Он скончался в прошлый вторник в госпитале святой Екатерины, и мне не удалось добиться от врачей ничего, кроме официального эпикриза.

Они пробегали мимо фонтанчика с холодной водой, и патологоанатом наклонился, поймал ртом струю.

— А! — сказал он, вытирая рот салфеткой. — Читал я этот документ, да.

— Читали? — удивился Розенфельд.

— Конечно, — улыбнулся Шелдон. — Я всегда интересуюсь необычными смертями в больницах Бостона. Профессиональное, знаете ли. Коллеги рассказывают. Иногда спрашивают совета — неофициально, конечно. Кстати, ничего странного в смерти Смиловича не было. Странно, если бы при таком букете болезней он прожил еще хотя бы месяц. Случай очень запушенный, надежды не было. Вы сами читали! Могу поинтересоваться — зачем? В смерти Смиловича, вне всяких сомнений, нет ничего криминального.

— Уверены? — спросил Розенфельд прежде, чем подумал, что задавать такой вопрос по меньшей мере неэтично, а в случае Шелдона и небезопасно.

Ответа он, естественно, не получил и следующий вопрос задал после довольно долгого раздумья, когда они уже приближались к двери морга. Оставалось секунд семь до того, как патологоанатом откроет дверь и продолжать разговор будет не с кем.

— Можно ли было за две недели предвидеть, когда умрет Смилович? День? Час? Минуту?

Шелдон открыл дверь, когда Розенфельд договорил последнее слово. Остановился в проеме и обернулся к собеседнику.

— За две недели? Нет. Смилович мог умереть в тот же день, когда его перевели в хоспис. Даже и раньше мог. Но мог прожить и месяц.

— И два? — Раз уж Шелдон стоял в дверях, можно было попытаться задать еще пару вопросов.

— Два — вряд ли. Кстати, вы не ответили, с какой целью интересуетесь. Нетрудно догадаться: у вас есть информация, которую вы почему-то придерживаете, пока не получите ответ на свой вопрос. Так?

— Прочитайте это. — Розенфельд протянул Шелдону свой телефон, показав переписанное с почтовой программы Лайзы письмо Смиловича. Шелдон бросил взгляд, этого оказалось достаточно, чтобы он отпустил дверь медленно и с шипеньем захлопнувшуюся, и вернулся в коридор.

— Не подделка? — спросил патологоанатом.

— Нет.

— Кто такая Лайза Финески?

— Бывшая подруга Смиловича.

— Он не мог знать время собственной смерти. Это исключено.

— Однако знал.

— Значит, собирался покончить с собой, что в его состоянии было вполне вероятным выходом. Сообщил дату женщине и привел план в исполнение. Есть множество препаратов, вызывающих быструю смерть, которые уже через час-два невозможно обнаружить, они очень быстро выводятся из организма. Вы это знаете, конечно.

— Да. Но возникают два вопроса…

— Конечно. Смилович, будучи в хосписе, не мог получить ни один из этих препаратов. Ему помог либо кто-то из персонала, либо кто-то из посетителей.

— Никто не посещал Смиловича в хосписе.

— Значит, кто-то из персонала. Печально. Вы правы, это незаконно и аморально, полиция должна этим заняться. Но почему вы, научный эксперт?

Проигнорировав вопрос, Розенфельд задал свой:

— Вы могли бы поговорить — неофициально, конечно, — с врачами из госпиталя, чтобы мне предоставили не только эпикриз, но и полный анамнез?

— Да, — подумав секунд десять, показавшихся Розенфельду вечностью, ответил Шелдон. — Но вы не специалист, тут нужен другой эксперт.

— Да, — кивнул Розенфельд, предоставив Шелдону сделать правильный вывод.

— Хорошо. — На этот раз патологоанатом не раздумывал и секунды. — Я освобожусь к половине четвертого. Ждите меня на стоянке. Поедем вместе.

Лайза ждала, прохаживаясь по тротуару мимо витрин. Сосредоточенная, ушедшая в себя, отсутствующая в мире.

— Посидим в кафе?

— Не хочется. Погода хорошая, тепло. В Ричмонд-гарден удобные скамеечки.

Розенфельд почувствовал себя школьником, которого одноклассница позвала посидеть в парке, чтобы проходившие мимо знакомые видели, как они касаются друг друга губами, изображая поцелуй.

Скамеечка в Ричмонд-гарден оказалась с прямой спинкой, сидеть было неудобно, но они пристроились.

— Ты узнал, как она убила Люба?

Люб, значит.

Розенфельд покачал головой.

— Лайза, сначала надо доказать, что это было убийство. — А что же еще?

— Мы с доктором Шелдоном, — он не стал уточнять, какую должность занимает Шелдон в Управлении, — побывали в госпитале, поговорили с врачами.

— Зачем? — удивилась Лайза.

— Так положено, — терпеливо объяснил Розенфельд. — Дело можно возбудить только на основании инспекторской проверки, а проверка…

— Ты теряешь время, — перебила Лайза. — Это сделала Магда. Что тебе могли сказать врачи? А про Магду ты ничего не выяснил., — Нет, — признался Розенфельд. — Только то, что касается ее научной работы и что можно найти в открытой переписке на сайте университета.

Имя Магды Фирман стояло на двух совместных со Смиловичем статьях, которые были написаны в прошлом году, отправлены в Physical Letters, но не опубликованы: на обе статьи были получены резко отрицательные отзывы рецензентов. Фирман предлагала соавтору опубликовать статьи хотя бы в интернете, но и для публикации в «Архиве» нужны были рекомендации ученых, в «Архиве» уже публиковавшихся. Таких знакомых было немало и у Фирман, и у Смиловича, но после суровых отповедей из журнала они, видимо, так и не решились обратиться к коллегам.

— Они были близки! — воскликнула Лайза. — Люб прекрасно себя чувствовал, но что-то между ними произошло, он Магду бросил, и она навела на него порчу. Люб заболел и…

Несколько ворон уселись на ветках и устроили конференцию с оратором и возбужденной публикой. Серый ворон разглагольствовал над головами Розенфельда и Лайзы, перепрыгивая с ветки на ветку, а десяток ворон время от времени поддакивали, не решаясь, похоже, перебить докладчика.

— Ты ведь не собираешься, — осторожно поинтересовался Розенфельд, — сама выяснять с ней отношения? Она может пожаловаться в полицию, и у тебя будут неприятности.

— Я с ней говорила.

Розенфельд напрягся.

— На кладбище, во время похорон. Сказала все, что о ней думаю.

— А она?

Вряд ли доктор Фирман стала отвечать — тем более при таких обстоятельствах.

— Ничего. Сделала вид, будто меня не существует. И взгляну нее был такой… Все стало ясно сразу.

Вот как. Сразу, значит. Вряд ли Лайзе что-то можно доказать. Она не примет никаких объяснений, основанных на логике и проверенной информации. Ее удовлетворит только один результат любого расследования.

— Лайза, — сказал Розенфельд, перекрикивая вороний хор, скандировавший здравицы в честь докладчика, перелетевшего на другое дерево и взиравшего на своих поклонниц с видом Цезаря, удачно выступившего в Сенате. — Ты хочешь знать правду? То, что произошло на самом деле?

— Конечно!

— Тогда успокойся. Я постараюсь выяснить. Но правда может оказаться не такой, какой тебе кажется.

— Правда именно такая, и ты это прекрасно понимаешь, — твердо сказала Лайза. — Других вариантов нет.

Есть, конечно. Всегда есть множество вариантов, в том числе таких, какие сначала и в голову не приходят.

— Мне плохо одной…

Лайза говорила тихо, и в вороньем гомоне Розенфельд расслышал ее слова, только склонившись к ее лицу и ощутив щекой тепло ее губ. Сейчас она скажет: «Ты бы приехал вечером ко мне…»

— Если у тебя будет время, — сказала Лайза, — приезжай вечером ко мне. Только позвони сначала. Хорошо?

Он не сказал «хорошо», но и отказать не решился. Мог сослаться на дела — так оно и было, — но слова остались не сказанными.

— Ничего, — признался Розенфельд. — Ноль.

— Первый раз вижу, чтобы ты признал поражение, — с удовлетворением констатировал Сильверберг.

— Ты этому очень рад, — буркнул Розенфельд.

В прихожей хлопнула дверь, в комнату вбежала Мэгги и, кивнув Розенфельду, бросилась мужу на шею, будто он вернулся из долгой и опасной командировки. Поцелуй показался Розенфельду слишком страстным, слишком изобретательным и слишком нарочитым — на публику. Публикой здесь был только он, и, значит, Мэгги в который раз продемонстрировала именно ему, как прекрасно быть замужней женщиной, точнее — как здорово иметь такую жену, как она, и ведь сто раз предлагала приятелю мужа, замечательному человеку и ученому, познакомиться с одинокими, но умными и даже в какой-то мере красивыми женщинами вовсе еще не бальзаковского возраста!

Розенфельд демонстративно вздохнул и принялся разглядывать статуэтку Магеллана на полке, где, кроме великого мореплавателя, стояли и смотрели в голубую даль невидимого из комнаты океана Христофор Колумб, Васко да Гама и неизвестно по какой причине затесавшийся в компанию первооткрывателей испанский поэт Федерико Гарсиа Лорка. Мэгги стала покупать статуэтки недавно — в супермаркете, заодно с хлебом, молоком, фруктами и овощами.

В очередной раз поняв, что изображение страстной любви не производит на Розенфельда впечатления (на мужа, кстати, тоже), Мэгги вернулась в реальность из романтического мира иллюзий.

— Будете ужинать? — будничным голосом спросила она. — Или сразу в кабинет, и — кофе?

— Ужинать! — потребовал старший инспектор голосом, каким обычно звал сержанта Уоткинса. — Чем нас сегодня угостишь, дорогая?

— Жареная утка в филадельфийском соусе, картофель фри для Марка и спагетти для тебя, дорогой.

— Видишь, — обратился Сильверберг к другу, — как хорошо Мэгги знает наши с тобой вкусы!

Ели на кухне, и Мэгги с увлечением рассказывала, как ей приглянулся Магеллан, которого она называла Амундсеном, хотя похожими у двух путешественников были только сапоги, почему-то скроенные по образцу военной формы южан времен Гражданской войны.

Мэгги прекрасно готовила, и Сильверберг называл ее самой замечательной женой на свете, чему Розенфельд был вынужден верить, поскольку, приходя в гости к другу, неизменно видел Мэгги в единственной роли — хозяйки и поварихи. Работала она в цветочном магазине на Гамильтон-роуд, о работе говорить не любила — ни о своей, ни о полицейской, беседам мужа с гостем не мешала, и единственным ее недостатком Розенфельд считал выходившее за пределы здравого смысла желание найти ему подругу жизни. Наверно, этим грешат все замужние женщины — неженатый мужчина для них предмет беспокойства, выпадающий из тщательно созданной картины мира.

Кофе Мэгги подала в гостиную и удалилась в спальню, где что-то переставляла, чем-то шелестела и о чем-то напевала под тихие звуки телевизора, изредка перебиваемые воплями, без которых не обходился ни один сериал.

Сильверберг не хотел напоминать Розенфельду о первом в его карьере поражении, но Розенфельд заговорил сам.

— Я попросил Шелдона помочь, и он согласился съездить со мной в госпиталь и поговорить с врачами, — сказал Розенфельд. — Разумеется, в пределах, допускаемых этикой. Полицейская инспекция — все же не расследование…

— Это ты мне объясняешь? — буркнул Сильверберг. — Но хоть что-то новое ты узнал?

— Нет, в том-то и проблема. Шелдон ничего нового не узнал о болезни Смиловича, а мне не позволили копаться в его ноутбуке. Все веши Смнловича лежат на складе и будут выданы родственникам, предъявившим права. А поскольку родственников у него нет, то через три месяца ноутбук продадут…

— Ты, — подхватил Сильверберг, — купишь его за бесценок и будешь копаться сколько угодно. Тебя такой вариант не устраивает?

— Слишком долго ждать. Если это было убийство…

— Ты веришь в сглаз? — удивился Сильверберг.

— Нет. Но мне не дает покоя письмо к Лайзе.

— Судя по тексту, — осторожно заметил Сильверберг, — можно говорить о самоубийстве. Тяжелая болезнь, хоспис, понимание, что жизнь кончается, желание избавить себя от мучений…

— У Смиловича не было доступа ни к каким препаратам, — объяснил Розенфельд, — тем более таким, какие невозможно обнаружить при аутопсии. Шелдон при мне задал главному врачу прямой вопрос и получил недвусмысленный ответ.

— Кто-то мог принести…

— К Смиловичу никто не приходил.

— Чего ты хочешь от меня? — закал Сильверберг прямой вопрос и получил недвусмысленный ответ:

— Инспекторской проверки недостаточно. Мне нужен ноутбук. Не через три месяца за свои деньги, а завтра и в официальном порядке.

— Ты же знаешь, у меня нет ни малейшей причины начать расследование, а если нет расследования, нет и возможности назначить экспертизу.

— У тебя есть повод изъять компьютер. Для этого не нужно начинать официальное расследование. Странное письмо…

— Есть много странных писем, Арик. Ты не представляешь, как их много — самых разных.

— Я даже не могу поговорить с Магдой Фирман, она спустит меня с лестницы и будет в своем праве!

— Я понимаю — старая привязанность, общее детство… Кстати, эта Лайза…

— Стив, не начинай!

— Прости. Да. Только странное письмо и ничего больше.

— И еще смерть от десятка редких болезней.

— Если Лайза явится в полицию… Очень сомневаюсь, что заявлению можно будет дать ход, но попробовать…

— Она не пойдет.

— Почему?

— Женщина, — заявил Розенфельд и оглянулся на приоткрытую дверь: не слышит ли Мэгги. — У них все шиворот-навыворот. Она зациклилась на идее сглаза и ни в грош не ставит все остальное.

— Убеди ее не упоминать сглаз. Правда, ничего не обещаю…

— Вот ведь глупость! — воскликнул Розенфельд. — Нутром чую, здесь что-то неладно, и ничего невозможно сделать.

— Так всегда бывает, когда что-то чуешь нутром, — благодушно заметил Сильверберг. — Я не верю в интуицию, ты знаешь. Во всяком случае, мне она ни разу не помогла. И ты о ней говоришь тоже впервые.

Помолчали.

— Еще кофе? И рюмку шерри? — спросил Сильверберг.

— Заявление? — переспросила Лайза. — Но я уже писала! В день похорон.

— Ты мне не говорила. Почему? У кого оно?

— Ни у кого. Потому и не сказала. Заявление не приняли и посмотрели нехорошо, мне не понравилось. Терпеть не могу, когда мужчина так смотрит.

— Неважно. В твоем взгляде, кстати, тоже было нечто такое, когда я сказала, что порчу навела Магда.

— А… — протянул Розенфельд. — Лайза, ты же понимаешь…

— А ты понимаешь? Происходит страшное! Человек умирает ни с того ни с сего, вчера был здоров, сегодня болен всеми болезнями, завтра его нет в живых. А полиция говорит, что… нет, ничего не говорит, просто смотрит на меня, как на выжившую из ума, и мягко, будто сумасшедшей, заявляет: «Мисс, я не могу принять такое заявление, извините».

— Верно. Не может.

— Мне нужно завтра возвращаться в Детройт, или я потеряю работу. И — ничего, — с горечью сказала Лайза. — Остается только перед отъездом расцарапать этой дряни лицо, пусть потом…

— Ради бога, Лайза! Только не это! Тогда уж точно полиция возбудит дело, но не против Магды, а против тебя!

— Но я не могу просто уехать — и все!

— Лайза, не делай глупостей, прошу тебя. А я обещаю, что во всем разберусь.

— Обещаешь?

— Как на Библии.

— Ты не веришь в Бога!

— Неважно. На Библии в суде клянутся и атеисты.

— Она так на меня посмотрела тогда, на похоронах… Я сразу поняла: она убийца.

— Представляю, как посмотрела ты. Тоже не взглядом доброй самаритянки?

Могли бы друг другу и в волосы вцепиться, подумал Розенфельд.

— Я буду звонить тебе, — пообещала Лайза. — И ты звони. Не обязательно по этому делу. Просто…

Обычно, если не требовали дела, Розенфельд приходил в университет подышать. На улице веяло множеством городских запахов, это была постоянная гамма с небольшими отклонениями весной (когда цвели деревья в городском парке), летом (когда доминировал запах горячего асфальта), осенью (о, этот запах гниющих листьев!) и зимой (когда не пахло ничем, только озоном иногда). На работе пахло криминалом, неуловимо и необъяснимо, это был специфический запах, к которому Розенфельд привык и перестал замечать — воздух в Управлении был, потому что им можно было дышать, но его в то же время не было, как нет стекла в окне, если стекло очень прозрачно. В университете у каждого коридора был свой уникальный запах, в каждой аудитории пахло по-своему, каждый кабинет отличался от прочих, потому что здесь были личности, и это оказалось самым главным в восприятии Розенфельда. Личности, индивидуальности, одиночки, какой сам. У профессора Литроу, к которому сегодня направлялся Розенфельд, было трое детей (жену он похоронил в позапрошлом году), семь внуков и множество друзей, но, несмотря на свою публичность, профессор Роджер Литроу тоже был одиночкой, индивидуальностью, личностью — будь иначе, он не смог бы (в этом Розенфельд был твердо уверен) создать теорию транспарентной квантовой криптографии, не говоря об идее, которую третий уже год пытались осуществить в железе конструкторы в НАСА: Литроу придумал, как обнаружить частицы неуловимого темного вещества. Идея была элегантной, но главное, по мнению Розенфельда, индивидуальной: никто другой, кроме Литроу, придумать ее не мог, это очевидно.

В западном крыле, где размещались физики-теоретики, шел косметический ремонт — красили стены в коридорах, меняли потолочное освещение, и запахов не осталось — точнее, это были другие запахи, которые Розенфельд прекрасно различал всюду, но только не в университете.

Дверь в кабинет была распахнута, и Розенфельд с сожалением подумал, что пришел не вовремя — наверняка профессор сидел сейчас у какого-нибудь коллеги, не желая окунаться в запахи свежей краски и лака.

Он заглянул в кабинет, чтобы удостовериться в отсутствии хозяина, и увидел неожиданную картину: Литроу стоял на верхней ступени стремянки посреди комнаты и, задрав голову, разглядывал на потолке что-то, чего Розенфельд, стоя в дверях, увидеть не мог.

Он попятился, а Литроу, не опуская взгляда, сказал:

— Входите, доктор Розенфельд. Входите, садитесь и налейте себе холодного чаю. К сожалению, сегодня из-за ремонта я не могу угостить вас кофе.

Розенфельд сел, налил чай из бутылки в бумажный стаканчик и понял-, что разговор, если и состоится, будет происходить совсем не так, как он себе представил.

Литроу спустился со стремянки, вернулся к столу и, прежде чем сесть, наклонился над клавиатурой и быстро настучал несколько строчек текста, который Розенфельд мог прочитать, но не стал этого делать.

— Прошу прощения. — Профессор сел наконец, повернул дисплей, удовлетворенно фыркнул и налил себе чаю. — Представляете, они закрасили пятнышко на потолке. Пришли утром и закрасили! Это было мое пятно для медитации. Небольшое, розовое, почти невидимое, если не присматриваться.

Розенфельд не присматривался.

— Я скажу, конечно, чтобы пятно восстановили, но у них не получится сделать это точно так, как было! Не тот оттенок, не та яркость…

Профессор был искренне огорчен.

— Я не вовремя, — пробормотал Розенфельд, допив чай и бросив стаканчик в корзину для бумаг.

— Не вовремя? — поднял брови Литроу. — Нет такого понятия. Все, что происходит, случается тогда, когда наступает срок. Если кажется, что нечто происходит не вовремя, значит, вы не смогли внимательно изучить причинно-следственные связи, у вас недостаточно информации и вы делаете неверный вывод.

— Вот как? — немедленно включился в дискуссию Розенфельд. — Этот ремонт, исчезнувшее пятно… У вас сейчас не то настроение, чтобы говорить о женщинах, верно?

Если профессор и удивился, это не отразилось на его лице и во взгляде.

— Почему не поговорить о женщинах? — улыбнулся он. — Конкретно, об одной. Вас интересует мое мнение о Магде Фирман? Как о женщине или как о специалисте?

Наверно, Розенфельд пролил бы чай, если бы все еще держал стаканчик в руке. В кои-то веки он не нашелся, что сказать, а вопрос «Почему вы так решили?» мог и не задавать.

— Все элементарно, Ватсон. — Литроу закинул руки за голову, это была его любимая поза. — Проследите цепочку. Неделю назад умер Смилович. Прекрасный физик, я его хорошо знал. Кое в чем наши взгляды на квантовые процессы совпадали, кое в чем отличались. Нормально. Смерть его не стала неожиданностью, он довольно долго болел, последний месяц жизни провел в хосписе, из чего следует, что болезнь была смертельной и медицина оказалась бессильна. Как обычно в таких случаях, говорили об онкологии. Скорее всего, так и было, но точно не знал на факультете никто. Родственников у Смиловича нет, человек он был нелюдимый, классический интроверт с трудным характером. В госпиталь к нему многие пытались сначала ходить, но он никого не желал видеть, и ходить перестали. Вижу, это для вас новость, такую подробность вы не знали, верно? Занесите в память, а я продолжу. Несмотря ни на что, один человек все же продолжал попытки пробиться к Смиловичу, и об этом знал весь факультет. Магда Фирман. Она делала докторат у меня в лаборатории. Умная женщина, быстро и хорошо соображает. Две работы мы написали в соавторстве год назад, когда она уже работала у Джексона. Занимается она теориями вакуума в приложении к инфляционной космологии. У нее со Смиловичем был роман. Через неделю после его смерти приходите вы. Конечно, «после этого» — не значит «вследствие этого», но болезнь Смиловича всем показалась странной, смерть — подозрительной. А вы — эксперт, занимаетесь случаями странными, причем в научной среде. И спрашиваете о женщине. Тут даже не дважды два, а один плюс один.

— Да, — вынужден был согласиться Розенфельд. — Но… — Он помедлил, не будучи уверен, стоит ли задавать этот вопрос. — Вам откуда известны эти подробности, профессор? Кто был у Смиловича, кто не был…

На этот раз задумался над ответом Литроу, и Розенфельд поспешил добавить:

— Я не настаиваю на ответе, профессор. Полиция не интересуется смертью Смиловича, я пришел не как эксперт, а как сугубо частное лицо.

— Я знаю, — отмахнулся Литроу. — Если бы вы пришли по делу, то вопрос ставили бы иначе. Мы просто разговариваем, не надо создавать сущности сверх необходимого. Вопрос правильный, и у меня нет причины не отвечать. Первое: я обедаю в университетском кафе. Уши у меня открыты. Второе: на похоронах я не был, но присутствовала добрая половина факультета. Я бы тоже поехал, дань уважения… такая ранняя смерть… Но в тот день меня здесь не было, проводил отпуск в Европе. Так вот, половина факультета была на похоронах и, естественно, рассказала другой половине, которая на похоронах не присутствовала. И все обратили внимание на Магду Фирман. Тут я умолкаю, потому что присутствие Магды на похоронах — факт, а ее поведение — сумма впечатлений, не больше, не будем умножать сущности… и так далее. Я ответил на ваш вопрос?

Не совсем. Но вслух Розенфельд произнес совсем другое:

— Вы правы. Я хотел бы поговорить с доктором Фирман…

— И ищете, какой ключ к ней подобрать. Почему спрашиваете меня? Наверняка профессор Джексон, нынешний ее научный руководитель, знает Магду лучше.

— Я внимательно изучил списки публикаций. Сделал перекрестный анализ. Плюс ссылки. Из всех сотрудников физического факультета только у вас есть общие темы с обоими — с Фирман и Смиловичем.

— Резонно, — одобрил Литроу. — Могу я спросить: о чем вы собираетесь говорить с Магдой?

— Можете, — вздохнул Розенфельд. — Я не знаю, о чем говорить с доктором Фирман, и в этом проблема. Поэтому и хочу узнать о ней побольше.

— Вам, — констатировал Литроу, — известно о Магде что-то, о чем вы не хотите или не имеете права говорить.

Если сказать «нет», разговор станет бессмысленным.

— Да, — согласился Розенфельд. — И я не знаю, что мне делать с тем, что я знаю.

Литроу помолчал. Впервые за весь разговор переменил позу — сложил руки на груди и, как был уверен Розенфельд, хотя и не мог видеть из-за стола, скрестил ноги: закрытая поза, ничего он больше не сообщит, жаль…

— Магда Фирман, — сказал Литроу, взвешивая каждое слово так, что Розенфельду отчетливо представлялись весы, на которые профессор клал слово прежде, чем произнести его вслух — очень неплохой физик. У нее недостаточно собственных идей, и потому она обычно работает в соавторстве.

Розенфельд это знал и сам.

— Доктор Фирман не опубликовала ни одной статьи в соавторстве с Смиловичем, — сказал он. — Точнее, две их совместные работы были отклонены рецензентами…

Фразу он не закончил, предоставив профессору делать свои выводы.

— Да, — кивнул Литроу. — Какое-то время они работали вместе. Личная жизнь доктора Фирман — не та тема, которую я хотел бы обсуждать.

— Извините. — Розенфельд поднялся с ощущением, что потратил время не напрасно, хотя и не получил, казалось бы, никакой новой информации. Он не сказал профессору всего, что знал, но и Литроу оставил при себе что-то, чем не пожелал делиться с Розенфельдом. Сказал бы он, если бы Розенфельд проводил официальную экспертизу и сокрытие сведений грозило бы профессору пусть и небольшими, но все-таки неприятностями?

Кто знает.

Профессор вышел из-за стола и протянул Розенфельду руку.

— Извините, — сказал он, бросив сначала взгляд на потолок, где уже не было розового пятна. — Мы оба недовольны разговором. И оба знаем — почему.

Розенфельд кивнул.

— Как по-вашему, — спросил он, уже стоя в дверях, — доктор Фирман интересуется эзотерикой?

Брови профессора поползли вверх. Удивления он сдержать не смог и не хотел.

— Вряд ли. Она слишком хороший физик.

Слишком хороша, чтобы интересоваться эзотерикой, но недостаточно хороша, чтобы проводить оригинальные самостоятельные исследования.

Что из этого следует?

Розенфельд вышел в коридор и тихо закрыл за собой дверь. Интересно, профессор прямо сейчас позвонит Магде или сначала обдумает ситуацию, пытаясь заодно разглядеть на потолке закрашенное пятно для медитаций?

Спустившись с вещами в холл, Лайза, не глядя Розенфельду в глаза, коснулась кончиками пальцев его щеки, и всю дорогу в аэропорт они разговаривали молча, как супруги, знавшие друг о друге все и еще больше — говорить им было ни к чему, они понимали мысли. «Ничего?» — «Ничего, Лайза». — «Т ы сделал все, что мог?» — «Я ничего не сделал, Лайза, но я пытался». — «Извини, что заставила тебя заниматься этим». — «Ну что ты, я…»

Мысль осталась незаконченной. Зарегистрировали багаж. Лайза смотрела по сторонам, взгляд скользил, не останавливаясь ни на чем. Объявили посадку.

Нужно было сказать хоть что-то.

— Лайза, не думай больше об этом. Его не вернешь. Нужно жить дальше.

Он хотел сказать, что на дворе двадцать первый век, сглаза не существует, это старый предрассудок, не имеющий никаких научных оснований. Напрасное обвинение иссушает душу.

Лайза опять коснулась кончиками пальцев его щеки.

— Знаешь… Когда мы были вместе, все казалось простым и достижимым. Мы были разными и одинаковыми. Я не представляла, что так может быть в жизни. Мы абсолютно друг друга не понимали и, в то же время, точно представляли, что каждый из нас скажет в следующую секунду. Мы гуляли, взявшись за руки, как дети, Люб рассказывал о своей физике, я не понимала ни слова, но мне было интересно, как никогда прежде, а я говорила о телевидении, которое он — терпеть не мог, не смотрел ни одного фильма, для которых я писала сценарий. По-моему, он даже не понимал, зачем нужен актерам текст, ведь они живут на экране своей жизнью и, значит, говорят не то, что написано, а то, чего требуют обстоятельства. Это было так смешно и мило…

Разговорилась. Вдруг, когда посадка уже заканчивается, и она опоздает на самолет.

— Лайза…

— Подожди, Марк, я хочу сказать, что мы могли быть счастливы всю жизнь, мы друг друга заражали энергией, мы… Ох, я могу говорить об этом часами, почему я тебе не рассказывала раньше? А потом он получил грант, переехал в Бостон и встретил эту… Он как-то позвонил мне, мы собирались поехать на уикэнд к Большому озеру, я уже сложила вещи, а он позвонил и сказал, что не приедет, потому что полюбил другую женщину и между нами все кончено. Я спросила: кто она. Из его ответа я запомнила только имя: Магда. Он говорил что-то еще, но я не слышала, я уже знала, что будет плохо, очень плохо, я думала, будет плохо мне, не выдержу, что-нибудь с собой сделаю. Или с ним. Или с ней. А получилось… Он как-то сказал: «Когда любишь, мир становится единственным, других миров больше не существует, и выбирать не из чего, ты сделал последний выбор — окончательный». Получается, что он меня не любил.

Повернулась и ушла. Розенфельд помахал рукой, но Лайза не обернулась.

Кабинет доктора Фирман, как оказалось, соседствовал с кабинетом профессора Литроу. Почему Розенфельд раньше не обратил внимания? Впрочем, какое это имело значение? Фирман два года работала с Литроу — естественно, кабинеты их были рядом.

Розенфельд долго думал, позвонить Магде и договориться о встрече (она могла отказать, и что тогда?) или явиться без приглашения? Позвонил и договорился — неожиданно легко. «Конечно, я о вас слышала, приходите, буду рада знакомству». Даже не поинтересовалась, о чем хочет говорить с ней полицейский эксперт.

Кабинет как две капли воды был похож на каморку Розенфельда в Управлении полиции: закуток, где, скорее всего, раньше хранились пылесосы и швабры. Стол, компьютер, книги, диски, маленькое удобное кресло и два вставленных друг в друга пластиковых стула. Магда оказалась хрупкой, невысокой, с копной рыжих волос, причесать которые, видимо, было невозможно. Крупные черты лица — скорее мужские, чем женские. Большие зеленые глаза. Позже, анализируя разговор, Розенфельд вспоминал только глаза и взгляд. И слова, конечно.

— Я слышала о вас, доктор Розенфельд. Дело Пранделли. Дело Гамова. Дело Штемлера.

— Я к вам не по делу, то есть не по делу, связанному с экспертизой, доктор Фирман.

— Присаживайтесь. Места здесь мало, один стул придется выставить за дверь.

— Как у меня, — пробормотал Розенфельд. — Я привык.

— О чем вы хотели поговорить? Погодите, я догадаюсь. Видела вас позавчера, вы были у профессора Литроу. И в тот же день вечером встречались с той женщиной. Я видела: вы сидели в кафе у Ллойда. У окна.

— Мы с Лайзой, — счел нужным объяснить Розенфельд, — давние знакомые. Учились в одной школе. Я ведь родом из Детройта.

— А я из Эверетта. Это небольшой городок, две тысячи жителей, все наперечет. Когда я родилась, то оказалась в списке тысяча сто одиннадцатой. Интересно, правда?

— Да, — осторожно сказал Розенфельд. Она придавала значение числам? Может, действительно…

Глупости.

— Если честно… — Розенфельд решил идти напрямик, он не мог хитрить с этой женщиной, не хотел выдумывать несуществующие истории и наводящие вопросы. — Если честно, я хотел познакомиться с вами, чтобы понять, действительно ли вы могли навести порчу на Любомира Смиловича.

Он думал — был уверен! — что она рассердится, может, даже не захочет продолжать разговор, но по ее реакции он поймет… что?

Магда рассмеялась — от всей души, запрокинув голову и не сдерживая смех.

— Боже! — отсмеявшись, сказала она. — Эта ваша знакомая вам так… Конечно! — Она стала серьезной. — Да, я навела на Любомира порчу. И он умер.

Розенфельд растерялся. Но чего он, собственно, ждал? На прямой и откровенный вопрос Магда могла ответить «да» иль «нет». Он ожидал — конечно! — что услышит «нет». Она ответила «да» и лишила его возможности спрашивать. Бессмысленно задавать умные вопросы, если тебе признались в наведении порчи Скажи она «нет», он спросил бы…

— Почему? — спросил Розенфельд, представив, какое у неге сейчас глупое выражение лица.

— Потому, — сказала Магда ясным спокойным, лишенным интонаций голосом, — что невозможно доказать что бы то ни было человеку с заранее выработанным отношением к проблеме. Спорить не имеет смысла — сама становишься себе противной. Проще согласиться.

Она сделала небольшую паузу, в которую Розенфельд хотел вставить слово, но не успел.

— Она задала мне тот же вопрос, что и вы. Я ответила то же, что и вам. Мне интересна была ее реакция. Даст пощечину? Заплачет? Она сказала: «Я так и думала», повернулась и ушла, как человек, что-то себе доказавший и что-то для себя решивший.

Лайза встречалась с Магдой? Не только на похоронах? Когда? Почему ничего не сказала? Значит, ее уверенность в том, что на Смиловича навели порчу, была подтверждена самой обвиняемой? Магда не хотела ни в чем переубеждать Лайзу, считала это бесполезным, а Лайза получила подтверждение, и что теперь?

— И что теперь? — спросил он.

— Послушайте, доктор Розенфельд. — Сейчас двадцать первый век. Я физик, занимаюсь теорией вакуума. Продолжать?

— Конечно. — Розенфельд облегченно — мысленно! — вздохнул, удобнее, насколько это было возможно, устроился на стуле и, насколько мог кратко, без излишних подробностей, но достаточно четко, чтобы Магда поняла суть, если не понимала ее раньше, изложил события последних дней — без оценок, без выводов, тем более без предвзятого мнения. Факты, какими он сам их знал. Магда слушала внимательно, а когда Розенфельд замолчал, сказала — грустно, задумчиво, обращаясь не к Розенфельду, а к себе:

— Все так. Поссорились мы с Любомиром по причине, которой не должно быть между мужчиной и женщиной. Мужчина и женщина могут поругаться из-за несходства характеров, дурного настроения, плохой погоды, испорченного вечера… сотни причин… а мы расстались, потому что он утверждал: когда любишь, многомирие схлопывается в одну, ни с чем не связанную, ветвь. Я знала, что это невозможно, поскольку тогда все квантовые эксперименты давали бы стабильно одинаковые результаты, а этого никогда в реальности не происходило. Он был неправ и знал это, а я терпеть не могла, когда человек продолжает упорствовать, зная, что делает ошибку. Нервы у меня сдали, мы поссорились, и он сказал, что не хочет меня больше видеть.

— Когда это произошло, Смилович был здоров?

— Да. То есть я думаю — да. Он ни на что не жаловался. Кроме моей бездарности. — Она через силу улыбнулась.

— Вы помирились бы через неделю, — убежденно сказал Розенфельд. — Если бы дело было только в этом, вы помирились бы.

— Я тоже так думаю. Но мы не успели. Я уехала в Сан-Франциско — поработать с Виленкиным. Он…

— Я читал работы Виленкина по инфляционной космологии. — Тогда вы понимаете, что две недели прошли, как один день, и о ссоре с Любомиром у меня не было времени думать. Он не звонил мне и не писал, я из упрямства не звонила и не писала ему, но была уверена, что, когда вернусь, Любомир встретит меня с букетом моих любимых хризантем, и все будет как прежде. Он не встретил. Я позвонила, телефон был отключен. Дома его не было, а профессор Литроу сказал… То есть сначала удивился, что я не знаю, осуждение в его голосе было таким явным, будто висело на стене в рамочке… Любомир в больнице. Я помчалась туда, меня не пустили. Это было против правил, но врач сказал, что так велел Любомир. Не хотел никого видеть. Даже меня.

Что-то сдавило ей горло, и Магда минуту молчала, откашливаясь и переводя дыхание. Розенфельд ждал, понимая уже — пока только интуитивно, — что решение проблемы он знает, но не сумеет выразить словами, потому что в природе существуют процессы, воспринимаемые мозгом, но словами невыразимые, как невыразима пресловутая Истина буддистов, известная всем и никому.

Розенфельд и себе самому не мог сформулировать, что он, знает — это было сцепление нескольких, возможно десятков, слов, фраз, статей из недавно просмотренных научных журналов и еще что-то, о чем он слышал недавно, причем от обеих женщин. Он пытался сложить пазл, но ничего не получалось — мешало присутствие Магды. Он должен был сосредоточиться, подумать, но уйти сейчас не мог. Он обязан был дослушать, хотя и пони мал, что любое сказанное ею сейчас слово может разрушить то хрупкое, что проявлялось в его даже не мыслях, а где-то глубже. Так просыпаешься после глубокого сна без сновидений и чувствуешь, что сон все-таки был, важный сон, но ты его совсем не помнишь. Ощущение неприятное, но в то же время позитивное, потому что оставляет надежду: если помнишь ощущение, то, возможно, вспомнишь и сон, а вспомнив сон, вспомнишь, чем он был вызван, и дальше по цепочке поймешь нечто важное, забытое в сутолоке дней, а ночью тебе напомнили, но ты опять забыл…

— Я писала ему, он не отвечал. — Голос Магды звучал вроде спокойно, но внутреннее напряжение не отпускало, и срыв мог произойти в любое мгновение. — Я все время была там, бродила по коридорам, спала в ординаторской, на меня смотрели жалостливо, не прогоняли, но и к нему не пускали, останавливали вежливо, но твердо, кошмар продолжался тридцать два дня, врачи от меня не скрывали ничего, я даже как-то попала на консилиум, почти ничего не поняла, кроме того, что болезни одна страшнее другой, и все смертельные, кости разрушались, кальций будто быстрой рекой вымывается, обычно это бывает у астронавтов, которые долго в космосе, и еще прогерия, организм стареет, будто человек за день проживает несколько лет, редкая болезнь, а когда все сразу… «Ужасное совпадение», — говорили они. «Возможно, началось с одной из болезней, а она спровоцировала остальные, лавинный процесс, такого еще не наблюдали, но и говорить, что это невероятно, нельзя, каждая болезнь имеет естественные причины, просто тут сразу…» А потом вышел Балмер, подошел ко мне… молча. И я поняла, что Любомир умер. «Можно мне войти теперь?» — спросила я. «Я бы не советовал», — сказал Балмер, помявшись. И я ушла. Наверно, это было неправильно, но я не смогла себя заставить… Хотела запомнить его здоровым. Хоронили Любомира из морга больницы. Там я его увидела… Он… Я не узнала. Старик… У него не было родственников… кроме меня. И еще приехала женщина, с которой он был прежде.

— Вы не забрали его ноутбук, — сказал Розенфельд.

Магда передернула плечами.

— Мне не позволили. Нет формальных оснований. Я смогу купить его на распродаже через три месяца.

— Простите, Магда, — сказал Розенфельд, вставая.

— Не уходите. Пожалуйста. Мне нужно было выговориться, правда. А вы умеете слушать. Мало кто умеет.

— Спасибо… — пробормотал он. Добавил, помолчав: — Та статья Тиллоя… О происхождении гравитации в спонтанных флуктуациях вакуума…

Магда подняла на него взгляд, посмотрела в глаза. Сказала «да».

Розенфельд кивнул.

— Я пока не понимаю деталей, — сказал он, вставая. — Я имею в виду…

— Я знаю, что вы имеете в виду. — Магда тоже поднялась. — Но вы знаете главное. Детали — потом, хорошо?

— Да.

Он вышел, не обернувшись и не попрощавшись. Будто сбежал. А может, так и было?

— Господь, — сказал Розенфельд, подняв вверх вилку и будто насаживая на нее невидимое существо, присутствующее везде, во всем и всегда, — наделил свои создания свободой выбора, и человек пользуется этой возможностью почем зря.

Сильверберг допил пиво, поставил кружку на стол подальше от размахивавшего вилкой Розенфельда и сказал, изобразив философский интерес:

— Совершенно с тобой согласен. Ты, например, должен был еще два часа назад отправить мне на почту экспертное заключение по делу Мильнера, но, имея свободу выбора, потратил полдня на бессмысленные разговоры с женщиной, которая ничего плохого не сделала ни тебе лично, ни известной нам обоим особе, ни бедняге Смиловичу.

— Откуда, — с любопытством спросил Розенфельд, — ты это знаешь?

— Что? О твоей беседе с доктором Фирман? Мне рассказал твой телефон. Точнее, его расположение на карте. Я искал тебя, чтобы напомнить о деле Мильнера, твой телефон переводил звонки в почтовый ящик, но был включен, и я отследил его местоположение, поскольку это, если ты не забыл, служебный аппарат, а местоположение каждого сотрудника полиции должно быть известно, поскольку…

— Два раза «местоположение» и «поскольку» в одной фразе — перебор, — заметил Розенфельд. — И не надо объяснять мне, как работает полицейская система распознавания, я в свое время участвовал в ее внедрении.

— Тогда могу тебе сообщить, что с половины десятого до одиннадцати — полтора часа! — твой телефон находился в кабинете доктора Фирман. Сам-то ты, конечно, мог в это время встречаться с другой женщиной…

— Стив, мне нужно было поговорить с Магдой.

— И ты, конечно, выяснил, что к смерти Смиловича она не могла иметь никакого отношения.

— Никакого, — кивнул Розенфельд. — Очень умная и серьезная женщина. Отличный специалист — могу сказать со всей ответственностью. Я не специалист в квантовой теории вакуума, но даже на меня ее работы произвели впечатление.

— И ты с ней говорил об этом, — ехидно произнес Сильверберг.

— Нет. Это она и так поняла. Но Фирман действительно сглазила Смиловича, и он от этого умер. Вот в чем проблема, понимаешь?

— Нет, — признался Сильверберг. — Две твои фразы противоречат одна другой. Что ты говорил о сглазе? Что это антинаучно, противоречит законам физики и биологии. Ты познакомился с доктором Фирман. Она колдунья?

— Конечно, нет. Но — да. Речь идет о свободе выбора.

— Нет, но да, — буркнул Сильверберг. — Ты можешь выражаться яснее?

— В понедельник, — заявил Розенфельд. — Все объясню в понедельник.

— Ты что-то раскопал? — удивился Сильверберг.

— Да, — подтвердил Розенфельд. — И нет. В том и проблема. В ситуации выбора.

— Запутал ты меня окончательно, — пожаловался старший инспектор.

— В понедельник, — твердо сказал Розенфельд, — я все объясню. Мне осталось почитать пару статей, написанных Смиловичем без соавторов.

Махнув рукой Бену, Розенфельд бросил на стол пятидолларовую купюру и кивнул Сильвербергу.

Дверь за ним закрылась с тихим скрипом, в котором Сильвербергу послышалось слово «сглаззз».

Профессор Литроу шел по коридору, не глядя по сторонам. Не то чтобы ему было все равно, что происходило вокруг, — напротив, он все замечал и при случае мог выговорить студенту зато, что тот пнул ногой мусорную корзину, стоявшую около двери в двести третью аудиторию. Сознание же профессора блуждало в мирах, которые называют высшими, но на самом деле — как считал Литроу — нет в мире ничего более материального и сущего, чем математические абстракции и физические идеи, ими выраженные.

Явление Розенфельда, вставшего на пути с видом стража, не пропускающего чужеземца в таинственный замок, заставило профессора прервать некое мысленное движение (никак не коррелировавшее с движением в физическом пространстве коридора), и Литроу, как ему самому показалось, возник перед Розенфельдом, вынырнув из подпространства.

— О! — сказал профессор. — Вижу, вы догадались.

— О! — повторил Розенфельд. — Как вы догадались, что я догадался?

Профессор окончательно вернулся в реальность физического мира. Мысль, которую он высказал не подумав, озадачила, похоже, его самого, и Литроу несколько секунд размышлял, приводя в порядок цепочку соображений, приведших к неожиданному высказыванию.

— Просто, — сказал профессор, увлекая Розенфельда к широкому, выходившему во двор, окну, — я знаю, убедился на опыте ваших прежних расследований, что вы обычно являетесь дважды: в первый. раз настырно задаете интересующие вас вопросы, а во второй приходите с готовой версией произошедшего, и она, как показывает тот же опыт, как ни странно, оказывается верной.

— Как ни странно? — Розенфельд сделал вид, что обиделся.

— Конечно. — Профессор сделал вид, что не заметил обиды. — Вы любите до всего докапываться сами. Это хорошее качество, когда приводит к правильному результату, но в девяти случаях из десяти, когда думаешь сам и не консультируешься с коллегами, результат получается отрицательный. Сужу по собственному опыту — если не обсудишь новую идею, скажем, с Джонсоном, Янгом или с той же Фирман, потом оказывается, что упустил вроде бы мелочь в рассуждениях, а она качественно влияет на результат. Поэтому мне и кажется странным, что вы, судя, опять же, по моему опыту, являете собой приятное исключение. Впрочем, статистика невелика, и все может обернуться выполнением закономерности.

— Угу, — Розенфельд продолжал обижаться. — Вы считаете, что следующую экспертизу я непременно завалю?

— С чего бы? — удивился Литроу. — Я говорю о статистическом характере физических законов. Орел может выпасть и сто раз подряд, хотя вероятность всегда равна половине.

— Вы не хотите, чтобы я рассказал, к какому пришел выводу? — улыбнувшись, осведомился Розенфельд.

— Почему вы так думаете? — насупился профессор.

— Потому, — объяснил Розенфельд, — что вы окажетесь в неловком положении. Вы-то все знали, но не дали мне никаких намеков.

Возражать профессор не стал. Положенные контрольные слова были сказаны, пора переходить к делу.

— Статья Энтони Тиллоя из Института Макса Планка. Два года назад, — сказал Розенфельд.

— А название? — Розенфельду показалось, Литроу хихикнул, будто надеялся, что эксперт не до конца выучил пароль и можно будет обойтись без отзыва.

— «Модель Жирарди — Римини — Вебера с массивными вспышками[1]», — произнес Розенфельд медленно, наблюдая, как менялось выражение лица профессора. Когда Розенфельд произнес последнее слово, Литроу выглядел человеком, много часов трудившимся на тяжелой физической работе. Даже странно, как могут взгляд, опушенные углы рта, пара морщин на лбу, расслабленность осанки радикально изменить человека.

— Пойдемте, — сказал Литроу, взял Розенфельда под руку и повел по коридору. Розенфельд решил, что — в свой кабинет, но профессор открыл первую попавшуюся дверь, это была семнадцатая аудитория, одна из самых больших, амфитеатр на двести мест. Никого здесь сейчас не было, пустота, как показалось Розенфельду, рассматривала их множеством невидимых глаз и собиралась слушать множеством ушей, чтобы потом рассказать об их разговоре каждому, кто, как он сейчас, сможет увидеть присутствие того, что индусы называют скрытой истиной.

Литроу присел на край скамьи, взглядом предложил Розенфельду сесть рядом. Сели. Теперь Розенфельд не мог смотреть профессору в глаза, оба рассматривали белую доску, на которой после лекции остались полустертые формулы каких-то сложных молекул.

— Она его очень любила, — прервал тишину профессор фразой, которую Розенфельд не ждал. Первые слова, по его мнению, должны были быть другими, но Литроу выбрал свою линию разговора.

— Я знаю, — сказал Розенфельд.

Он был уверен, что Литроу кивнул, хотя и не мог этого видеть.

— Если вы знаете и это, значит, действительно знаете все. Я поражен.

— Я тоже, — буркнул Розенфельд. — Как вы могли это допустить?

— Это? — Профессор выделил слово интонацией, в которой было слишком много разнообразных эмоций, чтобы Розенфельд смог выделить каждую. Горечь он распознал, немного удивления, но было что-то еще, оставшееся вне возможностей его эмпатии.

Отвечать он не стал — вопрос, хотя и был задан в расчете на объяснение, был по сути риторическим.

— Я их познакомил, — сообщил Литроу. — Магда была моей аспиранткой, потом делала постдокторат, а Любомир приехал из Детройта — собирался работать по квантовой теории вакуума. Удивительно. Тогда я впервые в жизни увидел, как это происходит.

— Это? — теперь не удержался от риторического вопроса Розенфельд. Профессор мог не отвечать, оба понимали, о чем шла речь, но Литроу все-таки поставил точки над i.

— Любовь с первого взгляда. Это… как глаз тайфуна. Стоишь в центре и видишь, как все в природе меняется, хаос превращается в циклическое движение, возникшее из ничего, как Вселенная из квантовой флуктуации. Трудно описать словами.

— Я понимаю, — пробормотал Розенфельд. Он действительно понимал, хотя никогда не видел, чтобы чья-то любовь зарождалась у него на глазах, и сам никогда не испытывал подобных чувств, меняющих личность, сознание и мир вокруг.

Профессор хмыкнул, или Розенфельду это только показалось?

— Мы рассуждали о физике, конечно. Я предложил и м общую тему. Статья Тиллоя только что появилась в «Архиве», я ее прочитал, и мне показалось, что над этим стоило поработать — перспективно и ново, хотя — это я тоже понимал — решение Тиллоя, скорее всего, ошибочно, но в физике это самое интересное: о новом никогда нельзя заранее сказать, станет оно научной сенсацией или сгинет через неделю, когда кто-то найдет ошибку в вычислениях или противоречие в концепции.

От темы любви профессор легко перешел к физике. Сейчас он так же легко вернется к любви — физика была лишь попыткой ослабить напряжение в разговоре и собраться с мыслями. Скрыть от Розенфельда суть произошедшего или, наоборот, раскрыть все детали.

— Я говорил, а они, по-моему, не слушали — смотрели друг на друга, улыбались и, похоже, вели свой разговор. Это немного раздражало, но я довел объяснение до конца и с удивлением обнаружил, что оба, даже увлеченные друг другом, очень внимательно меня слушали и поняли — одновременно! — то, что я, прочитав статью, упустил из виду. Наверно — я так решил потом, — увидеть у Тиллоя то, что, даже в моем пересказе, увидели они, могли только влюбленные. В физику тоже, но главное — друг в друга. Иначе эта мысль вряд ли пришла бы им в голову, тем более — одновременно.

— Какая мысль? — Розенфельд не сумел скрыть нетерпения и- пожалел об этом. Профессор замолчал и тихо сопел рядом, то ли вспоминая, то ли пытаясь решить свою задачу, о которой Розенфельд не имел представления.

— Вы так и не объяснили, что вывело вас на Тиллоя. — Литроу опять попытался потянуть время.

— Очень просто, Ватсон. — Розенфельд не понял, произнес ли он эти слова вслух или только подумал. Обижать профессора не хотел, но мысли были так сосредоточены на разговоре, что он действительно не ощущал разницы между словом подданным и произнесенным. — Я внимательно изучил совместные работы Смиловича и Фирман и статьи Смиловича, где соавтором были вы.

Он ожидал хоть какой-то реакции, но профессор молчал.

— Изучил списки работ, на которые они ссылались — в совместных работах и в других. Вообще-то я это сделал, чтобы поработать со ссылками, но обратил внимание: ссылки были разными, и только одна — на Тиллоя — повторялась везде. Потому я к ней и обратился.

— Разумно, — пробормотал Литроу.

— Я попытался прочитать Тиллоя и ничего не понял. То есть понял, конечно, что речь шла о физике вакуума и попытке сконструировать квантовую теорию тяготения. Естественно, что на Тиллоя ссылались, но по этой теме в последние годы публикуют десятки статей в месяц. Почему Тиллой? Одна из множества гипотез о происхождении сил тяжести. Почему тела притягивают друг друга? Потому что обладают массой. Да, но почему тела, обладающие массой, друг друга притягивают?

— Ну… — протянул Литроу, обернувшись наконец к Розенфельду. — Такой же вопрос можно задать об электричестве. Почему разноименные заряды притягиваются, а одноименные отталкиваются?

Похоже было, что профессора не интересовало мнение Розенфельда о происхождении электричества, он пытался отвлечь его от чего-то, о чем говорить не хотел. Розенфельд позволил себя перебить, поскольку и сам пытался собраться с мыслями.

— Тиллой утверждает, — продолжал он, — что гравитационные силы возникают из-за спонтанных наблюдений за элементарными частицами.

Профессор молчал, рассматривая собственные ладони.

— Я довольно слабо разбираюсь в квантовой физике, — пожаловался Розенфельд.

Литроу хмыкнул.

— Да! — воскликнул Розенфельд. — Это правда! Поэтому далеко не сразу понял, что наворотил Тиллой и почему Смилович с Фирман постоянно ссылались на его статью, ни разу, обратите внимание, не процитировав ни одной фразы и ни одной формулы. Это странно, вы согласны, профессор?

Литроу пожал плечами и хотел что-то сказать, но Розенфельд наконец нащупал свою линию разговора и не позволил профессору ответить на вопрос.

— Странно: ссылаться ссылаются, но не цитируют. Но все правильно: они взяли у Тиллоя только идею, причем даже не ту, которую сам Тиллой в статье предложил. Тиллоя интересовало происхождение сил тяготения[2], а Смилович и Фирман вычитали другое. Тиллой — сторонник копенгагенской интерпретации квантовой физики, а Фирман — она ведь училась у вас, профессор! — предпочитала многомировую теорию. Вывод, к которому они пришли: поле тяжести существует только в многомирии, когда множество миров взаимодействуют друг с другом и составляют единую квантовую систему. Если из этой системы исключить один-единственный мир, то гравитации в нем не будет. Более того: это будет классический мир! Мир, в котором нет возможности выбора. Детерминированный мир Лапласа. Если вы живете в таком мире, вы знаете о себе все — до скончания дней. Что съедите завтра на ужин. Куда поедете отдыхать через год. С кем и почему поссоритесь через десять лет. С кем проживете жизнь и… — Розенфельд помедлил. — И когда умрете.

Профессор поморщился. Такой реакции Розенфельд и добивался. Если Литроу не раздражать, он перестанет слушать — все, что говорил Розенфельд, было профессору хорошо известно.

— И причина — квантовые флуктуации в вакууме! В одной из таких флуктуаций родилась и наша Вселенная.

Не следовало об этом говорить, но Розенфельд не удержался, и Литроу немедленно уцепился за неосторожно сказанное слово.

— При чем здесь Вселенная? — воскликнул он и поднялся. — Прошу прощения. У меня через три минуты лекция, и нет времени… Приходите в другой раз, я с удовольствием выслушаю ваши физические фантазии.

— Профессор. — сказал ему в спину Розенфельд. Он остался сидеть, понимая, что момент упущен, а к следующему разговору Литроу хорошо подготовится. Теперь он знает, за какую мысль уцепился эксперт, и поймать его на слове будет гораздо сложнее. А если не поймать… Так все и останется — физика отдельно, любовь Любомира и Магды отдельно. Ничего не склеится.

— Профессор! — Литроу шел к двери не оборачиваясь, но Розенфельд все-таки закончил фразу: — На самом деле проблема в том, как отделить единственную ветвь от множества других. Смилович, судя по всему, сумел это сделать. Но — как?

Вопрос повис в воздухе. Дверь захлопнулась.

Фирман позвонила, когда Розенфельд, дочитав «Нексус» Наама и решив, что в романе слишком много стрельбы, хотя и науки больше, чем может воспринять непрофессиональный читатель, выключил планшет и собрался сварить последний вечерний кофе, от которого он через полчаса засыпал без сновидений.

— Это я, — сказала она, зная, что номер и имя высветились на дисплее.

— Добрый вечер, доктор Фирман. — Розенфельд говорил максимально осторожно. Включить запись? Пока, наверно, не стоит, но, если она захочет признаться… — Рад вас слышать.

— Если вы не заняты… Я понимаю — время неурочное, у вас свои планы…

На ночь? Есть план, конечно. Выспаться.

Магда наконец решилась.

— Я в кафе «Сирена», это недалеко от вас…

Недалеко, верно. Напротив дома.

— Если вы…

Она так и не придумала, что сказать. Розенфельд взглянул на часы: половина одиннадцатого. Детское время, вообще-то. Особенно для сов. Сам-то он был жаворонком, но понимал людей, чья жизнь после одиннадцати вечера только начиналась.

— Сейчас спущусь.

Откуда Магда узнала его адрес и телефон? Спрашивать он не станет, но интересно.

В кафе были заняты несколько столиков у окон. Магда сидела в глубине зала, где стоял давно не работавший музыкальный автомат — реликт полувековой давности. Даяна Рипс, хозяйка «Сирены», любила рассказывать, как в далеком детстве эта громоздкая громыхающая штука с запасом виниловых дисков представлялась ей чудовищем, пожиравшим невинных красавиц и красавцев, которые перед тем, как быть съеденными, пели изумительно красивые песни под аккомпанемент волшебного невидимого оркестра.

Магда успела заказать кофе. Удивительно: именно такой, как он любил. О его кофейных пристрастиях знали только Стив и Мэгги, но вряд ли они поделились с Магдой информацией, не составлявшей, впрочем, охраняемой тайны.

— Спасибо, — сказал Розенфельд, сев напротив Магды и попытавшись по ее взгляду понять, о чем пойдет разговор. Не пришла же она, на самом деле, признаться в том, что навела на Смиловича порчу. И о статье Тиллоя она говорить не будет: не та обстановка, не то время.

Розенфельд хотел заказать к кофе пирожные, очень вкусные у миссис Рипс, но поостерегся: может, Магда не ест после шести, может, вообще не ест сладкого… Она, похоже, знала о нем довольно много, он о ней — почти ничего. В логической цепочке, которую он успел построить, не было ни одного «человеческого звена» — только теории, предположения и выводы.

Он молча пил кофе и смотрел на пальцы Магды — почему-то при первом разговоре не обратил внимания: короткие, не очень красивые, ногти без маникюра. Пальцы обняли уже начавшую остывать чашку с кофе и молчали.

— У него в детстве была игрушечная пожарная машина, — заговорила Магда, и Розенфельд не сразу понял, что речь шла о Смиловиче. — Тяжелая, с длинной выдвижной лестницей напружине. Однажды пружина сорвалась, и острые края лестницы поранили ему лоб, он чуть не лишился глаза, а на лбу остался шрам, многие думали, что от уличной драки, а он никогда не дрался, его ни разу не побили, и он — никого, а когда мы познакомились, он увидел, что я смотрю на шрам, и сказал: «Это маленький метеорит пролетел по касательной, очень редкий случай».

Неужели он сказал это в кабинете профессора Литроу?

— Я представила, как такое могло произойти, и мне захотелось потрогать шрам, я протянула руку, а мы сидели у профессора Литроу и обсуждали будущую совместную работу, я протянула руку, а он не понял жеста, протянул мне свою, и наши пальцы сцепились, это было неожиданно и… я не знаю… мне показалось, что разомкнуть пальцы мы не сможем никогда, а профессор посмотрел на нас, усмехнулся, как он это умеет, обычно он так усмехается, когда у него или у его сотрудников возникает интересная и перспективная идея, усмехнулся и отвел взгляд. Я об этом говорю, потому что постоянно думаю: наши руки… мы могли не соединить их, и что? Ничего не произошло бы, и Любомир сейчас был бы жив?

Руки? При чем здесь руки?

— Что это было? Я вспоминаю и думаю о вероятностях, о свободе выбора, мы оба об этом думали, как оказалось. Я тогда должна была сказать: «не надо», но это была такая интересная проблема, мы оба понимали, что в квантовой физике сейчас нет проблемы интереснее, и нам посчастливилось на нее выйти…

Да. Розенфельд так и предполагал.

— Мы никогда не говорили о будущем. Странно, да? Он не предлагал мне выйти замуж, я бы и не согласилась, если бы он предложил, и это тоже странно, потому что я без него себя уже не представляла, но, когда мы обсуждали нашу последнюю совместную работу, он сказал, что мы должны сделать это, и я испугалась.

— Сделать это? Что?

Не нужно было задавать вопрос, она сама все рассказала бы, но слова сказались раньше, чем Розенфельд успел подумать об их неуместности.

— Что? — переспросила Магда, вернувшись в реальность из мира воспоминаний.

— Любомир предложил сделать это…

Магда так и не посмотрела ему в глаза. Но и взгляда не отводила. Она просто не замечала его присутствия. Она тут была одна, а он нужен был ей, чтобы говорить вслух, чтобы самой себе не казаться сумасшедшей.

Невозможно было заставить ее сказать то, что он хотел, чтобы она сказала.

— Я испугалась… Не было причины, но мне стало… не страшно, нет. Испуг и страх — две разные эмоции, хотя я и не могу объяснить разницу. Ощущения не всегда можно выразить словами. Я испугалась, но страха не было. Я…

Она замолчала, обеими руками поднесла чашку уже остывшего кофе ко рту, сделала несколько глотков, поморщилась, поставила чашку мимо блюдца, пролив пару капель на пластиковую скатерть, и задала вопрос, которого Розенфельд не ожидал:

— Вы никогда не задумывались, почему Ромео и Джульетта умерли такими молодыми? Почему молодыми умерли Тристан и Изольда? Почему дожил до старости Петрарка, влюбленный в Лауру? Почему сказки оканчиваются свадьбой? Ведь, казалось бы, это только начало долгой счастливой жизни, о которой можно рассказать много интересного!

— Почему… — пробормотал Розенфельд. — «Они жили долго и умерли в один день». Это тоже о любви.

— Долго, — с усилием произнесла Магда. — Долго… Им казалось, что долго, а на самом деле…

Розенфельд решил все-таки вернуть разговор в ту колею, которую он создал в своем воображении и был уверен в том, что все продумал верно.

— Вы оставили Любомира, когда поняли, что именно хочет он сделать для вас обоих?

Магда наконец подняла на него взгляд и долго смотрела в глаза, будто пытаясь понять смысл вопроса, хотя все, конечно, отлично понимала.

— Я не оставляла Любомира. — Голос звучал отстраненно, будто говорила не Магда, а кто-то другой, кого она сейчас видела перед собой и повторяла сказанные им слова. — Я его не оставляла. Нет.

Но они поссорились, и Смилович заболел.

После этого — не значит вследствие…

— Он сказал мне: «Мы будем там вдвоем. Ты и я. Только ты и я. Это ужасно. Ты должна уйти». Я не понимала. «Ты должна уйти», — повторил он. Я сказала: «Нет». Тогда… он меня ударил. По щеке. И я поняла, что… Свобода воли, да. Я еще могла что-то решить, а он уже выбор сделал. И уже тогда знал.

Он знал, что произойдет, и она знала. А потом забыла, потому что выбор у нее действительно появился.

Смилович спас ей жизнь. Это был его выбор? Да — последний в жизни.

— И вы ушли, — сказал Розенфельд, надеясь быть услышанным.

Она услышала.

— Я ушла. В мир, где можно выбирать судьбу. Уехала в Сан-Франциско. А он остался в мире, где все предопределено, и выбора нет.

Розенфельд кивнул. Он не хотел, чтобы она вспоминала.

— Я изучил… насколько мог, конечно, за эти дни… истории людей, болевших прогерией. У всех незадолго до начала болезни был момент, когда они принимали важное для жизни решение. Это есть в их историях, но никто не пытался сопоставить, никто не обращал внимания, поскольку в каждом случае к болезни это вроде бы не имело отношения.

Он хотел заинтересовать ее, и, кажется, у него получилось.

— Да? — Глаза Магды широко раскрылись. — Это… интересно. Мы… я об этом не подумала. А Любомир…

Скорее всего, подумал. Наверно, потому и сказал ей «уходи».

— Решения? Какие?

— Один незадолго до болезни ушел от жены. Другой уволился с работы и стал бомжем. Третья отказалась от ребенка, рожденного вне брака. Четвертый уничтожил рукопись романа, который писал десять лет. Удалил все файлы без возможности восстановления. Пятая решила сделать операцию по увеличению груди. Не успела. Шестой… В общем, восемнадцать случаев. Обратите внимание, Магда: решения принимали они сами, исключительно по собственной воле — не то чтобы что-то важное произошло: уволили с работы, рукопись украли… Понимаете?

— Это отмечено в эпикризах? — с интересом и удивлением спросила Магда. — С чего бы?

— Врачи интересовались предысториями, — пояснил Розенфельд. — Одна из гипотез: прогерия — результат сильного стресса. Гипотезу сочли ненаучной, потому что не обнаружили связи между фактами, которые аккуратно заносили в истории болезней, ^физическими причинами болезни.

Что-то произошло с Магдой. Что-то изменилось. Минуту назад это была одна женщина, сейчас — другая. Он знал из теории, которую не имел случая применить на практике: множество мелких движений лицевых мышц, которые замечаешь лишь тогда, когда умеешь правильно смотреть, — и лицо меняется, хотя даже на фотографии выглядит так же.

— Вы, — Магда ткнула в Розенфельда пальцем, — вы читали истории болезней. Там был хоть один случай, когда близкие люди заболевали одновременно?

— Нет, — помедлив, сказал он, вспоминая.

— Вот видите, — с горечью сказала она. — А я ушла. И он остался один.

— Он так хотел, верно? Он уже принял решение, запустил процесс, понял, чем это грозит.

— Я должна была остаться, — упрямо повторила она.

— Вы не можете себя обвинять, — убеждал он. — Если бы вы не ушли, если бы ваше решение…

Он не нашел правильного слова — его не существовало в языке, никто его еще. не придумал, но он знал, что она поняла.

— Я должна была остаться, — повторила Магда. — Но… гордость, ревность, что вы с людьми делаете?

Ревность? Она подумала о Лайзе? Были к тому основания? Неважно. Или важно? Смилович написал письмо Лайзе, а не ей. Но ведь у него не было выбора. Уже не было. Значит, что-то произошло раньше? Что-то, вызвавшее ревность Магды?

Трудно понять женщин. Но физику, как ему казалось, Розенфельд понял правильно.

— Я прочитал ваши совместные работы. Вы подошли к границе новой теории! у которой нет названия. Но не пошли дальше. Если не сопоставить ваши выводы с работой Тиллоя, вряд ли кто-нибудь из коллег пришел бы к решению, которое нашли вы.

Она не отреагировала на его слова. Но слышала и поняла.

— Можно еще кофе? — спросила Магда.

— Или что-нибудь покрепче?

Сейчас ей это не повредило бы.

— Нет.

Розенфельд пошел к барной стойке. Он не хотел звать официанта. Магде нужно хотя бы минуту побыть одной. Что-то для себя решить. Вернулся он с большой чашкой черного кофе и заварным пирожным на блюдце.

Он был почти уверен, что за время его отсутствия она примет решение и, начав уже говорить, расскажет остальное. О том, как переплелись любовь и физика. Свобода выбора и мироздание. Память о прошлом и знание будущего.

А письмо Любомир все-таки написал Лайзе.

Магда пила кофе маленькими глотками, пирожное отодвинула. Розенфельд ждал.

Магда сняла сумочку, висевшую на спинке стула, достала пятидолларовую бумажку, положила на стол и поднялась.

— Мне пора, — сказала она. — Извините, что отняла у вас время.

Розенфельду тоже пришлось встать. Она не должна уйти сейчас. Она сама его позвала. Ей было что сказать, но она решила… Он ошибся? В чем?

— Смилович не мог сделать это сам, верно?

Если он ошибся, она уйдет. Если прав — останется.

Магда аккуратно поставила на место стул, перекинула сумочку через плечо и пошла к выходу. Она не хотела, чтобы он ее проводил. Не попрощалась. Только на секунду взгляды их встретились. Он не успел спросить, она не сочла нужным ответить.

— Хорошо, — сказал он, обращаясь к пустому стулу. — Я все равно расскажу вам, а вы, если я в чем-то ошибусь, поправьте меня.

Он был уверен, что Магда его слышит.

— Это физика, — говорил Розенфельд Сильвербергу, сидя в его кабинете, где было гораздо больше места, чем в клетушке эксперта. Розенфельд смог вытянуть ноги без риска порушить стопки книг под столом. — Чистая физика и чистая любовь. Вот что это такое.

Сильверберг разглядывал фотографии, сменявшие друг друга на экране компьютера: нужно было выбрать одну, упражнение на внимательность — в рамках курса усовершенствования, куда старший инспектор вынужден был ходить раз в неделю, считая это занятие бесполезным, нудным, никому, кроме начальства, не нужным, отнимавшим время и попросту бездарным. Но упражнения требовалось сделать и отправить результат электронной почтой на адрес руководителя курса — милой женщины по имени Аделия Клунт, о которой Розенфельд сказал: «Ей в ювенальной юстиции трудиться — цены бы не было». Слушал Сильверберг друга внимательно, поскольку иного стиля разговора Розенфельд не терпел, но, отключив память, занятую подсчетом нужных фотографий.

— Чистая любовь, — сказал он, отметив очередное лицо, принадлежавшее серийному убийце, отправленному за решетку полгода назад, — это все равно что сферический конь в вакууме, о котором ты любишь вспоминать, когда у тебя что-то не получается с конкретной экспертизой.

— Что? — споткнулся на слове Розенфельд, возмущенный не столько тем, что его перебили, сколько потому, что, ошибившись в выборе сравнения, по существу Сильверберг был прав, сам того не подозревая.

— Я хочу сказать… — Сильверберг отметил очередное лицо прежде, чем картинка успела смениться.

— Ты хочешь сказать, — перебил друга Розенфельд, — что любовь и физика — две вещи, мало друг с другом связанные. И я согласен. В нашем мире это так. Но послушай… Черт побери, Стив, я должен это сказать, даже если ты заткнешь уши. Смилович умер, потому что полюбил. И потому, что хотел любить всю жизнь. Возможно, так оно и было бы, но в неудачный день он и Магда прочитали статью физика из Германии… Ты будешь меня слушать или нет?

Сильверберг отметил последнюю фотографию (Нил Мортон, педофил, в прошлом году загремел на девять лет), отправил миссис Клунт составленный компьютером отчет, повернулся наконец к Розенфельду и сказал:

— Арик, это пустое дело отвлекает тебя от работы.

— Это убийство, Стив! Запланированное убийство первой степени.

— Можешь доказать?

— Я уже полчаса пытаюсь привлечь твое внимание, а ты не слушаешь!

— Слушаю. Только не понимаю, как можно намеренно вызвать у человека прогерию и еще кучу других болезней.

— Можно. Смилович и Фирман любили друг друга. Оба физики, работали над одной проблемой: происхождение гравитационного поля в квантовом вакууме.

Сильверберг поднял взгляд к потолку и сказал: «Уффф…» Выразить иначе свое отношение к происхождению гравитационного поля в квантовом вакууме он не мог.

— Тилдой, физик из Германии, не понял значения собственной работы, для него это было математическое лото, вариант того самого сферического коня в вакууме. Чистая физика. Модель. Смилович и Фирман занимались многомировыми теориями — расчетом возможных взаимодействий эвереттовских миров после их разделения. Что говорит многомировая физика? Каждое квантовое взаимодействие вызывает разделение мироздания минимум на две ветви. В одной ветви частица летит вверх, в другой — вниз. Физик наблюдает здесь, как частица летит вверх, а физик в другой ветви наблюдает, как частица летит вниз. Это верно всегда и на любом уровне. Если у тебя есть выбор — слушать меня или выставить из кабинета, — оба варианта осуществляются. Здесь ты слушаешь меня, но уже возникла ветвь, в которой ты меня выставил.

— Хотел бы я оказаться в той, другой ветви, — мечтательно проговорил Сильверберг. — Но это невозможно. Нет такой ветви в мироздании, где я сумел бы выставить тебя из кабинета.

— Ты лучше спроси: при чем здесь Тиллой и его статья о происхождении гравитационного поля.

— Да! — воскликнул Сильверберг, изображая энтузиазм. — При чем здесь безумный Тиллой с его нелепым гравитационным полем?

— А в том, что задачу Тиллой решал в рамках копенгагенской интерпретации, где в момент наблюдения волновая функция исчезает. Идея Тиллоя гениальна, но неверна. Гениальность в предположении: чтобы волновая функция исчезла, не обязательно присутствие наблюдателя. Это может произойти само собой в результате квантовой флуктуации. На очень короткое — квантовое, как говорят физики, — время частица получает точное значение импульса и координат. На очень короткое — ничтожное — время принцип неопределенности нарушается, квантовые законы это допускают. И тогда на это ничтожное время частица приобретает возможность притягивать другие частицы. А поскольку частиц очень много и флуктуации в вакууме происходят постоянно, то все эти мгновенные процессы усредняются, и только поэтому в нашей Вселенной существуют стабильные гравитационные поля, и все предметы притягивают друг друга по закону обратных квадратов, который как раз и получается, если все квантовые флуктуации усреднить во времени.

— Уфф… — произнес Сильверберг, закрыв глаза и погрузившись в глубокое раздумье о тяжелой судьбе элементарных частиц.

— И тут мы подходим к главному, — продолжал Розенфельд.

— Да? Пока я не услышал ничего, что имело бы отношение к уголовному преследованию, — сухо произнес Сильверберг. — Расскажи про квантовые флуктуации доктору Фирман. Впрочем, она и так знает. Тогда — Лайзе. Но она ничего не поймет. Видимо, поэтому ты решил выбрать в качестве слушателя меня.

— Ты меня сбил, — недовольно сказал Розенфельд. — Не делай этого больше.

— Прости. Но не мог бы ты перейти наконец к делу?

— Я и перешел!

— Хорошо, — вздохнул Сильверберг. — Через пять минут явятся Блекман и Монтвидас. Так что…

— Ты меня постоянно прерываешь!

— Тебя прервешь, как же…

— Стив!

— Молчу. Ты остановился на фразе о том, что все квантовые флуктуации усредняются во времени и поэтому возникает гравитационное поле. Оно же — поле тяжести, я тебя правильно понял?

— Ты все запомнил? А изображал…

— Запомнить — не значит понять. На память не жалуюсь. Продолжай. Квантовые флуктуации рождают гравитацию. Что дальше?

— Дальше, — продолжил Розенфельд, собравшись с мыслями, — в вакууме возникают самопроизвольные флуктуации, которые равнозначны процессу наблюдения. Но волновая функция при этом не исчезает, конечно. Все возможные варианты квантового процесса все-таки происходят, но — в других ветвях многомирия.

— А! — воскликнул Сильверберг. — Наконец-то я понял. Ты мне сто раз объяснял. Это как выбрать чай, кофе или сок. Если ты выбираешь кофе, это не значит, что ты не выбрал сок и чай. Возникают три ветви: в одной ты выбрал чай, в другой — кофе, в третьей — сок. Да, еще я мог выбрать воду. Не часто так поступаю, но все-таки… Мир, где я пью воду, тоже появляется. Так?

Розенфельд кивнул.

— У электрона все варианты поведения тоже возникают, я правильно тебя понял?

— Конечно. Квантовые флуктуации, порождающие поле тяжести, рождают также и множество миров. Что из этого следует?

— Из этого следует, что осталось три минуты.

— Подождут твои сыскари, они привычные! Из этого следует, что поле тяжести есть только в многомирии и волновая функция любой частицы имеет возможность существовать лишь во множестве миров. Если бы мироздание существовало в единственном экземпляре, то не было бы флуктуаций, и поля тяжести не было бы тоже! Сам факт, что мы живем в мире, где тела притягиваются друг к другу, — доказательство того, что многомирие существует!

— Разве поле тяжести, — с неожиданно возникшим интересом спросил Сильверберг, — возникает не потому, что пространство прогибается, когда массивное тело…

— Конечно! Так это описывает теория относительности. Но почему массивное тело прогибает пространство? На этот вопрос ни Эйнштейн, и никто из физиков не отвечал, потому что для этого нужно было построить квантовую теорию тяготения, а ее до сих пор нет. Почему частицы имеют массу? Потому что существует поле Хиггса, бозон Хиггса. Следующий вопрос: почему, частицы, имеющие массу, притягивают друг друга? Потому — это сказано в работах Фирман и Смиловича, — что существует многомирие. Если бы была верна копенгагенская интерпретация и волновая функция исчезала при наблюдении, частицы не притягивали бы друг друга, пространство не прогибалось бы…

— И я бы сейчас парил над столом в неудобной позе, — подхватил Сильверберг. — Я понял. Ну и что? Какое отношение эта физическая ахинея имеет к…

— Прямое, — перебил Розенфельд. — Человек живет в многомирии. Человек не приспособлен жить в единственной Вселенной, где нет тяжести, где наверняка и другие физические законы действуют иначе. И где — вот главное! — не существует выбора, понимаешь?

— Не понимаю, — сказал Сильверберг, хотя, конечно, уже понял, что имел в виду Розенфельд.

— Понимаешь, — ласково произнес Розенфельд. — Ты же вспомнил.

Он знал друга лучше, чем себя.

— Письмо, — сказал Сильверберг. — Письмо Смиловича Лайзе с указанием точного времени собственной смерти.

— Вот именно.

В дверь постучали.

— Я занят! — крикнул Сильверберг.

Дверь приоткрылась, и показалась голова сержанта.

— Мы при…

— Закрой дверь! — рявкнул Сильверберг. — Подожди в коридоре, я позову!

— Слушаюсь, сэр, — растерянно проговорил сержант.

— Давай теперь буду говорить я. — Сильверберг повернулся к Розенфельду. — В физике я профан, но сложить два и два умею.

— Два и два? — с сомнением сказал Розенфельд.

— Хорошо, — отмахнулся старший инспектор. — Не два и два, а двенадцать и тридцать четыре. И еще умножить на восемь. В арифметике я пока тоже кое-что понимаю.

— Арифметика, — хмыкнул Розенфельд. — Слышал бы Смилович… Рассказывай.

— Мы живем в многомирии. Ты столько раз вбивал мне это в мозги, что теперь разбуди меня хоть в три часа ночи… Короче: если бы мир вдруг стал единственным и неповторимым, тяжесть исчезла' бы, и другие законы физики тоже изменились бы. А без тяжести человек погибает — кальций вымывается из костей, наступает быстрое старение и возникает куча других болезней, к которым организм не приспособлен. Не перебивай меня, а то я собьюсь с мысли!

— Я не…

— Вот и не перебивай! Ты можешь помолчать хотя бы минуту?

— Но я не…

— Ты на меня смотришь! И твой взгляд красноречивее слов! — Замечательно, — буркнул Розенфельд и поднял взгляд к потолку.

— Это два плюс два. А тринадцать умножить на тридцать четыре — и в уме я этого не осилю, посчитай на калькуляторе — это как у Смиловича получилось устроить себе жизнь в одномирии, если так можно выразиться. Но, судя по всему, получилось у него именно это. И у него не стало свободы выбора, потому что в единственном мире ее нет. Потому он и с Магдой поссорился — чтобы и она не оказалась в его единственном мире. И сразу же заболел, конечно. В его организме перестала действовать сила тяжести. Все органы оказались в невесомости. И как врачи могли это определить? Болезнь развивалась катастрофически быстро, потому что, кроме силы тяжести, пропали, видимо, и какие-то другие необходимые организму для выживания вещи. Снаружи все выглядело как обычно — ведь его единственный мир находился во внешнем многомирии. Но уже в первые секунды Смилович понял, чем все кончится. И когда. Потому что дорога вела только в одном направлении, каждый шаг, который он должен был сделать, был предопределен и ему теперь известен. Каждый шаг, каждая минута — до самого конца. И то, что он напишет письмо Лайзе, он знал. Не мог не написать, потому что такой стала его линия жизни. Свернуть он не мог. Черт побери, это ужасно — знать, что с тобой произойдет каждую секунду твоей будущей жизни. И знать, что на тебя накинутся все болезни, какие существуют в мире, отделенном от других.

— Хорошо излагаешь, — одобрил Розенфельд. — Даже я не смог бы лучше.

— Он знал, когда умрет! Но вот чего я не понял. Хорошо, для себя он устроил жизнь в одномирии. Но Магда, Лайза, ты, я, все люди продолжали жить в многомирии, верно? Для нас ничего не изменилось, и у нас свобода выбора была, есть и будет. Если Смилович знал все о себе и вариантов не существовало, то для Магды это было не так. Она могла поступать как хотела, но это означало, что и в мире Смиловича была неопределенность. Сам он выбирать не мог, но Магда могла! Значит, все мое рассуждение — чепуха, и я неправильно умножил двенадцать на тридцать четыре?

— Ты правильно умножил. Смилович никакого выбора не имел. При любых внешних обстоятельствах он мог поступить только одним-единственным образом.

— Вдруг его сбила бы машина?

— Стив, из общности миров был исключен один мир. Конечно, миров бесконечно много, и законы физики согласуются с этим бесконечным многообразием, формируются им. Если из бесконечного количества чисел исключить одно-единственное, для бесконечности не изменится ничего, но все числа сдвинутся, верно? Число возможных выборов для каждого человека останется практически таким же, но сами выборы станут чуть-чуть другими. Для тех, кто был со Смиловичем знаком, — больше, для остальных — меньше, вовсе незаметно. Магда могла поступать как хотела, но хотела она теперь немного другого.

— То есть ушла от…

— Скорее всего. Ей и в голову не пришло, что она может не выполнить требование Смиловича. Из возможностей ее выбора такой вариант выпал.

Сильверберг покачал головой.

— Это выглядит безумием, — согласился Розенфельд. — Но ты сам видишь: версия объясняет все факты: болезни, время смерти, письмо Лайзе…

— Почему Лайзе? Почему не Магде?

— Письмо он писал, когда выбора у него уже не было. В том мире, в каком он жил, линия жизни была одна, и он даже подумать не мог, чтобы написать Магде.

— Хорошо, — помолчав, сказал Сильверберг. — Все это чушь, но логически да, это довольно простая арифметика. Мы выяснили, что произошло. И это ровно ничего не дает. Мы не знаем — ты не объяснил, и я не уверен, что можешь объяснить, — как он это сделал. И — для чего. Мотив.

— О! — Розенфельд пожал плечами. — Я думал, с мотивом ты разберешься прежде всего. Смилович хотел всю оставшуюся жизнь прожить с Магдой. Он ее любил. С Лайзой было увлечение, страсть. С Магдой — любовь. К тому же… Я ведь сказал: они работали над теорией квантовых флуктуаций в вакууме вдвоем с Магдой. Она знала все, что знал он…

Розенфельд неожиданно замолчал.

— Продолжай, — нетерпеливо потребовал Сильверберг. — Ты говорил о мотиве.

— Да… — рассеянно сказал Розенфельд. — Мотив — любовь, конечно. Не оставить выбора себе и Магде. Быть вдвоем без возможности расстаться до самой смерти.

— Вдвоем?

— Наверняка они задумывали это вместе.

— Не подумав о последствиях?

— Стив, как они могли предвидеть все последствия?

— Но они знали, что в изолированной вселенной не будет тяжести!

— Да, и, скорее всего, решили, что Тиллой ошибся в выводе. Смотри: если во вселенной изначально отсутствует гравитация, то не могут сформироваться галактики, звезды, планеты… Это совсем другая вселенная, где по определению не могла возникнуть жизнь.

— Если они это понимали, то за каким дьяволом…

— А это просто. Изначально вселенная Смиловича — давай называть ее так — была такой, как все. Она была встроена в многомирие, все физические законы были законами многомирия, мы с тобой тоже жили в этой вселенной, пока какое-то время назад Смилович с Фирман не выделили свой мир из всех. Чтобы знать будущее, которое с этого момента стало однозначно определенным.

— Хорошо. Любовь. Быть до конца вместе. Допустим. С головой в омут, а потом видно будет?

— Там они смогут точно рассчитать весь свой жизненный путь и следовать ему, поскольку он определен.

— Боже, какая скука! И они на это пошли? Я бы ни за что…

— Если оба любят…

— Марк, — задумчиво произнес Сильверберг, — скажи честно, ты когда-нибудь любил? Я имею в виду — по-настоящему. До потери здравого смысла. До желания быть вместе всю жизнь и действительно умереть в один день?

— Я…

Розенфельд споткнулся на слове, на мысли, на воспоминаниях. Он хотел ответить честно, но честно не получалось, и он только кивнул, хотя и кивок получился — он сам это понимал — неубедительным, особенно для Стива, знавшего своего друга не первый год, слышавшего его рассказы о детстве, друзьях, подругах.

— Мы говорим не об этом, — вяло сказал он.

— Об этом! Поверь мне: если любишь по-настоящему, никогда не сделаешь то, что сделали, по-твоему, Любомир и Магда. Конечно, хочешь быть вместе всю жизнь, но, если бы мне сказали, что у меня с Мэгги будет теперь единственная дорога, и показали расписание на каждый день до самой смерти, я бы сбежал! А Мэгги подавно. Для нее спонтанность наших отношений — главное.

Розенфельд еще не видел друга в таком возбужденном состоянии. Можно было подумать, что у него именно сейчас попытались отнять любовь, и он защищался как мог.

— И потому, — продолжал, успокоившись, Сильверберг, — я спрашиваю: как такое можно сделать: отделить от множества взаимодействующих миров — я правильно излагаю? — одну-единственную вселенную? На вопрос «почему» ты убедительно не ответил.

— Я не такой хороший физик, — с сожалением сказал Розенфельд, — чтобы рассчитать этот процесс, но Смилович это сделал — судя по последствиям.

— Он заболел и умер. Неубедительно, Марк. Любой адвокат сотрет твои аргументы в порошок на первом же перекрестном допросе.

Розенфельд кивнул.

— Магда навела на него порчу. Не смотри на меня, как на идиота! Они любили друг друга. Они знали, как отделить свой мир от всех других. Чтобы гарантированно быть вместе.

— Ты уже говорил…

— Да. А что, если Любомир понял, чем это грозит? Поссорился с Магдой и сделал это сам?

— Чтобы покончить с собой, есть масса более простых способов. Извини, я было поверил в твою фантастическую версию, но… Мне надо работать. Тебе тоже.

— Магда что-то скрывает, — упрямо сказал Розенфельд. — Она вызвала меня на разговор, но вдруг что-то пришло ей в голову, и она ушла.

— Так поговори с ней еще, — посоветовал Сильверберг. — Красивая женщина, кстати. Умная.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, — буркнул Сильверберг и крикнул: — Сержант! Заходи, открыто!

Розенфельд позвонил Магде вечером. Было еще не поздно. Было уже не рано. Магда могла быть не одна. Могла рано лечь спать, могла злиться на него, могла быть занята по хозяйству, могла…

Мало ли чем может заниматься вечером свободная женщина! Он набрал номер и в последний момент захотел, чтобы Магда не ответила. Он знал, о чем ее спросить. И знал, что не спросит. Знал, почему позвонил. И не знал, что сказать, если она возьмет трубку.

Когда она все-таки ответила, произнеся: «Слушаю, доктор Розенфельд», он неожиданно — как это бывает, когда все части мозаики вдруг слетаются, соединяются и схватываются в цельную картину, не похожую на ту, что собирал, — понял, что звонить нужно было не ей, говорить не с ней и ответа ждать не от нее. Но она сказала «слушаю», и он произнес:

— Доктор Фирман, сейчас не поздно, и, если ваш вечер свободен…

— Да, — сказала она, будто ждала его звонка и именно этой незаконченной фразы.

— Почему бы нам не встретиться в том же кафе, где…

Магда умела перебивать не хуже его самого.

— Только не там, — быстро сказала она. — Почему бы вам не приехать ко мне? Адрес…

— Я знаю, — перебил он. — Но это не очень…

— Это вполне удобно. Я приготовлю…

— Черный кофе, если можно. Покрепче. И…

— Жду вас, — сказала она и отключила связь.

Магда встретила его, одетая в небрежное на вид домашнее платье, — казалось, только что спешно постиранное и вытащенное из машины. Он надел в прихожей тапочки, пробормотал необязательные слова о хорошей погоде и прекрасном интерьере, прошел следом за Магдой на кухню — не в кабинет, где можно было бы разговаривать официально, — и сел на табурет, показавшийся сначала неудобным, но, если прислониться к стене, то, наоборот, все оказалось так, как он любил, о чем Магда, конечно, знать не могла, но устроила тем не менее единственно правильным образом. Он прислонился к стене, положил правый локоть на кухонный стол, левый — на оказавшуюся под рукой полочку с чашками, вытянул ноги (прилично ли — в гостях? Впрочем, это его не озаботило) и ответил на вопрос, заданный еще в коридоре:

— Представьте, я все действительно прочитал.

Кофе Магда сварила за минуту до его прихода. Аккуратно, не торопясь, разлила по чашкам, взглядом показала на блюдо с вафлями и, получив в ответ кивок, положила две на блюдце рядом с чашкой. Села напротив и сказала:

— Я не спрашиваю, что вы из этого поняли. Я не спрашиваю, к какому выводу пришли, если поняли. Я хочу знать, что вы скажете вашему начальству.

— Ничего.

Магда кивнула, будто другого ответа и не ждала.

— Видите ли… — Розенфельд все-таки решил объясниться, чтобы потом продолжить разговор с открытым забралом, хотя и представлял, что все нужное все равно останется не сказанным. — Видите ли, начальство уверено, что смерть Смиловича… извините, что я… да, была естественным результатом болезни, а болезнь, возможно — не доказано, но, по мнению врачей, скорее всего, — следствием генетических отклонений. Мне сказали, именно в этом возрасте, к тридцати годам, спящие гены просыпаются и…

— Все это я слышала, — перебила Магда. — Но вы считаете иначе.

— Я представляю, что произошло. Не знаю — как. Догадываюсь — почему.

— Почему?

— Любомир понял, чем грозит отключение реальности от других ветвей многомирия. Мир становится чисто классическим. Проблемы выбора нет — этого он хотел, верно? Для вас обоих. Вместе до конца. Вы согласились — это ведь ваши расчеты, верно? Вы — лучший математик, чем был Смилович. Но в конце концов он понял то, чего… извините… не понимали вы. В единственной реальности, отсеченной от всех других, меняются законы природы. И он не захотел, чтобы вы рискнули. Поссорился с вами намеренно, чтобы…

— Ерунда! — резко сказала Магда. — Если он прогнал меня именно поэтому, какой смысл ему было делать все остальное? Зная, к чему это приведет? Послушайте, если вы поняли идею, то должны были поняты если процесс начался, его невозможно остановить. Невозможно соединить то, что разрушено. Вставить выпавший камешек обратно. Заново собрать бесконечное число ветвей многомирия. Аналогично второму закону термодинамики: разбитое яйцо не станет целым, как бы вы ни старались. Если бы мы сделали это вместе, то вместе и умерли бы. В один день. Точно зная — в какой. Любомир не мог, порвав со мной, спасти меня, если все уже произошло. И сам для себя он этого тоже делать не стал бы. Зачем? Он любил меня.

— Любовь кончается;

— Бывает. Вы считаете, что, когда мы поссорились, я провела эксперимент сама? Месть женщины, которую разлюбили?

— Как сказала Лайза, «навели порчу».

— Знаете, доктор Розенфельд, — задумчиво произнесла Магда — я действительно об этом думала. Была очень зла на Любоммра. Не представляла, как мы будем дальше работать вместе. Придется каждый день видеться, обсуждать, решать проблемы… Я хотела уехать. Была возможность — объявили конкурс на должность профессора в Айове…

— Но Любомир заболел.

— Да. И я осталась. На суде, если бы такой суд состоялся, меня признали бы виновной.

— Вряд ли, — пробормотал Розенфельд.

— Потому что улики косвенные?

— Потому что суд не верит в дурной глаз и не разбирается в физике.

— Существует экспертиза. Вызвали бы вас как эксперта.

— У меня нет права выступать в судебном заседании.

— Но если бы все-таки вызвали…

— Я ответил бы на все вопросы прокурора. Пожалуй, я бы даже смог рассказать, как именно можно отделить один-единственный мир от всей остальной бесконечно огромной связки ветвей многомирия.

— Вы и это поняли? — поразилась Магда. — В опубликованных работах ни о чем подобном не было ни слова.

— Понял принцип. Детали, конечно, выше моего понимания квантовой физики.

— Прокурор спросил бы вас: «Могла ли подсудимая самостоятельно провести этот эксперимент?» Это… убийство.

В вопросе было ключевое слово. Магда это понимала. Розенфельд это понимал. Он должен был ответить, не погрешив против истины, и он должен был ответить, чтобы этой истины не коснуться. Пока — не коснуться.

— Прокурор не задал бы мне, эксперту по науке, а не по человеческим отношениям, такой вопрос.

— А если бы задал? — настаивала Магда. — Спросил ваше личное мнение.

— Нет, — твердо ответил Розенфельд. — Дважды нет. Во-первых, обвинитель не может задавать эксперту вопрос о его личном мнении относительно виновности или невиновности обвиняемой. Во-вторых, я ответил бы «нет», если бы этот невероятный вопрос все-таки был бы задан.

— Любомир… — Магда запнулась.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Дурно говорить такое о человеке, который уже не может ничего ни доказать, ни опровергнуть. Но… Вы правы: из нас двоих лучшим математиком была я. Физиком он был замечательным. Интуиция… Но… Он не смог бы без моей помощи рассчитать все детали, этапы и подводные камни этого процесса.

— Этого процесса, — повторил Розенфельд, понуждая Магду к продолжению.

— Процесса разрыва ветвей.

Она покачала головой и обхватила себя руками за плечи. Ее знобило.

— Он не смог бы это сделать сам.

Розенфельд молчал.

— Еще кофе? — спросила Магда.

— Спасибо. — Розенфельд поднялся. — У вас прекрасный кофе. И вы прекрасный физик.

Он сделал едва заметную паузу и закончил:

— И блестящий математик. В отличие от Смиловича.

— Вы это хотели услышать?

Розенфельд услышал все, что хотел. Магда сказала все, что считала нужным.

— Спасибо, доктор Фирман, — произнес он.

Легче ему стало оттого, что теперь он был уверен, будто знает все?

С профессором Литроу он столкнулся в коридоре третьего этажа учебного корпуса. Розенфельд искал химика по фамилии Догмар, к которому у него были вопросы по поводу нового способа создания сверхпрочного графенового материала в связи с экспертизой по делу об убийстве Баллантера — совладельца компании «Кристалл», выпускавшей графеновые подкладки для бронежилетов. Литроу то ли спешил на лекцию, то ли прохаживался быстрым шагом, раздумывая на ходу. Розенфельд случайно задел профессора локтем, извинился, и только после этого они обратили друг на друга внимание. Розенфельд еще раз сказал: «Простите, профессор», Литроу улыбнулся и вежливо ответил: «Добрый день, доктор Розенфельд». Возник естественный повод поздороваться и обменяться парой слов.

— Дело о смерти Смиловича сдали в архив, — сообщил Розенфельд.

— Разве было такое дело? — удивился Литроу.

— Стандартная процедура инспекторской проверки.

— Жаль Смиловича. — Налицо профессора набежала тень — возможно, от облака, закрывшего солнце.

— Хорошо, что я вас встретил, — сказал Розенфельд, думая, казалось, совсем о другом. — Хотел поговорить об отсутствии свободы воли в классических мирах, мне так мало об этом известно… Да и времени у вас, скорее всего, нет.

— У меня четверть часа до лекции, — задумчиво произнес Литроу.

«Я знаю», — чуть было не сказал Розенфельд.

Облако сдвинулось, и на лице Литроу вновь играли солнечные зайчики.

— Очень интересная проблема, — сообщил он. — Вы — о письме, в котором Смилович предсказал день своей смерти?

Отвечать Розенфельд не стал.

— Это могло быть и простой случайностью. Я бы не стал на одном факте строить далеко идущие предположения.

— Я тоже, — согласился Розенфельд. — Но как все складывается! Смилович и Фирман встречаются. Оба работают над одной темой: какой станет реальность, если отделить ее от остальных ветвей многомирия.

— Так, — кивнул профессор. — Теоретически отделить можно. Но на деле…

— Конечно! — воскликнул Розенфельд. — Бесконечно сложно! О том и речь. Но ведь Смилович сумел, судя по его письму. Он знал, что с ним произойдет, когда и… — Розенфельд помедлил. — И почему.

— Не станете же вы утверждать, что он хотел для себя такой ужасной смерти! К тому же…

— Он не смог бы сам рассчитать процесс, — перебил Розенфельд. — Фирман — более талантливый математик. И они поссорились. Смилович ее прогнал. У женщин любовь быстро переходит в ненависть.

— Вы обвиняете доктора Фирман? — Профессор возмущенно ткнул пальцем в грудь Розенфельда. — Глупости!

— Она могла это сделать.

— Нет! Магда прекрасный математик, но и она не смогла бы рассчитать этот процесс, даже если бы захоте…

— А вы? — тихо спросил Розенфельд.

Сколько времени прошло, пока длилось молчание? Розенфельду показалось: час. Солнечный зайчик сдвинулся и теперь сидел на его плече, будто прислушивался к тишине.

Прошла минута.

— А что я? — сказал профессор.

— Ни Смилович, ни Фирман не могли сделать этот расчет. Вы — могли.

— Зачем?

Розенфельду хотелось ткнуть профессора пальцем в грудь, но он не стал этого делать.

— Любовь.

— К математике? — Ирония в голосе не могла скрыть беспокойства.

Розенфельд выдержал паузу.

— К Магде.

И, прежде чем профессор смог вставить слово, быстро продолжил:

— Вы говорили ей об этом. Вы ее добивались. Любовь с первого взгляда, верно? Только не между Смиловичем и Фирман. Фирман была вашей сотрудницей. Вы с ней встречались. Не знаю, что было между вами, но Смилович узнал. Возможно, не без вашего участия, хотя я не могу это доказать. Он был человеком вспыльчивым и с Магдой порвал. К тому времени он, вероятно, уже жил в коконе, и конец его был предрешен. Никто не мог связать это с вами. Уверен: вы написали статью о методике создания классического мира в результате разрыва связей с многомирием. Вы — ученый и не могли не зафиксировать приоритет. Вряд ли в вашем компьютере есть этот материал, существует масса возможностей хранить файлы так, чтобы ни одна экспертиза…

Профессор отступил на шаг.

— Самое печальное… — Он проговорил эти слова так тихо, что расслышать их было невозможно, и Розенфельд прочитал по губам. Не был уверен, что прочитал правильно. — Самое печальное, что все напрасно. Я старый дурак. Я думал… Надеялся… Глупо.

— Вы сделали это. — Розенфельд не повышал голоса, но в тишине коридора, где сейчас не было ни одного студента, голос прозвучал, как глас Божий, отражаясь — так ему показалось — от стен, оконных стекол и даже от потолка, ставшего неожиданно низким. — Вы это рассчитали, вы это сделали, и письмо Смиловича, когда вы о нем узнали, стало неприятным сюрпризом.

Профессор взял себя в руки.

— Доктор Розенфельд, — сказал он, демонстративно посмотрев на часы. — У меня лекция, простите.

В глаза Розенфельду он все-таки посмотрел. На долю секунды. Квант времени. Повернулся и пошел клифту. Шел сгорбившись, но с каждым шагом спина его выпрямлялась, а походка становилась уверенной: походка профессора, привыкшего к своей значимости, особости и обособленности.

Розенфельд спустился по лестнице.

Выйдя из здания и подставив лицо солнцу, он, не глядя, набрал номер.

Магда ответила сразу.

— Он признался, — сообщил Розенфельд.

— Ты не звонишь, — с упреком сказала Лайза. — Ты и раньше был необязательным.

Розенфельд не знал за собой такого недостатка, но память — штука странная и, прежде всего, избирательная. Он давно в этом убедился и научился не спорить, если у кого-то в памяти события сохранились не так или не в той последовательности, как у него.

— Мне нечего было тебе сказать, Лайза. Не было сглаза. Ничего не было. Просто… так получилось. Не повезло Любомиру. Это случается.

— Не нужно меня успокаивать! — воскликнула Лайза и, судя по звуку в трубке, что-то швырнула на пол. Или уронила. — Я точно знаю, что это она! Если бы ты хотел… Но тебе все равно! А мы были друзьями и даже…

Лайза захлебывалась словами, и Розенфельд с ужасом подумал, что сейчас она начнет вспоминать, как они целовались в парке, как однажды он привел ее к себе домой, когда родители уехали в Нью-Йорк, память ее придумает «факты», которых в его памяти не было, и при ее теперешнем настроении с Лайзы станется обвинить его в сексуальных домогательствах. Розенфельд живо представил газетные заголовки и успокоил себя тем, что он не голливудская звезда и до его приставаний много лет назад к школьной подруге никому нет дела.

— Лайза, — сказал он примирительно. — Уверяю тебя…

— Не нужно меня уверять. — Лайза неожиданно перешла с крика на шепот. — Лучше… — Она помолчала, ей было трудно выговорить то, что она хотела сказать. — Лучше пригласи меня в… к себе… Мне… Почему бы нам не встретиться, как…

— Непременно. — Розенфельд надеялся, что она не расслышала его вздоха. — Я позвоню, хорошо?

— Хорошо. — Вздох разочарования прозвучал громко и демонстративно.

— Зря потратил время? — участливо спросил Сильверберг, перекладывая на свою тарелку шницель с тарелки Розенфельда. — Я имею в виду твою навязчивую идею.

Розенфельд вяло ковырял вилкой в салате.

— Стареющий мужчина, — сказал он, глядя в тарелку. — Молодая женщина. Молодой соперник. Сюжет для бульварного романа.

— А! — воскликнул старший инспектор. — Ты все-таки посмотрел «Любить втроем»?

Розенфельд попытался вспомнить, о каком фильме толкует Сильверберг, не вспомнил и сказал:

— Да. Только все было не так.

— Конечно, — согласился Сильверберг, доедая бифштекс. — Иначе и драйва не было бы.

— Он очень хороший математик, — продолжал Розенфельд. — И физик прекрасный.

— Ты о ком? — удивился Сильверберг. — А! Смилович? Да, не повезло бедняге.

Эпитафия была краткой, и Розенфельд не стал ничего добавлять.

— Ужасно знать, кто убийца, и не иметь никаких, даже косвенных, доказательств. Так… теории.

— Если нет доказательств, — назидательно произнес Сильверберг, — то знать ты ничего не можешь. Э-э… Ты о ком, собственно?

— О Лапласе, — буркнул Розенфельд. — И о свободе воли. Сильверберг положил в кофе слишком много сахара и не стал размешивать.

— Ты слышал, что профессор Литроу, у которого одно время работал Смилович…

— Что? — Розенфельд пролил несколько капель кофе на брюки.

— Ничего, — произнес Сильверберг, внимательно наблюдая за реакцией Розенфельда. — Я слышал, он в больнице. Симптомы, говорят, похожи на…

Сильверберг сделал неопределенный жест — то ли просто взмахнул рукой, то ли показал куда-то.

Розенфельд попытался посмотреть Сильвербергу в глаза, но тот отводил взгляд.

— Я разговаривал с ним на прошлой неделе, — сказал Розенфельд. — Мы говорили о физике.

— Конечно, — кивнул Сильверберг. — О физике, о чем же еще.

Ночью в дежурную часть районного отдела милиции вызвали капитана Кирюхина. Когда старший оперуполномоченный уголовного розыска вошел в здание Хотынецкого РОВД, его встретил дежурный лейтенант Добычин.

— Извини, что разбудил, — сказал он. — Полчаса назад на сорок третьем километре трассы Орел — Брянск произошла авария. Тебе нужно выехать. Следователь Истомин сейчас подойдет.

— Кто сообщил?

— Местный житель из деревни Горки. Он обнаружил в кювете разбитый автомобиль, а в салоне труп молодой женщины.

— Жалобы, заявления были?

— Да так всякая мелочь, — ответил дежурный и передал журнал учета информации.

Капитан Кирюхин стал внимательно просматривать записи. Бывало, из незначительных мелочей, зафиксированных в журнале, появлялись интересные зацепки, которые помогали в раскрытии преступлений.

Возле парадного входа громко заурчал милицейский «уазик».

Старший оперуполномоченный вышел на улицу и встретил следователя, лейтенанта Истомина, который только что подошел. Они поприветствовали друг друга и сели в старенький потрепанный автомобиль. Милицейский «уазик» тронулся с места и покатил по пыльной сельской дороге.

Когда опергруппа прибыла на место происшествия, было еще темно. К ним подошел мужчина преклонных лет.

— Я пенсионер, раньше работал фельдшером в медпункте деревни Горки. Теперь часто по этой дороге хожу рыбачить на утренний клев. Тут недалеко находится пруд, — пояснил он. — Все случилось на моих глазах. Из-за поворота выскочил легковой автомобиль, и из него на ходу выпрыгнул водитель, который мастерски приземлился на обочину прямо в траву. Автомобиль улетел в глубокий кювет, перевернулся и врезался в дерево. А этот водитель, сильно прихрамывая, подошел к машине, вытащил из салона тело человека и пересадил за руль. В это время на дороге появился черный внедорожник. Хромой сел в него и уехал. — Пенсионер поскреб пятерней затылок и продолжил: — Я подошел к разбитой машине, чтобы посмотреть и оказать помощь пострадавшему. За рулем увидел молодую женщину. Осмотрев ее, обратил внимание, что шейный позвонок у нее сломан, а пульс не прощупывается. После этого я вернулся в свою деревню и позвонил в милицию.

— Спасибо за ценную информацию, — сказал капитан. — Вы только не уходите. Чуть позже следователь запишет ваши показания в протокол допроса.

Пенсионер утвердительно кивнул.

В это время стаю светать. Сыщик и следователь направились к исковерканному автомобилю.

После осмотра места происшествия капитану Кирюхину нетрудно было сделать вывод, что это преднамеренное убийство женщины и преступники, инсценировав дорожную аварию, пытаются скрыть истинный мотив. Он рассчитывал в ближайшее время раскрыть это преступление.

Но оперативник ошибался. Через несколько дней он будет переведен в милицию города Екатеринбурга, где продолжит службу в должности начальника уголовного розыска аэропорта «Кольцово». А данное преступление останется нераскрытым на многие годы…

Федор Лукашин сидел за рулем внедорожника. Движение было весьма интенсивным, и он старался двигаться медленно. Было жарко. Едкий дым, распространявшийся в воздухе, щипал ноздри. «Похоже, где-то пожар», — подумал он, и в этот момент мимо него промчалась пожарная машина, сопровождавшая свое движение звуковым сигналом и проблесковым маячком.

Лукашин подъехал к зданию ночного клуба и ресторана с ярко освещенным парадным входом, искусно выполненным из мрамора и стекла местными умельцами. Большие буквы изумрудного цвета, горевшие над входом, складывались в слово «Emerald». Здание было освещено таким образом, что создавалась иллюзия, будто свет излучают сами стены. Это выглядело довольно необычно.

Он оставил автомобиль на специально отведенной площадке и вошел через парадный вход в фойе. Справа и слева вдоль стен стояли пустующие кресла и диваны с журнальными столиками. Впереди виднелся зал ресторана, а рядом входная дверь в ночной клуб.

Лукашин прошел в ресторан. Было много публики. Звучала музыка, которая создавала ощущение легкого, красивого, бесконечного полета и пробуждала самые прекрасные чувства. С красотой мелодичных звуков гармонировала цветовая гамма, излучаемая невидимыми источниками.

Он окинул взглядом роскошный зал. Повсюду на стенах цветущие лианы и разнообразные растения создавали неповторимую мозаику. Его внимание привлек большой эркер, в котором расположился великолепный бар. У стойки несколько посетителей сидели на высоких стульях. На витрине разместилось множество разнообразных напитков.

Лукашин перевел взгляд на небольшую сцену, где музыканты начали наигрывать мелодию знойного танго «Кумпарсита». Две пары профессиональных танцоров появились на мраморной площадке и своим экстравагантным танцем привлекли внимание присутствующих.

Администратор, худощавый мужчина лет сорока, ниже среднего роста, с короткой прической светлых волос и лакейским видом, обнажив зубы, что, без сомнения, означало крайнюю радость, приближался к Лукашину. На нем были черные брюки, туфли на высоком каблуке и белая сорочка с черной бабочкой, что подчеркивало его деловой статус.

— Моту я чем-нибудь вам помочь? — спросил администратор.

— Я пришел отдохнуть и приятно провести вечер.

Служащий ресторана еще больше обнажил зубы, отчего стали видны несколько золотых коронок.

— Извините, что я не сразу вас узнал, господин Лукашин, — проговорил он. — Вы наш уважаемый гость. Аристарх Петрович будет весьма рад. Мы сейчас же известим его о вашем прибытии.

Администратор отошел в сторону и, подозвав официанта, что-то шепнул ему на ухо. Тот мгновенно исчез.

— У вас здесь хорошо, — произнес гость дежурную фразу, а сам обратил внимание на молодую рыжую особу, которая в это время проходила мимо.

Внешний вил девушки производил на окружающих абсолютно сногсшибательный эффект огненной жар-птицы: рыжеволосая красавица, на вид немногим более двадцати лет, одетая в красное с фиолетовым оттенком платье. Лукашин замер. У нее была самая провокационная походка, встречающаяся крайне редко. Красивый изгиб ее бедер материя обтягивала настолько туго, что в ней отражался свет, а тело извивалось змеей. Она подозрительно посмотрела на Лукашина, сверкнув изумрудными глазами. Их взгляды встретились, и между ними пробежала искра. Бесшумно скользя, она продолжила движение и через несколько мгновений скрылась за дверью служебного помещения. Девушка произвела на Лукашина сильное впечатление.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — продолжал администратор. — У нас прекрасный ассортимент превосходных напитков. Хотите выпить?

Они подошли к бару. Высокая стойка сверкала чистотой, но бармен еще раз услужливо протер ее.

— Что будете пить? — спросил он.

— Бурбон «Jim Beam».

На столешнице мгновенно появился бокал, наполненный спиртным. Лукашин отпил глоток. Неожиданно возле него возник какой-то тип, и он невольно повернулся, чтобы его разглядеть.

По внешнему виду типу было сорок пять лет, рост выше среднего, спортивного телосложения, одет в серый костюм, на лацкане депутатский значок. Черные, тронутые сединой волосы заметно поредели. У него было удлиненное загорелое лицо, хитроватые ярко-голубые глаза и чуть насмешливая улыбка. Нос торчал как настоящий ястребиный клюв. Правое его запястье украшал тяжелый золотой браслет, а левое — швейцарские золотые часы популярной марки «Rolex».

— Здравствуйте, господин Лукашин, — произнес он, протягивая руку.

— Добрый вечер.

— Истомин Аристарх Петрович, владелец этого заведения.

Федор ощутил железное рукопожатие, но и он был не из слабаков. Оба заставили буквально трещать кости друг друга, делая вид, что этого не замечают.

— Надеюсь, вы останетесь довольны нашим гостеприимством, — проговорил Аристарх Петрович.

— Будущее покажет, — изрек Лукашин и демонстративно оглядел зал. — Здесь очень даже мило.

Истомин взглянул на администратора и подозвал бармена.

— Послушайте меня внимательно: все, что закажет наш уважаемый гость, оплачивает заведение, включая и выпивку его друзей.

Администратор и бармен утвердительно кивнули. Лукашин усмехнулся.

— Не хочу показаться невежливым, но я удивлен таким вниманием к моей скромной персоне, — проговорил он.

Истомин фамильярно похлопал его по плечу.

— Вы известный человек, — произнес он. — Поэтому желаю оказать, радушный прием такому успешному журналисту, как вы.

— Но и вы не менее известны. Кандидата в губернаторы хорошо знают наши избиратели, — сказал Лукашин, внимательно разглядывая собеседника. — Однако тронут вашим гостеприимством. Надеюсь, вы говорите от чистого сердца.

— Хотел бы, чтобы вы комфортно чувствовали и себя в нашем заведении. Все, что я хочу, это чтобы в газетах обо мне писали как о честном и порядочном человеке.

— Благодарю. Вынужден внести ясность: сегодня я отдыхаю, и никакие дела меня не интересуют.

Гримаса разочарования скользнула по лицу Аристарха Петровича.

— Я сам не люблю, когда во время отдыха мне напоминают о работе. Приятных вам развлечений.

Лукашин кивнул, а владелец ресторана покинул гостя.

Несмотря на отменную вежливость Истомина, у Лукашина возникло нехорошее предчувствие. Но он силой воли отбросил от себя неприятное ощущение и переключился на окружающих.

А в это время на музыкальной площадке появилась солистка с огненно-рыжими волосами, в пурпурном платье. Она стала исполнять. популярную песню и этим сразу привлекла внимание большей части присутствующих.

Лукашин был человек независимый и поэтому заплатил бармену. Пробираясь сквозь танцующую публику, он направился к свободному столику, который стоял ближе к сцене. Когда он опустился на стул, все его внимание сконцентрировалось на солистке. У него пересохло в горле от потрясающей красоты девушки, а ее чудесным голосом он был просто очарован.

— Кто она? — спросил он у подошедшего официанта.

— Никольская.

Лукашин пожал плечами.

— Прежде не слышал о такой певице.

— Неужели? — удивился официант. — В последнее время она бывает здесь довольно часто.

— Вы можете сделать так, чтобы после исполнения песни она присоединилась ко мне?

— Не уверен, но скажу ей об этом, — буркнул официант и, приняв заказ, ретировался.

Когда Никольская закончила петь, место на сцене занял другой солист, а ее пригласил к столу мужчина восточной внешности. Но она, игнорируя его, направилась к Лукашину. Азиат проводил ее недобрым взглядом.

— Добрый вечер, — сказала Никольская, приблизившись к столу. — Здесь свободно?

Лукашин галантно поднялся и пододвинул ей стул.

— Вы так добры, — вымолвила девушка, присаживаясь напротив. — Этот парень, — она кивнула в сторону азиата, — прилип ко мне, как репей. Уже реально надоел своими тупыми закидонами.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Если можно, оградите меня от его приставаний.

— Надеюсь, это не ваш знакомый?

— Я вообще его не знаю. Но слышала, как застольные приятели назвали его Мустафой.

В это время официант принес бутылку виски, копченого лосося, мясной салат и, приняв новый заказ от Никольской, ушел.

— Давайте познакомимся, — предложил он. — Федор Лукашин.

— Светлана Никольская, — она оценивающе посмотрела на него и мило улыбнулась.

Профиль тридцатилетнего Лукашина, высокого, крепкого брюнета с голубыми глазами, был самым благородным из всех, какие она когда-либо видела. Он располагал к себе романтической внешностью. Превосходно подобранный светло-серый костюм прекрасно сочетался с серым в полоску галстуком, белой рубашкой и сидел на нем как влитой. Именно такой тип мужчин ей всегда нравился.

Вскоре вернулся официант и, выложив на стол дополнительный заказ, удалился. Взору девушки предстали сухое вино, утка, салат и апельсины.

— Предлагаю выпить за знакомство, чтобы оно со временем переросло в крепкую дружбу, — предложил Лукашин, наливая вино в ее бокал. — А заодно перейдем на «ты».

На лице Никольской возникла неопределенная улыбка.

— Я не возражаю, но существует ли дружба между мужчиной и женщиной?

Лукашин иронически усмехнулся:

— Психологи утверждают, что дружба между мужчиной и женщиной базируется на сексуальном влечении.

— А я где-то читала, что дружба базируется на духовном родстве и близости интересов.

Лукашин смутился.

— Вы правы. Сегодня наши интересы совпадают, ведь мы оказались за одним столом.

Она рассмеялась.

Молодые люди соприкоснулись бокалами, тут же осушили их и немного закусили. Зазвучали танцевальные ритмы.

— Пойдем потанцуем, — предложил он, вставая и притягивая ее к себе.

Она не возразила.

Федор увлек ее за собой и закружил в танце.

— Ты такая прекрасная, — сказал он тихо чуть хрипловатым голосом.

Светлана промолчала. Она действительно была изящна и красива. Вздымающиеся холмики ее грудей уперлись ему в грудь, и он еще крепче прижал девушку к себе. Медленно двигаясь, прикоснулся губами к ее шее. Она не противилась. Музыка была медленной и плавной, их движения, вторя мелодии, легки и грациозны.

Вскоре зазвучали быстрые ритмы, и они вернулись к столу.

— Это было превосходно, — сказал, он и наполнил бокалы.

Она улыбнулась, продемонстрировав маленькие, блестящие, словно жемчужины, зубки. Ее изумрудные глаза откровенно завлекали.

Они выпили.

— Не лора ли нам поужинать? — осведомился он. — Я тоже проголодалась.

Музыканты наигрывали приятную мелодию. На танцплощадке было пусто. А между тем до них доносились веселые возгласы, смех и звон бокалов. Ресторанная публика развлекалась.

Они заказали еще несколько блюд. Все возникало на столе, словно по мановению волшебной палочки. Ужин был великолепен, как и вино.

Потом они вальсировали. Молодые люди могли дать выход своему настроению. Она танцевала превосходно, почти как прима Большого театра.

Настроение у Федора было приподнятое. Он подумал, что никогда так чудесно не проводил вечер.

Неожиданно возле музыкантов Лукашин заметил Мустафу, который следил за ними черными, полными ненависти глазами. Как только азиат увидел, что Лукашин смотрит в его сторону, он резко повернулся и мгновенно исчез.

Светлана тоже обратила внимание на Мустафу, и ее спина напряглась. Это почувствовал Федор и прижал ее к себе.

— Ты не должна его бояться, ведь я с тобой.

— Пойдем отсюда. Я хочу на свежий воздух, — тяжело вздохнула она и потянула его за собой в сторону выхода. Ее лицо побледнело.

Лукашин рассчитался с официантом.

Молодая пара вышла на улицу. Шел моросящий дождь. Они добежали до автомобиля и укрылись в нем.

— Вечер еще не окончен. Куда поедем?

— Я покажу.

Автомобиль Лукашина выехал на проезжую часть и слился с потоком машин, которых в это позднее время было достаточно много. Проехали несколько кварталов, и Светлана попросила Федора свернуть в спальный район. И вот автомобиль, замедлив движение, едет по разбитой дороге, объезжая множество ям.

— Кажется, здесь не ремонтировали дорогу с прошлого века, — заметил он.

Она усмехнулась.

— Ты не так далек от истины.

Они. почувствовали запах дыма.

— Что это? — испуганно спросила она. — Кажется, в твоей машине пахнет гарью.

— Нет. Я думаю, где-то в этих местах что-то горит, — проговорил он. — Чувствуешь едкий запах жженой резины и пластика?

— Ой, боже! — воскликнула Светлана, когда они подъехали к обгоревшим развалинам. — Ведь это сгорел мой дом!

От одноэтажного кирпичного дома остались лишь почерневшие стены. Рядом с обгоревшими развалинами виднелся металлический скелет внедорожника. Едкий запах гари и дыма, распространявшийся в воздухе, щипал ноздри.

Возле развалин дома стояли несколько жителей из соседних домов. Светлана и Федор вышли из автомобиля и подошли к ним. Соседи рассказали, что, увидев в окнах стремительно распространяющийся по всему дому огонь, сразу позвонили в пожарную часть. Пожарные приехали быстро, но долго тушили пламя.

— Что же мне теперь делать? — спросила Светлана, когда они возвратились к машине. — Ведь у меня ничего не осталось. — Потом она что-то вспомнила, и ее лицо тронула легкая тень улыбки. — А впрочем, есть счет в банке, а дом застрахован…

— Хоть какие-то документы сохранились? — спросил Федор.

— Свидетельство о рождении и диплом находятся у папы.

— Выходит, у тебя не так уж все плохо, — заявил он. — А с жильем — нет проблем. Поживешь у меня.

— Это исключено, — возразила Светлана.

Лукашин запустил двигатель.

— Не упрямься, поехали ко мне.

— Нет. Сегодня ты снимешь для меня номер в отеле. Я устала, намерена принять душ и отдохнуть.

— Без проблем.

Светлана молча о чем-то думала и смотрела в окно.

Они ехали, освещаемые огнями встречных машин. Вечер был душный, и ветер, врывавшийся в раскрытые окна, приятно освежал их лица.

Вскоре они подъехали к отелю «Шехерезада».

— Это самый роскошный отель в городе, — сообщил Федор.

— Выглядит симпатичным и напоминает восточную сказку, — сказала она. — Навевает воспоминания из детства и из книги, которую я любила. Много чудес мне рассказала Шехерезада, вплетая сказку в сказку.

Молодые люди покинули автомобиль. Откуда-то из окна доносилась успокаивающая мелодия под названием «Сказки Шехерезады». Поздний вечер был очень тихий, поэтому мелодия слышалась отчетливо.

Они прошли через парадный вход отеля и оказались в просторном холле. Дизайн интерьера был выполнен в восточном стиле: красивый, яркий, необычный. Посреди помещения возвышался небольшой действующий фонтан. Вдоль стен стояли мягкие диваны и кресла, обшитые разноцветными пестрыми тканями, там же находились деревянные столики, украшенные витиеватой резьбой. На полу ковры ручной работы с яркими рисунками. Повсюду цветочные композиции в горшках, подвесных корзинах и вазонах. Вся эта красота гармонировала между собой, создавая восточный колорит.

Их встретила администратор — очень красивая девушка в национальной одежде Востока. Оформление заняло немногим более пяти минут, и вот они уже на третьем этаже, в комфортном номере люкс.

— Замечательное место! — оценил Федор. — И что мы будем делать?

— Неужели непонятно, — усмехнулась она, снимая с себя платье.

На ней были только белый бюстгальтер и трусики. Он приблизился к ней и обнял.

Светлана доверчиво прижалась к нему.

— Я не хочу, чтобы ты подумал, что я занимаюсь этим с кем попало, — тихо прошептала она.

— Все в порядке. Я хочу, чтобы эта ночь принадлежала только тебе и мне.

— Я знаю, но хочу, чтобы ты поверил мне…

— Я никому не верю.

Ее брови резко взметнулись вверх. Она закинула руки ему на шею, глядя в глаза. Они долго стояли, обнявшись. Затем он перенес ее в комнату и уложил на кровать.

Кончиками пальцев она погладила его по щеке.

— Будь паинькой, оставь меня сейчас, хорошо? — Она слегка шлепнула его и отодвинулась подальше. — Уходи. Я очень устала. После всего, что сегодня произошло, я должна побыть одна и все обдумать. Ты мне нравишься, ну а поцелуи оставим на потом…

В полумраке небольшого холла на третьем этаже отеля «Шехерезада» в мягком глубоком кресле сидел Фархад, смуглый, весьма крепкий азиат с плоским лицом и прямыми волосами. Он был слишком взволнован. Некогда любимая мелодия, доносившаяся из глубины отеля, его раздражала. Он знал, что Светлана Никольская только что вселилась в номер люкс. С ней находился журналист Лукашин. Об этом ему сообщил Мустафа, который следил за ними.

Настенные часы показывали двадцать два часа сорок пять минут. В двадцать три часа должна появиться дежурная по этажу и выгнать постороннего из номера.

Он сверлил мрачным взглядом дверь люксового номера, еле сдерживая себя от ярости. Неожиданно из номера вышел Лукашин и с понурым видом направился к лифту.

Фархад вынул из кармана смартфон и позвонил:

— Мустафа, этот репортеришка направляется к выходу. Сделай так, чтобы он надолго забыл дорогу к моей девушке, — требовательно произнес он.

Вне себя от негодования, Фархад вошел в номер. Полураздетая Светлана лежала поверх покрывала на кровати.

— Зачем тебе этот парень? — сквозь зубы процедил Фархад. — Ведь у тебя есть я.

Девушка нахмурилась.

— Уходи. Ты уже надоел мне своим приставанием, — надменно и цинично выговорила она.

— Мне неприятно это слышать, — с огорчением раздраженно произнес он. — Ты еще не знаешь меня. Я могу пойти на крайность.

— Неужели? — засмеялась она, сверкая изумрудными глазами. — Это угроза?

— Только напоминание. Ведь мы связаны одной веревочкой. Ты забыла?

Светлана встала с кровати и надела платье.

— Соглашение наше помню, — тяжело проговорила она, и ее большие глаза блеснули двумя холодными льдинками.

Уловив ее бездушный взгляд, он скривил кислую гримасу.

— Ну ладно. Угрожать не собираюсь. Хочу, чтобы была со к мной по доброй воле.

— В таком случае, слушайся меня, не перечь. Делай то, что я скажу, — резко сказала она.

— Слушаю тебя, моя королева. Ты ведь знаешь, я готов за тебя жизнь отдать, — солгал он.

— Не нужна мне твоя жизнь, — нахмурилась она и села в кресло. — Ты зачем спалил мой дом и автомобиль? Ведь я сразу догадалась, кто это сделал.

— Я все компенсирую. А сжег его ради твоего же блага.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась к отцу. Так знай, этого не будет никогда, пока он живет в том доме.

— Не огорчайся, моя королева. Для тебя я построил огромный особняк, который не хуже дворцов крупных чиновников из правительства.

На ее лице мелькнула лукавая усмешка.

— И где же он?

— Поехали, покажу.

— А какой в этом смысл? Ведь я не люблю тебя, — сказала она, делая ему больно.

Мужчина смотрел ей в глаза.

— Было время, когда ты делила со мной постель. И тогда не любила?

— Не знаю, — вымолвила она и пожала плечами. — Но теперь наши отношения зашли в тупик. Фархад, мы разные люди и не сможем быть вместе. У нас нет будущего.

— Ты слишком молода и мало что понимаешь в жизни.

— Увы. Кое-что поняла. Поэтому уходи.

— Дай время, и я докажу, что ты не права.

— Прошу уйди, — резким тоном заявила она.

Фархад от волнения покраснел, скулы напряглись. Он готов был на нее наброситься и избить. Но тогда он потеряет все.

— Да пойми же меня, ведь я люблю тебя. — От внутреннего напряжения он судорожно сглотнул слюну.

— Ты надоедаешь мне и становишься противен, — произнесла она грозно. И тут же истерично рассмеялась. Было видно, что у нее нарушена психика.

Фархад оказался в унизительном положении и хорошо это понимал. Он ошалело попятился к двери и растерянно заморгал. Он никак не ожидал от нее таких слов.

— Ты меня убиваешь! — схватившись за голову, воскликнул мужчина и опустился на колени.

Плечи его подрагивали. Фархад был опытным покорителем женских сердец и за свою жизнь многих обманул. Со Светланой он вел свою игру. Конечно, он испытывал глубокие чувства к этой девушке. Но истинной целью была женитьба на ней, чтобы объединить капиталы с ее отцом, крупным дельцом с полумиллиардным состоянием.

Девушка тяжело вздохнула, встала с кресла, приблизилась к стоявшему перед ней на коленях Фархаду и, обхватив его голову, прижала к горячему животу.

— Если я королева, то ты, как подданный, дай клятву в верности. Поклянись исполнять все мои приказы…

— Издеваешься надо мной?

— Нисколечко.

— Ладно. Клянусь…

Фархад взял ее на руки и отнес на кровать. Постель была мягкая и прохладная. Он аккуратно опустил ее на зеленое бархатное покрывало, длинные пряди ее волос разлетелись огненно-рыжим веером. Мужчина лег рядом, поцеловал и прижал к себе. Его запах, тело и объятия возбуждали ее…

Ранним утром, когда мужчина собрался уходить, Светлана сказала:

— Особняк оформишь на мое имя.

— Это будет в том случае, если ты станешь моей женой, — заявил он.

Девушка ухмыльнулась.

— Я подумаю, — вымолвила она, понимая, что, если хочет добиться своей цели, должна флиртовать с ним, позволять любить себя, обещать выйти за него замуж. Но в то же время периодически показывать свой взбалмошный характер, в отношениях с ним создавать атмосферу непредсказуемости, в общем, делать все, чтобы держать азиата в подвешенном состоянии и на привязи, чтобы можно было манипулировать им в своих интересах. Но зачем она это делала? Связавшись с Фархадом, она запуталась в жизненных обстоятельствах и в их отношениях. Ведь она его не любила. Он соблазнил ее, когда она была под воздействием легкого наркотика. И тогда наделала много разных глупостей, о которых теперь сожалела. Светлана боялась даже себе в этом признаться. Она желала погибели родному человеку. Эта мысль засела в ее голове, не давала покоя и пугала тем, что вообще пришла ей в голову.

Фархад молча вышел из номера. Прежнее волнение исчезло, и он почувствовал спокойствие и легкость во всем теле. Молодая женщина, которую он так долго добивался, подарила ему радость. Отношения с ней вновь наладились. Дело осталось лишь за малым — оформить их взаимоотношения во дворце бракосочетания.

Двигаясь по коридору, он подумал о Жанне Муромцевой, но она надоела ему, как и множество других красивых женщин, которых он использовал в своих меркантильных интересах. Все они были ему безразличны. Теперь он принадлежал Светлане. Именно она затронула те чувства его сложной, богатой противоречиями натуры, которые не удавалось всколыхнуть ни одной женщине.

Частный сыщик Кирюхин, засунув руки в карманы брюк, не спеша двигался по пешеходной дорожке. После дневной суеты на работе он решил немного проветриться. Прохожих было мало, по дороге то и дело шныряли автомобили. Он свернул на тихую улочку, ведущую в спальный район. Кое-где в окнах частных домов уже загорелся свет. Кирюхин приблизился к глухому металлическому забору и открыл калитку. Неожиданно за соседним углом в переулке послышалась ругань. Не удержавшись от любопытства, он заглянул туда и увидел, что трое парней бьют мужчину, который с трудом отбивается.

Кирюхин подступил ближе.

— Ребята, это нечестно, когда трое на одного.

Один из троих, плотный крепыш с бычьей шеей и шрамом на левой щеке, грозно заорал:

— Заткнись! А то и тебя сейчас зашибу!

— А ты попробуй, — отреагировал сыщик.

Озлобленный, крепыш двинулся на него и с ходу попытался заехать в лицо, но Кирюхин ловко отклонил голову и кулак просвистел мимо. В ответ сыщик профессионально врезал ему в челюсть. Крепыш потерял равновесие и завалился на бок, потом, опираясь обеими рукам и о землю, злобно, будто собака, зарычал. Кирюхин опешил и отступил на шаг. Крепыш начал подниматься, в его руке блеснуло лезвие выкидного ножа. Сыщик дарил ногой по запястью, и нож отлетел в сторону. Крепыш выругался и, разъяренный, вновь набросился. Но Кирюхин уклонился от мощного свинга и в ответ нанес сокрушительный удар в солнечное сплетение. Крепыш захрипел, согнулся и упал возле соседнего забора.

В этот момент сыщик увидел, что на него налетает волосатый верзила. Он попытался увернуться от надвигающегося кулака, но не успел и почувствовал мощный, словно кувалдой, удар в плечо. Поморщившись от боли и уйдя от повторного удара, Кирюхин вовремя сообразил нырнуть под его правую руку. Кулак верзилы просвистел рядом с ухом, а сыщик врезал ему по печени. Парень взвыл и рухнул как подрубленный.

А в этот момент третий, худощавый белобрысый парень, мгновенно оценив обстановку, вынужден был трусливо бежать восвояси.

Кирюхин подошел к нетвердо стоящему на ногах мужчине и внимательнее пригляделся к нему: его лицо было разбито, местами сочилась кровь, один глаз заплыл.

— Как себя чувствуешь? — спросил он.

— Более-менее. Только голова немного болит и лицо саднит, — ответил мужчина.

Кирюхин покачал головой.

— Как тебя зовут?

— Федор.

— Меня Николай Николаевич. Вижу, сильно досталось. Предлагаю пойти ко мне. Я тут рядом живу. Дома есть аптечка, приведешь себя в порядок.

— Не возражаю, — произнес Лукашин.

Они вошли в дом. Кирюхин достал необходимые медикаменты. Гость скрылся в ванной комнате, а спустя несколько минут вошел в кухню, где на столе стояли две чашки с горячим кофе.

— Присаживайся и выпей, будет легче, — предложил хозяин дома.

Лукашин опустился на стул и отпил из чашки.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил он и, вынув из кармана разбитый смартфон, попытался позвонить, но аппарат не функционировал.

Кирюхин с сочувствием посмотрел на гостя.

— Жаль, конечно, но не смертельно, купишь новый. Можешь воспользоваться моим, — предложил он.

— Ладно, пока обойдусь.

— Объясни, что им от тебя нужно было? — спросил хозяин дома.

— Понимаете, я репортер и владелец независимой газеты «Простор», — начал объяснять Лукашин. — Собираю материал о коррупции в органах власти. Провожу независимое расследование. Репортажи печатаю в газете, и один из них я недавно опубликовал. Если не ошибаюсь, сегодняшний инцидент — реакция на эту публикацию.

— Ах, вот оно что! — усмехнулся Кирюхин. — Конечно, сейчас об этом модно писать. Коррупция — излюбленная тема журналистов. Повсюду говорят и пишут о ней, а воз и ныне там. Коррупцию победить невозможно. Тебя, Федор, сотрут в порошок.

— Пока Бог миловал, — сказал Лукашин. — А кстати, кем вы работаете?

— Я подполковник полиции в отставке.

— Что-то раньше я не видел вас в городе.

— Сюда я приехал чуть более года назад. Купил дом, теперь делаю ремонт, обживаюсь.

— А где же семья?

— Пока в Екатеринбурге — по прежнему месту моей службы, но скоро супруга с дочерью и сыном должны приехать.

— Похоже, вы человек, вызывающий доверие, и я могу кое-что рассказать.

— Почему ты так считаешь?

— Вы помогли в трудную минуту и открыто пригласили в свой дом. Уважаю таких людей.

Кирюхин ухмыльнулся.

— Благодарю. Уверяю тебя, я не идеальный, но верить мне можно. Расскажи, какие материалы о коррупции у тебя есть? Я попробую помочь советом.

— Сейчас у меня есть компромат на Аристарха Истомина. Если этому материалу дать ход, то для него все может плохо закончиться.

— Это ты о депутате и кандидате в губернаторы.

— Да, именно о нем. Но он еще и владелец ресторана и ночного клуба «Emerald».

— Неужели? — протянул Кирюхин. — Время меняет людей. А ведь раньше я с ним общался. В молодости он был гораздо проще. Похоже, теперь Аристарх изменился в худшую сторону. Я видел его как-то на улице, но он сделал вид, что меня не заметил, и я понял, что он взлетел так высоко, что ему стали присуши гордыня и надменность. Впредь будь осторожней. Сегодня я случайно оказался рядом и помог тебе выпутаться из сложной ситуации. Ты отделался разбитым лицом и синяками. А ведь могло быть гораздо хуже.

Лукашин нахмурился.

— Вот и мне кажется, что инцидент с этими парнями не простая случайность. Я считаю, что это были люди Истомина. Конечно, если бы не вы, мне пришлось бы еще долго возиться с ними.

Кирюхин улыбнулся.

— Вряд ли. Троих бы ты не одолел.

Лукашин покачал головой, внимательно наблюдая за собеседником.

— Как знать, как знать…

— Думаю, они это дело так не оставят, — заметил хозяин дома. — Уж поверь моему опыту.

— Ну и что мне теперь делать? — поинтересовался гость. — Начатое журналистское расследование я бросать не собираюсь.

— А бросать его и не нужно, — сказал Кирюхин. — Надо, пойти в полицию и написать заявление о том, что на тебя напали трое парней. Думаю, полиция во всем разберется.

На этот раз Лукашин рассмеялся.

— У Истомина там есть, свои люди. Это дело замнут, а я останусь в дураках. Кроме того, в своих статьях я критикую полицию, поэтому они относятся ко мне весьма предвзято. Так и ждут, что я допущу какое-то правонарушение и они привлекут меня к ответственности.

— Тебе нанесли телесные повреждения. И эти парни должны понести наказание.

— Понятно, — произнес гость.

— Если не секрет, какой компрометирующий материал у тебя есть на Истомина? — спросил Кирюхин.

— Материал о рейдерском захвате ресторана и ночного клуба «Emerald». Как выдумаете, это веское основание, чтобы привлечь Истомина к уголовной ответственности?

— Весьма. Но нужны серьезные доказательства, — проговорил Кирюхин. — А их у тебя, как мне кажется, нет. Голословное утверждение ничего не даст.

— Откуда вы знаете, что у меня есть, а чего нет?

— Догадываюсь.

— Доказательств у меня действительно мало. Прежний владелец погиб в ДТП. Его жена рассказала мне, что у него было рентабельное предприятие. Ему поступило предложение продать его за четверть цены, но он отказался, потом были угрозы, а затем муж попал в аварию. После этого появились какие-то документы, из которых следовало, что он накануне смерти продал предприятие Истомину. Но этого не могло быть, утверждает она, муж всегда советовался с ней. Денег от продажи она так и не увидела.

— Советую обратиться в управление уголовного розыска, там изучат материалы и, если будет состав преступления, возбудят уголовное дело.

— Увы. Она уже туда обращалась и получила от них копию постановления об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду отсутствия состава преступления.

— Вообще-то мне трудно объективно судить о материалах дела, ведь я не знаю всех обстоятельств, а только с твоих слов, — проговорил Кирюхин. — Пусть она обратится в прокуратуру или в следственный комитет.

— Хорошо. Я ей так и передам, — сказал Лукашин. — А в свою очередь я намерен опубликовать по этому факту статью в газете, где собираюсь обвинить во всем Истомина.

— Пока этого делать не нужно, — сказал Кирюхин. — Тебя могут привлечь за клевету.

Лукашин погрустнел.

— Я хочу опубликовать статью об этом факте. Не буду никого конкретно обвинять, но изложу все обстоятельства этого дела. Может быть, у кого-то из правоохранителей проснется совесть.

— Тогда знай, что после этого на твоем горизонте снова замаячат молодчики с криминальным уклоном, — предупредил Кирюхин. — Но меня уже рядом не будет.

— Постараюсь обходить темные переулки, — угрюмо проговорил Лукашин и встал из-за стола. — Уже поздно, мне пора идти.

— Если возникнут проблемы, обращайся в мое агентство «Пинкертон». Но прежде не забудь сходить в травмпункт. Пусть врачи задокументируют телесные повреждения, а затем с актом медицинского заключения нужно обратиться в полицию и там написать заявление…

— Постараюсь не забыть, — буркнул Федор и покинул дом.

По совету Муромцева Кирюхин посетил Исмаила Бернштейна, владельца элитного ресторана «Миллениум». Это был невысокий плотный мужчина лет сорока, с черными как деготь волосами и мохнатыми бровями, с красным мясистым лицом, перебитым носом и хитроватыми глазами.

Кирюхин вошел в служебное помещение ресторана и увидел Бернштейна, который был без пиджака. Толстая золотая цепочка служила как бы застежкой на жилете, а галстук висел на животе под расстегнутым воротником светлой рубашки. На толстых пальцах каждой руки бизнесмена мерцали массивные золотые перстни с алмазными и изумрудными камнями. Он обожал красивые изделия из золота и драгоценных камней. Бернштейн давал своим сотрудникам ценные указания.

Кирюхин знал Бернштейна около года и за этот период выполнил несколько мелких заказов хозяина ресторана, связанных с проверкой его сотрудников. Бернштейн хорошо платил своим подчиненным, поэтому не терпел воровства на своем предприятии.

Увидев сыщика, Бернштейн велел подчиненным покинуть помещение и приветливо махнул рукой.

Кирюхин отошел в сторону, пропуская персонал, и обратил внимание на администраторшу, блондинку лет тридцати, с голубыми глазами и прекрасными шелковистыми волосами, спадающими на плечи. Он уже видел ее в обществе Жанны на фотографии, которую передал Муромцев.

Заметив взгляд сыщика, девушка игриво улыбнулась и выразительно повела бровью. Кирюхин смотрел на нее с непроницаемым лицом. Она прошла мимо, не сводя с него глаз. Он раньше встречал ее здесь, но не придавал этому значения.

Прежде чем Кирюхин успел сообразить, что к чему, Исмаил хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Проходи, дружище! Рад тебя видеть! Надеюсь, у тебя все хорошо?

— Да, все в порядке, Исмаил, — ответил сыщик. — У меня к тебе серьезное дело.

— Тогда пошли ко мне в кабинет. Все важные дела я решаю там. Здесь слишком много ушей.

В этот момент появилась администраторша.

— Исмаил Адамович, вас настоятельно хочет видеть проверяющий из санэпидемстанции.

Бернштейн сделал испуганное лицо.

— У нас что-то не так?

— Нет, пока все в порядке.

Бернштейн поднял вверх руки в театральном жесте.

— Только не сейчас, моя дорогая. Очень жаль, но мне нужно поговорить с моим другом Кирюхиным. Разыщи Якова Бейлиса. Скажи ему, чтобы он все уладил. А теперь иди и не мешай нам.

Бернштейн взял гостя под руку и повел в сторону кабинета. Сыщик обернулся и увидел, что девушка с интересом наблюдает за ним.

— Неужели Камилла тебе понравилась? — спросил Бернштейн, когда они, минуя приемную, вошли в кабинет.

— Девушка красивая, — уклончиво ответил сыщик.

— Она недурна собой, но до крайности развращена.

— Неужели?

— Должен тебя предупредить: ее парень — опасный тип. Он ловко орудует ножом, — предостерег Бернштейн и прикрыл входную дверь.

— Я тоже не подарок.

Исмаил Адамович усмехнулся.

— Не советую напрасно рисковать, — сказал он и оглядел просторное помещение. — Здесь нас никто не побеспокоит и не услышит.

Но хозяин ресторана ошибался: Камилла вошла в приемную комнату следом за ними и приблизилась к неплотно прикрытой двери кабинета. Кирюхин заинтересовал ее, и девушке хотелось узнать, какие дела могут связывать хозяина с частным сыщиком.

Бернштейн подошел к встроенному в стену бару и распахнул створки. Перед ним предстали высококачественные спиртные напитки на любой вкус.

— Выпьешь мой фирменный напиток? — спросил он.

— На работе не пью. Употребляю только минеральную воду.

— Минералка на столе, — недовольно пробурчал хозяин кабинета и плеснул в фужер сухое рубиновое вино.

Кирюхин уселся на стул, взял со стола бутылку нарзана, налил треть стакана и выпил.

Бернштейн пригубил вино и прошел к рабочему столу.

— Ты никогда не пьешь мое фирменное вино. Мне кажется это просто отвратительным. — Обиженно и тяжело вздохнув, он опустился в мягкое зеленое кресло и, почмокав губами, отпил из фужера.

Кирюхин усмехнулся.

— Послушай, Исмаил, я к тебе пришел по делу. Надо кое-что выяснить.

Выражение лица собеседника мгновенно изменилось, взгляд стал острым и настороженным.

— Я весь внимание, дорогой друг. Сделаю для тебя все, что в моих силах.

— В таком случае я хочу, чтобы ты выяснил все, что касается Фархада, фамилия неизвестна, занимается оптовой поставкой сельхозпродукции на рынки нашей области. Наверняка часть этой продукции попадает в твои закрома.

— Не скрою, это имя мне известно. Его фамилия Искандеров. Это очень ловкий проходимец. Я не видел его в лицо, но знаю, что у него есть доверенные люди, которые имеют от него хорошие деньги и никогда его не предадут. У Фархада есть кто-то во власти, который включил зеленый свет его бизнесу. И чиновник в накладе не остался.

— Ты умный человек, Исмаил. Мне нужна зацепка. Хорошенько подумай и укажи на человека, который выведет меня на Фархада.

Бернштейн на минуту задумался, потом вновь пригубил вино и сказал:

— В этом городе есть пять человек, которые, по моим данным, работают напрямую с Фархадом, и это приносит им неплохой доход. У всех у них рот на замке, но в их бизнесе есть слабое место — они имеют дело с наркотиками и все рискуют, занимаясь криминальным бизнесом. Замечу, что это для них очень прибыльное дело, которое в суммарном выражении, возможно, превышает прибыль, получаемую от продажи сельхозпродукции. Эти пятеро как будто крепкие орешки. Наиболее влиятельный из них сам пристрастился к наркотикам. Это некий Мустафа Мустафин.

— Где его найти?

Бернштейн взял со стола листок и что-то на нем черкнул.

— У него есть торговый павильон на центральном рынке, — сказал он и придвинул листочек собеседнику. — И еще, я видел его несколько раз возле отеля «Шехерезада».

Кирюхин взглянул на запись и сунул листок в карман.

— Ты с ним общаешься?

Красная мясистая физиономия Бернштейна сморщилась от отвращения.

— С этим типом я не хотел бы находиться даже на одном гектаре. Он не внушает мне доверия. Однажды я видел его в своем ресторане. Он сильно перебрал и стал приставать к девушке за соседним столиком, которая была с парнем. Эта девушка — певичка, ее зовут Светлана Никольская. Завязалась потасовка. Оказалось, Мустафа хорошо дерется и сильно отделал этого парня. Позже выяснилось, что Мустафа раньше занимался каратэ, был призером у себя на родине. Я не стал вызывать полицию. Мой помощник, Яков Бейлис, сделал из него отбивную. После этого случая Мустафа забыл дорогу в мой ресторан.

— Придется нанести визит этому разбойнику.

Хитроватые глазки Бернштейна округлились в испуге.

— Будь осторожен с ним. От этого человека можно ожидать всего.

— От меня тоже, — хмуро вымолвил сыщик. — Благодарю за информацию.

Хозяин кабинета тяжело поднялся с кресла.

— Если еще понадобится консультация, я всегда рад помочь.

Прежде чем Бернштейн проводил Кирюхина до выхода, Камилла успела покинуть помещение приемной, но в коридоре натолкнулась на Бейлиса.

— А ты что там делала? — спросил Яков и, схватив ее за горло, прижал к стене.

Камилла от неожиданности побледнела и ни слова не могла вымолвить.

— Запомни, нельзя подслушивать чужие разговоры, это нехорошо, — жестким тоном произнес он.

Мужчина сдавил ей горло, и глаза у нее закатились. Потом он разжал руку и шлепнул по щеке. Девушка пришла в себя. Увидев перед собой безжалостную физиономию Бейлиса, она содрогнулась.

— Прости, я больше не буду, — жалобно промямлила она. — Для кого собираешь информацию? — грозно прорычал он. Она молчала, опустив голову.

— Ну, говори!

Камилла почувствовала, как он словно тисками сдавил ее руку. И она призналась…

Выслушав ее, он сменил гнев на милость.

— Ладно, иди. Потом понадобишься, — проговорил он и отпустил девушку.

Яков Бейлис был предан Бернштейну и выполнял любые его задания. Три года назад Бернштейн привез Якова из Израиля. Это был среднего роста, на вид ничем не примечательный, загорелый тридцатисемилетний мужчина с черными волосами. Над высоким лбом холодно и бесстрастно сверкали, словно черные бриллианты, темные глаза. Он был хитрый и ловкий, к врагам жесток и неумолим. Его голова соображала раза в три быстрее, чем у среднестатистического мужчины. И ему была свойственна привычка неожиданно появляться там, где его никто не ждет.

Камилла Королькова, встревоженная, прошла в вестибюль. Вынув из кармана смартфон, набрала номер телефона своего возлюбленного, долго ждала, но тот не ответил.

«Куда же он делся?» — подумала она.

Камилла вышла на улицу и снова позвонила, но абонент не отвечал. Взволнованно озираясь по сторонам, она двинулась по улице и, пройдя два квартала, оказалась в уютном дворе высотного жилого здания. Перед подъездом за ней увязался какой-то подозрительный тип, но она, зная, что нравится мужчинам, не придала этому большого значения. Субъект, не выказывая желания с ней познакомиться, вошел в лифт следом.

«Возможно, совпадение», — подумала она.

Камилла поднялась на тринадцатый этаж и вышла, попутчик проследовал выше. Она приблизилась к двери квартиры, которая оказалась не заперта, и вошла внутрь. В зальной комнате, увидела на диване мужчину, вдрызг пьяного. Подойдя ближе, она склонилась над ним и стала его трясти.

— Аркаша, вставай!

Мужчина приоткрыл сонные глаза.

— Отстань, я спать хочу, — пробормотал он.

Камилла прошла в кухню, набрала в кружку холодной воды, вернулась к своему сожителю и вылила ему на голову.

Мужчина резко вскочил с дивана.

— Ты что творишь, дура?! — закричал он вне себя от негодования.

— Аркаша, я хочу, чтобы ты выслушал меня! Твой дела плохи. Бернштейн сдал тебя и твоего друга частному сыщику. Иди к Мустафе и сообщи об этом.

Мужчина тут же протрезвел.

— Подожди-ка, — буркнул он и прошел в ванную комнату, где открыл кран и обмылся холодной водой. Через несколько минут вернулся уже посвежевший. Его взгляд стал осмысленнее. — Теперь рассказывай.

Камилла в подробностях передала все услышанное из беседы Бернштейна и Кирюхина.

Выслушав ее с вниманием, Аркадий Панов, плотный загорелый мужчина с короткой стрижкой темных волос, карими глазами и шрамом на левой щеке, насторожился, мысленно переваривая полученную информацию. Панову было немногим более тридцати лет, и он работал на Мустафу — выполнял обязанности по сопровождению и охране грузов, а также грязные заказы своего хозяина. Ему часто приходилось решать вопросы силовыми методами, и для этого в его группе было несколько парней. Каждый из его бойцов побывал в местах лишения свободы. Они уже показали, на что способны, и доказали свою преданность их общему делу.

Прервав размышления, Панов посмотрел на девушку.

— Как выглядит Кирюхин? — спросил он и похлопал ладонью по дивану. — Присядь сюда.

— Он вполне симпатичный, — сказала Камилла и села рядом. — Что конкретно ты хочешь услышать от меня?

— Опиши подробнее этого Кирюхина.

— Симпатичный мужчина.

— Ты это уже сказала, — раздраженно выпалил Панов и слегка шлепнул ее по лицу ладонью.

Камилла скривилась.

— Не надо, мне больно.

— Говори!

Напуганная Камилла как могла описала Аркадию внешность сыщика.

Выслушав ее внимательно, он на минуту задумался.

— Так ты говоришь, у него узкий острый нос и хитроватые глаза?

— Да.

— Кажется, я с ним уже встречался, — проговорил Панов, вспомнив позапрошлый вечер, когда в темном переулке получил отпор от неизвестного прохожего, у которого тоже был острый нос. Тогда этот неизвестный помешал ему разобраться с Лукашиным, которого он со своими парнями должен был хорошенько проучить, чтобы не волочился за чужими невестами. После этого неудачного вечера он получил нагоняй от Мустафы и намеревался отыскать этого заступника и вернуть ему должок. Теперь он знал фамилию своего недруга.

Панов повернулся к девушке и тронул ее рукой.

— Может быть. Кирюхин и симпатичный парень, но у него слишком любопытный нос, и он уже второй раз сует его не туда, куда надо, поэтому я намерен его укоротить, чтобы впредь не лез в чужие дела.

— Уймись, Аркаша! Тебе надо лишь предупредить Мустафу, а самому отойти в сторону и не выпячиваться. Пусть буря пройдет мимо.

— Глупенькая. Моя работа и состоит в том, чтобы находиться в гуще событий. Ведь я же боец, а не куриная наседка, чтобы отсиживаться в тени.

— Аркаша, дорогой!. Мое сердце подсказывает, что это дело может плохо закончиться для тебя. Послушай меня, давай возьмем отпуск и улетим на Канары, где спокойно отдохнем от всей этой суеты и грязи.

— Не нужны мне твои «собачьи острова», есть места лучше, — нервно проговорил он.

— В таком случае поехали куда-нибудь на черноморское побережье.

Он угрюмо взглянул на подругу.

— Еще не время. Вот когда пройдет горячая пора и все успокоится, тогда будет видно.

Камилла продолжала болтать без умолку, что, впрочем, не удивляло Панова, так как все женщины, которых он встречал до сих пор, были точно такими же.

Кроме женщин Панова интересовали только две вещи: деньги и еще раз деньги. Поэтому он связался с Мустафой, который давал ему возможность хорошо зарабатывать. А когда он накопит достаточно денег, вот тогда исчезнет из этого. города и построит отель на черноморском побережье. Землю для этого он уже заранее приобрел. В той будущей райской жизни Камилле места не было. Ибо он знал всю подноготную подруги, но виду не подавал. По его сведениям, она была шлюхой, снималась в порнофильмах, а таких в жены не берут. Для семейной жизни он наметил девушку, которая к тому времени должна созреть как физически, так и в интеллектуальном плане.

Панов встал.

— Ладно, мне надо идти, — хмуро произнес он.

После его ухода Камилла еще долго сидела, о чем-то думая, а потом тяжело вздохнула и вышла из квартиры.

На улице ее окликнули из внедорожника бордового цвета. За рулем она увидела Якова Бейлиса, и сердце ее затрепетало от страха.

Аркадий Панов добрался до центрального рынка и вошел в один из торговых павильонов. Здесь он нашел Мустафу, который, обложившись ворохом бухгалтерских бумаг, сидел за небольшим столом в маленьком подсобном помещении и что-то вычислял на калькуляторе. Входная дверь в подсобку была открыта, и торговый зал им визуально контролировался.

— Что случилось? — спросил Мустафа, окинув быстрым взглядом вошедшего приятеля.

— Есть разговор.

Панов вынул из кармана носовой платок и, переминаясь с ноги на ногу, вытер струившийся по лбу пот.

Неожиданно он увидел появившегося в торговом зале Кирюхина — и растерялся. Некоторое время он стоял посреди подсобного помещения, затем резко повернулся, чтобы прикрыть входную дверь, но сделал это неуклюже, чем и привлек внимание частного сыщика.

Кирюхин обладал фотографической памятью. По шраму на щеке он сразу вспомнил крепыша, который в позапрошлый вечер угрожал ему ножом, но получил по заслугам. Мысленно он назвал его «Жофреем».

Сыщик был удивлен таким совпадением. «Похоже, этот Жофрей имеет дело с Мустафой, который в свою очередь тесно связан с Фархадом Искандеровым».

Дверь подсобного помещения открылась, из нее вышел Панов и направился к выходу. Через несколько секунд он растворился в базарной толпе. Кирюхин не стал его преследовать, так как понимал, что тот признал в нем виновника уличной драки. Теперь Мустафе о нем известно, а это означает лишь одно: сыщик полностью засвечен. «Ну что ж, — подумал он, — утерян эффект внезапности, но не утрачен эффект наглости».

Кирюхин толкнул дверь и вошел в подсобку.

На какое-то мгновение Мустафа замер, увидев непрошеного гостя, о котором ему только что поведал Панов. После небольшой паузы он поднялся, вышел из-за стола и, нахмурившись, вызывающе спросил:

— Чего надо?

Кирюхин приблизился к нему вплотную.

— Я частный сыщик. Думаю, тот парень обо мне уже рассказал.

— Не знаю ничего и знать не хочу, пес легавый. Иди отсюда…

— Оскорблять нехорошо, — изрек сыщик и нанес азиату сокрушительный удар в челюсть.

Мустафа отлетел назад и, ударившись головой о металлический шкаф, потерял сознание. Через несколько минут он очнулся.

Кирюхин нагнулся над ним.

— Я могу уйти, но знай, тебя надолго посадят, а бизнес рухнет. Ты этого хочешь? А теперь пораскинь мозгами и ответь мне: почему я так говорю?

Мустафа одной рукой взялся за голову, а другой потер затылок.

— Ну и почему меня посадят? — настороженно спросил он. Кирюхин нахмурился.

— Если ты продолжишь преследовать журналиста Лукашина.

— Пускай не волочится за чужими бабами, — вымолвил азиат.

— Ах, вот оно что! И кто же истинный жених?

Мустафа решил промолчать и не вступать в дискуссию с сыщиком.

— Не советую молчать, — изрек Кирюхин.

Мустафа отвернулся.

Сыщик внимательно оглядел собеседника.

— Назови имя жениха, и я больше тебя не побеспокою.

Наступила длительная пауза, после которой сыщик тяжело вздохнул.

— Ну что ж. Как только надумаешь со мной поговорить, позвони, — сказал он и, бросив на стол визитную карточку, вышел из подсобного помещения.

Мустафа поднялся, взял со стола смартфон и набрал номер. Через несколько секунд ответил знакомый мужской голос:

— Слушаю тебя.

— Есть новости, надо встретиться.

— Ты знаешь, где меня найти, — произнес собеседник и отключил связь.

Мустафа некоторое время о чем-то размышлял, затем сгреб бумаги и положил в несгораемый сейф. Взглянув на оставленную визитку, сунул ее в задний карман джинсов и вышел в торговый зал, где у прилавка толпилось несколько посетителей. Кивком головы он дал понять продавцу, что уходит, и вышел из торгового павильона. Через несколько минут он уже сидел за рулем внедорожника «БМВ» и, пропетляв по улицам, припарковался возле отеля «Шехерезада».

Войдя в отель и миновав фойе, Мустафа прошел по коридору первого этажа, где находилось несколько служебных помещений, и скрылся в одном из них. Это было небольшое казино, куда мог попасть не каждый, а только избранные теневые дельцы, желающие отдохнуть и пощекотать нервы. Большая комната была обставлена мягкой мебелью в восточном стиле. На полулежали бухарские ковры ручной работы с яркими рисунками. На стенах висели картины с изображением красивых арабских жеребцов и холодное оружие: сабли, секиры, кинжалы с витиеватыми узорами, изготовленные из дамасской стали. Звучала восточная музыка.

Сквозь сизый туман были видны силуэты, облепившие игральный стол. Судя по виду людей, игра была оживленной, кипела атмосфера страсти.

Нужного человека Мустафа заметил в стороне от криминальной публики. Смуглый мужчина с плоским лицом и прямыми волосами, по внешнему виду крепкий азиат, сидел в глубоком кресле и курил кальян, отрешенно уставившись в пространство. Это был сорокалетний Фархад Искандеров, имевший большой авторитет в криминальном мире.

На маленьком столике стояли пузатый графин с вином рубинового цвета и два пустых бокала. Увидев вошедшего, мужчина преобразился, отложил кальян в сторону и махнул рукой, приглашая присесть рядом.

— Мустафа, ты вовремя пришел. У меня к тебе важное дело, — ухмыляясь, сказал азиат. — Вкуси вина, кури кальян, и будешь ты и сыт, и пьян.

— Спасибо, дорогой друг. Не хочу.

— Может быть, сыграешь?

— Два месяца назад я проиграл тебе полмиллиона рублей, после этого перестал играть в азартные игры. Да и денег лишних нет. Всё в товаре и обороте, — проговорил Мустафа.

— Я тебя понимаю, но не поддерживаю. Отыгрываться все равно придется. Через пару дней появятся подходящие клиенты, я дам тебе возможность поймать удачу.

— Буду обязан, — изрек Мустафа.

Фархад улыбнулся.

— Как надежному другу, я хочу предложить тебе небольшую долю в этом отеле и должность управляющего.

— А разве ты сам не хочешь управлять отелем?

— Скоро моя будущая жена получит богатое наследство, и у меня прибавится много забот.

— Понятно. Спасибо за предложение. Что я должен для этого сделать?

— Вникнуть в работу отеля и помочь мне в одном важном деле. Об этом чуть позже, — объяснил Фархад. — А сейчас поговорим о твоих проблемах. Что случилось?

— Увы, проблемы наши общие.

— Рассказывай.

И Мустафа начал излагать…

Камилла Королькова не была такой дурой, как считал Аркадий Панов. Прекрасно осознавая, в какой среде он вращается, она ни секунды не сомневалась, что Аркадий в любой момент может исчезнуть. Ей уже тридцать три, время уходит, утекает молодость. Она еще не мама, но мечтала о малютке и о том, чтобы у ребенка был надежный и обеспеченный отец. Наблюдая за Пановым, она с горечью понимала, что с каждым днем тает надежда на семейную жизнь с этим человеком. Прежний озорной огонек светившийся в глазах любимого Аркаши, когда они оставались наедине, погас, и это не придавало ее жизни оптимизма. На Аркадия она потратила три года своей молодости и красоты.

Конечно, не все так уныло было в ее жизни: пикники на природе, бурные вечера в питейных заведениях, поездки на Канары. И это лишь малая толика тех развлечений, которые присутствовали в ее жизни, жизни с двойным дном.

Все эти радости веселого беззаботного отдыха остались в прошлом. Вот уже год она видела хмурое недовольное лицо Аркадия, пьянки, грубость, а в последнее время он стал распускать руки, был непредсказуем, пугал своей агрессией. Это ее настораживало.

Была в жизни Камиллы своя тайна. В молодости она захотела стать порнозвездой. Первоначально участие в запрещенных порнофильмах привлекало ее самим процессом раскрепощения и публичности. Но со временем остался лишь финансовый интерес. Мужчина, который втянул Камиллу в это дело, был неравнодушен к ее женским прелестям. Используя эту связь и свое очарование, она старалась заработать как можно больше денег. И тем не менее понимала, что с подобными делами надо заканчивать, пока не поздно. Но не находила в себе сил, чтобы с этим порвать. Каждый раз, когда он звонил и приглашал в студию, она шла к нему как завороженная…

И вот он опять позвонил и назначил встречу на двадцать три часа в ночном клубе «Emerald». Она подумала, что для свидания в такое позднее время это место ужасно противное. В эту пору клуб полон подвыпивших молодых людей, которые дрыгаются в зале под ритмы темпераментной музыки или, полупьяные, толкутся в фойе с сигаретами в зубах и с наглыми физиономиями пристают к девицам. Камилла терпеть не могла таких парней. Казалось бы, она, развратничая на съемках, имела дело с разными мужчинами и могла бы привыкнуть. Но нет, там для нее была работа, иная атмосфера и другой настрой. А здесь пьяная, дикая и грязная публика.

Камилла пробиралась сквозь толпу, и ее стройное красивое тело под элегантным вечерним платьем невольно сжималось от каждого прикосновения нахальных подонков, которые посылали ей вслед недвусмысленные выражения, содержавшие нескромные намеки. У нее сильно пульсировало сердце, было ощущение страха, и от этого ее слегка подташнивало. Она понимала, что это очередное испытание, которое затеял ее коварный искуситель.

Приблизившись к дамскому туалету, чтобы взглянуть на себя в зеркало, она увидела его. Он вышел из соседнего служебного помещения с этой своей чуть насмешливой улыбкой. Большие серые, с синеватым отливом глаза, короткий нос и полные губы выдавали в нем похотливость и напористость опытного сердцееда. Тридцатишестилетний Руслан Пастухов считался в криминальном мире одним из самых умных и изворотливых мошенников. У него была артистическая внешность. Он умел играть на нескольких музыкальных инструментах, любил петь и мог поддержать беседу на любую тему.

Этого человека она боялась, и тем не менее ее влекло к нему словно магнитом.

— Итак, моя красуля, — произнес он, остановившись возле нее, — вот мы снова встретились.

— Не называй меня так. Красулей звали корову у моей бабушки в деревне.

Руслан откровенно рассмеялся.

— Ты подсказала свежую идею для нового видеосюжета, — заметил он и, взяв ее под руку, повел в какое-то помещение…

После съемок Камилла, уставшая, лежала на диване. К ней подошел Пастухов.

— Мне нужно, чтобы ты привлекла к съемкам свою подругу Жанну, — сказал он. — Бросишь в ее напиток вот это… — Он положил перед ней маленькую таблетку. — Безвредная, лишь поможет ей раскрепоститься.

— Этого я не сделаю, — ответила она.

— Не будем спорить. Я готов заплатить заранее. Скажем, тысячу баксов? — Он вытащил из кармана конверт и положил перед ней. — Это задаток. А после получишь еще столько же.

— Ты хочешь, чтобы у тебя были неприятности? Ты ведь знаешь, кто у нее муж. Зачем тебе это нужно? — спросила она.

— Не задавай глупых вопросов. Она понравилась одному нашему заказчику, и ему захотелось на нее посмотреть, — проговорил Руслан. — Понимаешь, я не хочу терять причудливых, но богатых клиентов. — И, видя ее колебания, сказал: — У нас солидная студия. Без таких клиентов, как он, ты не имела бы дополнительного заработка. Кто платит, тот и заказывает женщину. Таковы наши правила.

Сомнения отняли у нее несколько минут, затем она согласно кивнула и взяла таблетку.

— Вот и договорились, — улыбнулся он. — Завтра пригласишь ее в этот ресторан на обед. Сделаешь дело, а когда увидишь, что она стала себя вести неадекватно, предложишь ей пройти в наше служебное помещение для отдыха.

— Ты будешь там? — спросила она.

Руслан цинично ухмыльнулся.

— К этому времени мы будем готовы к съемкам.

— А что будет после съемок, когда Жанна придет в себя? Я полагаю, она поднимет шум.

— Пускай возмущается сколько угодно. Но будет уже поздно, — заявил он и улыбнулся, а его серые глаза сделались вдруг холодными, как две грязные льдинки.

Кирюхин вернулся в свою контору и увидел в приемной Федора Лукашина, который оживленно беседовал с Региной Зуевой. Когда он вошел, их разговор прервался на полуслове. Оба уставились на него.

— Что-то случилось? — осведомился сыщик, глядя на Федора.

— Надо с вами переговорить.

Кирюхин толкнул дверь в свой кабинет.

— Заходи.

Лукашин с мрачным видом вошел следом.

Кирюхин прошел к столу и опустился в кресло.

— Вижу по тебе, что произошло что-то экстраординарное, — сказал сыщик.

Федор сел напротив.

— Меня вызвали в полицию и привлекают к уголовной ответственности.

— За что?

— У них есть заявление от Викентия Колдобина о том, что якобы я избил его до полусмерти. У него тяжкие телесные повреждения. На это имеется заключение медэкспертизы и двое свидетелей.

— Ты встречался с потерпевшим?

— Он сейчас в больнице. Мне показали фотографию Колдобина. Я узнал его. Это тип, который участвовал в нападении на меня в тот злополучный вечер, но потом сбежал. У него действительно разбито лицо, под глазами синяки.

— Помню, помню третьего парня, худой и белобрысый. Но мы его даже пальцем не тронули.

— Вот именно.

Кирюхин тяжело вздохнул.

— В изобретательности и хитрости им не откажешь. Они решили тебя посадить.

— Что мне делать?

— Не переживай, Федор. В полиции я расскажу, как на самом деле все произошло.

— Так они могут и вас привлечь к уголовной ответственности.

Кирюхин ухмыльнулся и, вынув из кармана смартфон, набрал номер.

— Ты на работе? — спросил он. Затем нахмурился, внимательно выслушал собеседника и заговорщицки произнес: — У меня к тебе дело. Через полчаса буду. — Вернув телефон на прежнее место, Кирюхин сообщил: — Мне нужно отлучиться на некоторое время. А ты обратился в тот вечер в травмпункт?

— Конечно, — ответил Лукашин и полез во внутренний карман пиджака. — Есть медицинское заключение.

— Если я правильно понял, заявление в полицию ты не написал?

— Нет.

— А зря. Видишь, как они тебя опередили. Советую немедленно написать заявление в полицию о том, что ты подвергся нападению и избиению, и приложить медицинское освидетельствование. Попробуем посостязаться с этими отморозками. Хочу посмотреть, насколько их хватит. Я считаю, что Викентий Колдобин самое слабое звено в их обороне, и намерен этим воспользоваться, — проговорил Кирюхин и покинул офис.

В здании управления полиции в одном из кабинетов уголовного розыска за столом сидели два профессионала и беседовали вполголоса. Они знали друг друга более двадцати лет. Хозяин кабинета, майор Добычин, богатырского сложения брюнет с крупными чертами лица, в настоящее время работал старшим оперуполномоченным по особо важным делам. На вид ему было сорок с небольшим лет.

— Николай Николаевич, я знаю тебя давно, еще с тех пор, как мы начинали работать в Хотынецком РОВД, поэтому кривить душой не стану, — произнес Добычин. — Скажу честно, я давно наслышан об этом парне. Фархад — фигура скользкая. Есть информация, что он один из организаторов наркотрафика. Кто-то предупреждает его о наших оперативных мероприятиях, и поймать с поличным не удается.

— Ты слишком доверяешь своим сотрудникам, — заметил Кирюхин.

— Без доверия в нашей работе нельзя.

— Полагаю, со временем предатель обязательно засветится.

— Возможно, — согласился майор. — И тем не менее, как профессионал, я несу ответственность за промахи в работе, и исправлять их предстоит мне.

— Думаю, наши интересы в этом деле совпадают, — сказал Кирюхин. — Я хочу, чтобы ты помог одному человеку.

— Какому человеку? Поконкретней можешь объяснить?

— Вчера возбуждено уголовное дело по факту избиения Колдобина. Подозревают Федора Лукашина.

— Я в курсе, — произнес полицейский. — Ты хочешь, чтобы мы оставили его в покое? Скажу прямо, мы на это не пойдем.

— Почему?

— Лукашин нам порядком поднадоел. В своей газете постоянно критикует полицию. Но это не главное. У потерпевшего тяжкие телесные повреждения, и я считаю, виновник должен понести наказание.

— Вот именно, и я за это.

Добычин удивленно посмотрел на приятеля.

— Тогда я не понимаю, что тебе нужно.

— Я хочу справедливого наказания. Чтобы наказание понес истинный виновник, а Лукашин невиновен. Он сам подвергся нападению и получил телесные повреждения, на что есть медицинское заключение.

— В таком случае выкладывай все подробно, — предложил майор.

— Я ведь был непосредственным участником тех событий, — сказал Кирюхин и подробно изложил факты.

Выслушав приятеля, полицейский призадумался.

— Это меняет дело. Я вызову Колдобина и попытаюсь найти с ним общий язык.

— Ты рассчитываешь расколоть этого типа и узнать, кто на самом деле его избил?

— Я уверен, что мне это удастся. Ведь ты же сам мне только что рассказывал, что он сбежал с места драки. А значит, трусоват, и с такими субъектами у меня разговор короткий, — проговорил Добычин и так резко опустил огромный кулак на стол, что на нем с шумом подпрыгнули канцелярские принадлежности.

Кирюхин даже ухом не повел.

— Так и стол можно сломать. Ты будь с ним полегче, — порекомендовал он.

Полицейский усмехнулся.

— Трогать парня я не буду, но наглядно объясню.

Кирюхин встал.

— Не хотел бы я быть твоим врагом, — сказал он, повернувшись к выходу с намерением выйти из кабинета.

— Для меня врагом ты никогда не будешь, — улыбнувшись, произнес Добычин. — Погоди-ка, не уходи.

Майор подошел к служебному сейфу, открыл дверцу, вынул оттуда пухлую папку и раскрыл. Пролистав несколько страниц, он — пробежал глазами текст.

— Кажется, нашел, — сказал оперативник. — Тут в одном сообщении упоминается, что Фархад был замечен в автомобиле «Mercedes-Maybach». По номеру автомашины мы определили его владельца. Им оказался Казимир Пуришкевич, крупный бизнесмен с польскими корнями. Вот его домашний телефон и здесь же адрес… — Полицейский передал приятелю листочек. — Советую с ним встретиться, но прежде собери о нем как можно больше информации. У тебя сложится свое представление. — Майор почесал затылок. — О нем есть еще сведения. Но тебе надо встретиться с «Памятником».

— Не понял! Поясни…

— Ах да, ты не в курсе, — сказал Добычин. — Он мой начальник — легенда уголовного розыска подполковник Щербаков Василий Николаевич. За период службы раскрыл более сотни тяжких и особо тяжких преступлений. Воевал в Афгане и Чечне. Имеет кучу орденов и медалей. Получил орден «За заслуги перед Отечеством». Поэтому наши оперативники между собой прозвали его «Памятником».

Кирюхин добродушно улыбнулся.

— Теперь понятно. Я помню Щербакова. Наши пути с ним пересекались, когда я работал в уголовном розыске Хотынецкого РОВД.

— Очень хорошо. — Майор взял со стола какие-то бумаги и продолжил: — Теперь я уверен, что он поделится с тобой информацией. Извини, приятель. Но сейчас у меня нет времени, тороплюсь на совещание. Зайди как-нибудь на днях.

— Обязательно зайду, — произнес частный сыщик и вышел из кабинета.

Кирюхин сидел за рулем кроссовера «Nissan Qashqai» и глядел, как серое асфальтированное дорожное полотно стремительно набегает на его автомобиль, а затем исчезает под колесами. Проведя в дороге немногим более получаса, он въехал в поселок Знаменское, ничем не примечательный, как, собственно, и другие районные центры области. Он пересек населенный пункт по одной из крайних улиц и выехал на дорогу, ведущую в лесной массив, где за большими лиственными и хвойными деревьями скрывалась обширная усадьба.

Поместье было обнесено трехметровым забором, украшенным поверху стальными пиками. Железные ворота были открыты нараспашку. Далее дорога пролегала по извилистой березовой аллее. По пути Кирюхин увидел отдаленную лужайку и клумбы, от яркого цвета которых рябило в глазах. Аллея вывела его на бетонную площадку, на которой стояло несколько автомобилей. Среди них выделялся «Mercedes-Maybach». Возле него сыщик припарковал свой автомобиль.

Недалеко от парковки располагался огромный трехэтажный особняк, к которому вела дорожка, выложенная тротуарной плиткой. Двигаясь по ней к парадному входу, Кирюхин любовался красивыми насаждениями. Неожиданно из стоявшей на его пути беседки вышел мужчина в одежде защитного цвета. Это был брюнет среднего роста, крепкого сложения, лет тридцати, с ярко-голубыми глазами. На бледном лице застыло грозное выражение.

— Куда вы идете? — громко и требовательно спросил охранник.

— Мне нужен Казимир Пуришкевич.

— А вы кто будете?

— Моя фамилия Кирюхин. Я звонил ему, и он меня ждет. Лицо охранника мгновенно приняло доброжелательный вид.

— Вы раньше служили в отделе полиции соседнего района?

— Вы имеете в виду Хотынецкий РОВД?

Охранник утвердительно кивнул и улыбнулся.

— Я там работал в уголовном розыске, но это было так давно.

— Я наслышан о вас. Теперь вы возглавляете детективное агентство?

— Возглавляю. Ну и что?

— Мечтаю работать у вас, — выпалил охранник.

— Чем же вас не устраивает нынешнее место работы?

— А тем, что целыми днями приходится слоняться по этой усадьбе. Мне уже надоело. Без настоящего дела просто тупею. Хочется активной, интересной работы.

— Ну что ж, — произнес Кирюхин. — Подожди меня. Когда вернусь, тогда переговорим.

— Непременно подожду. А вы идите через парадный вход, — услужливо предложил он.

Высокая худая дама с лицом, похожим на гипсовую маску, открыла входную дверь. Когда сыщик представился, она без лишних вопросов повела его сквозь просторный и вычурный холл, выполненный в стиле барокко. Повсюду на стенах и потолке была роспись с античными сюжетами. Интерьер украшала роскошная позолоченная лепнина с дорогой отделкой. Кое-где виднелись мраморные статуи, которые хорошо сочетались с античными фронтонами и выполняли не только декоративную, но и практическую функцию — служили основанием для светильников.

Они прошли по коридору к личному кабинету хозяина.

— Я доложу Казимиру Стефановичу о том, что вы прибыли, — сухо произнесла дама и скрылась за дверью, которая изумила Кирюхина своей уникальной красотой.

Эта была самая дорогая межкомнатная дверь, которую он когда-либо видел. Она не уступала по своей красоте «двери Джоконды», выставленной в салоне Бухареста за 34 тысячи долларов. На этой двери был изображен мужской лик, инкрустированный кристаллами Свароиски. Такую дверь может заказать только ценитель эксклюзивных вещей и очень богатый человек.

Прежде чем поехать на встречу к Пуришкевичу, Кирюхин выяснил, что он удачливый финансовый магнат, глава успешной компании. По некоторым сведениям, его капитал превышал полмиллиарда долларов.

Сыщик узнал, что бизнесмен нуждается в профессиональных кадрах, и решил предложить ему свои услуги. По мнению Кирюхина, это был единственный повод, который давал возможность встретиться с Пуришкевичем и создать собственное представление об этой загадочной личности. Поэтому Кирюхин позвонил Пуришкевичу и договорился о встрече.

Дама распахнула перед ним дверь. Кирюхин включил свою самую обаятельную улыбку. Теперь женщина улыбнулась в ответ, и на какой-то момент сыщику показалось, что гипсовая маска, покрывавшая ее лицо, треснула.

— Входите, пожалуйста. Казимир Стефанович ждет, — сказала она.

Пуришкевичу на вид было около пятидесяти лет. Он выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий долларовый миллионер. Плотно сложен. Волосы благородного серебристого оттенка. Кожа покрыта легким загаром, а глаза практически бесцветные и безличные. Одет в один из лучших итальянских брендов мужской одежды — темно-синий костюм марки Kiton.

Кирюхин обратил внимание, что физиономия миллионера имеет сходство с ликом, инкрустированным кристаллами Сваровски, который он только что видел. И сыщик пришел к выводу, что это именно он изображен на дверном портрете.

Казимир Пуришкевич сидел в коричневом кожаном кресле за большим столом, где находилось несколько телефонов, стопка документов, канцелярские принадлежности и компьютер. Напротив стола выстроилось несколько мягких стульев. Левее входной двери на стене висел огромный плазменный телевизор. Чуть поодаль стоял шахматный столик из оникса с бронзовыми фигурами. На правой стене расположилась библиотека, в которой виднелись книги из серии «Мир литературных героев» издательства «Дейч»: Рэя Брэдбери, Курта Воннегута и Станислава Лема. Рядом копии силуэтных миниатюр работы Федора Толстого, двоюродного дяди знаменитого писателя Л. Н. Толстого. На противоположной стене фотографии предков, среди которых был даже польский генерал. А рядом висела старинная картина Великого короля Казимира III, который много сделал для развития польского государства.

Внимание сыщика привлек большой портрет красивой девушки с огненно-рыжими волосами и сияющими изумрудными глазами.

Кирюхин в одно мгновение проанализировал увиденное и пришел к выводу, кто перед ним: умный и расчетливый делец; любящий сын и патриот, почитающий своих предков и берущий пример с Великого короля Казимира III; интеллектуал, разбирающийся в классической литературе и живописи и, судя по портрету девушки, любящий отец.

Хозяин кабинета оглядел пришельца так, как миллионер рассматривает предложение, которое, возможно, будет стоить ему денег.

— Вы и есть Кирюхин? — спросил он.

— Он самый, — буркнул сыщик. — Хотите убедиться в этом и взглянуть на мои документы?

— Вы догадливы, — произнес бизнесмен.

Кирюхин приблизился к столу и протянул паспорт и патент на детективный вид деятельности.

— Присаживайтесь, — предложил хозяин кабинета. Кирюхин опустился на ближайший стул.

Пуришкевич внимательно просмотрел документы и отложил их в сторону.

— Я догадываюсь, чем вы там занимаетесь, однако я слышал об этом из других уст. Расскажите о себе подробней.

— С удовольствием, — сказал сыщик. — Увольняясь из полиции, в которой мне довелось прослужить более двадцати пяти лет, я подумал, что чем богаче становится человек, тем больше у него возникает проблем и зависимости от других людей, а значит, ему нужны определенные конфиденциальные услуги. Тогда я решил предоставить нуждающимся людям такие услуги. В результате год назад появилось агентство с громким названием «Пинкертон». Вы спросите: «Почему именно «Пинкертон»? Ответ прост — это прозвище закрепилось за мной еще в те времена, когда я работал оперуполномоченным, а потом начальником уголовного розыска в аэропорту «Кольцово». Я не питаю иллюзий, что идея создания детективного агентства была замечательной. Вовсе нет. Работая в коммерции, наверное, можно было бы заработать гораздо больше денег, и тем не менее я профессионал в сыскном деле, и это то, что я умею делать по-настоящему качественно. Признаюсь, что эта работа не при несла мне много денег, но зато я получил моральное удовлетворение. Мое агентство возьмется за любое дело по желанию клиента, если это не противоречит закону. Те проблемы, которыми мы занимаемся, люди обычно хотят разрешить в свою пользу, но не могут. Как только мы беремся за работу, проблему решаем. Гонорар за свою работу мы берем крупный, поэтому гарантируем конфиденциальность.

Когда Кирюхин замолк, чтобы перевести дыхание. Пуришкевич, несколько раздраженно заметил:

— Да, я что-то подобное уже слышал. — Потом он нажал на кнопку в столе, и в коридоре прозвенел колокольчик. — Что вы будете пить?

— На работе не пью.

— Может быть, чай, кофе…

Кирюхин кивнул:

— Кофе выпью с удовольствием.

В это время входная дверь отворилась, и на пороге появилась худая женщина.

— Ядвига, принеси нам два кофе, — распорядился хозяин дома.

Дама вкатила в кабинет тележку, на которой стояла парующая кофейница, две чашки, а чуть ниже, на второй полке, находились напитки более крепкие. Создавалось впечатление, что все это дожидалось за дверью, чтобы в нужный момент появиться в кабинете. Ядвига подкатила тележку к столу. Потом с завидной легкостью и скоростью наполнила чашки из кофейницы. Одну из них она поставила перед хозяином, а вторую в пределах досягаемости гостя. Оставив тележку возле стола, женщина торопливо покинула кабинет.

Пуришкевич смотрел на свою чашку, словно не был уверен, что с ней делать. Возникла молчаливая пауза, только где-то в доме тихо играла музыка.

— Если я чем-то могу вам помочь, — продолжил Кирюхин, чтобы расшевелить миллионера, — буду рад это сделать, и вы можете быть уверены в конфиденциальности и эффективности.

Пуришкевич, нахмурившись, взглянул на гостя и произнес:

— Если все, что вы здесь рассказали, правда, то вам повезло. Обычно я не принимаю таких типов, как вы. Но сегодня я нуждаюсь в помощи профессионала. У меня для вас есть работа. Ничего сверхъестественного. По крайней мере, ничего сверхъестественного для вас. А вот для меня, боюсь, да.

Снова наступила молчаливая пауза.

Кирюхин замер, боясь пошевелиться и выдать свои внутренние эмоции. Ведь он не ожидал, что финансовый магнат так скоро решится на сотрудничество.

После продолжительной паузы Пуришкевич посмотрел на портрет девушки.

— Это моя жена, которая осталась вечно молодой. Она умерла двадцать лет назад и оставила мне трехлетнего ребенка. Ядвига была вместо матери моей единственной дочери, и за это я ей благодарен. — Он перевел взгляд на сыщика. — Моя дочь упрямая, строптивая девчонка со своенравным характером. Полная противоположность своей матери — покорной, тихой, ласковой и добросердечной. Я не спорю, часть характера она унаследовала от меня. Я держал ее в ежовых рукавицах, с детства не баловал и пытался ей внушить, что каждый человек должен сам зарабатывать на жизнь, а не рассчитывать на средства и помощь родите-I лей. Этот урок она усвоила хорошо и во многом преуспела. Меня радует, что у нее острый аналитический ум и музыкальный талант, прекрасный голос и любовь к пению. Это дает ей шанс не пропасть и приспособиться в жизни. Мы поссорились. Не буду называть причину, это семейное. В тот раз она была не права, показала свой настырный характер и ушла из дома. У нее есть в городе свое жилище. И вот я узнаю о том, что ее дом сгорел. Причина мне не ясна. Вероятно, у нее появились враги. Она не звонит и не отвечает на мои звонки. Что я должен после этого думать? Ведь я же отец и желаю ей только добра. Мои друзья сообщили, что она выступает в городе с сольными концертами. — Пуришкевич вновь перевел взгляд на портрет. — Моя дочь как две капли воды похожа на жену.

Кирюхин посмотрел на портрет, догадываясь, куда клонит его собеседник.

— Теперь то главное, о чем я хотел вам сказать. Мне нужно, чтобы ваши люди вели за ней неотрывную слежку. Для этой цели вам необходимо использовать весь шпионский набор для скрытого наблюдения и прослушивания ее разговоров.

— Это запрещено законом, — сказал сыщик.

— Для вас закон — это я, потому что я финансирую этот заказ. В случае чего мои деньги решат любую проблему. Каждые три дня ваши отчеты должны лежать на моем столе. Я должен знать о каждом ее шаге и о тех поклонниках, которые ее окружают. Ведь среди них могут быть ловеласы, альфонсы и прочие жиголо, которых в ночных клубах и ресторанах как собак нерезаных. В случае опасности вы или ваши люди должны ее защитить. В банке будет открыт счет на ваши текущие расходы, а также вы получите субсидию на развитие деятельности вашей конторы.

— Благодарю, но у меня сейчас нет такого количества сотрудников, чтобы постоянно вести за ней наблюдение.

— Если нет, наймите. Я же вас не тороплю. Думаю, что с этим проблем не будет.

— Мне будут нужны ее полные данные, фотографии и место жительства.

Хозяин кабинета передал сыщику пухлый пакет.

— Здесь все необходимое. Приступайте к делу. Отныне вы отвечаете за нее головой.

— Такого уговора у нас не было.

Пуришкевич метнул на гостя взгляд, далекий от любящего, и отчеканил:

— Не было. Значит, будет.

Под таким напором Кирюхин вынужден был согласиться на новые условия и утвердительно кивнул.

— Пусть будет по-вашему.

Пуришкевич усмехнулся.

— Вот и хорошо. А теперь я вас не задерживаю. Меня ждут другие дела.

Сыщик покинул жилище бизнесмена в глубоком раздумье, понимая, что проблемы в его работе нарастают, как ком, и это его только зажигало. Он привык не бояться трудностей и всегда двигался им навстречу, ибо хорошо знал, что в клубке сложных проблем всегда найдется ниточка, ведущая к успеху.

Кирюхин вышел из кабинета и обратил внимание на стоящую в коридоре инвалидную коляску. «Похоже, в этом доме есть инвалид», — подумал он.

Вернувшись к своей автомашине, он обнаружил охранника, который терпеливо его дожидался.

Сыщик внимательно его оглядел.

— Как зовут? — спросил он.

— Захар Орехов.

— Давно здесь работаешь?

— Вот уже три года.

— Понимаешь, Захар. Я принимаю на работу в агентство только тех, кто имеет опыт оперативной работы в правоохранительных органах.

Охранник улыбнулся.

— В таком случае, я тот, кто вам нужен, — сказал он. — Я четыре года проработал оперуполномоченным уголовного розыска в Хотынецком отделе полиции. Но меня из-за одного подонка выгнали. Теперь, как видите, здесь околачиваюсь.

— Ну-ка, расскажи, что с тобой произошло.

— Однажды возле местного ресторана произошла драка. Главным зачинщиком был нетрезвый владелец крутой иномарки, который вел себя агрессивно. Я его задержал и доставил в отдел полиции. Он стал меня оскорблять и угрожать расправой. Мне пришлось хорошенько намять ему бока, чтобы он успокоился.

— Вот этого не нужного было делать, — заметил Кирюхин.

— Знаю, — грустно проронил Орехов. — После этого инцидента он написал заявление в прокуратуру. Там мне сказали, что это дело взял под личный контроль Муромцев. Оказалось, что жалобщик работает помощником заместителя губернатора. В газете появилась статья журналиста Лукашина, что полицейский избивает задержанных граждан. Разгорелся скандал. Меня уволили. Я пытался через суд восстановиться на прежнюю должность, но мне в этом отказали. — Охранник тяжело вздохнул. — Но я по жизни оптимист, и не унываю.

— Правильно делаешь, — сказал сыщик.

Захар Орехов усмехнулся и кивнул в сторону особняка.

— Теперь сторожу владения Пуришкевича.

— Это твой выбор, — Кирюхин пожал плечами и продолжил: — У меня сразу к тебе вопрос: Фархад часто бывает в этой усадьбе?

— Раньше приезжал часто, но в последнее время не видел.

— Ты случайно не знаешь, где он проживает?

— Знаю, — кивнул Захар. — Отсюда до него можно дойти за полчаса. Дом находится возле озера. А я живу в Знаменском, и единственная дорога, которая ведет к его усадьбе, проходит мимо моего дома.

Кирюхин похлопал собеседника по плечу.

— Что-то мне подсказывает, что мы сработаемся, — с лукавой ухмылкой сказал он. — Кстати, я слышал о тебе. Мне говорили, что ты раскрывал преступления быстро, как орехи раскалывал. Между собой преступники называли тебя «Молоток».

— Было дело и прошло. Не стоит теперь об этом вспоминать.

— Мне как раз нужны такие сотрудники.

На лице Захара появилась улыбка.

— Когда я могу приступить к новой работе?

— Считай, уже приступил, — ответил сыщик. — Но ты пока нужен мне здесь. Поэтому не увольняйся. Твоя вторая зарплата в агентстве будет начисляться с сегодняшнего дня. Главная задача — фиксировать всех, кто приезжает к Пуришкевичу. Если сможешь, прислушивайся, о чем ведут беседу. Для оформления документов приезжай в офис в любое время.

— Ну, тогда я вам подкину еще информацию, — заговорщицки произнес Орехов.

Сыщик разглядывал собеседника с искренним любопытством.

— Продолжай.

— Есть у Фархада любовница по имени Жанна. Она супруга заместителя губернатора Муромцева. Они часто появлялись в этой усадьбе. Раньше Пуришкевич любил устраивать пикники. Но потом прекратил.

— Почему?

Орехов странно посмотрел на Кирюхина.

— Хозяин в последнее время неважно себя чувствует, — тяжело вздохнул он.

— Я бы так не сказал, — возразил сыщик. — На меня он произвел впечатление вполне здорового человека.

— Это он на людях бодрится, не хочет показывать свою слабость.

— Никогда бы не подумал, — качая головой, удивился Кирюхин. — Можешь подробней рассказать про связь Фархада с Жанной?

— Об этом я знаю не много. У них любовь. Ко мне они привыкли и, не стесняясь, болтали всякое. Жанна презирает своего мужа, называла его скупым импотентом. Как-то раз они здесь развлекались, целовались и фотографировались, — проговорил Захар. — Жанна вела себя неадекватно: на нее находило беспричинное веселье, чрезмерная болтливость, смешливость и дурашливость; я заметил у нее неустойчивость при ходьбе, пошатывание из стороны в сторону; порой ее речь была замедлена, невнятна, при этом отсутствовал запах алкоголя.

— Ты прямо как по учебнику перечислил признаки наркотического опьянения, — заметил сыщик.

— Раньше это было частью моей профессии, — тяжело вздохнул Орехов.

— Я тебя понимаю, — посочувствовал Кирюхин. — Они тогда остались здесь на ночь?

— Нет. Фархад попросил меня, и я отвез их к нему домой. Там они продолжили развлечение. Я некоторое время побыл с ними, потом уехал. У них была с собой профессиональная камера для съемки, Она это дело любит.

— Что именно?

— Сниматься на фото и видео, — улыбнулся Захар. — Фархад мне как-то сказал, что они давно знакомы, до замужества она была моделью. Отсюда у нее любовь к фотографированию.

— И кто же ее фотографировал, наверное, Фархад?

— Он тоже, но в большинстве случаев это был Руслан Пастухов.

— Ты с ним общался?

— Конечно. У него в городе сеть фотостудий «Волшебный сон». Руслан мне говорил, что многим обязан Фархаду.

— Чем же?

— Фархад познакомил его с некоторыми теневыми дельцами порновидеоиндустрии в Москве и Питере. Там собран весь криминал и крутятся шальные деньги. А в нашем городе найти привлекательных девчонок, которые хотят этим зарабатывать, несложно. Вот и делайте выводы.

— У Руслана есть враги?

Захар пристально посмотрел на сыщика.

— Николай Николаевич, глубоко роете.

— Иногда приходится, — ухмыльнулся Кирюхин. — Это отпечаток моей профессии.

— Вообще-то Руслан Пастухов живет рядом с моим домом, — сообщил охранник. — И как-то неудобно стучать на соседа.

— Но ведь ты же не поклеп на него наводишь?

— Ну зачем же мне на него наговаривать напраслину, — обиделся Орехов. — Говорю чистую правду.

— Тем более, — проронил сыщик. — И давно он живет в поселке?

— Уже два года. Наш поселок современного типа, многие денежные люди понастроили коттеджи. Их прельщает наша природа: хвойно-лиственный лес, свежий воздух и озеро. Здесь можно отдохнуть от суетливой работы, — проговорил Орехов и задумчиво почесал затылок. — Я знаю одного парня, который остался недоволен теми деньгами, которые ему заплатил Руслан. Это Макс Сенцов, работает барменом в ночном клубе «Emerald».

— Посоветуй, как к нему подступиться.

— Он немного глуповат, болтлив и очень жаден до денег, — сообщил Захар. — Если ему дать на лапу, он все расскажет.

— Какой он из себя?

— Не хуже именитых американских актеров, снимающихся в голливудских фильмах: высокий, спортивный и плечистый. В обхождениях с дамами — галантный.

— Ты смотрел видео с его участием?

— Да. Это был искусно сделанный порнофильм. Мне он показался пошлым и отвратительным.

— Надеюсь, с ним была не Жанна?

— Нет. Девушка на видео была под воздействием наркотиков. Эту красотку я совершенно случайно встретил в городе. Она выходила из ресторана «Миллениум». У меня хорошая зрительная память, и я узнал ее.

— Как она выглядела?

— Блондинка лет тридцати, с голубыми глазами, прекрасными шелковистыми волосами, спадающими на плечи.

— Ты не познакомился с ней ради спортивного интереса?

— Ну что вы. Николай Николаевич, — возмутился Орехов. — Она была для меня просто загадкой. Я задал себе вопросы. Почему такая красивая женщина снимается в порнофильмах? Неужели только ради денег? Куда деваются ее женская гордость и нравственные принципы? Увы, на все эти вопросы я не нашел ответа. А я люблю разгадывать ребусы, поэтому двинулся за ней.

— Похоже, ты любитель приключений и острых ощущений, — усмехнулся Кирюхин.

— Я думаю, это осталось во мне от прежней работы опера. — На лице Орехова появилась безобидная улыбка.

— Твоя черта характера мне нравится, — изрек Кирюхин. — Итак, что было дальше?

— Вас она тоже заинтересовала?

— Только как сыщика. Мне кажется, я видел ее, — пояснил Кирюхин. — Продолжай.

— Я неотступно следовал за ней. Вскоре девушка вошла в подъезд многоэтажного дома. Мы вместе поднимались в лифте. Она покинула меня на тринадцатом этаже, я вышел на следующем. По лестнице спустился ниже. Меня привлекла квартира, из которой доносились голоса на повышенных тонах. Через некоторое время из квартиры вышел плотный мужчина с коротко стриженными темными волосами, примерно лет тридцати. Мне запомнился шрам на щеке.

— На какой?

Немного подумав, Захар уточнил:

— На левой щеке.

— Так и есть, — проронил Кирюхин. — Похоже, Жофрей имеет дело не только с Мустафой, но и с Камиллой.

— Кто такой Жофрей? — поинтересовался Захар.

— Да так, один знакомый тип, — пояснил Кирюхин. — Ты говоришь, что прислушивался к голосам. Вспомни, о чем они говорили?

Орехов призадумался.

— До меня долетали отдельные фразы.

— Какие?

— Они говорили о каком-то еврее и сыщике, который к нему приходил, а также называли Мустафу, о котором вы только что упомянули. И еще чей-то длинный нос, и этот мужчина грозился его укоротить.

— Пусть только попробует, — мрачно пробормотал сыщик.

— Что вы сказали?

— Неважно. Это я про себя. Продолжай.

— Я больше ничего не разобрал.

— Это все, что ты хотел рассказать?

— Нет. Я решил дождаться девушку, — проговорил собеседник. — Примерно минут через двадцать она вышла из дома, и возле подъезда ее окликнул мужчина, который сидел во внедорожнике бордового цвета. Мне показалось, что девушка испугалась его. Она села в машину, и какое-то время он и о чем-то говорили, а потом уехали.

— Какой номер и как выглядит водитель?

Орехов назвал номер автомашины.

— Водитель чернявый, выглядит примерно на сорок лет.

— Благодарю. Звони мне лично. Жду от тебя интересных сообщений, — сказал сыщик и передал собеседнику визитку.

Кирюхин сел в автомобиль и запустил двигатель. Прежде чем тронуться с места, услышал оклик Захара:

— Постойте!

— Ну, что еще?

— Я решил кое-что дополнить.

— Говори, — улыбнулся сыщик и заглушил двигатель. — Присаживайся в машину.

Орехов мигом оказался в салоне автомобиля.

— Дело в том, что Пуришкевич с недавнего времени не может ходить.

— Неужели? — удивился сыщик. — А ведь в доме я видел инвалидную коляску. А что с ним?

— Он попал в ДТП. После этого у него отказали ноги. Он долго лечился, но безрезультатно, даже большие деньги не помогли. Факт инвалидности он старается не афишировать. Ядвига Новак почти всегда возит его в коляске и ухаживает за ним.

Кирюхин по-приятельски хлопнул собеседника по плечу.

— Теперь ты рассказал все, что хотел?

— Кажется, все, — произнес Захар и вышел из машины.

— Ну, тогда я поехал, — сказал сыщик и вновь запустил двигатель.

Вернувшись в офис, Кирюхин увидел за столом Регину в окружении вороха служебных бумаг. У нее было много работы, ведь кроме выполнения своих непосредственных обязанностей она вела бухгалтерский учет и кадровые дела. В штате агентства состояло несколько сотрудников, которые имели большой опыт оперативной работы в органах МВД и ФСБ, но по тем или иным причинам оставили прежнюю работу.

Увидев начальника с наморщенным лбом, Регина осведомилась:

— Николай Николаевич, что произошло?

Кирюхин присел рядом и положил на стол кожаную папку.

— Мы получили нового клиента, и это обязывает нас увеличить штат. Займись этим немедленно.

— Минуточку, — сказала она и достала из настенной полки пухлую папку-регистратор с личными делами, раскрыла — ее и стала перелистывать страницы. — У нас на сегодняшний — день пять кандидатов, с двумя из них вы проводили собеседование.

— Я помню. Вызывай их на завтра, и будем оформлять на работу. А тех, с кем не беседовал, вызови на послезавтра. Я с ними познакомлюсь.

Регана улыбнулась.

— Значит, у нас дела идут в гору?

— Более чем, — ответил Кирюхин и раскрыл кожаную папку.

В глаза бросилась большая фотография дочери Казимира Пуришкевича, на которую Регана сразу обратила внимание.

— Ой, а эту девушку я видела! — вымолвила она удивленно.

— И кто же она? — спросил Кирюхин.

— Это Светлана Никольская. В ночном клубе «Emerald» она исполняет сольные программы.

Теперь Кирюхин с удивлением посмотрел на свою помощницу.

— Ты разве посещаешь ночной клуб? — осведомился он. — А я и не знал.

— Что вы! — испуганно возразила она. — Я живу рядом с этим клубом и — часто прохожу мимо. На яркую афишу с ее изображением трудно не обратить внимание.

— Ну, тогда это меняет дело, — с облегчением выдохнул Кирюхин. — Странно, что дочь Казимира Пуришкевича выступает с концертами под другой фамилией.

Регина смотрела на своего начальника в недоумении.

— А вы уверены, что это его дочь?

— Конечно. Мне кажется, что Пуришкевич рассказывал о ней искренне. Но если это не так, то он талантливый актер и великий комбинатор.

— Неужели с ней случилось что-то плохое?

— Я бы так не сказал, — произнес Кирюхин. — Просто любящий папочка решил обезопасить единственную дочь от притязаний особей мужского пола. Поэтому нашему агентству поручено вести за ней круглосуточное наблюдение и в случае необходимости ее защитить.

Кирюхин придвинул помощнице кожаную папку.

— Ознакомься с документами. И составь, пожалуйста, договор с клиентом. Я подпишу. После этого отвезешь на подпись Пуришкевичу.

— Я сделаю все в наилучшем виде, — отреагировала помощница.

Кирюхин скрылся в своем кабинете и тут же позвонил знакомому сотруднику Госавтоинспекции. От него узнал фамилию владельца бордового внедорожника. Им оказался Яков Бейлис.

Камилла Королькова сидела за столиком ресторана «Emerald» и дожидалась подругу. Она увидела, как в зал вошла Жанна. Та выглядела великолепно: прекрасная фигура, лежащие на плечах темные волосы, белые брюки и голубая блузка с V-образным вырезом, на шее колье с подвеской из пяти крупных сапфиров.

— Привет, — пропела Жанна, присаживаясь напротив подруги.

— Я рада, что ты пришла.

Появился официант в бело-черной униформе.

— Какое вино будешь пить? — спросила Камилла.

— Мне все равно, — ответила Жанна.

— Тогда, как обычно, мартини и апельсиновый сок, — проговорила Камилла, улыбаясь официанту.

— Ни разу здесь не была, — солгала Жанна, разглядывая зал. — Думаю, тебе понравится. Давай я сама буду заказывать, потому что была здесь и знаю, что вкусно, а что не очень.

— Не возражаю.

К ним приблизился официант, поставил на стол бутылку мартини и тут же ее откупорил.

— Принесите, пожалуйста, на закуску креветки в соусе и овощной салат, а затем телятину с жареным картофелем. — Она взглянула на подругу. — Тебя устроит такой заказ?

— Все отлично!

Официант удалился.

— Давай выпьем, — предложила Камилла.

— Ты пока налей в бокалы, а мне надо позвонить, — сказала Жанна и направилась в вестибюль.

Камилла наполнила бокалы и незаметно бросила в один из них маленькую таблетку, которая быстро растворилась.

Принесли заказ.

Вскоре вернулась погрустневшая Жанна.

— У тебя что-то случилось? — осведомилась Камилла.

— С мужем проблемы.

— И как только ты с ним живешь?

— Сколько с ним живу, столько и мучаюсь, — с горечью вымолвила Жанна. — Ведь я молодая, энергичная, а он холоден как рыба. Никакой фантазии, просто испускает пот.

— Прямо персонаж из фильма ужасов, — изумилась Камилла. — Давно бы развелась.

— Увы, Павел не дает развода, говорит, что любит. А мне каково ложиться с ним в постель, если я его не люблю. Так хочется найти нормального мужика, — тяжело вздохнула Жанна.

— У меня есть на примете один мужчина, Яковом зовут. Но он наводит на меня ужас.

— Неужели так страшен?!

— Наоборот, красавец, — сказала Камилла. — Но грозный и жесткий. У меня даже поджилки трясутся, когда его вижу.

Жанна просияла.

— А мне нравятся такие мужики, — ее глаза заблестели. — Познакомь.

На лице Камиллы появилась лукавая усмешка.

— Хорошо, но только не сейчас, — пообещала она.

— У меня сегодня настроение плохое, хочется напиться и забыться, — уныло вздыхая, произнесла Жанна.

— Метод радикальный, но действенный, — сказала Камилла и подняла бокал. — Давай напьемся и оторвемся от семейных неурядиц.

И они выпили…

Спустя какое-то время из ванной комнаты вышел высокий, спортивный, плечистый мужчина, совершенно голый. Это был Макс Сенцов. Обстановка помещения сияла роскошью. На полу бухарский ковер, почти беззвучный кондиционер, инкрустированный коктейль-бар, доносящаяся откуда-то мягкая музыка, и уникальное зеркало во всю стену, за которым была спрятана профессиональная видеокамера.

А на диване в томительном чувстве сладострастного ожидания лежала Жанна. Окружающий интерьер создавал атмосферу вожделения, в которую так стремилось все ее естество.

Вечером Кирюхин припарковал свой автомобиль возле ночного клуба «Emerald». Оттуда доносилась музыка, и волшебный голос певицы звучал ровно, чисто и мягко.

Он сразу узнал Светлану Никольскую и несколько минут слушал ее великолепное исполнение. Когда певица закончила выступление, ее сменил другой солист, а она скрылась за дверью, рядом с которой находился великолепный бар.

В бармене Кирюхин опознал Макса Сенцова, тот выглядел эталоном мужской привлекательности. Как отметил Захар Орехов, Сенцов был не хуже американских актеров, снимающихся в голливудских фильмах.

Кирюхин приблизился к барной стойке и сел на табурет. Бармен обратил на него внимание и подошел ближе.

— Что будете пить?

Сыщик взял в руки прейскурант.

Темноволосый, атлетически сложенный бармен лет тридцати на вид не сводил с него взгляда серых стальных глаз, глубоко посаженных на тонком жестком лице. Его мускулы играли под белой сорочкой с короткими рукавами.

Пробежав глазами ассортиментный перечень, Кирюхин произнес:

— Коктейль с ромом «Санрайз».

— Желаете немного взбодриться?

— Надеюсь. Если хотите, налейте себе за мой счет.

Бармен улыбнулся.

— Не откажусь. — Он приготовил две порции коктейля. — Вообще-то я не пью на работе. Но, как говорил один персонаж известного фильма: «За чужой счет пьют даже трезвенники и язвенники». — Он придвинул бокал посетителю и поднял свой. — За ваше здоровье!

Они выпили.

Кирюхин осведомился:

— Вы любите фильмы?

— А кто их не любит?

— С вашей фигурой надо не смотреть фильмы, а сниматься в главных ролях, — заметил сыщик.

— Раньше я снимался.

— Неужели?

— Не верите?

Кирюхин молчал, делая вид, что пытается вспомнить.

— Мне ваше лицо показалось знакомым. Кажется, я видел вас в порнофильме, — солгал сыщик. — Вы Макс Сенцов.

Бармен вскинул на него брови, его ошеломленные глаза заблестели.

— Да, Макс Сенцов это я. Но касательно порнофильма вы ошиблись и спутали меня с кем-то другим.

— Такую фигуру, как ваша, спутать невозможно, — изрек Кирюхин.

— Может быть, мы когда-то встречались. Но я вас не помню, — нахмурившись, проговорил Сенцов.

— Не напрягайте память. Я хочу, чтобы вы вспомнили одну молодую женщину.

— Их столько задень проходит, что вряд ли я смогу вспомнить ту, которая вас интересует. В основном я обращаю внимание на деньги, которыми они оплачивают заказ.

— Кстати, вы вовремя напомнили о деньгах. Я хочу купить информацию.

Бармен улыбнулся.

— Вот это другое дело. Итак, вы хотите купить информацию о молодой женщине. Кто она?

— Жанна Муромцева.

Сенцов некоторое время колебался, потом с неприязнью посмотрел на посетителя.

— Что именно вы хотите узнать о ней и кто вы?

— Считайте меня своим приятелем.

Кирюхин вынул из кармана две красные купюры достоинством каждая по пять тысяч рублей и положил на барную стойку. — Это плата за те незначительные сведения, которые останутся между нами.

— Кажется, я наслышан о вас. Вы частный сыщик.

Собеседник загадочно ухмыльнулся.

Сенцов быстро взял деньги и положил в карман.

— Что конкретно вы хотите узнать о ней?

— Меня интересуют порнофильмы с ее участием.

— Насколько мне известно, такой фильм был только один, — солгал Макс.

— Откуда вы знаете?

— Как-то Руслан Пастухов обмолвился, что у него есть копия, записанная на цифровом видеодиске, где Жанна с одним парнем выделывают разные штучки. А сняли они его ради собственного удовольствия.

— Вы видели этот фильм?

— Он мне его показывал.

— Кто был партнером у Жанны?

— Я его не знаю, — опять солгал Макс. — Это был азиат в маске.

— Где находится копия?

— Конечно у Руслана. А где же еще?

— У меня есть клиент, который готов купить этот фильм за большие деньги, — заявил сыщик.

— Я рад бы помочь, но не смогу.

— Где он хранит видеодиски с порнофильмами?

— Дома. У него там полная видеотека.

— Вы уверены?

— Конечно. Руслан никого не боится. У него есть пистолет и надежная «крыша».

— Откуда вы об этом знаете?

— Как-то он был в нетрезвом виде и в разговоре со мной обронил. Я понял, что он таким образом меня предупредил, чтобы я лишнего не болтал.

— Что вам еще известно о Пастухове?

— Это достаточно проворный парень. Руслан умеет делать деньги. Порнофильмы и наркотики его подпольный бизнес. Он участвует и в других авантюрах, но мне об этом ничего не известно. У него полно разных идей криминального свойства. Как-то он пытался втянуть меня в одно мероприятие, но я отказался. После этого мы поссорились и разошлись. Понимаете, у меня молодая жена, и мы ждем ребенка. Поэтому я не хочу рисковать и втягиваться в сомнительные дела. У него был один приятель, с которым они дружили с детства, а потом вместе начинали бизнес. Так вот Руслан подставил ему подножку в одном рискованном деле, и теперь его друг сидит в тюрьме.

— Негодяй, — констатировал сыщик.

— Вот именно. Поэтому я стараюсь с ним реже встречаться.

— Вы знаете, где живет Пастухов?

— В Знаменском, — пояснил Сенцов. — Надеюсь, все останется между нами?

— Об этом можете не беспокоиться, — заверил Кирюхин. — Скажите, как можно к нему подступиться?

— Что вы имеете в виду?

— Его слабые места. Может быть, любовницы, наркотики и другие предпочтения для души и тела…

— По-моему, я вам уже много рассказал и отработал десять тысяч, которые вы заплатили, — угрюмо проговорил Сенцов.

Сыщик положил на столешницу пять тысяч рублей.

— Вот, возьмите.

Сенцов поспешно засунул деньги в карман.

— Руслан отдавал предпочтение одной красивой блондинке, и я понял, что они знают друг друга достаточно давно. Мы сняли с ней несколько фильмов. Руслан мне хорошо заплатил. — Глаза бармена вновь заблестели. — Я тогда получил истинное наслаждение.

— Почему вы решили, что они давно знают друг друга?

— Это видно было по обращению… по манере говорить. Тогда я понял, что Руслан с ней тесно связан.

— Несмотря на то, что вы…

Сенцов пожал плечами.

— А что здесь особенного? В нашем капиталистическом мире есть люди, которые на такие отношения смотрят просто. Это же бизнес. И потом, блондинка была под воздействием наркотиков.

— Почему вы так решили?

— Порой она вела себя неадекватно. От ее тела исходил жар, словно от камина.

Кирюхин поморщился.

— Вы слышали, о чем они говорили?

— Между съемками, когда я отдыхал, они уединялись и говорили тихо. Но случайно я расслышал, что после съемок они собираются ехать в загородный дом.

— Назовите ее имя и фамилию.

Сенцов хитровато ухмыльнулся.

— Не помню.

Кирюхин вскинул на него удивленные глаза.

— Хотите, чтобы я подкинул деньжат?

На лице бармена появилось наглое самодовольное выражение.

— А куда вы денетесь? Если хотите, чтобы я дальше отвечал на ваши вопросы, платите. Я ведь могу передумать, господин частный сыщик, — с сарказмом проговорил он.

Кирюхин выслушал его с выражением презрения на лице. В этот момент ему хотелось сильным ударом в скулу стереть наглое выражение с физиономии собеседника. Но он сдержал свои эмоции.

— С вас достаточно, — отрезал сыщик. — Можете не говорить. Я знаком с этой блондинкой. Ее имя Камилла.

— Верно, — удивился бармен. — Откуда вы знаете?

— От верблюда… Вы что забыли? В самом начале разговора я упомянул, что видел вас в порнофильме, — напомнил детектив и поднялся с табурета.

Бармен был обескуражен.

Прежде чем уйти, сыщик о чем-то подумал, потом взглянул на собеседника.

— Верните мои деньги, — потребовал он.

— А это еще зачем? Я их честно заработал.

Детектив вынул из кармана диктофон. Прозвучала запись их беседы…

Повисла пауза. Бармен, насупившись, слушал, и настроение его заметно ухудшалось.

Кирюхин изобразил на лице скуку и легкое презрение.

— В противном случае за вас мои деньги вернет Руслан Пастухов, — заявил он.

Физиономия Сенцова стала багровой, губы задрожали, дыхание участилось, ноздри затрепетали, по скулам заходили желваки. Казалось, еще секунда, и бармен накинется на собеседника. Но. он с трудом сдержал себя. Затем молча вынул денежные купюры из кармана и выложил на стойку.

На этот раз саркастически усмехнулся сыщик.

— Имейте в виду, запись я сохраню, — предупредил он и опустил деньги в карман. — Надеюсь, мы останемся добрыми приятелями. Ну а деньги — как приходят, так и уходят. Не жалейте о них.

Кирюхин покинул помещение бара и оказался в фойе, где увидел выходящих на улицу Светлану Никольскую и Федора Лукашина.

А в этот момент два русоволосых парня, с виду ничем не примечательных, вышли следом. За дочерью Казимира Пуришкевича велось скрытое наблюдение сотрудниками детективного агентства «Пинкертон».

Кирюхин вынул из кармана смартфон и позвонил Лукашину. — Слушаю, — откликнулся тот.

— Федор, я хочу, чтобы наш разговор не слышала твоя спутница.

— Сейчас сделаем, — ответил Лукашин. Возникла небольшая пауза, затем журналист продолжил: — Теперь мы можем говорить.

— Надеюсь, тебе не нужны лишние проблемы?

— Их у меня и так предостаточно.

— Поэтому дружеский совет: немедленно прекрати встречаться со Светланой.

— А в чем дело?

— Она дочь Казимира Пуришкевича. Знаешь его?

— Я с ним не знаком, но слышал, что он крупный финансовый магнат, — проговорил Лукашин. — Я не претендую на его богатства. Мне своего хватает. К ней у меня чисто мужской интерес. Насколько я понимаю, у нее ко мне тоже…

— Ну, гляди, я тебя предупредил. Как бы не пришлось, потом горько сожалеть.

— Не преувеличивайте опасность. С девушкой я как-нибудь сам разберусь.

Когда Кирюхин скрылся из виду, Макс Сенцов дал волю своим эмоциям и выпустил в его адрес несколько нелицеприятных слов. Внутреннее равновесие бармена было нарушено, а самолюбие уязвлено. Чтобы успокоиться, он налил полстакана виски и залпом влил в себя. Теперь этой записью Кирюхин будет держать его на крючке, используя как «шестерку» в собственных интересах. И где гарантия, что частный сыщик не заложит его при любом удобном случае.

Он понимал, что попал впросак, поэтому искал какой-нибудь выход, чтобы с достоинством выбраться из опасной ситуации, в которую по своей жадности и глупости вляпался. Чем больше он думал об этом, тем агрессивнее становился. Наполненный ненавистью и злостью к сыщику, он позвонил Жанне Муромцевой.

На улице Камиллу Королькову окликнули из внедорожника бордового цвета. За рулем она увидела Якова Бейлиса, и сердце ее заколотилось от негодования.

— Садись в машину, — потребовал он.

Камилла села в автомобиль и с возмущением выплеснула:

— Вы опять встречаете меня возле дома. Прекратите преследовать. Иначе я пожалуюсь своему парню.

Его глаза холодно блеснули.

— Ты мне угрожаешь, маленькая дрянь, — ледяным тоном сквозь зубы процедил мужчина. — А я ведь могу убить тебя.

Камилла побледнела и поняла, что не в силах ему противостоять.

— Простите меня, — в испуге вымолвила она, прижавшись к спинке сиденья и наблюдая за ним. — Я уже вам все рассказала. Что вы хотите от меня?

Бейлис показал ей фото.

— Знаешь этого типа?

— Да. — Руки ее затряслись от волнения.

— Я знаю, чем ты занимаешься, — произнес он. — Теперь будешь выделывать кульбиты под моим контролем.

— Не поняла, — выдавила она из себя.

— Сейчас все объясню, — сухо изрек он. — Твой спонсор занимается запрещенным промыслом: съемка сексуальных оргий и распространение порнофильмов в нашей стране запрещены уголовным законодательством, — проговорил Бейлис. — Поняла?

— Да, — в испуге буркнула она.

— Так вот, ядам тебе одну штучку, и ты будешь записывать на нее все разговоры с Пастуховым.

— Зачем это вам?

— Много будешь знать, долго не проживешь, — сказал он. — Не задавай глупых вопросов.

— Если он узнает, то мне конец.

— Верно. Поэтому только от тебя зависит твоя драгоценная жизнь, — проговорил он. — Не надо было впутываться в сомнительные дела.

Камилла заплакала.

— Почему вы ко мне привязались? Я просто хочу устроить свою жизнь.

— Ну что ж. Жизнь — нелегкое занятие, а труднее всего первые сто лет.

— Вам легко иронизировать, а страдать буду я.

— Мне часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось хорошо, — проговорил он. — Делай что я говорю, и избавишься от проблем.

— А может быть, я познакомлю вас со своей подругой, — неожиданно выпалила она. — Жанна красивая женщина и нуждается в надежном друге. А вы как раз тот смелый и сильный мужчина, который ей нужен. Поверьте, если вы познакомитесь с ней, не пожалеете.

— Жанна — знакомое имя, — произнес он. — Вы имеете в виду Жанну Муромцеву?

— Да, — удивилась Камилла. — Откуда вы ее знаете?

— Видел однажды. Ну что ж, я не возражаю. Познакомь меня с ней.

— Тогда поехали, я знаю, где она сейчас.

— Ну что ж, поехали, — сказал он, и внедорожник тронулся с места.

Через некоторое время автомобиль припарковался возле салона красоты «Amazonka».

— Сейчас позвоню, — сказала Камилла и набрала номер телефона подруги.

Они вышли из автомашины и вскоре увидели красивую молодую женщину, которая подошла к ним.

— Это Яков. — отрекомендовала Камилла.

— Очень приятно познакомиться, — сказала Жанна. — Может, пройдем… Сегодня годовщина, как я владелица салона. Надо отметить. Для этого у меня есть все, что нужно.

— Я не возражаю, — улыбнулся Бейлис.

Камилла развела руками.

— Извините меня, но я тороплюсь на работу, — проговорила она и поспешно удалилась.

Жанна и Яков оценивающе посмотрели друг на друга и направились в салон красоты.

Поздно вечером, проезжая на своем автомобиле мимо управления полиции, Кирюхин вспомнил о майоре Добычине и увидел свет в знакомом окне.

Войдя в кабинет, частный сыщик обнаружил, что его приятель не один. С ним общался мужчина в штатском. Кирюхин сразу его узнал. Это был начальник отдела по раскрытию особо тяжких преступлений, подполковник Щербаков, на вид крепкий мужчина пятидесяти трех лет, седовласый, среднего роста, с доброжелательным овальным лицом. В глаза бросилась ямочка на подбородке — явный признак целеустремленности, решительности и сильной воли характера. Этот толковый, опытный розыскник был по-своему красив и приятен в общении. Было известно, что Щербаков справедливый человек. К нему питали уважение как сослуживцы, так и преступники, поскольку он был человек слова. За плечами оставил более тридцати лет работы в уголовном розыске. Он всегда находил общий язык со злоумышленниками, но если злодеи пытались его обмануть или оказывали сопротивление при задержании, то начальник отдела действовал предельно жестко.

По опыту работы в уголовном розыске Щербакову почти не было равных в раскрытии особо тяжких преступлений. Он был достоин самого высокого звания, но отдельные кабинетные начальники завидовали его успехам, вставляли палки в колеса, а множество представлений на звание полковника не подписывали и задвигали в ящик служебного стола.

Они поздоровались.

— Я тебя помню, Николай, — сказал подполковник. — Как-то давно я приезжал в Хотынец, и ты помог задержать рецидивиста. Не забыл?

— Конечно, помню, Василий Николаевич, — улыбнулся Кирюхин.

Из-за стола поднялся майор Добычин.

— Ну, вот и прекрасно. Думаю, вы найдете общий язык. А мне пора в дежурную часть. Сегодня я в опергруппе, — пояснил он и, похлопав приятеля по плечу, продолжил: — Василий Николаевич в курсе наших с тобой дел. Так что можешь общаться с ним без утайки.

Добычин вышел из кабинета.

Щербаков присел на край стола.

— В «убойном» отделе, которым я руковожу, существует железное правило, что вся оперативная информация стекается ко мне. Мой девиз: «Нет преступления, которое нельзя раскрыть».

— Верно, — согласился Кирюхин.

— Теперь, Николай, будешь иметь дело со мной. У Добычина сегодня последнее дежурство в опергруппе, и он на днях переезжает в Хотынец. Его назначили начальником полиции района.

— Я рад за него.

— Сейчас уже поздно. Давай ближе к делу, — предложил Щербаков. — Надеюсь, встреча с Пуришкевичем прошла успешно?

— Как тебе сказать… — замялся Кирюхин.

— Ладно, не хочешь не говори. Тем более я ограничен во времени, — усталым голосом произнес начальник отдела. — Голова раскалывается.

— Не высыпаешься?

— Причем хронически. Завтра воскресенье, хотел поспать, но утром опять на работу, — пояснил он. — Остались еще нераскрытые преступления. — Щербаков налил из графина полстакана воды и залпом выпил. — Так вот, мы пообщались с Викентием Колдобиным, — начал подполковник. — Он оказался неплохим парнем, все выложил как на духу. Оказывается, в тот вечер, когда они напали на Лукашина, с ним были Аркадий Панов и Матвей Кабанов. От Мустафы они получили задание отловить журналиста и хорошенько отлупить, чтобы не ухаживал за чужой женщиной.

— Мне об этом уже известно, — произнес Кирюхин. — Кто эта женщина?

— Светлана Никольская.

— А кто тот неизвестный жених? Неужели Мустафа?

— Колдобин сообщил, что на Светлане Никольской хочет жениться Фархад Искандеров, — пояснил Щербаков. — Парень упомянул, что в их кругу ходят разговоры, будто Фархад намерен прибрать к рукам фирму Казимира Пуришкевича. И разрешение на свадьбу с его дочерью ему не потребуется.

— Странно, но Казимир живой и умирать не собирается, — произнес частный сыщик.

— Я задал точно такой же вопрос Колдобину, на что тот ответил, цитирую: «Для Фархада это не имеет значения. Сегодня живой, а завтра уже покойник».

— Для Пуришкевича складывается опасная ситуация.

— Это его проблема, — сказал Щербаков.

— Нужно его предупредить.

— Делай, как считаешь нужным.

Кирюхин утвердительно кивнул.

— Скажи, Колдобин признался, кто его избил?

— Конечно. Это были Панов и Кабанов. Они отплатили ему за то, что он струсил в тот вечер и сбежал. А потом велели написать заявление в полицию и обвинить в избиении Лукашина.

— Я так и предполагал, — сказал частный сыщик. — Что ты намерен делать дальше с этим материалом?

— Я уже дал задание операм отловить Панова и Кабанова. Будем привлекать их к уголовной ответственности.

— Теперь они могут ему отомстить.

— Вряд ли у них получится. Колдобин находится под охраной полиции.

— Хорошо, — одобрил Кирюхин. — В прошлый раз Добычин обещал рассказать…

— Я знаю, — перебил собеседника Щербаков и наморщил лоб. — Информация весьма любопытная. В середине девяностых годов Казимир Пуришкевич познакомился в Штатах с Ванессой Тейлор, которая была дочерью богатого воротилы — Чарли Тейлора. Казимир после долгих ухаживаний женился на ней и, получив большое приданое, стал состоятельным бизнесменом. Но ему было мало. Он решил завладеть всем богатством американского магната. Когда тесть посетил Россию, Казимир устроил ему дорожно-транспортную аварию. Чарли Тэйлор умер от травм, а все состояние перешло к единственной дочери. Исполнителем убийства был Виталий Марчук. Через год Ванесса Тейлор случайно оказалась свидетельницей разговора между Пуришкевичем и Марчуком, где упоминалось об убийстве ее отца. И в ту же минуту, под воздействием гневных эмоций, она закатила истерику, назвав их убийцами. Пуришкевич и Марчук накинулись на нее и стали закрывать рот, чтобы не слышала прислуга. Но она продолжала кричать. И Марчук случайно свернул шею хрупкой женщине. На крики прибежала Ядвига Новак, но Ванесса уже не дышала. Ночью разбитый автомобиль с ее телом был найден в кювете на сорок третьем километре трассы Орел — Брянск.

— Я хорошо помню этот случай двадцатилетней давности, — пояснил Юрюмшн — Тогда я работал в Хотынецком РОВД и выезжал на происшествие вместе со следователем Истоминым. Мы беседовали с очевидцем происшествия. Это был пенсионер, который видел, как из-за поворота выскочил легковой автомобиль, из которого на ходу выпрыгнул водитель и мастерски приземлился на обочину в траву. А автомобиль улетел в глубокий кювет, перевернулся и врезался в дерево. Затем водитель, сильно прихрамывая, подошел к машине, вытащил из салона тело молодой женщины и пересадил за руль. В это время на дороге появился внедорожник. Хромой сел в него и уехал.

— Все верно. — Щербаков устало зевнул, чуть прикрыв рот кончиками пальцев. — Этот хромой парень и был Виталий Марчук. Дело в том, что три года назад его приговорили к пятнадцати годам лишения свободы за особо тяжкое преступление, которое мне удалось раскрыть. Я часто посещал его в следственном изоляторе, приносил сигареты и кое-что по мелочи. У нас наладились доверительные отношения, и он многое поведал о других преступлениях. Но, как выяснилось позже, этот факт от меня утаил, оставил на потом, — подполковник усмехнулся. — В исправительной колонии Марчук тяжело заболел туберкулезом и попал в тюремный лазарет. Понимая, что его дни сочтены, он написал мне письмо, в котором убедительно просил приехать. Мы встретились. Он хотел, чтобы я привел ему священника. Я выполнил его просьбу. Только после этого он рассказал об этой инсценировке с аварией, в которой лично участвовал. В общем, он с потрохами сдал своего хозяина Пуришкевича, который за три года заключения ему даже пачки сигарет не прислал.

— Его признание хороший повод, чтобы возобновить расследование гибели Чарли Тейлора и его дочери Ванессы, — заявил Кирюхин.

— Мы над этим работаем, — сказал подполковник. — На днях Пуришкевич будет арестован.

— Кстати, чем закончилось уголовное дело двадцатилетней давности?

— Дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Я взял его из архива и изучил. И точно помню, что в материалах не было показаний пенсионера, о котором ты упомянул, — пояснил Щербаков. — Все было представлено так, что авария произошла по вине водителя — самой Ванессы Тейлор. Постановление о прекращении уголовного дела вынес следователь Истомин. Он же все и сфальсифицировал.

Казимир Пуришкевич готовился к встрече со своим приятелем Вячеславом Петровским, который зависел от него тем, что периодически получал из его рук крупные взятки за то, что помогал ему реализовывать экономические проекты. На этой встрече они должны были обговорить проблемы, связанные с выборами в губернаторы.

Ранее, когда Пуришкевич был вполне здоров, у него появилось желание претендовать на должность губернатора, но жизнь распорядилась иначе. Он попал в дорожно-транспортную аварию, в результате которой у него отказали ноги, хотя врачи никаких повреждений не обнаружили. Доктор пояснил, что к неподвижности конечностей привела стрессовая ситуация. Пуришкевич стал инвалидом-колясочником. И тем не менее он не лишился оптимизма, а наоборот, у него росла внутренняя потребность участвовать в выборах, но в качестве серого кардинала, чтобы вытащить на вершину административной власти Аристарха Петровича Истомина. Двадцать лет назад этот человек, работая в полиции, помог ему выпутаться из сложной ситуации, и все прошедшие годы они были в доверительных отношениях.

Сегодня Пуришкевич решил сообщить Петровскому план по устранению из предвыборной борьбы заместителя губернатора Муромцева.

Он считал, что если его замысел удастся, то останутся два кандидата, и тогда Петровский по его просьбе снимет свою кандидатуру и останется в прежней должности — председателя Законодательного собрания, а Истомин выиграет выборы и займет место в кресле губернатора. Лишь при такой расстановке Пуришкевич сможет влиять на административный ресурс и на Законодательное собрание. Он будет иметь доступ к денежным потокам, которые поступают в область на различные федеральные программы, будет влиять на законы и подзаконные акты, издаваемые областным Советом. Добьется льгот для своей компании. Таким образом, Казимир Пуришкевич, с его амбициями «Великого короля Казимира III», сможет сосредоточить экономику в своих руках — стать теневым хозяином области. Но все это будет в том случае, если его замыслы сбудутся и его люди придут к власти. А если нет?

Казимир понимал, что сильно рискует. Если к власти придут его враги, то компанию у него «отожмут». Он знал все их мошеннические финансовые схемы, ибо сам не раз ими пользовался. Поэтому у него был предусмотрен вариант, как избежать негативных последствий. До выборов ему предстояло обезопасить свою компанию, и в этой связи он тайно проводил крупную финансовую аферу. А помогал ему один из руководителей банка, в котором его компания обслуживалась.

Наступил вечер, уже смеркалось, автомобиль «Chrysler» въехал в усадьбу Пуришкевича. Свет фар погас, и вскоре на садовой дорожке появился темный силуэт.

В большой комнате, где был накрыт стол с всевозможными блюдами, в самом его конце в ожидании сидел Пуришкевич.

В комнату вошла Ядвига Новак.

— Приехал, — сообщила она. Пуришкевич махнул рукой.

— Приглашай.

Ядвига провела гостя в столовую.

— Ты пока свободна, — произнес Казимир.

Она вышла, неплотно прикрыв дверь. Потом прошла во двор, чтобы убедиться, всели в порядке. Затем, закрыв входную дверь, вернулась на прежнее место, дабы послушать, о чем беседуют Пуришкевич и Петровский. После того как Казимир попал в аварию, она часто так делала, чтобы быть в курсе его дел.

Ядвига заглянула в дверную щель и увидела, что гость сидит за столом напротив хозяина.

Петровский говорил:

— Муромцев сообщил мне, что у него неприятности. Кто-то его шантажирует. Не вдаваясь в подробности, он лишь сказал, что это связано с его женой. Но решил не поддаваться на шантаж и бороться до конца, чего бы это ему ни стоило. Он обладает большим авторитетом. Думаю, у него есть все шансы выиграть выборы, — доверительным тоном проговорил Петровский.

— Не выиграет.

— Почему?

— Сейчас готовится информационная бомба, которая должна свести на нет все его усилия избраться губернатором.

— Трудно в это поверить, — произнес Петровский. — Можешь мне объяснить более конкретно, о чем пойдет речь?

Пуришкевич самодовольно улыбнулся.

— В одной из телевизионных программ известного ведущего выйдет короткометражный документальный фильм, где пойдет речь о его супруге Жан не, употребляющей наркотики и снимающейся в порнофильмах. Возникнет вопрос: почему ее не привлекают за это к административной или уголовной ответственности? Ответ очевиден: Муромцев прикрывает жену от заслуженного наказания, используя служебное положение. Фильм покажет изнанку двойной жизни крупного чиновника и кандидата в губернаторы. Пусть избиратели увидят, кого они будут выбирать.

— Казимир, ты не хуже меня знаешь, что все касаемое семьи — это табу. Мы не можем пересекать красную черту. Это запрещенный прием.

— Это единственный способ убрать его с дороги. Иначе он не даст работать.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил Петровский. — До сегодняшнего дня компанию не трогали.

— Ты ведь знаешь, сколько мне приходится платить им каждый месяц.

Гость утвердительно кивнул.

Пуришкевич усмехнулся.

— И тем не менее моей компании не разрешили открыть завод по производству минеральных удобрений.

— Не разрешили потому, что такой завод является экологически вредным производством.

— Я знаю. Но если губернатором станет Истомин, то мы втроем решим все наши проблемы.

— Истомина я уважаю, но есть причины, по которым он не сможет выиграть выборы.

— Какие причины? — спросил Пуришкевич.

Петровский нахмурился.

— Вчера я был в Москве. Там доходчиво объяснили, что Муромцев пользуется абсолютной поддержкой в Кремле. У него большой опыт работы и авторитет. Думаю, они подключат административный ресурс и все, что потребуется для его победы. Теперь я умываю руки. В наше непростое время мне бы удержаться на своем месте.

— Ты так считаешь?

— Я в этом абсолютно уверен, — сказал гость. — Рекомендую прекратить все инсинуации в отношении Муромцева. Ибо знаю его очень хорошо. Он злопамятен. Как только Муромцев станет губернатором, полетят головы неугодных ему людей. Он напустит всех собак, чтобы найти того, кто его шантажировал.

Пуришкевич побледнел и понял, что допустил глупую ошибку, разоткровенничавшись со своим старым приятелем. Он хорошо знал, что в этой жизни верить никому нельзя.

— Надеюсь, наш разговор останется между нами?

— Не волнуйся, Казимир, я на подлость не способен, — проговорил Петровский, поднимаясь со стула.

«Так я тебе и поверил», — подумал Пуришкевич, а сам, изобразив улыбчивое лицо, спросил:

— Славик, может, выпьем и закусим, как в былые времена? Ядвига столько всего наготовила, а ты не притронулся даже к своим любимым малосольным грибочкам.

— Надо ехать. Чувствую себя неважно, — солгал гость и поднялся со стула.

Вячеслав Леонидович Петровский был осторожен и втягиваться в сомнительные дела зарвавшегося поляка не хотел. Прошлые ошибки научили его быть осмотрительным и наперед просчитывать политические ходы. Сидя третий срок в кресле председателя Законодательного собрания области, он держал нос по ветру — приспосабливался к любым политическим обстоятельствам, беспринципно меняя свои убеждения, свое поведение. Жизнь ему подсказывала, как следует вести себя в той или иной обстановке. Он сумел сработаться с двумя губернаторами, поэтому имел необходимый опыт.

Сегодня он выяснил намерения своего приятеля и теперь, как говорится, имел «козырную карту в рукаве». Мало ли как может повернуться жизненная ситуация. Во всяком случае, у него были доверительные отношения как с Пуришкевичем, так и с Муромцевым. Друзей у него никогда не было, ну а предавать приятелей или партнеров ради собственной корысти ему было не впервой.

Ядвига проводила гостя к выходу, а сама удалилась в соседнюю комнату. Она прилегла на диван и призадумалась.

Ядвига Новак попала в дом Пуришкевича совсем не случайно. В детстве она и Казимир жили в маленьком городке Гижицко, недалеко от Варшавы, и вместе ходили в одну школу. С возрастом Казимир стал проявлять к ней мужской интерес. Именно он стал ее первым мужчиной, и от него она, будучи несовершеннолетней, забеременела. Тогда Казимир настоял, чтобы Ядвига прервала беременность.

После окончания школы их пути разошлись. Казимир уехал учиться в Варшаву, а потом в Москву, а Ядвига вышла замуж. Но вскоре муж ушел от нее, потому что она не могла иметь детей. Ошибки молодости не сделали ее жизнь счастливой. В этом она винила Казимира.

Ядвига проживала с матерью. А когда мать умерла, осталась одна. В это самое время приехал навестить своих родителей Казимир. Между ними вновь вспыхнули чувства. Уезжая, Казимир позвал ее с собой, при этом честно предупредил, что не женится на ней, так как ему нужна жена, которая сможет родить детей.

Ядвиге было все равно, в качестве кого она будет возле Казимира, главное, быть рядом с мужчиной, которого любит. И она стала его содержанкой и помощницей по домашнему хозяйству.

Шли годы. Ядвига видела, как на ее глазах менялась личность любимого мужчины. Обуреваемый алчностью, он стал покушаться на чужие богатства, шел по трупам близких людей, превращался в страшного монстра.

Ядвига была женщиной глубоко верующей, доброй, надежной и верно служила своему мужчине.

Оставшуюся без матери трехлетнюю дочь Казимира Ядвига воспитывала как родную.

Светлана росла умной девочкой, видела и слышала все, что происходит в доме, — как говорится, схватывала на лету. Она сблизилась с Ядвигой, которую называла тетей. В детстве девочка часто оставалась ночевать в ее комнате, и тогда Ядвига рассказывала сказки и разные истории. В такие вечера спать они ложились поздно. Со временем эта традиция сохранилась, и у них появились женские секреты, о которых не принято говорить мужчинам.

В постоянных молитвах Ядвига просила Бога спасти душу Казимира за убиенных им людей. Эти молитвы слышала Светлана и стала задавать много неудобных вопросов, но женщина умело переводила беседу на другие темы.

Со временем Светлана получила блестящее образование, окончила престижный финансовый университет. Одновременно посещала уроки академии вокала. После окончания учебы отец ввел ее в штат своей фирмы, где она, имея врожденное финансовое чутье, стала незаменимой сотрудницей.

Светлана обладала способностью глубокого и быстрого понимания, хорошо изучила характер и настроение Ядвиги. Безошибочно определяла, когда она лжет, а когда говорит правду. Проницательность и острота ума были свойственны ей от природы. И вот под таким напором Ядвига уже не смогла скрыть истину и сняла камень со своей души — поведала Светлане всю правду о трагической гибели ее матери Ванессы и деда Чарли. Рассказ был для девушки как удар молнии. Она чуть не лишилась рассудка, и это отчасти повлияло на ее психику.

После этого жизнь Светланы изменилась. Она замкнулась в себе, разочаровалась в работе финансиста, поссорилась с отцом, ушла из дома и окунулась в творчество — стала певицей.

Звук сигнального колокольчика вывел Ядвигу Новак из задумчивости. «Казимир зовет», — подумала она и поднялась с дивана.

Но прежде направилась в прихожую комнату и, открыв входную дверь, вышла во двор. Было тихо и темно.

К ней приблизился охранник Тупиков.

— Сегодня еще кто-нибудь будет? — спросил он.

— Прием окончен. Закрывай ворота, — распорядилась Ядвига и почувствовала неприятный запах перегара, донесшийся от охранника.

— Ты выпил? — спросила она.

Зуб разболелся. Вот и пришлось хлебнуть немного водки, чтобы унять боль, — сказал он и улыбнулся. — Вы только не говорите об этом хозяину.

— Ладно, не скажу, — пообещала она. — Только не пей больше.

— Не буду, — буркнул охранник и направился в сторону ворот.

Ядвига вернулась в дом и заперла за собой дверь.

Войдя в гостиную, она увидела за столом одиноко сидящего Пуришкевича. Вид у него был усталый.

— Уже поздно, — предупредила дама.

— Отвези меня в спальню, — раздраженно попросил Казимир.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты не в настроении?

— Петровский словно ерш, скользкий и колючий, — проговорил он. — Ведет двойную игру. Хочет меня одурачить.

— Успокойся и не обращай на него внимания, — посоветовала она. — Мало ли что в его голове. Ты лучше подумай, как вернуть дочь домой.

Пуришкевич подозрительно покосился на нее.

— Ядвига, ведь я догадываюсь, откуда Светлана узнала всю правду…

— А я этого не скрываю, — призналась она. — Я вынуждена была ей рассказать, а иначе она узнала бы от чужих людей. Теперь ей надо все переосмыслить. Время меняет людей. И может быть, дочь простит когда-нибудь. Во всяком случае, тебе нужно надеяться.

— И что прикажешь после этого с тобой делать?

— Можешь убить меня, ведь тебе это не впервой. А мне терять нечего, — заявила она. — Но тогда ты останешься один на всем белом свете.

— Ты слишком глубоко вошла в мою жизнь, — признался он. — Если бы даже я хотел от тебя избавиться, то это уже невыполнимо.

Пуришкевич тяжело вздохнул, взял со стола наполненный водкой стакан и опрокинул в себя. Потом не спеша закусил квашеной капустой с маринованными грибами и пересел в инвалидную коляску.

— Вези, — приказал он.

Ядвига молча покатила коляску.

Казимир Стефанович, оставшись в комнате один, задумался и вспомнил о своей главной ошибке в жизни. Тогда, в молодости, по глупости и собственной алчности, он, польстившись на богатство тестя, приказал Виталию Марчуку лишить его жизни. А потом, из-за страха, что его изобличила жена, при содействии того же Марчука отправил и ее на тот свет.

То, что он совершил двойное убийство близких ему людей, принесло боль и страдание его душе. А то, что от него ушла дочь, стало главным его наказанием. Он потерял ее навсегда.

Казимир вдруг понял, что человек в этой жизни не вечен и все его старания обогатиться бессмысленны, ибо все нажитое преступным путем богатство в любой момент утечет к другим преступникам — ирония судьбы. Увы, таковы нравы криминального мира, в круге которого он вынужден был вращаться. По своему опыту он знал, что невозможно заработать много денег, не нарушив закон.

Оставаясь в комнате наедине со своими мыслями, Казимир Стефанович каялся в совершенных преступлениях, жаждал исцеления и молился Святому Николаю Угоднику.

Был вечер, наступили сумерки. Кирюхин только что поужинал и, выйдя на веранду, устало опустился на диван. После суетливого рабочего дня он нуждался в тишине, чтобы отдохнуть и расслабиться. Освещение в доме было включено, из окон свет проникал на веранду и в палисадник.

Со стороны улицы послышались легкие приближающиеся шаги. Калитка скрипнула, и на дорожке показалась женщина, которая поднялась по деревянным ступенькам на площадку. Входная дверь была приоткрыта.

— Хозяин дома? — прозвучал высокий звонкий голос.

— Проходите, если вы не ошиблись адресом, — отозвался Кирюхин, вставая с дивана.

Женщина с красивым лицом уверенно вошла в помещение. На вид ей было немногим более тридцати лет. Темноволосая, кареглазая, с прекрасной фигурой, одетая в приталенное васильковое платье с квадратным вырезом. На шее поблескивало колье с подвеской из пяти крупных сапфиров.

— Добрый вечер, — улыбнулась она.

— Здравствуйте, — оживился Кирюхин, не зная, как воспринимать ее визит.

Красивая брюнетка показалась ему знакомой, и в следующую секунду он вспомнил, что видел ее в порнофильме и на фотографии, полученной от Муромцева.

— Вы Жанна?

— Да.

— Что вас привело ко мне в такой поздний час?

В ее больших карих глазах появилось сердитое выражение.

— Я к вам с претензией. Прекратите за мной шпионить, иначе я приму меры и вам не поздоровится.

— Я вас не понимаю, — слукавил Кирюхин.

Она рассмеялась.

— Не притворяйтесь. Макс Сенцов все рассказал. Я знаю, вас нанял Муромцев.

— Но если знаете, то зачем пришли сюда?

— Я не желаю, чтобы меня видели в вашем офисе. Мой муж патологически ревнивый тип. Постоянно следит за мной, проверяет телефон, в машине ставит какое-то устройство, отслеживающее мое местонахождение. Так тяжело все время объяснять и оправдываться. Я решила с ним развестись, но он против. Ведет себя глупо, не понимает меня, допускает действия, лишенные всякой логики и здравого смысла. Я не хочу посвящать жизнь маразматику с большими амбициями. Мне пришлось уйти от него, а он нанял вас. Как теперь быть?

— Вы не живете дома. Наверное, вам нужно встретиться с ним и все объяснить. Ведь он любит вас, поэтому ревнует. А вы даете повод и делаете ему больно.

— Какой еще повод?

— Ну как же? Разве вы не знаете, что ему прислали порнофильм с вашим участием? И теперь его шантажируют. На носу выборы губернатора, а он один из кандидатов.

— Подождите. Не поняла. Какой порнофильм?

— Это видео с откровенными сексуальными сценами, где вы участвуете совместно с Фархадом Искандеровым. Его прислали вместе с запиской, в которой вашего супруга предупреждают, что, если он не снимет свою кандидатуру с выборов, видео покажут дочери и вообще разместят в интернете.

Лицо Жанны стало багровым, а глаза налились кровью.

— Ах ты, мерзавец! Теперь я поняла, почему ты избегаешь встреч, — в дикой злобе она выплеснула свои эмоции, но, увидев удивленную реакцию собеседника, вымолвила: — Простите. Это я не вам.

— Я не в претензии.

Наступила пауза. Гостья вынула из сумочки пачку дамских сигарет и, не спрашивая разрешения и не скрывая раздражения, закурила. Обдумав что-то, она, сделав усилие над собой, улыбнулась. Кирюхин почувствовал, что быть тем, кому адресуется эта улыбка, равносильно тому, что наступить на кабель под напряжением.

Ее длинные ресницы затрепетали.

— Вы один в доме?

— Верно. Где вы узнали мой адрес? — спросил Кирюхин.

— Это не сложно. Я позвонила кое-кому, и мне сообщили. Репутация у вас неплохая. Ведь вы работаете за деньги и беретесь за любую работу?

— При условии, что она законна и этична.

Жанна нахмурилась, о чем-то усиленно раздумывая.

— Я помню, когда Фархад сделал эту съемку. Тогда он пояснил, что она нужна ему, чтобы любоваться мной.

— И не стыдно вам?

Жанна опустила голову и промолчала.

— Думаю, он вас использовал, — сказал Кирюхин.

Она тяжело вздохнула.

— Только теперь я это поняла.

— Что вы намерены делать?

Женщина пожала плечами.

— Он сделал мне больно, теперь пусть справляется сам со своими бедами. — Она поправила прическу. — Какая же я была наивная, что позволила снимать себя во время секса.

— Похоже, вы были под воздействием наркотиков.

— В тот день мы курили кальян, и у меня было ощущение эйфории. Я поняла, что Фархад добавил в курительную смесь «травку».

Она выразительно посмотрела на Кирюхина.

— Я знаю, где Фархад хранит наркотики.

Наступила пауза. Женщина что-то обдумывала.

— Продолжайте. Я вас внимательно слушаю.

— А впрочем, зачем я вам все рассказываю? Ведь вы в полиции не работаете и ничего не сумеете сделать.

— Ко мне там прислушиваются, — многозначительно сказал сыщик.

Жанна перевела дыхание.

— У Фархада есть огромный трехэтажный особняк с колоннами, настоящий дворец. В одной из комнат подвала я видела, несколько полиэтиленовых пакетов с упаковкам и из фольги, наполненными веществом растительного происхождения зеленого цвета. Раньше он давал мне ее покурить и называл «травкой».

— Похоже, это марихуана, — заметил Кирюхин. — Вероятно, товар кому-то предназначался.

— За ним приезжал Мустафа. Были и другие люди, но мне они неизвестны.

— Где находится особняк?

— В поселке Знаменское.

— Фархад мог сделать копию вашего видео?

— Разумеется. В доме много подобных дисков, и я знаю, где они хранятся.

— Ну и где же?

— Долго объяснять. Я поеду туда и сама их уничтожу.

— Не рекомендую ехать к нему.

— Оставьте свои советы при себе, я в них не нуждаюсь, — заявила она и вышла.

Калитка скрипнула, и легкие шаги затихли в сумрачной тиши.

Вячеслав Петровский припарковал свой «Chrysler» возле ночного клуба «Emerald». В фойе его встретил Аристарх Истомин. Они были давними приятелями.

— Пройдемте со мной, — предложил Истомин.

Они вошли в маленький банкетный зал. По центру стоял сервированный стол.

— По какому поводу? — спросил Петровский.

— Когда в гостях уважаемый человек, повод всегда найдется, — весело заметил Истомин. — Прошу, присаживайтесь…

— Ну что ж, не возражаю, — согласился гость и опустился на предложенный стул.

Появилась официантка с подносом. Для начала подали черную икру и креветки в соусе, затем утку в вишневом соусе. На десерт были клубника, торт и мороженое. Спиртные напитки на любой вкус стоял и на столе. Они выпили по бокалу натурального сухого вина и больше к спиртному не притронулись.

Во время ужина Истомин на правах хозяина умело поддерживал беседу.

Петровский был здесь впервые и отметил, что на всей посуде значились загадочные инициалы «АИ» и «ФИ». Это его заинтриговало.

Когда они перешли в комнату отдыха, где был приготовлен кофе, он не удержатся и спросил об этом.

Истомин внимательно посмотрел на гостя, потом улыбнулся.

— Вы наблюдательны. Клуб и ресторан принадлежат мне и моему компаньону в равных долях.

— Кто ваш компаньон, если это не секрет?

— Фархад Искандеров.

— Не скрою, я наслышан о нем. Кажется, его родина Таджикистан?

— Да. Собственно, оттуда он и приехал в наш город пятнадцать лет назад.

— Я знаю, Фархад достаточно пронырливый и весьма состоятельный делец, — произнес Петровский.

— Он успешный предприниматель, порядочный человек и надежный друг. Когда я оставил службу в МВД по выслуге лет, именно он помог мне организовать этот бизнес, и за это я ему благодарен.

— Насколько мне известно, предприимчивые азиаты, которых полно на центральном рынке, ничего просто так не делают, — заметил гость. — Фархад не исключение.

— Вы правы, — ухмыльнулся Истомин. — Конечно, он тоже мне многим обязан. Я не раз вытаскивал его из сомнительных дел. Жизнь переменчива и сложна. Люди должны помогать друг другу, иначе они превратятся в обычных зверей.

— Согласитесь, если бы Фархад не был так богат, то, наверное, давно бы попал в тюрьму. Не правда ли? — осведомился собеседник.

Истомин продолжал простодушно улыбаться, но сердце его екнуло: «Ловушка!»

— Я понимаю, на что вы намекаете. Неужели вы думаете, что я получал от него мзду?

— Не обижайтесь. Я знаю вас как честного человека и полковника полиции в прошлом, а теперь вы уважаемый депутат и кандидат в губернаторы, — сказал Петровский. — И тем не менее я не спрашиваю вас, за какие такие заслуги вы делали ему снисхождение? Я вполне вас понимаю. Так устроена жизнь.

В высказывании собеседника Истомин заметил сарказм.

— Я вынужден внести ясность. Дело в том, что Фархада я знаю с детских лет. Мы жили в одном доме на заставе в те времена, когда мой отец, кадровый советский офицер, проходил службу в Таджикистане. Я знал его мать и отца, сверхсрочника-пограничника, погибшего в стычке с моджахедами на границе. Вскоре мы уехали оттуда и некоторое время переписывались. Через много лет мы случайно встретились, и после этого наша дружба продолжилась. Вот и все.

Петровский с недоверием покосился на собеседника.

— Как интересно складывается жизнь, почти готовый сюжет для книги, — произнес он.

Истомин отпил кофе.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — сказал он. — А теперь я желал бы услышать о главном.

— Вынужден вас предупредить, что из Москвы я привез неважные новости. В Кремле на предстоящих выборах губернатора делают ставку на Муромцева. Вам придется поубавить свои амбиции. Иначе в вашей подноготной может появиться любая неожиданность. Сами знаете, люди не без греха. В Англии говорят: «У каждого свой скелет в шкафу, который имеет скверную привычку вываливаться в самый неподходящий момент».

— Это угроза? — спросил Истомин.

— Лишь предупреждение.

— О чем вы говорили с Казимиром?

— На выборах он делает ставку на вас. Для этого предпринял меры против Муромцева.

— Какие?

— Грязный шантаж — вот его оружие! Но это может нанести вред и самому Казимиру. Знаете, наверное, как это бывает. Принцип бумеранга никто не отменял.

— Метод шантажа для меня неприемлем, — произнес Истомин. — Не понимаю Казимира. Он ведет свою игру, и, как выясняется, весьма отвратительную. После того что я сейчас узнал от вас, мое отношение к нему изменилось. Я не собираюсь участвовать в его афере. Мне нужно подумать, но я, наверное, отзову свою кандидатуру с выборов.

— Если вы действительно это сделаете, а я вижу, вы совестливый человек, то я выдвину вас на должность своего заместителя в областном Совете, — заявил Петровский. — И тогда у вас появятся шансы со временем оказаться в кресле председателя.

— В таком случае, давайте поговорим начистоту, — предложил Истомин.

— Я не возражаю…

Обговорив все детали предстоящего сотрудничества и выработав общую концепцию, они расстались на позитивной ноте.

Была поздняя звездная ночь. Фархад Искандеров ехал домой в комфортабельном автомобиле английской марки «Rolls-Royce». Его огромный дворец, который он построил два года назад, находился на берегу чудесного озера и был окружен хвойно-лиственным лесом. Ему нужно было проехать сорок километров по хорошей асфальтированной дороге, чтобы оказаться на своей усадьбе. Он нуждался в отдыхе после нервной работы. Усталость брала свое, глаза смыкались, и он вынужден был остановить автомобиль. В машине оставалась початая бутылка виски. Он отхлебнул пару глотков из горлышка и поморщился. Посидев немного и почувствовав, что взбодрился, поехал дальше. Встречных машин не было. Тихое шуршание шин и монотонное движение навели его на размышления…

Большой доход приносила сельхозпродукция, поступавшая из Средней Азии. У него была оптовая база, а мелкие предприниматели быстро разбирали товар.

Фархад был также владельцем роскошного отеля «Шехерезада» и совладельцем ночного клуба и ресторана «Emerald». В этих заведениях, которыми он заправлял, имелось несколько столов с рулетками. Все знали, что законом это запрещено, и тем не менее желающих поиграть было много. В основном его клиентами были деловые люди, которые зарабатывали деньги криминальным путем.

В преступной среде Фархад пользовался непререкаемым авторитетом, считался одним из крупных наркобаронов. С годами сеть расширялась. Известно, что наркотики вызывают быстрое привыкание, стоит лишь попробовать, и возникает потребность повторить. Доза с каждым разом увеличивается, так как не дает прежнего эффекта, которого ожидают наркоманы. Поэтому наркотики приносили колоссальную прибыль ему и мучительную смерть потребителям. На днях он ожидал поступление очередной партии запретного товара.

Полчаса назад ему позвонили и предупредили, что оперативниками готовится поездка на его усадьбу с целью обнаружения наркотиков. Поэтому Фархад стремился быстрее попасть домой, чтобы избавиться от опасной улики.

Фархад был хитрым и коварным и ничего не делал просто так. Он считал, что каждый человек, с которым имеет дело, должен приносить ему прибыль, будь то мужчина или женщина. Даже любовь он использовал для этой цели. С Жанной он познакомился давно, был ее первым мужчиной, хотел жениться, но однажды увидел, что за ней ухаживает высокопоставленный чиновник, и уступил. Жанна вышла замуж за Павла Муромцева. Фархад по-прежнему тайно с ней встречался, и через нее использовал возможности мужа в решении острых проблем. Прошло время, и теперь Жанна его не интересовала. Очередной его пассией стала Светлана Никольская.

Фархад приметил Светлану, когда сдружился с Казимиром. Он влюбился в нее и начал действовать. Однажды при проведении праздничного пикника, происходившего в усадьбе Пуришкевича, он подсыпал легкий наркотик в вино Светланы и соблазнил ее. После этого у них начался бурный роман. Фархад попросил руки Светланы, понимая, что она единственная наследница богатого поляка. Но ее отец был против брака, чем настроил против себя Фархада.

В это самое время Светлана узнала от Ядвиги, что истинным виновником смерти ее матери и деда является ее отец — Казимир Пуришкевич. О его злодеяниях девушка откровенно рассказала Фархаду, и тот предложил отомстить убийце. Светлана не возражала и обещала выйти за него замуж в случае трагической смерти отца. Фархад подстроил аварию. В результате ДТП Казимир Пуришкевич остался жив, но сильно пострадал и стал инвалидом. Теперь Светлана понимала, что совершила непоправимую ошибку, и это ее морально угнетало и вызывало в ней глубокое сожаление.

А Фархад, наоборот, вынашивал план по ликвидации Казимира Пуришкевича.

Вечером Николай Кирюхин приехал в усадьбу миллионера с отчетом о проделанной работе. Ядвига Новак препроводила его в кабинет хозяина.

Пуришкевич сидел за рабочим столом и увлеченно следил за событиями на экране телевизора.

— Здравствуйте, — сказал сыщик, входя в кабинет. — Мне подождать?

Увидев вошедшего гостя, хозяин кивнул на приветствие.

— Проходи и садись, — сказал он и отключил телевизор. Кирюхин приблизился к столу.

— Что-то интересное сообщают?

Пуришкевич поморщился, словно разжевал кислую ягоду.

— В современном мире все ненастоящее, подделка, все чувства оскорблены, не осталось ни уважения, ни умения держать слово, важны лишь деньги. Круглые сутки по телевизору то вещают о криминале, то идут сплошные сериалы про ложь, предательство, обман…

Кирюхин улыбнулся.

— А вы на это не обращайте внимания.

Казимир Стефанович тяжело вздохнул и нахмурился.

— Как не обращать внимания? Ведь я живой человек. Близкие партнеры, на которых делал ставку, — предают. А ведь партнеры должны доверять друг другу, иначе невозможно вести бизнес эффективно. Это аксиома.

Кирюхин промолчал.

После паузы Пуришкевич пристально посмотрел на гостя.

— С чем пришел?

Сыщик вынул из папки отчет и передал хозяину кабинета.

— Это я потом почитаю, — проговорил бизнесмен и отложил бумаги в сторону. — Что интересного расскажешь?

Кирюхин в подробностях изложил информацию, которую собрал за последнее время.

Пуришкевич с вниманием выслушал частного сыщика.

— Итак, у Светланы два ухажера. Об этом журналисте я уже наслышан, как-никак прессу читаю. Парень молодой, горячий, и тем не менее он не альфонс и не жиголо, так что пусть ухаживает — я не возражаю. А вот Фархаду я уже дал от ворот поворот, но он еще не угомонился, — проговорил поляк и нахмурился.

— Мне хотелось бы все-таки уточнить, какие у вас отношения с дочерью? — осведомился Кирюхин.

Плечи Пуришкевича поникли, и он опечаленно вздохнул.

— Она никогда меня не слушала и по любому вопросу имела свое мнение. Она скрытна, во всяком случае, от меня. Признаюсь, это меня очень раздражает.

— Как вы к ней относитесь?

— Я ее люблю. Но я всегда был занят работой. У меня не было времени уделять ей должное внимание. Дочерью всегда занималась Ядвига. И тем не менее я за нее ответствен перед Богом, поэтому мне пришлось вас нанять.

— Все дело в том, что дочь ненавидит вас, — сказал Кирюхин. — Причина мне пока не ясна.

— Ну что ж. Я ее понимаю. Свой выбор она сделала.

— В настоящее время именно Фархад для вас источник опасности. От него исходит угроза.

— Что вы предлагаете?

— Усильте свою охрану.

— Неужели вы не понимаете, что если меня захотят убить, то никакая охрана не спасет? — проговорил Пуришкевич. — Нужно смотреть в корень проблемы и там искать выход из создавшейся ситуации.

Было утро следующего дня. Николай Кирюхин находился в своем кабинете. Звонил подполковник Щербаков.

— Привет. У меня две новости: одна хорошая, другая плохая.

— Начинай с хорошей.

— Мы обнаружили марихуану в доме Искандерова. Фархад задержан.

— Поздравляю.

— А теперь плохая: звонила Ядвига Новак и сообщила, что из дома исчез Пуришкевич. Она пояснила, что Казимир никуда не собирался уезжать, а тем более без нее, так как он с трудом передвигается.

— То, что он инвалид, мне известно, — сказал частный сыщик.

Кирюхин уже знал об этой новости от Захара Орехова, который полчаса назад ему позвонил. Сыщик поручил Захару на месте провести частное расследование.

— Я направил туда оперативников, — продолжил подполковник полиции, — они обнаружили в садовой беседке пьяного охранника Туликова. Оказалось, вечером он выпил спиртное и уснул. Он не помнит, откуда у него взялась водка. В остатках содержимого бутылки эксперты обнаружили клофелин, который в сочетании с алкоголем ускоряет опьянение и усыпляет. Тупиков оказался крепким, поэтому для него это не закончилось летальным исходом.

— Если Казимира похитили, то должны были остаться какие-то следы в доме, — предположил Кирюхин.

— Ничего подозрительного не обнаружено, — сказал Щербаков. — Мне кажется, это инсценировка. Вероятно, ему стало известно, что мы подозреваем его, поскольку проводим предварительную проверку гибели его жены и тестя. У него не выдержали нервы, и он мог уехать на родину. Там мы вряд ли его достанем.

— Тогда не понимаю, зачем было Ядвиге поднимать тревогу раньше времени? Насколько мне известно, он ей безгранично доверяет. Она живет с ним давно, воспитывала его дочь, ухаживала за ним и вела хозяйство. Ядвига стала членом семьи и была в курсе всех дел.

— А может быть, она прекрасная актриса и с ним в сговоре.? — возразил Щербаков.

— Не вижу логики. После ее заявления вы сразу же дали ориентировку на его розыск. А ведь Пуришкевич мог и не успеть пересечь границу.

— Почему ты так думаешь?

— Да потому что я видел его вчера вечером. А Ядвига сообщила о его исчезновении сегодня утром. В его распоряжении одна ночь. Этого слишком мало.

— Ну почему же. Если все заранее подготовлено, то можно успеть, — сказал подполковник.

— Думаю, его все же похитили, но прежде подпоили охранника, чтобы не мешал, — предположил частный сыщик.

— Но с какой целью, да и кому он нужен? О его окружении мы ничего не знаем.

— Наверное, он кому-то мешал, — ответил Кирюхин. — Нужно разбираться.

— Мы этим как раз занимаемся, — заключил Щербаков, и связь прекратилась.

Сыщики детективного агентства «Пинкертон» вели наблюдение за Светланой Никольской, и микрофон в номере был специально встроен для скрытого прослушивания. Прием запрещенный, но вынужденный и, как оказалось, результативный. Теперь Кирюхин был в курсе произошедших событий. Он знал истинных убийц Пуришкевича. Его люди не теряли из виду Никольскую и Лукашина ровно до тех пор, пока те не сменили автомобиль.

Узнав об этом, Кирюхин позвонил Лукашину, но в ответ услышал лишь продолжительные гудки.

«Почему Федор не отвечает?» — думал он.

Следующий звонок частный сыщик сделал подполковнику Щербакову.

— Василий Николаевич, я знаю, где Пуришкевич.

— Ну и где?

— Его труп находится в отеле «Шехерезада». Его застрелил кто-то из троих: Мустафин, Панов или Кабанов. Задержите их сейчас, пока они не покинули отель.

— Спасибо за информацию, — ответил подполковник и тут же дал указание об их задержании. Потом продолжил: — А у нас неприятности. Из изолятора временного содержания сбежал Фархад Искандеров.

— Похоже, ему помогли, — предположил частный сыщик.

— Думаю, служебная проверка выведет на чистую воду предателя.

— Сомневаюсь, — съязвил Кирюхин. — У вас настолько все коррумпировано, что никакая проверка не решит эту проблему.

— Ты утрируешь.

— Его нельзя недооценивать. Ты должен отыскать этого таинственного Икса.

— Знаю, — произнес Щербаков.

— Он подобрался слишком близко к тебе, вернее в узкий круг сотрудников, которым ты безгранично доверяешь, — предостерег Кирюхин.

— Я уверен, среди моих подчиненных таких нет. Думаю, этот Икс сидит в руководстве управления полиции.

— Если это так, то я тебе сочувствую, — проговорил частный сыщик.

Никольская и Лукашин минут десять стояли возле парадной двери особняка, но им никто не открывал.

— Кажется, в доме ее нет, — сказала Светлана, снова нажимая на кнопку звонка.

Лукашин, вытянув шею, внимательно разглядывал окна и раздумывал, в какое из них влезть, как вдруг услышал за спиной звук работающего автомобиля.

На стоянке появилось легковое такси. Из него вышла дама с неплохой фигурой. По ней было заметно, что она следит за собой. Женщина медленно двигалась по дорожке.

— Это она? — спросил Федор. — Похоже, женщина нас не видит.

Светлана утвердительно кивнула.

— У нее близорукость.

Когда женщина приблизилась, Лукашин ее разглядел. Ядвига была высокой и худощавой. Пробивающаяся кое-где седина удивительным образом гармонировала с платиновым цветом ее волос. Черты лица можно было назвать классическими. Она о чем-то думала и до самого последнего момента их не замечала. А когда увидела, всплеснула руками.

— Девочка моя! — воскликнула она. — Как я рада, что ты вернулась!

Они обнялись.

— Твой отец пропал, — вымолвила Ядвига.

— Он умер, — пояснила Светлана.

У женщины на глазах выступили слезы. Но она поспешно смахнула их платком и пристально посмотрела на Лукашина, изучая его с головы до ног.

— Кто это?

— Знакомься, это Федор, — ответила Светлана.

Ядвига кивнула, потом не спеша достала из дамской сумочки ключ, открыла входную дверь, и они прошли в просторный холл, выполненный в стиле барокко. Стены и потолок украшали рисунки с античными сюжетами. Кое-где стояли мраморные статуи. Интерьер был оформлен роскошной позолоченной лепниной, дорогой отделкой.

— Куда-то пропала охрана. Где они? — спросила Светлана.

— Крысы, когда чувствуют грядущую катастрофу, сбегают с тонущего корабля. Так и охранники в трудную минуту бросили своего хозяина, — объяснила Ядвига.

— Вероятно, их кто-то сильно напугал, — вмешался в разговор Лукашин.

— Я тоже так считаю, — согласилась дама.

— Они работали за деньги. А жизнь дороже денег, вот и результат, — высказала свое мнение Светлана.

— Вы, наверное, голодны? — спросила Ядвига.

— Очень, — ответила девушка.

— Проходите в соседнюю комнату. Сейчас я вас накормлю, — проговорила дама и скрылась на кухне.

Лукашин, осмотрев помещение, опустился в мягкое кресло перед Светланой, которая расположилась на диване. Они находились в просторном роскошном зале. Огромные окна выходили в ухоженный парк. Точнее, даже не парк, а большой густой лес.

— Твой отец жил с размахом: шикарная обстановка, красиво и величественно, — произнес Федор.

Светлана промолчала.

— И тебе его не жаль? — задал он вопрос, который волновал его больше всего, потому что ему хотелось выяснить ее истинное отношение к отцу.

Она нахмурилась.

— Я стыжусь, что у меня такой отец, который ради собственной корысти и денег организовал убийство моего деда, а потом, когда мама обо всем узнала, умертвил ее.

— И сам поплатился жизнью, — добавил Лукашин.

Светлана задумчиво посмотрела на него, хотела что-то сказать, но промолчала.

Аркадий Панов находился в огороженном глухим бетонным забором доме на окраине города. Злые собаки охраняли территорию по периметру, поэтому посторонние лица не могли проникнуть в частное владение. Усадьба принадлежала Аристарху Истомину.

Панов услышал, как за воротами просигналил автомобиль. Он вышел из дома и открыл ворота. Черный внедорожник въехал во двор. За рулем был Мустафин. Он вышел из машины и, приблизившись к Панову, передал пачку денежных купюр.

— Держи свою долю, — произнес он. — Истомин сказал, что теперь Пуришкевич ему не нужен. Поэтому отвезешь его подальше в лес и там кончишь, а затем закопаешь, чтобы и следа не осталось. — Ладно, сделаю, — буркнул Аркадий и сел во внедорожник. На заднем сиденье находился Пуришкевич.

— Сейчас я отвезу вас в мужской монастырь, как и договаривались, — солгал Аркадий, и автомобиль тронулся с места.

Они выехали за город и направились в сторону лесной чащи.

— Вы меня не туда везете, — испуганно пролепетал Пуришкевич.

— До автотрассы эта дорога короче, — успокоил Панов.

Углубившись в лес по, проселочной дороге, внедорожник остановился возле заброшенного домика, который стоял на краю неглубокого обрыва. Внизу протекала небольшая речушка.

— Вот и приехали, Казимир, — сказал Панов. — Это твоя последняя остановка.

Пуришкевич побледнел.

— Вы обманули меня.

Панов рассмеялся.

— Так жизнь устроена, — цинично произнес он. — И ты много раз обманывал партнеров. А ведь земля круглая, и все возвращается.

— Но я все отдал и за это просил совсем немного: доставить меня в монастырь.

— Грехи можно и здесь замаливать.

Панов взвалил его на спину и перенес в обветшалую избушку, где посадил на деревянную койку возле окна.

— Посмотри, какой домик. Чем не монастырь?

— Ведь ты не будешь меня убивать? — испуганно спросил Пуришкевич.

— Тьфу на тебя. Я не собираюсь брать на себя грех. Все равно сам сдохнешь, — пробурчал Панов и вышел из домика.

Пуришкевич услышал, как заработал мотор автомобиля. Звук стал постепенно удаляться, а вскоре и вовсе затих. Он оглядел жилище и понял, что отсюда ему никогда не выбраться. Его ожидает долгая мучительная смерть от голода и жажды. В тишине до его слуха донеслось журчание воды. Он потянулся к окну и обнаружил прямо под собой обрыв. Внизу в нескольких метрах был песчаный берег, а рядом шумела неширокая речка. Сердце его тоскливо защемило — так ему захотелось холь. И тут же вспомнилась беспутная злодейская жизнь, и, осознав, что исправить в жизни уже ничего нельзя, он зарыдал так горько, как не рыдал никогда.

Выплакав все свои слезы, его глаза остановились на свисавшей с балки веревке, предназначенной для сушки белья. Он взялся за конец и потянул на себя. «Хоть и ветхая, но прочная», — горестно подумал он.

Старое окно было без стекол и очень хлипкое. Несколькими ударами он выбил раму, и она полетела вниз.

Сделав петлю, Казимир надел ее на шею, затем на руках подтянулся к подоконнику и, не раздумывая, бросился вниз.

Заместитель губернатора Павел Леонидович Муромцев находился в кабинете своего загородного дома. Он беседовал с владельцем элитного ресторана «Миллениум» Исмаилом Бернштейном, который был его старым приятелем. Просигналил сотовый телефон, и их разговор прервался. Звонил Кирюхин и просил срочно принять. Муромцев проводил друга в соседнюю комнату, а сам сел в уютное кресло, чтобы дождаться гостя и обдумать возникшие проблемы с женой, и попросил родную сестру Полину Леонидовну принести лекарство.

После демонстрации по телевидению документального фильма, где показали некоторые фрагменты порнофильма с участием жены, его шансы избраться губернатором значительно уменьшились. Хотя он был готов к подобному развитию событий, тем не менее это стало для него неприятным сюрпризом, отчего повысилось давление и разболелась голова.

Ранее он рассчитывал на счастливую семейную жизнь, но все надежды лопнули после того, как Жанна стала вести распутный образ жизни. Он боролся за супругу и пытался удержать ее от общения с негативными людьми, в кругу которых она постоянно вращалась, умолял не употреблять наркотики и спиртные напитки. Но все его усилия были тщетны, ибо жена не слушала его, делала все, что хотела, и требовала расторжения брака. Тогда он был против развода, поскольку понимал, что суд будет на стороне матери, а значит, любимая дочь упорхнет из его семейного гнезда. Этого он никак не мог допустить.

Павел Леонидович рассуждал так: нормы морально-нравственной этики и закон не позволят правосудию после всего, что произошло, встать на сторону жены. Во всей этой ситуации ему важна была дочь, которую он очень любил и не хотел терять. Он делал все возможное, чтобы воспитать ее порядочным человеком и провести остаток своей жизни в мире и семейном уюте.

Муромцев понимал: после демонстрации фильма все узнали, что своим негативным поведением мать подавала дочери плохой пример, и поэтому у него есть повод официально подать заявление на развод и лишить супругу родительских прав. Он считал, что суд будет на его стороне и оставит несовершеннолетнюю дочь с ним. Таким образом, он проиграет на выборах, но безусловно выиграет в споре за ребенка.

Муромцев оторвался от размышлений, когда увидел входящую в его рабочий кабинет Полину Леонидовну. Сестра была не замужем, не имела собственных детей и, оставаясь старой девой на иждивении брата, практически единолично занималась воспитанием его несовершеннолетней дочери.

— Пришел Кирюхин, — доложила она и поставила на стол бутылку минеральной воды, стакан и лекарственные препараты.

— Пусть войдет. Я давно его жду.

Полина Леонидовна вышла, и через минуту в кабинете появился частный сыщик.

— Прошу, присаживайтесь, Николай Николаевич, — предложил хозяин дома.

Кирюхин вынул из пакета DVD-диски и положил на стол. Затем опустился на стул.

— Эти копии мы негласно изъяли в доме Руслана Пастухова. Выяснилось, что съемку производил любовник вашей жены Фархад Искандеров, используя профессиональную камеру, принадлежавшую Пастухову, — сообщил он. — К сожалению, допросить ни того, ни другого мы не вправе по понятным причинам. Это компетенция органов дознания или следствия. Кроме этого, Фархад был задержан полицией за хранение наркотиков, но потом сбежал. И сейчас он очень опасен и может наделать немало бед.

— Я ему ничего плохого не сделал, — сказал Муромцев, затем не спеша извлек из пачки таблетку, бросил в рот и запил минеральной водой. — По телевизору показали документальный фильм, посвященный моей семье, — продолжил он. — Там были фрагменты из порнофильма, где фигурирует моя супруга уже с другим мужчиной, неким барменом Сенцовым. Жанна окончательно опозорилась. Теперь все недруги ухмыляются мне вслед. Похоже, эти выборы я проиграю, но теперь хоть разведусь с этой стервой и оставлю дочь у себя.

Кирюхин спокойно выдержал холодный взгляд собеседника.

— Я сожалею, что мне не удалось это предотвратить, — проговорил он. — Но теперь можно с достоверностью утверждать, что Руслан Пастухов — гнусный исполнитель.

— Мне интересно, кто им руководит.

— Я могу лишь предположить, что за ним стоит Казимир Пуришкевич, — пояснил сыщик. — Но теперь он недосягаем. По некоторым сведениям, его убили. Сейчас полиция ведет поиск трупа.

— Вы не первый, кто мне об этом говорит. Но я в это не верю.

— Это ваше право, — ответил сыщик и поднялся со стула. — Я считаю, что наша работа на этом закончилась. Надеюсь, вы не в претензии ко мне?

— Мне с самого начала было ясно, что в этом каверзном деле трудно все предусмотреть. И тем не менее в любом негативном событии есть некий позитивный элемент, — оптимистично проговорил Муромцев.

— Я рад, что вы не падаете духом.

Муромцев улыбнулся.

— Я унынию не поддаюсь. Упавший духом гибнет раньше срока.

Когда Кирюхин покинул дом, из соседней комнаты вышел Исмаил Бернштейн. Это именно он порекомендовал Муромцеву обратиться за помощью в детективное агентство «Пинкертон».

— Все слышал? — спросил Павел Леонидович.

— До последнего слова.

— Теперь ты знаешь, что нужно делать.

Бернштейн утвердительно кивнул и вышел из кабинета.

Муромцев остался сидеть в кресле и размышлять. Он хорошо был известен в области и понимал, что на каждом углу и в каждой квартире люди обсуждают его отношения с женой. И теперь вряд ли он сможет победить на выборах.

Внезапно ему в голову пришла идея выступить по телевидению и откровенно рассказать о своей жизни, ведь от этого он ничего не потеряет. Муромцев позвонил в редакцию телеканала и заявил, что хочет сделать заявление. Вскоре выездная бригада телевидения примчалась на его дачу.

Перед видеокамерой он поведал о том, что в молодости у него была- жена, которая страдала от тяжелой болезни и умерла, оставив годовалого мальчика. И только спустя многие годы он вновь женился. Родилась прекрасная дочь, которую он воспитывает вместе со своей сестрой. Супруга от этого отстранилась, начала прожигать жизнь, изменяла ему с другими мужчинами. Он говорил о том, что всеми силами боролся, чтобы сохранить семью. Но сделать это ему не удалось. И за это Муромцев искренне попросил прощения у всех жителей области.

Говоря об острых социальных вопросах, он взял на себя обязательство исправить положение дел в лучшую сторону. И о многом еще вещал и многое обещал.

А уже вечером его обращение к жителям области показали по телевидению. Потом появились выступления оппонентов, которые его критиковали, а некоторые даже откровенно «обпивали грязью». Противников из его ближайшего окружения становилось больше, и в какой-то момент Муромцев подумал о том, что очень мало знал тех людей, с которыми ежедневно общался по работе в администрации и которым доверял.

После этих выступлений население области только и говорило о нем, забыв о его конкурентах. Спустя несколько дней состоялись выборы губернатора. Явка была как никогда высокой. И дух противоречия простых избирателей сработал в его пользу. По результатам голосования Павел Муромцев был избран губернатором области с большим отрывом от других претендентов.

Люди ценят искренность раскаяния, любят тех, кто не боится признавать свои ошибки, потому что этим подтверждается зрелость и мудрость человека. И еще народ живет надеждой, что новый губернатор обязательно выполнит свои обещания…

После демонстрации по телевидению документального фильма Жанна поняла, что окончательно опозорена. Она решила отплатить за нанесенную обиду и позвонила Максу Сенцову.

— Кто это сделал? — сухо спросила она.

— Я не думал, что Руслан так поступит, — виновато пробормотал Макс. — У меня тоже проблемы. Супруга все знает, и теперь наша семья распадается.

— Мне наплевать на тебя и на твою жену, — выплеснула Жанна свое негодование. — Значит, так. Я хочу, чтобы Руслан умылся кровью. Именно ты должен это сделать.

— Ты одурела? За это ведь посадят.

— Если не сделаешь, о чем прошу, то я тебя посажу, — резко выговорила она. — Я заявлю в полицию, что ты подсыпал в мой напиток психотропное вещество, а потом, воспользовавшись моим беспомощным состоянием, изнасиловал.

— Ты меня шантажируешь и хочешь сделать из меня козла отпущения?

— Понимай, как хочешь!

— Вот влип! — невольно вырвалось у Сенцова. — Может быть, отложим это мероприятие. У меня сейчас нет времени.

— Ты должен сделать это сегодня же вечером, — категорично заявила она. — Иначе завтра утром мое заявление будет лежать на столе начальника полиции.

После небольшой паузы он с трудом выдавил:

— Я постараюсь.

— Имей в виду: если обманешь, не жди пощады.

— Ладно, как стемнеет, я буду у Руслана.

Жанна положила сотовый телефон на стол и о чем-то задумалась. Она вдруг вспомнила о новом друге, с которым провела незабываемую ночь. «Настоящий мужчина: сильный и энергичный, но только немного грубоват, хотя в этом деле такой и нужен».

Недолго раздумывая, она ему позвонила.

Спустя час они встретились в придорожном кафе, на краю города. Рядом была автотрасса, ведущая в поселок Знаменское.

— У тебя что-то срочное? — спросил Яков Бейлис и глотнул из чашки кофе.

— Я тебе уже говорила о своих проблемах с мужем, — ответила она. — А теперь они обострились после показа…

— Я знаю…

— Так вот. Я женщина не мстительная, и тем не менее должна постоять за себя. Я не позволю, чтобы об меня вытирали ноги всякие дельцы и проходимцы, — жестко проговорила она.

Бейлис заметил ее решительный настрой.

— Я помогу, — участливо произнес Яков. — Но что я должен сделать?

— Лишь самую малость, — сказала она. — Мы поедем к подонку, который все это организовал. При этом я должна чувствовать рядом крепкое плечо друга.

— Кто он?

— Руслан Пастухов, при участии Макса Сенцова, а также той сучки, которая нас познакомила.

— Камилла?! Но ведь она твоя подруга.

— Уже нет! Но она об этом еще не знает.

— С ней придется разбираться тебе самой. С женщинами я не воюю, — предупредил Бейлис. — Ну а с этими двумя подонками проблем не будет.

— Тогда поехали…

Макс Сенцов позвонил Пастухову.

— Руслан, у меня проблемы, нужно с тобой встретиться.

— Сегодня у меня нет никакого желания встречаться. Я уже дома и отдыхаю, — недовольно пробурчал Руслан, но после небольшой паузы все же спросил: — Ну что у тебя?

— По телевидению показали видео, как я с ней кувыркаюсь. У меня распадается семья. Жанна шантажирует меня, грозит заявить в полицию, что я ее изнасиловал, — проговорил Макс. — Ты же обещал, что это видео только для избранных и в массовый показ не пойдет.

— Дорогой друг, я сочувствую тебе и сожалею, что так получилось, — проговорил Пастухов. — Ну, ты тоже должен меня понять, что я физически не могу контролировать действия тех лиц, которые купили у меня это видео.

— Выходит, ты ни при чем и умываешь руки, — повышенным тоном произнес Сенцов.

— Послушай, приятель, ты получил свою долю?

— Да, но я не думал, что так получится.

— Ты что, несмышленый мальчишка?

— Не загоняй меня в угол, Руслан, а иначе…

— Пошел ты к… — рявкнул Пастухов и отключил связь.

Кровь ударила в лицо Максу. Он был в ярости и уже не мог сдерживать эмоции и контролировать свои действия.

Смеркалось, когда автомобиль марки «BMW» несся с невероятной скоростью по автотрассе. За рулем сидел Сенцов и хмуро смотрел на дорогу. Краем глаза он покосился на соседнее сиденье, где лежал обрез двенадцатого калибра.

Когда Сенцов въехал в поселок Знаменское, стало уже темно. Местами улицу освещали фонари. Возле дома Пастухова было тихо и сумрачно. Звезд не было видно — над поселком нависла плотная свинцовая облачность, предвестник дождя. По обеим сторонам улицы возникали силуэты автомашин. Макс припарковал автомобиль на другой стороне и, сунув за пояс обрез, вышел в темноту.

Бельевая веревка не выдержала, оборвалась, и тело Пуришкевича полетело вниз. Приземление было очень чувствительным и жестким, отчего он чуть не потерял сознание. Вены на шее вздулись от стянувшей веревки, и он стал задыхаться. Сдернув рывком петлю, он едва отдышался и, почувствовав в следующую секунду нестерпимую боль в ногах и во всем теле, закричал. Вскоре он потерял сознание.

Всю ночь Казимир пролежал на песчаном берегу в бесчувственном состоянии, а ранним утром очнулся. У него болело лицо, шея и все тело, дыхание перехватывало. Он приподнялся и ощутил боль в ногах, хотя раньше их не чувствовал. Попытался пошевелить ими, и ноги подчинились. В трех метрах от себя заметил толстую ветку и пополз к ней. Он обломил тонкую часть, и получилась прочная палка, которой можно было воспользоваться. Он напрягся, и ему удалось встать на разбитые колени и опереться на палку. Постояв в таком положении некоторое время, он собрат всю волю в кулак и встал сначала на одну ногу, а затем на другую. Потом сделал шаг, другой — и тихонько, опираясь на палку, двинулся вдоль берега…

Два часа тяжелых испытаний привели его к домику.

Увидев приближающийся к нему силуэт человека, Казимир из последних сил выкрикнул: «Помогите» — и тут же потерял сознание.

Мужчина в одежде защитного цвета подбежал к нему и, взвалив на спину, потащил в дом.

Очнулся Казимир на следующий день и вспомнил, что накануне хотел свести счеты с жизнью, но не получилось. В результате нервного потрясения его ноги стали двигаться. Именно из-за аварии и стрессовой ситуации, произошедшей с ним полгода назад, его ноги были обездвижены. А теперь он снова может ходить. Недаром в народе говорят, что клин клином вышибают.

В домик вошел худощавый мужчина средних лет.

— Вы кто? — спросил Пуришкевич.

— Михаил Пасечник, пчеловод, — ответил мужчина. — А вы кто?

— Мое имя Казимир, я предприниматель. Меня ограбили и хотели убить, — сообщил он. — Но, как видите, я остался жив. Помогите мне, и я вас хорошо отблагодарю.

— Я готов помочь. Но что я должен для вас сделать?

— Нужно срочно позвонить, а потом доставить меня в столицу. Михаил протянул ему сотовый телефон.

— Вот, пожалуйста…

Пуришкевич поспешно взял мобильник и позвонил своему партнеру по бизнесу, предпринимателю Алмазову, который жил в Москве, и сообщил, что на днях намерен у него остановиться.

Занимаясь бизнесом и вращаясь среди крупных финансовых акул, ему часто приходилось проворачивать спекулятивные операции на финансовых рынках, организовывать рейдерские захваты предприятий путем подлога и фальсификации документов, а также участвовать в других незаконных сделках. Это были рискованные операции, и в любой момент они могли обернуться большими неприятностями. У него появилось много врагов, поэтому ему необходим был «запасной аэродром».

После получения травмы у Пуришкевича обострилась интуиция, и он, предчувствуя опасность ареста, принял кардинальные меры. А именно, используя ключевой механизм в экономике, взял в банке крупный кредит и вывел все основные денежные активы из собственной компании на зарубежный счет.

Пуришкевич был опытный аферист. Мошенническую сделку ему прикрывал и содействовал в ее проведении давний приятель, работавший заместителем директора этого же банка. И делал он это небескорыстно.

Ядвига Новак была доверенным лицом Казимира и иногда помогала ему в проведении определенных финансовых сделок. Именно на ее имя Казимир оформил фирму за рубежом, на счета которой перевел крупные денежные средства.

Фархад Искандеров скрывался в доме Григория Панова. Он знал, что оперативники «убойного» отдела под руководством Щербакова обложили его, перекрыв доступ к его ближайшему окружению. Теперь он не был уверен в своих людях, особенно после того, как некогда верная подруга Жанна предала его и подставила полиции. По у него еще оставались верные люди: Мустафин и Аркадий Панов. По его приказу они поехали с ней рассчитаться…

Фархад знал, как умеет подполковник Щербаков раскалывать тех, кто идет в «несознанку». В тот вечер, когда его доставили в управление полиции, он попросил начальника «убойного» отдела. переговорить тет-а-тет. Когда они остались в кабинете вдвоем, Фархад предложил ему крупную взятку, но Щербаков посчитал это оскорблением и нанес несколько сокрушительных ударов, от которых по сей день у него шумит в голове и болят бока. Сейчас ему стыдно было об этом вспоминать, но тогда он в первый же вечер действительно раскололся.

Его доставили в ИВС. Однако ночью, при содействии капитана Осипова, Фархад совершил побег. Это освобождение обошлось ему в кругленькую сумму.

Теперь Фархад отсиживался в укромном месте, рассчитывая, что здесь его никто не найдет. О его местонахождении знали только Аристарх Истомин, Мустафин и Аркадий Панов. Он был уверен в них, понимая, что они ни при каких обстоятельствах его не предадут, ведь у них самих руки были по локоть в крови. Однако у него возникло сомнение относительно Аристарха Истомина. С годам и друг детства изменился в худшую сторону, его испортили большие деньги. Аристарх стал слишком алчный, а это недопустимо среди близких друзей. Фархад узнал, что Истомин оформил всю недвижимость Пуришкевича на свое имя. И это приводило его в состояние гнева, поскольку он давно рассчитывал завладеть богатством крупного бизнесмена, женившись на Светлане Никольской. Аристарх оказался непредсказуем и все его планы разрушил.

Фархад пригласил Истомина приехать. Он посчитал, что прежде, чем рвать многолетние отношения, необходимо встретиться и все выяснить. Ведь они друг другу сделали много хорошего.

Под домом в подвальном помещении находилась хорошо оборудованная комната, в которой он скрывался. Здесь было все необходимое для длительной жизнедеятельности, имелся даже кондиционер. А также был резервный выход в виде узкого тоннеля, и в случае необходимости можно было через него скрыться. Таким образом, с точки зрения собственной безопасности, у него было продумано все до мелочей.

Хозяином этого жилища был Григорий Панов. Именно Фархад дал ему деньги на строительство дома и автомастерской. Делал он это с дальним прицелом, понимая, что Григорий ни в каких грязных историях не замешан и чист перед законом. Такие люди ему были нужны.

В дверь постучали, и спустя несколько секунд вошел хозяин дома.

— Истомин приехал, — сообщил Григорий.

Фархад кивнул и молча вышел из комнаты. Миновав подвальный коридор, он поднялся по крутой лестнице и оказался в автомастерской, которая стеной граничила с внутренним помещением жилища. Их соединяла дверь. Через нее он прошел в дом следом за хозяином дома.

— Пусть заходит, — сказал Фархад, опускаясь на стул рядом с кухонным столом, и, взглянув на хозяина дома, добавил — А ты пока подежурь во дворе и не впускай посторонних в дом.

Григорий вышел, а спустя минуту в дверном проеме появился Истомин.

— Присаживайся, — предложил Фархад. — Как дела?

— Кажется, мы влипли, — промямлил Истомин, опускаясь на стул с другой стороны кухонного стола.

Фархад удивленно уставился на гостя.

— Ну, говори, — поторопил он.

— Всю недвижимость Казимир заложил под крупный кредит и перевел почти все деньги за границу на счета по липовым сделкам.

— Что это означает?

— Только одно. На балансе его компании осталась лишь незначительная сумма.

— Выходит, Казимир тебя обманул.

— Нас обманул, — уточнил гость.

— Теперь это уже не имеет значения.

Неожиданно со двора донеслись подозрительные возгласы. Фархад привстал и выглянул в окно. Фонарь на столбе освещал прилегающую территорию. На земле корчился Григорий Панов.

Фархад встревожился.

Распахнулась входная дверь, и на пороге появился Яков Бейлис.

— Привет, граждане уголовники, — громко произнес он.

— А ты кто такой? — поднявшись, высокомерно спросил Истомин.

— Это неважно, — буркнул пришелец и, приблизившись, небрежно толкнул его в грудь. — Садись. Мне нужен Фархад.

Истомин опустился на прежнее место.

— Ну, я Фархад, — ответил Искандеров, хватая столовый нож.

— Брось! — грозно рявкнул Бейлис.

— Пошел ты… — свирепо зарычал азиат.

Яков приблизился к нему и тут почувствовал сзади какое-то движение. Сработала реакция, и он мгновенно отклонил голову. Кулак Истомина пролетел мимо. В ответ он пяткой нанес удар по коленной чашке, послышал хруст. Аристарх заорал от острой боли, упал и, схватившись за ногу, скрючился на полу.

В этот момент Фархад сделал неуловимое движение, и лезвие ножа, рассекая воздух, воткнулось в руку Бейлиса, который взвыл от боли и отбежал в сторону.

— Этого я тебе не прощу.

— Послушай, я обещаю выпустить твои кишки и подыскать тебе место на кладбище, если ты не исчезнешь, — нахмурился Фархад.

Бейлис снял полотенце с крючка.

— Ты не зарывайся! — рявкнул он, обматывая полотенцем раненую руку, на которой текла кровь, и на шаг отступил к печке. И в следующую секунду он здоровой рукой схватил увесистую кочергу и запустил в соперника.

Фархад не успел увернуться, получил сильнейший удар в голову, зашатался и рухнул на пол.

Яков Бейлис опустил руку в карман, вынул мобильник и позвонил в полицию.

— Если вы ищете заказчиков убийства Жанны Муромцевой, то приезжайте в Знаменское. Вы найдете их в доме Григория Панова.

Бейлис вернул телефон на прежнее место и, покинув комнату, вышел на крыльцо. Внезапно сильнейший удар металлическим предметом проломил ему череп, и он упал к ногам мужчины, который притаился за дверью.

Григорий вдруг осознал, что в горячке совершил убийство, и ему стало страшно. Топор выпал из его рук, и он, пошатываясь из стороны в сторону, двинулся во двор, сел на скамейку и опустил голову.

Фархад Искандеров очнулся от тревожного звука полицейской сирены. У него саднила голова. Он тяжело поднялся и взглянул на приятеля. Аристарх, опершись спиной о стену, сидел на полу. Его бледное лицо искажала гримаса отчаяния.

— Полиция, — тяжело проговорил он. — Вытащи меня отсюда.

Фархад промолчал и выглянул в окно. Он увидел, как на улице двое полицейских в форме выскочили из служебного автомобиля и торопливо устремились к дому.

— Уже поздно, не успею, — проронил азиат. — Извини, друг, но мне пора уносить ноги.

Фархад бросился в автомастерскую, к запасному выходу, а оттуда через потайную дверь проник в подвальное помещение и оказался в своем убежище. Он торопливо собрал необходимые вещи, вынул из-под подушки припрятанный пистолет и двинулся через резервный тоннель к выходу.

Наружу он выбрался через люк, скрытый за стогом сена на заднем дворе усадьбы. Там же, накрытый брезентом, был припрятан мотоцикл «Хонда». Не включая свет фары и хорошо ориентируясь в темноте, он вывел мотоцикл на дорогу и покатил его по сельской улице, подальше от того места, откуда исходила опасность.

Спустя несколько минут Фархад уже мчался по пыльной проселочной дороге. Вскоре, въехав в лес, он облегченно вздохнул, что сумел вовремя сбежать, и теперь не спеша медленно двигался по лесной тропе, то и дело лавируя между деревьями и непроходимыми зарослями.

Стало светать. Тропа его вывела к речке. К тому времени он уже весь был в пыли и мокрый от пота. Фархад заглушил мотор, поспешно скинул с себя одежду и бросился в проточную чистую воду. Искупавшись, он выбрался на берег, оделся, завел мотоцикл и продолжил движение.

Через несколько часов блужданий лесная дорога вывела его на пасеку, расположенную на краю леса. Неподалеку от нее он обнаружил большое поле цветущей гречихи. Тут же поблизости протекала знакомая речка и стоял небольшой домик на колесах. Рядом расположились несколько ульев и был припаркован мощный внедорожник. Какой-то мужчина, по виду пчеловод, подбрасывал сухие ветки в костер, над которым дымился котел. До Фархада донесся вкусный запах готовящейся похлебки.

Пчеловод заметил его и приблизился.

— Вы что-то ищете? — спросил он.

Фархад приветливо улыбнулся.

— Извините. За мной гонятся бандиты. Мне нужна помощь, — солгал азиат.

У хозяина пасеки от удивления вытянулось лицо.

— Вы что, сговорились? — спросил он.

Фархад не знал, что ответить.

Внезапно в домике скрипнула дверь, и пчеловод перевел взгляд. В дверном проеме появился Казимир Пуришкевич.

Азиат изобразил гримасу радости.

— A-а, дорогой тесть, как хорошо, что ты живой! И по-прежнему ходишь на своих ногах! — со свойственным ему лицемерием и лукавством воскликнул он.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, зятек, — угрюмо проворчал Казимир.

— Пути Господни неисповедимы. Видно, судьба за нас все решила, если допустила такую неожиданную встречу.

— При чем тут судьба, — недовольно буркнул поляк. — Просто стечение жизненных обстоятельств нас сюда привело, чтобы хлебать похлебку из одного котла.

— Как ни крути, но это знак свыше, и теперь мы связаны одной веревочкой, как бы ты этого ни хотел.

— Веревочки с меня довольно, — грустно проронил Казимир. — А вот от тебя действительно не скроешься.

— Похоже, нам придется мириться, — ухмыльнулся собеседник.

— В таком случае бери ложку и будем есть уху.

Казимир и Фархад понимали, что сыщики уголовного розыска наверняка идут по следу и не успокоятся до тех пор, пока их не задержат. Перед лицом опасности даже заклятые враги становятся по одну сторону, и эти двое не стали исключением. Они вынуждены были помириться, чтобы спастись от преследования.

После обеда хозяин пасеки ушел осматривать ульи, а Казимир и Фархад остались одни.

— Пора уносить отсюда ноги, — сказал азиат. — Мне кажется, пчеловод что-то заподозрил.

— Я тоже в нем не уверен. Сначала обещал отвезти меня в Москву, а потом стал тянуть время, ссылаясь на то, что машина неисправна.

— Врет, собака, — буркнул собеседник. — Надо его пустить на распыл, иначе заложит.

— Я ему пообещал хорошие деньги, — сказал Казимир. — Может, обойдемся без крови?

— Лишний свидетель нам не нужен, — возразил Фархад и, вынув из-за пояса пистолет, скрылся за деревьями.

Казимир был сильно встревожен и вышагивал кругами по поляне, тренируя ноги. Ему не нравилось соседство с Фархадом, ибо от этого подонка в любой момент можно было ожидать очередной подлости.

Сухой пистолетный выстрел донесся со стороны гречишного поля, где находились основные ульи. Спустя несколько минут прозвучал ружейный залп. Похоже, стреляли дуплетом одновременно с двух стволов.

Казимир вздрогнул. «Что за канонада», — испуганно подумал он и начал креститься и читать молитву.

Появился раскрасневшийся азиат, у которого плечо было в крови.

— Я в него выстрелил, и он упал, — сообщил Фархад. — Я был уверен, что он мертв и не стал добивать. В его карманах нашел мобильный телефон, документы и деньги. А когда я уже скрылся за кустарниками, услышал сзади ружейный выстрел, и меня рикошетом зацепило. Оказывается, на пасеке он прятал охотничье ружье. Я не стал устраивать с ним перестрелку, слишком рискованно.

В руках у Искандерова были трофеи.

— Все это нам пригодится, — пояснил он. — У меня плохое предчувствие, думаю, пчеловод успел вызвать полицию.

— Избавься от мобильника, — порекомендовал Пуришкевич. — По нему нас могут отследить.

— А ведь верно, — проронил азиат и забросил телефон в речку.

Фархад побежал в домик и вскоре вернулся с продуктами и аптечкой.

— Перевяжи мне плечо, — попросил он.

Пуришкевич обработал рану йодом и перевязал бинтом.

— Ранение пустяковое, — сказал он. — Но врачу надо бы показаться.

— О чем ты говоришь?! Какой врач?! — завопил озлобленный азиат.

Фархад сел за руль автомобиля. Двигатель работал ровно без перебоев.

— Быстрей залезай.

Казимир тяжело взобрался на заднее сиденье. Внедорожник выехал из месторасположения пасеки и покатил по лесной дороге.

Прошло несколько дней. Был вечер. Кирюхин и Щербаков находились в офисе детективного агентства. На столе стояла бутылка сухого вина и два фужера. После их первой встречи в управлении уголовного розыска они старались поддерживать приятельские отношения и обмениваться интересной информацией.

Вот и на этот раз подполковник Щербаков сообщал последние новости:

— Мы допросили Аркадия Панова, который заключил досудебное соглашение о сотрудничестве по уголовному делу и рассказал много интересного. Теперь картина преступлений, участниками которых были все действующие лица, нам хорошо известна. Истомин арестован, тоже дает показания. Он признался, что двадцать лет назад при проведении предварительного расследования по факту дорожно-транспортного происшествия на сорок третьем километре автотрассы Орел — Брянск установил, что авария была инсценирована преступниками с единственной целью, чтобы сокрыть истинный мотив умышленного убийства Ванессы Тейлор. Истомин выяснил, что настоящим убийцей был Казимир Пуришкевич. В силу своей алчности Истомин стал его шантажировать, вымогать деньги. И лишь после того, как Пуришкевич дал ему крупную взятку, уголовное дело было им сфальсифицировано и прекращено. Все это подтверждается показаниями Виталия Марчука.

— Я так и предполагал, — хмуро проронил Кирюхин. — А что же с Искандеровым? Задержали?

— Он успел скрыться, — пояснил Щербаков, потом отпил глоток вина из фужера и продолжил: — Офицеры собственной безопасности выявили всех причастных к побегу Фархада Искандерова.

— Кто ему помог?

— Капитан Осипов и двое сотрудников изолятора временного содержания, которые были с ним в сговоре.

— Вот и нашелся предатель, которого ты так долго искал, — заметил Кирюхин.

— Сложно выявить «крысу», когда работаешь с ним в одном коллективе, — хмуро произнес Щербаков. — Кстати, выяснилось, что Осипов и Истомин женаты на сестрах. Они находились в доверительных отношениях.

— А как же Истомин? Что он пояснил на этот счет? — спросил Кирюхин.

— Кроме родственных отношений их сблизила любовь к деньгам и к наживе, — ответил подполковник. — За Истоминым тянется большой шлейф преступлений, в том числе рейдерский захват ресторана и ночного клуба «Emerald», убийство прежнего владельца. Именно после этих событий Истомин и Искандеров стали совладельцами данных предприятий. Они знакомы очень давно и помогали друг другу. Поэтому Истомин просил Осипова любыми путями освободить Искандерова.

Щербаков отпил из фужера еще глоток вина и продолжил:

— От капитана Осипова Истомин узнал, что сотрудники полиции проводят предварительную проверку причастности Пуришкевича к убийству жены и тестя, вскоре будет возбуждено уголовное дело по вновь открывшимся обстоятельствам. Он делает вывод, что Казимиру Стефановичу осталось находиться на свободе считанные дни, и ему необходимо было срочно избавиться от опасного свидетеля, поскольку, если Пуришкевич начнет давать показания, вскроется истинная причина, по которой он незаконно прекратил уголовное дело. Поднимется большой скандал, его привлекут к уголовной ответственности и лишат депутатского мандата. Тогда Истомин встретился с Пуришкевичем и стал его шантажировать тем, что тот скоро будет привлечен к уголовной ответственности за двойное убийство. Он предложил ему свободу, а в обмен потребовал переписать компанию на его имя. Казимир Стефанович согласился с единственным условием — чтобы его спрятали в мужском монастыре. Ночью Пуришкевича тайно забирают из дома и перевозят в отель «Шехерезада». Там в присутствии нотариуса Пуришкевич переписал свою компанию на Истомина. После этого люди Фархада инсценировали убийство Пуришкевича, разыграв спектакль на глазах Федора Лукашина с целью свалить на него всю вину. Этим они хотели подчинить журналиста своим злодейским намерениям, держать в повиновении, чтобы в последующем использовать его в своих корыстных целях. Но это у них не получилось.

— Я догадывался, что в отеле «Шехерезада» был разыгран дешевый спектакль, — произнес Кирюхин.

— Когда они поняли, что трюк с Лукашиным не прошел, Пуришкевич им стал не нужен, и они решили от него избавиться. Аркадий Панов отвез его в лес и там оставил. Но потом выяснилось, что Казимир обвел их вокруг пальца. Они получили фирму с огромными долгами.

— Что было дальше? — спросил Кирюхин.

— Нам сообщили, что два подозрительных типа скрываются на пасеке. Приехав на место, мы нашли там раненого Михаила Пасечника, — сообщил Щербаков. — В него стрелял Искандеров. Но ответным выстрелом из ружья Пасечник ранил Фархада. Мы обнаружили следы крови на траве. Далее выяснилось, что Пуришкевич и Искандеров угнали у него внедорожник. Пчеловод пояснил, что Казимир звонил с его телефона в Москву. Мы взяли распечатку у оператора сотовой связи и установили абонента, которому звонил поляк. Им оказался предприниматель Алмазов. Мы сообщили нашим коллегам в Москву и попросили задержать преступников. Они разыскали Алмазова, который заявил, что Пуришкевич действительно ему звонил и обещал приехать. На его квартире была установлена засада, но разыскиваемые фигуранты так и не появились.

— Что ты теперь предпринимаешь?

— Общаюсь с коллегами из других регионов. Работа по розыску ведется по всем фронтам: поднимают все возможные связи, рассылают ориентировки, разыскивают «концы».

— Похоже, они успели скрыться и основательно замести следы, — заявил Кирюхин.

— Может быть, у тебя есть на этот счет какие-то соображения?

— Полагаю, они пересекли границу и сейчас находятся вне досягаемости.

— Не думаю, — сказал Щербаков. — Скорее всего, осели в Москве. Там легко можно спрятаться и переждать. Ведь не зря же Пуришкевич звонил Алмазову. У него к предпринимателю есть какое-то дело. Он обязательно проявит себя через некоторое время.

— А если Алмазов — ложный след? — предположил Кирюхин. — Ведь Казимир прекрасно понимает, что его звонок столичному приятелю не останется незамеченным. А они тем временем рванули в южном направлении. На мощном внедорожнике могли пересечь границу с Украиной возле какого-нибудь глухого селения, где нет ни пограничников, ни полиции. И теперь над вами смеются.

Щербаков приподнял брови.

— Вполне разумная версия, — согласился он. — Если не учитывать, что на пути преступников огромное количество полицейских постов, где есть их портреты. Я допускаю, что они могут сменить автомобиль, изменить внешность и многое чего могут сделать. Поэтому работа по их розыску будет только усиливаться. Слишком много преступлений они совершили в нашей области.

Прошло несколько месяцев. Наступила долгожданная снежная морозная зима. В такую пору многие скучают о теплом лете.

Федор Лукашин и Светлана Никольская поженились и решили провести медовый месяц в теплых краях. Сидя на диване в уютной комнате, они рассматривали географическую карту, прикидывая маршрут и место для отдыха где-нибудь на лазурном берегу океана. Неожиданно прозвучал мелодичный вызов мобильника. Никольская взглянула на дисплей и взяла смартфон.

— Какой-то неизвестный номер, — сказала она и приняла вызов.

— Здравствуй, дорогая Светочка, — услышала она знакомый женский голос.

— Ядвига! — вырвалось у нее. — Как я рада снова слышать тебя.

— Как твои дела?

— Я вышла замуж за Федора Лукашина, и теперь мы с ним думаем, где бы провести свадебное путешествие. У нас здесь морозная зима. А нам хотелось бы окунуться в теплую морскую воду, — проговорила Никольская.

— Я приглашаю к себе в гости, — заявила Ядвига. — Здесь есть все для приятного времяпровождения: теплый субтропический климат, морская водная гладь. На яхте или катере вы сможете вдвоем прекрасно путешествовать вокруг здешних островов.

— Где ты теперь живешь? — спросила Светлана, догадываясь, откуда она звонит.

— На Мальдивах. По СМС пришлю адрес. Буду рада видеть вас у себя. Обязательно прилетайте, — проговорила дама, и связь отключилась.

Вскоре на мобильник поступило сообщение…

Спустя несколько дней Светлана и Федор на воздушном лайнере подлетали к искусственному острову Хулуле, рядом с мальдивской столицей Мале. Первым ярким впечатлением для них стал вид из иллюминатора на крохотный остров-аэропорт, куда им предстояло приземлиться. Всю площадь острова занимала взлетно-посадочная полоса и аэродромные сооружения. Посадка была мягкая.

На выходе из аэропорта имени Ибрагима Насера их встретил красивый крепкий мужчина лет около пятидесяти. Мужчина неплохо говорил по-русски.

— Я Хусейн, — отрекомендовался он. — Ядвига просила доставить вас на атолл.

Они подошли к пристани, где увидели несколько катеров. В предвкушении, что их ждет прекрасный отдых, молодые люди забрались на одну из плавающих посудин. Скоростной катер под управлением опытного моряка понес их навстречу райскому острову. Два с половиной часа стремительного движения по волнам — и показался атолл со своей лагуной. Светлану поразили красота экзотической природы и очертания острова. Где-то она уже это видела? Вдруг ей вспомнилась фотография двадцатилетней давности, когда ее родители проводили свадебное путешествие точно на таком же острове среди красивых пальм на фоне водной глади океана. И девушке взгрустнулось.

Катер сбавил скорость и медленно подплыл к пристани. Они вышли на берег, а перед ними, словно приветствуя, склонили свои ветви пальмы, блестящие, будто их побрызгали из баллончика в цветочном магазине. Бирюзовая вода и абсолютно белый песок слепили глаза. Молодые влюбленные ощутили радостное волнение в предвкушении того, что на этом крохотном, отделенным от всего мира островке их ждет совершенно другой, незабываемый отдых. Они почувствовали себя вне цивилизации, но зато такими близкими к местной флоре и фауне и к небу с невероятно низкими облаками.

Они прошли сквозь зеленые заросли и на другой стороне острова увидели с десяток прекрасных современных вилл, которые выстроились вдоль побережья. К ближайшей из них их привел Хусейн. Навстречу вышла улыбающаяся Ядвига Новак.

— Как я рада видеть вас на собственном острове, — проговорила дама, обнимая Светлану.

Хозяйка пригласила их внутрь жилища, которое возвышалось над зеленой растительностью за счет высоких свай. В большой комнате уже стоял накрытый всевозможными блюдами стол.

* * *

После обеда они вышли во двор и втроем расположились в тени пальмы. Повсюду экзотическая природа, на небольшом столике стояла большая ваза, наполненная фруктами, и пузатый графин с оранжевым напитком, окруженный высокими стаканами. Тут же были банки с пивом, бутылка сухого вина и фужеры.

— Пожалуйста, угощайтесь, — предложила Ядвига, опускаясь в плетеное кресло. — Какие у вас новости? — спросила она.

— Новости действительно есть, — ответил Лукашин. — Мы считали, что Пуришкевич мертв, но оказалось, что это не так. Мне сообщили, что он жив и скрывается от полиции. Есть версия, что Казимир Стефанович вместе с Фархадом нелегально перешли границу и перебрались на Украину.

— Откуда вам это известно? — с интересом осведомилась Ядвига.

— От отца конечно. Он теперь губернатор и не успокоится, пока не разыщет шантажиста, — ответил он. — Прошло несколько месяцев с того дня, как они исчезли. В России их давно бы отыскали. Похоже, они действительно находятся на Украине.

— Ваш отец прав, — сказала Ядвига. — Сейчас я расскажу вам интересную историю.

Светлана и Федор переглянулись и перевели любопытные взгляды на хозяйку.

— Когда я собиралась покинуть Москву, позвонил Казимир, — проговорила дама. — Он сообщил, что находится на Украине без денег и документов. Они с Фархадом сумели нелегально перейти границу, но на той стороне их задержали. Фархад оказал вооруженное сопротивление и был убит. А Казимир попал в руки украинских неонацистов. Он попросил политического убежища, но ему сказали, что он обыкновенный уголовник, и потребовали с него огромный выкуп за освобождение. — Ядвига, явно волнуясь, выпила немного вина и продолжила: — В это время я находилась в столичном аэропорту, ожидая вылета своего рейса. Ну как я могла ему помочь? Я не знала, что ему ответить и думала над его предложением… Но связь почему-то оборвалась. Я прилетела на Мальдивы. Слава Богу, что здесь на мое имя был открыт счет на кругленькую сумму.

— Я знаю, что отец перевел сюда все свои деньги, — заявила Светлана.

— Все верно, — подтвердила дама. — Казимир все время химичил с этими деньгами и дохимичился. Все они попали на мой счет. — Ядвига нервно улыбнулась и продолжила: — После многих лет испытаний и унижений я наконец устроила свою жизнь. Скоро я тоже выйду замуж за любимого…

— Если не секрет, кто он? — осведомился Лукашин.

— Тот мужчина, который привез вас сюда.

— Хусейн?! — удивилась Светлана.

Ядвига утвердительно кивнула.

— В молодости я совершила глупость, связавшись с твоим отцом. По его вине я сделала аборт и не могла больше иметь детей. А здесь для меня настала другая жизнь. Да и врачи обрадовали. После проведенного лечения я смогу иметь детей. Мой возраст этому не помеха. Я заслужила немного счастья, и Господь выделил мне этот Кусочек райского уголка, который теперь по праву принадлежит мне.

— Что же теперь будет с моим отцом? — с грустью спросила Светлана. — Может быть, ему помочь и выкупить его у неонацистов, а потом поселить на какой-нибудь остров. Пусть там исправляется.

— Увы. Он стал мне абсолютно безразличен, — сказала Ядвига. — Участь Казимира предрешена, и я не намерена вмешиваться в его судьбу. Он нашел то, что искал…

— Позвольте спросить, — робко поинтересовался Лукашин, — а как же быть с тем, что все деньги Пуришкевича по закону наследования принадлежат его единственной дочери — Светлане?

На лице Ядвиги появилась лукавая усмешка.

— Я предвидела такой вопрос, — произнесла она. — Ну что ж, придется рассказать эту историю до конца. Я решила вытащить Казимира из украинского плена. Поскольку у меня есть второе гражданство — Польши, — я беспрепятственно въехала на Украину и при содействии польского консула встретилась с теми людьми, которые удерживали Пуришкевича. Неонацисты дали мне возможность переговорить с Казимиром. Я поставила ему единственное условие по его освобождению, и он согласился.

— Какое условие? — поинтересовалась Светлана.

— Казимир в присутствии консула написал завещание, что все свое имущество движимое и недвижимое, а также акции и другие денежные активы он передает в мое единоличное владение, — проговорила она и тут же принесла из дома папку с бумагами и положила на стол.

— Деньги я не украла, — заявила дама. — Можете ознакомиться с нотариально заверенной копией. Оригинал документа находится в моем банковском сейфе.

— Но это же шантаж, — заметил Лукашин.

Ядвига лукаво усмехнулась.

— Я этого не отрицаю, — цинично вымолвила бизнес-леди. Лукашин прочитал завещание.

— Действительно, все так и есть, — подтвердил он. — Что же было потом?

Ядвига захлопнула папку.

— Я вернула Казимира на родину в маленький городок Гижицко, недалеко от Варшавы. Купила дом и оставила ему денег ровно столько, чтобы он смог прожить оставшуюся жизнь, не зная нужды, вспоминая годы нашей юной влюбленности и замаливая тяжкие грехи.

Лукашин облегченно вздохнул.

— Ну что ж, вполне гуманный поступок, — заключил он и перевел взгляд на свою жену. — Как ты считаешь?

Светлана странным образом усмехнулась и утвердительно кивнула.

Ядвига встала и взяла со стола папку.

— А сейчас скажу главное, — заявила она и в волнении поправила прическу и перевела дыхание. — Светочка, я приняла решение основную часть денежных активов и недвижимости передать в твою собственность. Все это принадлежит тебе по праву и по справедливости. А мне нужно идти по делам. Предстоит выполнить много организационных вопросов.

Когда дама покинула молодых людей, Светлана вымолвила:

— У меня такое ощущение, что тетя Ядвига поведала очередную сказку, вроде той Шехерезады, о которой она рассказывала в детстве.

— Какой в этом смысл? — полюбопытствовал Федор.

— Наверное, чтобы сделать мне приятное. Очень хочется в это верить.

— Этот жест щедрости с ее стороны весьма разумен и рационален, — оценил он. — Если бы она этого не сделала, то в будущем я мог бы более детально выяснить все обстоятельства законности получения этого завещания.

Светлана рассмеялась.

— Пусть будет так, как сложилось. Это станет нам свадебным подарком.

Федор сдержанно улыбнулся и встал с кресла.

— Я, пожалуй, тоже пройдусь, обследую остров, — произнес он.

— Смотри не заблудись, — улыбаясь, предупредила Светлана, устраиваясь на шезлонге под ярким южным солнцем.

Лукашин направился по узенькой тропинке в зеленую чашу экзотических растений. Пройдя какое-то расстояние, он понял, что уединился, и по мобильнику позвонил Кирюхину.

— Как отдыхается? — спросил частный сыщик.

— Устроился прекрасно, — ответил Федор. — Но есть новости… Изложив суть беседы с Ядвигой Новак, Лукашин услышал смех в трубке.

— Ядвига большая фантазерка, — сказал Кирюхин. — Она много чего знала о Пуришкевиче, этим его шантажировала и манипулировала им с одной лишь целью, чтобы оставить его без копейки. Она мстила ему за то, что он погубил ее молодость и не женился на ней.

— Откуда об этом известно?

— Вчера вечером Казимир и Фархад были задержаны и сейчас дают откровенные показания. Они скрывались в мужском монастыре. Монашеское братство, проявив милосердие, кормило и поило их, пока не вмешался настоятель, который и позвонил в полицию.

Лукашин, пожелав удачи Кирюхину, отключил связь и подумал: «А как же завещание, которое предъявила Ядвига? Липа! Всего лишь копия несуществующего документа. А значит, все остальное, о чем она убедительно поведала, — красивая сказка со счастливым концом!»

Федор решил не говорить Светлане об этой новости. Пусть она хоть немного надеется, что ее отец живет в достатке на своей родине и отмаливает грехи. Хватит ей того негатива и переживаний, которые она испытала в жизни. Теперь он будет о ней заботиться, создавая атмосферу любви и согласия в чудесном райском уголке экзотической природы.