21 ноября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина», решив «издать его от имени ЦИК СССР за подписями тт. Калинина и Енукидзе».[1] Опубликованное на следующий день в центральных газетах, постановление объявляло «вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР», что влекло за собой «расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности»![2] В мировой прессе этот закон назвали “Lex Bessedovsky” — по фамилии бывшего поверенного в делах СССР во Франции, громкий разрыв которого со сталинским режимом стал поистине знаковым событием в истории «советской» или, как считали тогда, «третьей» эмиграции…

Григорий Зиновьевич Беседовский родился 6 января 1896 г. в Полтаве в семье швеи и приказчика, который принимал участие еще в первых социал-демократических кружках и, хотя позже обзавелся собственным магазином готового платья и удостоился звания личного почетного гражданина, не порывал связей с подпольщиками, предоставляя свою квартиру под конспиративную явку и для нелегальных собраний. «1905 г., - вспоминал Беседовский, — оставил во мне, тогда почти ребенке, сильное впечатление. Революционное настроение кругом, разговоры о жестокостях полиции и казаков, подавлявших аграрные беспорядки в Полтавском и Миргородском уездах, радикальное мировоззрение отца — все это приучило меня с детства ненавидеть царизм, полицию и жандармов».[3] Принятый сразу в пятый класс городского коммерческого училища, Беседовский шел «все время первым учеником», но, вступив в 1909 г. в кружок самообразования, в котором читали и запрещенную литературу, увлекся анархическими идеями князя П.А.Кропоткина.

В 1911 г. глава семейства покончил с собой «в припадке острой неврастении», а магазин продали за долги. «Мы остались без средств, — писал Беседовский, — и с этого года я начинаю самостоятельную жизнь, зарабатывая уроками, которых у меня было всегда очень много…» Но ученический кружок, неосторожно переименованный в «анархо-коммунистическую группу», был раскрыт жандармами, и юношу арестовали как участника «преступного сообщества» с привлечением к дознанию по 102-й, «революционной», статье Уголовного уложения. Лишь благодаря заступничеству директора училища, который убедил полицию, что речь идет не более чем о «мальчишках», увлекшихся «игрой в анархического Майн Рида», Беседовского освободили сразу после второго допроса, отдав на «попечение» матери и прекратив дознание «за малолетством». Впрочем, он уже заразился «болезнью» нелегальщины и, восстановив кружок, но опасаясь нового ареста, по окончании училища покинул Россию и уехал во Францию.

Поселившись в Тулузе, Беседовский слушал лекции в электротехническом и аграрном институтах и, подрабатывая «чертежной работой», посещал собрания анархистов. Но незадолго до первой мировой войны он вернулся на родину[4] с намерением вести «анархистскую пропаганду среди крестьян», для чего поступил в Ново-Александрийский институт сельского хозяйства и лесоводства, эвакуированный в 1914 г. в Харьков. Пользуясь тем, что для практических занятий студентов институту выдели землю в Чугуево-Бабчанском лесничестве и близ станции Дергачи, Беседовский организовал два малочисленных, по 5–7 человек, анархистских кружка в селах Даниловка и Кочеток. «Зарабатывал я в это время очень много, — пояснял он, — до 120 р. в месяц, и весь почти свой заработок от уроков и чертежей тратил на литературу». Оба кружка распались вследствие мобилизации их участников в армию, которая самому «кружководу» не грозила по состоянию здоровья: порок сердца.

Весной 1916 г. после студенческой демонстрации, на которой 20-летний Беседовский нес знамя с лозунгом: «Долой войну!», он «был избит на Соборной площади в Харькове переодетыми шпиками по указанию группы патриотов-студентов». Но осенью Беседовский снова участвовал в антивоенной манифестации, посещал нелегальные собрания группы «интернационалистических элементов студенчества», к которым был «очень близок», и даже подумывал о том, чтобы «заняться антимилитаристической агитацией среди солдат». Правда, вследствие «своих анархо-индивидуалистских навыков» он так и не вступил ни в одну из партий, из-за чего падение монархии бросило его на политическое «раздорожье» и даже занесло в ряды умереннейших кадетов.[5] Но в автобиографии, предпочитая не вспоминать об этом, Беседовский напишет:

Весь мой революционный багаж к тому времени состоял из врожденной ненависти к царизму, Кропоткина и Бакунина плюс нескольких синяков, полученных на Соборной площади. Этого оказалось мало для правильной ориентировки, и я, совершенно подавленный невозможностью для себя лично решить вопрос о правильной линии, отошел до сентября 1917 г. в сторону, занявшись научной работой «Лес и рельеф» (влияние рельефа земной поверхности на рост леса).

Выйдя из «политического анабиоза» под влиянием июньского наступления на фронте, июльского кризиса и корниловщины, Беседовский «сделался», по его определению, левым эсером, занявшись «низовой работой по организации земельных комитетов, сельских и волостных». В 1918 г. в период «гетманщины» он участвовал в подготовке «крестьянского восстания против немцев в Васильцовской волости Полтавского уезда», что не помешало ему совершить поездку в…Германию, где, согласно одной из анкет, он «жил в Саксонии и Дрездене»[6]. Защитив в конце года диплом и получив звание «ученого лесовода», Беседовский служил заместителем заведующего и инструктором по лесоустройству в уездном лесном подотделе. Но уже весной 1919 г. он «примкнул» к только что созданной Украинской партии левых социалистов-революционеров (борьбистов), по поручению одного из членов ЦК которой «вел паспортную и отчасти боевую работу», числясь с осени секретарем «Лиги спасения детей», возглавляемой писателем В.Г.Короленко.

После занятия города красными Беседовского ввели в коллегию губернского лесного комитета и, избранный секретарем Полтавской организации УПЛСР (борьбистов), он убедил ее в необходимости поддержать курс на «самоликвидацию» и «слияние» с большевиками. Принятый в их ряды 6 августа 1920 г., новоиспеченный член КП(б)У был вознагражден должностью председателя гублескома и включен в президиум совнархоза, в котором с 1921 г. председательствовал, являясь также редактором газеты «Більшовик», лектором совпартшколы и обвинителем ревтрибунала. А поскольку Беседовский руководил еще и местным отделом союза деревообделочников, в сентябре 1921 г. его избрали председателем губернского совета профсоюзов, что означало вхождение в состав пленума ВЦСПС и кооптацию в бюро Полтавского губкома КП(б)У, в которое он прошел в декабре и по выборам. Тогда же, на VI Всеукраинском съезде Советов, Беседовского избрали членом ВУЦИК.

Впрочем, уже в январе 1922 г. «развитой, сознательный, но молодой коммунист с интеллигентскими наклонностями»[7], как характеризовали Беседовского в ЦК КП(б)У, был переброшен на дипломатическую работу и, назначенный заведующим консульским отделением полпредства УССР в Австрии, с мая исполнял в Вене обязанности поверенного в делах. В ноябре Беседовского перевели в Варшаву на должность первого секретаря полпредства УССР в Польше, где с января 1923 г. он также состоял поверенным в делах. Но вследствие упраздненйя республиканских наркоматов по иностранным делам, согласно решению Политбюро от 6 сентября, Беседовский занял пост советника полпредства СССР в Польше[8], хотя и в нем считался «представителем Украины»[9]. В январе 1924 г. его избрали кандидатом в члены, а в мае 1925 г. — снова членом Всеукраинского ЦИК, в составе которого он пребывал до конца своей дипломатической карьеры, едва, правда, не прервавшейся.

В начале лета Наркомат внешней торговли СССР обратился в организационно-распределительный отдел ЦК с ходатайством «санкционировать» назначение Беседовского членом правления общества «Амторг» (“Amtorg Trading Corporation”) в Нью-Йорке. «Ввиду того, — объяснял замнаркома М.И.Фрумкин, — что тов. Беседовский владеет свободно немецким, французским и английским языками и обладает большим политическим и хозяйственным стажем, НКВТ в его лице приобретет ценного работника».[10] Но, получив телефонограмму из орграспреда ЦК о переводе Беседовского в «Амторг», руководство дипломатического ведомства, как указывал М.МЛитвинов, дало 26 июня поручение члену коллегии НКИД С.И.Аралову изложить ее возражения и «просить отмены постановления».[11]

Хотя, заслушав 3 июля доводы представителей НКВТ (Фрумкина) и НКИД (Аралова), Секретариат ЦК все-таки подтвердил включение Беседовского в правление «Амторга»[12], с этим не согласилось Политбюро ЦК КП(б)У, во исполнение постановления[13] которого, от 21 августа, Л.М.Каганович телеграфировал В.М.Молотову: «Политбюро настоятельно просит Беседовского не снимать, во всяком случае — оставить в распоряжении Украины. Он — старый украинский работник».[14] Но 11 сентября Секретариат ЦК предложил Бесе-довскому «немедленно выехать в Москву в распоряжение НКВТ»[15], а в отношении телеграммы Кагановича признал допустимым «не возражать против возложения на т. Беседовского и представительства УССР в “Амторге”»[16]. К огорчению Литвинова, 15 октября Политбюро окончательно утвердило решение «о передаче т. Беседовского в распоряжение НКВТ».[17]

Оценивая нового члена правления «Амторга», его московский «доверенный» И.А.Поляков замечал: «Хороший, культурный работник, но не активный. Немного кабинетный человек. Любит, чтобы не ссорились, чтобы было тихо…»[18] Но Беседовский, признававшийся, что сам инициировал свое назначение в Нью-Йорк, так и не попал туда из-за проблем с визой, о чем рассказывал помощник заведующего орграспредом ЦК Е.Я.Евгеньев: «Он должен был поехать в Америку в “Амторг”, но, так как до этого работал в Польше советником, американцы нам ответили: “как это так, политического работника, который сидел на политической работе, вы посылаете торговым работником”, - и ему не дали визу».[19]

Уже 2 апреля 1926 г. коллегия НКИД, в лице Аралова и управделами С.В.Дмитриевского, возбудила ходатайство перед ЦК об обратном переводе Беседовского «для использования его на весьма ответственной работе».[20] «Все еще нет советника в Токио, — пояснял нарком Г.В.Чичерин в записке, отправленной на следующий день Евгеньеву. — Теперь вернулся из Америки[21] и освободился Беседовский. Это был бы очень хороший советник. Есть ли надежда получить его для Токио?»[22] Назначенный советником полпредства СССР в Японии с 8 мая 1926 г.[23], Беседовский, являясь, по оценке полпреда В.Л.Коппа, «работником солидным, спокойным, выдержанным»[24], в связи с отъездом того в Стокгольм был утвержден в июле поверенным в делах, каковую должность занимал по март 1927 г., исполняя с сентября также обязанности торгпреда.[25]

В характеристике от 21 января 1927 г., отражавшей, как подчеркивал Литвинов, «лишь мнения членов Коллегии» НКИД, замнаркома хвалил Беседовского:

Хотя 26 мая Политбюро утвердило Беседовского советником полпредства СССР во Франции[27], он, задержавшись в Токио для введения в курс дел нового полпреда В.С.Довгалевского (с которым уже осенью встретится в Париже!), лишь в конце сентября отбыл через Харбин в Москву, где 23 октября его принял Сталин. Тогда же, выступая на совещании по пересмотру заграничных кадров, Евгеньев говорил: «Советником во Францию должен ехать Беседовский. Вот это — хороший работник. Скорее ему нужно туда ехать. Правда, это — член партии с 20 г., но это — крепкий и хороший работник, умница».[28]

Перемещенный с 24 октября 1927 г. на должность первого советника полпредства СССР во Франции[29], Беседовский видел себя уже в кресле полпреда[30], но все сложилось иначе. В Париже он познакомился с эмигрантом-сменовеховцем В.П.Боговутом-Коломийцевым, который, называя себя «национал-большевиком», находился в дружеских отношениях с покойным наркомом Л.Б.Красиным и по его предложению служил в одном из французских банков, сотрудничавших с Нефтесиндикатом. Боговут имел большие связи в английских финансовых и торгово-промышленных кругах и, ввиду разрыва, еще в мае, дипломатических отношений между Великобританией и СССР, использовался обеими сторонами в качестве посредника для неофициальных контактов?’

Побывав летом 1928 г. в Лондоне, Боговут связался с рядом деятелей консервативной партии, соблазняя их «политическими уступками» Москвы в обмен на «широкое финансирование советской промышленности», а 8 сентября устроил встречу Беседовского, замещавшего тогда полпреда Довгалевского в качестве поверенного в делах, с приехавшим в Париж издателем и главным редактором журнала “The English Review” Эрнстом Ремнантом. Без разрешения Москвы, действуя на свой страх и риск, Беседовский заявил собеседнику, что «помощь английских капиталов», конечно, «в том случае, если она будет иметь значительные размеры», а речь шла о 5 млрд, золотых рублей, «даст возможность благоприятно разрешить ряд вопросов внешней политики, как пропаганды, революционной работы в колониях и т. д.». Уповая на поддержку «правых» в Политбюро, Беседовский рассчитывал, что долгосрочные финансовые вложения в экономику СССР «вызовут не только необходимость поворота от намечавшегося уже Сталиным левого зигзага, но могут заставить советскую экономическую политику развить систему нэпа, переведя ее на следующую, более развитую ступень», с проведением индустриализации «без методов военно-феодальной эксплуатации русского крестьянства»?[31]

Хотя уже через неделю Ремнант уведомил Боговута о готовности британских финансистов обсудить условия возможного соглашения, и осенью в Лондоне началось формирование делегации их для поездки в Москву, 27 декабря, заслушав информацию Сталина «О тов. Беседовском», Политбюро постановило:

1) Признать, что т. Беседовский в своей беседе с Ремнантом неправильно осветил положение дел, дав англичанам повод думать, что мы можем, будто бы, пойти на «руководящую роль Англии в деле возрождения СССР» и что не английские финансовые круги просят разрешения приехать в СССР, а советское правительство приглашает их приехать. [32]

2) Указать тт. Довгалевскому и Беседовскому, что впредь, до особого распоряжения из Москвы, по вопросу об английской делегации их беседа с англичанами должна ограничиваться вопросами выдачи виз.[33]

В полпредстве стало также известно, что на заседании партийной верхушки раздавались прямые упреки в адрес Беседовского, который, проявив-де себя «потенциальным предателем», устраивает «заговоры за спиной Политбюро», вследствие чего необходимо возможно скорее убрать его из Парижа.[34]

Вместе с тем, согласно распространенной версии, впервые изложенной перебежчиком Б.Бажановым[35], который отнюдь не симпатизировал Беседовскому, и пересказанной, в несколько измененном и дополненном виде, британским писателем Г. Брук-Шефердом[36], Боговут, предвкушая хорошие «комиссионные», торопил лондонских банкиров, дабы они внесли свой первый взнос на модернизацию советской промышленности через некое частное предприятие, как только финансовое соглашение «в принципе» будет достигнуто. Но, хотя англичан предупредили, что если они «попытаются выйти на прямой контакт с Москвой для получения той или иной информации, то Кремль, разумеется, будет отрицать свою заинтересованность в сделке и причастность к переговорам», те, «явно не доверяя полномочиям Боговута и Беседовского», сделали попытку осторожно прозондировать этот вопрос.

Бажанов утверждал, будто «английскому послу было поручено обратиться к Чичерину за подтверждением», и нарком, сославшись на свою неосведомленность, пришел на Политбюро «с горькой жалобой — вы меня ставите в дурацкое положение»: ведете переговоры с англичанами и даже не считаете нужным уведомить об этом. Но Политбюро его успокоило: «ни о каких переговорах никто и не думал», и всем, мол, «стало ясно, что Беседовский проводит какую-то авантюрную комбинацию», из-за чего «Чичерин вызвал его в Москву».

Хотя обязанности наркома исполнял тогда Литвинов, ибо Чичерин еще в сентябре 1928 г. уехал на лечение в Германию, которое весьма затянулось, версию Бажанова некритически приняли на веру и все последующие биографы Беседовского.[37] Понятно желание перебежчика дискредитировать «конкурента», доказав его моральную нечистоплотность, но Бажанов ошибается даже в общеизвестных фактах: Боговут, уверяет он, дал знать британскому правительству, что, не желая «рисковать неудачными переговорами», Москва поручает их «не полпреду в Англии, а послу в Париже Беседовскому». Видимо, мемуарист запамятовал, что из-за разрыва дипломатических отношений переговоры нельзя было поручить ни «английскому послу» (к которому обратился-де Чичерин за разъяснениями), ни «полпреду в Англии» (такового, Г.Я.Сокольникова, назначат лишь в ноябре 1929 г.), а Беседовский не являлся «послом в Париже», хотя и замещал Довгалевского во время его частых отлучек.

Что же касается переговоров с англичанами, то еще 10 января для проработки всего комплекса вопросов, связанных с приездом британской делегации в Москву, Политбюро учредило комиссию под председательством наркома внешней и внутренней торговли СССР А.И.Микояна. Эта тема неоднократно обсуждалась в Политбюро, и 25 марта было принято решение «выдвинуть программу заказов и покупок продуктов английской промышленности», дабы «возбудить серьезный интерес англичан», но с указанием, что «такое широкое экономическое сотрудничество между Англией и развивающимся хозяйством СССР возможно только при возобновлении нормальных дипломатических отношений».[38]

Несколько дней спустя британская делегация в составе более 80 человек, представлявших около полутора тысяч компаний и банков с общим капиталом свыше 600 млн. фунтов стерлингов, в сопровождении Боговута прибыла в Москву.[39] Но, хотя комиссия для «выслушивания предложений английской делегации» во главе с исполняющим обязанности председателя правления Госбанка СССР Г.Л.Пятаковым получила директиву «исходить из цифры примерно в 116 миллиарда рублей на пятилетие, не считая возможности привлечения английского капитала также в порядке подрядных работ и концессий»[40], 11 апреля Политбюро вновь подчеркнуло, что «восстановление дипломатических отношений должно предшествовать всем остальным переговорам по основным экономическим вопросам»; правда, «отдельным английским промышленникам никто не будет препятствовать вести разговоры с отдельными хозяйственниками для выяснения перспектив о возможных заказах».[41]

Увы, «заговор» Беседовского провалился! Уязвленный отстранением от переговоров и разочарованный «трусливым» поведением «правой группы» в Политбюро, он понимал, что «коммивояжерская» поездка англичан в Москву не даст никаких политических результатов, и, тяжело переживая, что упущен шанс безболезненно «вывести Россию из сталинского тупика», пребывал, по его признанию, «в состоянии полной апатии и опустошенности».[42]Тем более, что уже 6 июня, узнав о поражении британских консерваторов на парламентских выборах и формировании лейбористами нового кабинета министров, Политбюро подтвердило свою принципиальную линию:

а) Не вступать ни в какие переговоры с Англией о долгах, кредитах и пропаганде до фактического восстановления нормальных дипломатических отношений.

б) Дать директиву т. Довгалевскому, а не Аренсу[43], что в случае обращения к нему неофициальных посредников он должен уклониться от обсуждения каких бы то ни было конкретных вопросов, заявив, что у него нет инструкций, но что он готов передать их предложения, если таковые у них имеются, в Москву, что в Москве, он уверен, ожидают… немедленного восстановления нормальных отношений полностью, путем обмена послами, без всяких предварительных условий.[44]

Поскольку 4 июля Политбюро высказалось еще более категорично: «Так называемые предварительные переговоры с агентами английского правительства и зондаж по этой линии отвергнуть»[45], - в конце месяца в Лондоне начались официальные переговоры между Довгалевским и министром иностранных дел Артуром Гендерсоном, которые, сразу же прервавшись, возобновились в сентябре и завершились в октябре восстановлением дипломатических отношений.

Но еще в апреле (вслед за «изменой» председателя правления Госбанка СССР А.Л.Шейнмана, который на обратном пути из Нью-Йорка, где тоже вел переговоры о долгосрочных кредитах, принял решение выйти из партии и не возвращаться в Москву) Беседовский почувствовал, что за ним…следят. «Время от времени кто-то рылся в моем столе, — вспоминал он, — пробирался в мою квартиру по воскресеньям, когда я уезжал с женой и ребенком». Тайное наблюдение за первым советником организовал его партнер по карточной игре в покер — легальный резидент ИНО ОГПУ в Париже В.Б.Янович, который, работая под прикрытием должности делопроизводителя генерального консульства, «прославится» громким похищением военного лидера белой эмиграции — генерала А.П.Кутепова.

Выдвижение кандидатуры первого советника в бюро партийной ячейки (для конспирации ее называли «землячеством») тоже вызвало-де «страшный переполох» и слухи, будто Беседовского предадут суду и вообще, мол, «Соловки ему обеспечены», а отношения с Довгалевским и Аренсом окончательно испортились. Следствием этого стали «доносы» об «увеселительных поездках, кутежах и кокотках» Беседовского, который, правда, и сам признавался, что «перестал интересоваться дипломатической работой, перестал заниматься делами», а иногда «выезжал на одном из посольских автомобилей за город и с бешеной скоростью мчался…»[46] Неудивительно, что при слушании дела Беседовского в Верховном суде СССР будет муссироваться тема «манкирования» им служебными обязанностями:

Все чаще и чаще он, сам управляя автомобилем, уезжает по окончании занятий из полпредства и возвращается обратно сильно навеселе. С течением

времени ночные кутежи стали обыденными, и он возвращается в полпредство либо утром, либо через 2–3 дня. Он проводит время в кутежах с парижскими кокотками, тратя на них большие деньги, морально разлагаясь с каждым днем.[47]Но, как негодовал главный директор по импорту и член совета парижского торгпредства А.М.Николаев, «прощалось ему все — очевидно, из-за нашивок (первый советник, кандидатура Украины, назначение его прошло через Политбюро)». Николаев характеризовал Беседовского «исключительным циником», «ловким интриганом, карьеристом, самовлюбленным индивидуалистом и анархистом, умеющим красноречиво пересказывать чужие мысли и своим красноречием усыплять внимание слушателя», но…«большинство верило в его партийную преданность и искренность: не даром он был избираем три раза в бюро и чуть не прошел секретарем»:

У Б<еседовского> была своя тактика: он все время играл на розни в партийной среде, он создавал группировки, у него был свой актив. Вокруг себя он в первую очередь группировал украинцев, потом — всякие непризнанные таланты, обиженные начальством, и, наконец, тех, у кого были счеты с бюро ячейки данного состава, — словом, всех тех, кто хочет застраховать свой тыл или свести счеты с обидчиками. Перед концом существования бюро Б<еседовский> (будучи членом бюро) обычно становился в оппозицию к большинству бюро, объединяя таким образом всех недовольных, — это давало ему гарантию переизбрания.

Если же почему-либо не добиралось большинство, то Б<еседовский> входил в соглашение с какой-нибудь группировкой, включая в свой список вождя группы, и таким образом обеспечивал себе свое избрание. В период последних выборов бюро в торгпредстве и полпредстве ходило по рукам списков пять-шесть и происходила уму непостижимая потасовка… Беседовский был большой демократ, ругался по матери, ходил на заседания ячейки без воротничка, без пиджака, в подтяжках, засученные рукава, заигрывал с младшим персоналом и был самым ярым сторонником линии ЦК.[48]

Приезжавший осенью во Францию член президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции СССР Б.А.Ройзенман тоже докладывал Г.К.Орджоникидзе, что в течение почти всего года в ячейке наблюдались «перманентная склока, грызня, группировки, “борьба за власть”, за места в бюро, когда, точно в парламенте, каждая группа составляет списки, обсуждавшиеся в коридорах, “кулуарах” и даже, отдельными коммунистами, в ночных парижских кабачках, служащих также местом обсуждения всевозможных дрязг и склок, где “герой” Беседовский информировал некоторых партийцев о якобы непродуманных действиях полпреда».[49]’ А юрисконсульт берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт, будущий невозвращенец, со слов знакомого члена парижской ячейки из «культурных», так передавал рассказанную тем историю «падения» Беседовского:

У него начались склоки и раздоры с самого начала приезда в Париж До-вгалевского. Вскоре они были на ножах. С первым же секретарем полпредства[50]

Аренсом Беседовский вовсе не разговаривал. Аренс — это особенный типчик. Он похож на контрабандиста. Безмерно нагл…[51] Пошли взаимные доносы. До-вгалевский и Аренс сообщали о широком образе жизни Беседовского, о его лености и доказывали, что его необходимо снять. Беседовский не оставался в долгу, сообщая в Москву о том, что Довгалевский и Аренс ничего не понимают в дипломатии, не умеют налаживать отношения и т. д. Весной, когда освободилась вакансия полпреда в Финляндии, Беседовский стал проситься на эту должность. Политбюро отказало. После многих месяцев доносительства Довгалевский победил…[52]

В начале осени Беседовский снова замещал уехавшего в Москву полпреда, который 19 сентября присутствовал на заседании Политбюро. Но, обсудив просьбу Довгалевского о замене первого советника, высший партийный синклит решил: «Вопрос о т. Беседовском отложить. Вызвать т. Беседовского в Москву».[53]’ Об этом его уведомил сам полпред, заехавший 23 сентября в Париж по дороге в Лондон, и в тот же день, вспоминал Беседовский, он получил телеграмму с приглашением в Москву «для проведения своего отпуска в пределах СССР». Решив, что затребован на расправу, Беседовский высказал это предположение Довгалевскому, который, побледнев от волнения, заверил первого советника, что ему ничего не грозит, хотя: «Конечно, вам придется объясниться в Политбюро по поводу поездки английской делегации, а также некоторых мыслей, высказанных вами в последнее время».

Получив от Довгалевского подтверждение своей догадки о том, что его «сняли с работы в Париже и требуют для объяснений», Беседовский отправил начальству «личное» письмо, в котором якобы, отказываясь от поездки в Москву и излагая все накопившиеся у него «политические сомнения», сообщил, что выедет из полпредства 2 октября, а после отпуска, который проведет во Франции, даст «определенный ответ о линии своего будущего поведения».[54] Но, хотя перед отбытием в Лондон 23 сентября полпред уполномочил секретаря «землячества» А.Н.Голубя дать отвод первому советнику на выборах в партбюро, объяснив, что Беседовский «снимается» и «должен уехать в Москву», дальнейшие события, как сообщал Ройзенман, проистекали так:

В среду <25 сентября> собирается чрезвычайное, закрытое, вместе с Беседовским, бюро, ибо он был членом бюро (и временно секретарем, во время отпуска Голубя), и ставится вопрос, почему Беседовский дискредитирует полпреда на общих собраниях и в кабаке или ресторане; в кабаке с ним были еще пятеро коммунистов. Беседовский держит себя нагло, начинаются ругань и обвинения, чуть ли не в государственной измене, Беседовского. И это тогда, когда уже известно секретарю, что он должен уехать. Зачем это все нужно было? Глупость величайшая и склока… Имейте в виду, что Беседовский, уже на второй день после отъезда Довгалевского в Лондон, уже взял — украл 5 000 долларов. Он хотел взять 15 000, но бухгалтер отказал. И через два дня заседание бюро; правда, они этого не знали, но, повторяю, секретарь знал, что его отзывают в Москву, и все-таки собрал бюро.[55]

Действительно, уже 28 сентября, вернувшись к вопросу «О тов. Беседов-ском», Политбюро решило:

1) Поручить НКИД:

а) Отозвать т. Беседовского согласно его просьбе из Франции и предложить ему в день получения шифровки выехать в Москву со всеми вещами и все дела немедленно сдать т. Аренсу.

б) Предложить т. Аренсу известить французское правительство немедленно по получении шифровки о том, что на время отсутствия т. Довгалевского он является поверенным в делах.

в) Информировать т. Довгалевского.

2) Предложить т. Трилиссеру немедленно принять все необходимые меры в связи с решением ПБ о т. Б<еседовском>.[56]

Можно только догадываться, какие «меры» предпринял начальник ИНО ОГПУ для исполнения воли Политбюро, но, хотя Аренс, как указывал в своем дневнике Рапопорт, «безмерно обрадовался», что может, наконец, отомстить «сопернику», на предложение сдать дела Беседовский «послал его к черту».[57]Поэтому в тот же день Аренс извещает НКИД:

По получении Вашей <шифровки> № 131 Беседовский сказал <второму секретарю> Гельфанду, что не выедет в Москву, пока не вернется т. Довгалевский, с которым хотел бы переговорить, так как он решил до отъезда устроить в Париже такой грандиозный скандал, после которого никто из головки полпредства и торгпредства не сможет оставаться в Париже.[58]

29 сентября члены Политбюро снова обсуждали вопрос «О Беседовском», но отсутствие перед его фамилией обязательного в отношении партийца слова «товарищ» красноречивее всего говорило о том, что отношение к первому советнику кардинально изменилось. Сохранилась записка Н.И.Бухарина (еще члена Политбюро, из которого он будет исключен за «правый уклон» 17 ноября), адресованная председателю Совнаркома СССР А.И.Рыкову: Алексей,

Сейчас голосуется вопрос о Беседовском, который отказался уехать до переговоров с Довгал<евским>.

Литвинов предлагает вызвать сегодня же Довгалевского. Я, уже приехав к тебе и будучи поставлен перед необходимостью голосовать, сказал, что сомневаюсь в этом. Говорил с Молотовым по телефону. Суть дела в том, что этот мошенник Бесед<овский> может сразу убить двух зайцев: сорвать переговоры (или устроить скандал в Лондоне) плюс скандал в Париже (он открыто грозит скандалом).

«Мы с Мол<отовым>» условились, что я поговорю с тобой — ты ему позвони и скажи свое мнение (Молотов — 015 или через Товст<уху>[59] — 040).[60]Увы, вожди «правой оппозиции», на поддержку которых Беседовский еще недавно так рассчитывал, отнеслись к нему как к заурядному склочнику и даже мошеннику. В тот же день опросом членов Политбюро был утвержден текст шифрованной телеграммы в Париж, адресованной лично Беседовско-му:

На предложение ЦК сдать дела и немедленно выехать в Москву от Вас до сих пор нет ответа. Сегодня получено сообщение, будто бы Вы угрожали скандалом полпредству, чему мы не можем поверить. Ваши недоразумения с работниками полпредства разберем в Москве. Довгалевского ждать не следует. Сдайте дела Аренсу и немедленно выезжайте в Москву. Исполнение телеграфируйте.

Одновременно Политбюро обратилось к поверенному в делах СССР в Германии С.И.Бродовскому:

ЦК предлагает немедленно выехать в Париж Ройзенману или Морозу[61] для разбора недоразумений Беседовского с полпредством. Дело в Парижском полпредстве грозит большим скандалом. Необходимо добиться во что бы то ни стало немедленного выезда Беседовского в Москву для окончательного разрешения возникшего конфликта. Не следует запугивать Беседовского и <нуж-но> проявить максимальный такт. Лучше выехать Ройзенману. Если будет задержка в визе, пусть немедленно едет Мороз. И тот, и другой действуют от имени ЦКК. Нельзя терять ни одного дня. Телеграфируйте исполнение.[62]Но, уже осознав, что зарвался, Беседовский посылает шифровку Литвинову:

Сообщаю, что завтра, в понедельник, напишу ноту Министерству иностранных дел о своем отъезде в отпуск и об оставлении Аренса временным поверенным в делах. Гнусная травля, которая велась против меня Довгалевским, довела мои нервы до состояния крайнего напряжения. Выеду из Парижа не позднее 3 октября.[63]

Вслед за этим, если верить судебным материалам, Беседовский получил командировочные деньги на проезд в Москву, но, узнав, что в Париже ждут Ройзенмана, поспешно составил акт об уничтожении оправдательных документов на взятые им ранее под отчет 10 тыс. долларов. Он действительно находился в чрезвычайном нервном возбуждении, не зная, что предпринять, и ожидая самого худшего. Беседовскому уже всюду мерещились явные и тайные агенты ОГПУ, следящие за каждым его шагом, и он не расставался с двумя заряженными револьверами, из которых несколько раз стрелял в потолок, выскакивая в коридор при малейшем шорохе за дверью своего кабинета.

«Если бы такое положение продлилось одну-две недели, — признавался Беседовский, — я бы несомненно сошел с ума…».[64]

Грозный ревизор ЦКК появился в Париже 2 октября, и в тот же день Политбюро решило:

а) Предложить т. Аренсу свои меры в отношении Беседовского принять по согласованию их с т. Ройзенманом.

б) Предложить т. Ройзенману учесть указания, данные в телеграмме т. Бродовскому от 29 сентября, о максимальной тактичности в отношении Беседовского.

Одновременно Ройзенману, копия — Аренсу, направляется шифровка с утвержденным Политбюро текстом:

По политическим соображениям, и чтобы окончательно не оттолкнуть Беседовского, производство обыска считаем нежелательным без самой крайней необходимости.[65]

Что рассчитывал обнаружить Аренс: злополучные доллары или доказательства «измены»? Так или иначе, но дело Беседовского принимало самый нежелательный оборот. «Лавры Шейнмана не давали ему покоя, — негодовал Ройзенман. — Он здесь, как мне передавали, часто касался этого вопроса». Во всяком случае, Беседовский категорически отказался от поездки в Москву, и дальнейшее развитие событий Ройзенман изложил 6 октября в письме Орджоникидзе:

Я прибыл к двум часам дня в Посольство. Картина полной растерянности, шушуканья, испуганные лица товарищей и вся обстановка ничего хорошего не предвещали. После первых впечатлений, наскоро ознакомившись с документами и, главное, имея в виду бесспорность взятия Беседовским из банка 5 000 долларов и <то,> что вещи Беседовского уже запакованы, я понял, что мне нужно выявить максимальную осторожность, такт, находчивость, тем более, что субъект представляет собой опытного дипломата, хитрый, стоит на грани измены и, как я потом убедился, труслив, как заяц. По моему вызову он явился. Ну, разумеется, не приходится Вам рассказывать, какой «радушный» прием я ему оказал: приехал, мол, выяснить недоразумение и покончить с этими мелочами.

Два часа подряд я употребил на уговоры… Казалось, что мои слова, горячность и искренность желания спасти положение и его самого начинают иметь воздействие. Он задумывался, сидел по 5-10 минут — раздумывал, обещал после отпуска в Париж<е> поехать <в Москву>. Жаловался на усталость, на то, что он — из семьи больных людей, что его брат и сестра застрелились, что он может наделать черт знает что, что его затравили и травят, жаловался на бюро ячейки. Начал говорить более спокойно. Я же его успокаиваю и обещаю ему полную поддержку и <то,> что ЦКК и партия поймут его, и ручаюсь словом и головой, что я отныне полную моральную и физическую поддержку буду ему оказывать и что он получит трехмесячный отпуск и т. д. Всего не опишешь.

Он подбодрился, встает, жмет руку, благодарит за искреннее отношение, говорит, что он устал, нездоров, что он отдохнет и завтра будет продолжать разговор, и мне казалось, что искра надежды имеется, что он поедет. Повторяю, только искра, ибо, пронизывая все время <его> взглядом, стараясь проникнуть в эту темную душу, я внутри себя понял, что имею дело с нечестным человеком, который только на шаг от измены и подлости. Его злость и его рассуждения не говорили даже за то, что он — вчерашний коммунист, что он когда бы то ни было был таковым.

После его ухода зашли товарищи, спрашивают — ну, как? Говорю, что очень плохо, но имеется искра надежды на спасение, что весьма нужно быть осторожным, чтобы не потушить эту искру. Даю распоряжение дать ему покой и быть подальше от него. Он же во время моей беседы с ним ни слова не сказал, что он хочет сегодня уйти на частную квартиру, и я не давал ему понять, что я об этом знаю, а также о деньгах, которые он взял. Товарищи спрашивают, что же, если он будет выходить с вещами, что делать. Я даю распоряжение: скажите, что т. Ройзенман просит зайти. Он же через десять минут стал выходить через ворота. Ему говорят — Ройзенман зовет.

Возвращается и приходит ко мне в комнату, кричит, что за ним следят, что он знает эту технику, что хочет уйти с вещами, с женой и ребенком на частную квартиру, что он больше не хочет здесь жить. Я опять убеждаю его не делать скандал, не давать повод сплетням, что неудобно уйти из дома советского, неудобно такому ответственному человеку, чуть ли не послу, жить на частной квартире, и т. д. Хорошо, говорит, я устал, пройдусь, потом дам ответ.

Через некоторое время он опять пытался выйти за такси и уехать. Товарищи стояли возле выхода, говорят ему, что требуется пропуск, что они теперь никого не выпускают и не впускают без пропусков. Он пригрозил им револьвером, говорят, и вернулся, но они не знали — куда. Мне доложили, что он скандалит, и я дал распоряжение беспрепятственно выпускать. Но его уже не было…[66]

Устрашившись, что Ройзенман не остановится даже перед насильственной отправкой его в Москву, Беседовский перелез через каменный забор в саду полпредства и, попав во двор соседнего необитаемого дома, не без труда преодолел там еще одну стену — высотой в три с половиной метра: первый раз он «сорвался и упал вниз, ударившись об острые выступы», а, прыгнув с нее, «попал в кусты» и «оцарапал лицо».[67] Так Беседовский оказался в усадьбе виконта де Кюреля, и позже его словоохотливый консьерж с улыбкой рассказывал журналистам о неожиданной встрече с советским дипломатом:

В семь часов вечера мне сказали, что какая-то подозрительная личность бродит по саду. Было темно. Я зажег фонарь и вышел. Как бабочка на свет, ко мне бросился какой-то человек в испачканном грязном платье, протянул окровавленные руки и закричал: «Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте!» Волнуясь и торопясь, он достал свой паспорт, удостоверения личности, бумаги и на хорошем французском языке рассказал фантастическую историю, которой я сразу не поверил. «Вы — настоящий акробат», — сказал я ему, когда он мне

показал, какой дорогой он попал в сад. Убедившись, что странный незнакомец говорит правду, я запер свою «ложу» и отвел его в комиссариат.[68]

В итоге, как сообщали эмигрантские «Последние новости», в полицейский комиссариат св. Фомы Аквинского, близ Сен-Жермен-де-Пре, явился грязный человек с исцарапанными лицом и руками и, волнуясь и торопясь, заявил комиссару:

Я — первый советник посольства в Париже Беседовский. Только что я имел крупное столкновение с чекистом, прибывшим из Москвы. Столкновение приняло такой острый характер, что я решил немедленно покинуть здание посольства. Это оказалось не так легко… Меня пытались задержать силой, грозили револьвером. С большим трудом мне удалось бежать и прямо оттуда я явился к вам. Но в посольстве остались моя жена и сын. Я обращаюсь к французской полиции с просьбой освободить их.

Изумленный комиссар, не веря своим ушам, попросил Беседовского предъявить документы, после чего все сомнения улетучились. Комиссар немедленно связался по телефону с начальством, которое посчитало себя обязанным удовлетворить просьбу дипломата, исполняющего в отсутствие Довгалевского обязанности поверенного в делах СССР.[69] Поэтому всего несколько минут спустя директор судебной полиции Андре Бенуа в сопровождении Беседовского и квартального комиссара стучали в двери полпредства на улице Гренелль.

После долгих пререканий растерявшиеся сотрудники впустили непрошеных гостей во двор, и Беседовский из «ложи» консьержа связался по внутреннему телефону со своей квартирой, куда, по словам Ройзенмана, заранее «подослал женщину из числа своих знакомых, и она уже сидела у его жены и ждала». «Я никак не ожидал, — оправдывался Ройзенман, — что он пойдет сейчас же в полицию. Наши товарищи наделали много грубых политических ошибок. Пустили во двор полицию, растерялись»[70].

Опасаясь вызвать еще более громкий скандал, Ройзенман дал разрешение выпустить из здания жену Беседовского и их 9-летнего сына Артура, а секретарь полпредства И.А.Дивильковский почтительно заверил господина Бенуа, что все личные вещи семьи первого советника будут немедленно вынесены на улицу. Под присмотром своих защитников беглый дипломат усадил семью в такси, погрузил вещи и, горячо поблагодарив полицейских, отбыл в гостиницу.[71]

А утром 3 октября, приободрившийся Беседовский явился на Кэ д’Орсэ[72], где сделал политическое заявление:

Я давно указывал в своих донесениях советскому правительству на опасность его внутренней и внешней политики. Эта политика уже довела Россию до такого состояния слабости, что даже Китай может безнаказанно издеваться над ней и обращаться с ней так, как ни одно государство не смело обращаться с другим.

Я указывал, что выступления, организованные Коминтерном 1 августа[73], -глупость, единственным результатом которой будет международная изоляция России.

Я критиковал аграрную политику правительства, указывая, что хлебные реквизиции уже вооружили против нас большинство населения. Правительство эксплуатирует крестьян, пользуясь промышленной монополией и непомерно увеличивая цены на продукты государственной промышленности.

Особенно я критиковал советскую выборную систему. Кандидаты навязываются силой. Только демократизация советов может ослабить равнодушие и враждебность трудящихся классов. Без демократии страна бессильна выйти из критического состояния, которое она переживает. Эксплуатация крестьянства, насильственные выборы и режим диктатуры сеют недовольство и нужду как в городах, так и в деревнях.

Ройзенман, член ЦКК и коллегии ГПУ, прибыв в Париж, потребовал, чтобы я отрекся от моих ересей, поехал в Москву и предстал перед партийным судом. Но я не из тех, кого сажают в тюремные погреба. Я знаю, что вся Россия думает, как я. Отказавшись повиноваться Ройзенману и презрев его полномочия, я разбил свою карьеру, но жест мой полезен для России. Я должен был его сделать. Россия и революция нуждаются в таких жестах, чтобы не быть униженными даже перед Китаем.

Я обратился за помощью к французской полиции, чтобы спасти жену и сына. Я знал, что семье моей, как и мне самому, грозит «несчастный случай», который «все устроил бы», если бы мы хоть на одну ночь остались в здании посольства после моего столкновения с Ройзенманом.[74]

На следующий день, 4 октября, Товстуха отправил телеграмму Сталину, отдыхавшему тогда в Сочи: «Сегодня получено сообщение, что Беседовский ушел из посольства, запротоколировал у французских властей версию о преследовании его с нашей стороны, характеризуя при этом Ройзенмана как главного чекиста».[75] Можно только предположить реакцию «хозяина» на измену столь высокопоставленного советского дипломата, которого он еще не так давно сам принимал в Кремле!

В беседе с представителями лондонской прессы Довгалевский объяснял «бегство» первого советника его «дурными личными отношениями с персоналом посольства»[76], но там не нашли ничего лучшего, как объявить Беседовского…«психически ненормальным». По свидетельству невозвращенца Н.П.Крюкова-Ангарского, еще служившего в советском «Банке для Северной Европы» (“Banque Commerciale Pour l’Europe du Nord”) или, сокращенно, «Эйробанке» в Париже, председатель правления С.А.Мурадян говорил ему: «Слышал? Беседовский с ума сошел. Стал бросаться на всех в полпредстве, а потом убежал. Бедный малый… Кажется, уже поймали. Придется в Москву везти, в больницу». Но, просмотрев свежую прессу, Мурадян слегка приуныл. «Какая чепуха! — воскликнул он, пробежав глазами газетную заметку.

— Никакого Ройзенмана нет и не было! Я это досконально знаю. Никто Беседовского не задерживал. Это — бред сумасшедшего! Мания преследования. А газеты нарочно раздувают[77]! Вечером все объяснится». [78]

К завтраку в банк приехал и его директор, впоследствии — тоже невозвращенец, Д.С.Навашин, который «с видом профессора, только что исследовавшего больного», поставил безапелляционный диагноз: «Маленький припадок буйного помешательства. Все образуется. Померещились ему сдуру и чекисты и Ройзенман. Лечиться надо. Все мы ненормальны. Такое уж, батенька, время!» Но парижские газеты в мельчайших подробностях описывали все обстоятельства бегства первого советника, и уже вскоре Крюков-Ангарский застал Навашина в крайне возбужденном состоянии, когда тот, безуспешно пытаясь связаться с Довгалевским по телефону, что называется, рвал и метал: «Черт знает, что такое! Сначала дали директиву говорить, что Беседовский — сумасшедший, а теперь, оказывается, — не сумасшедший, а растратчик. За кого они меня принимают?»

В полпредстве и торгпредстве, вспоминал Крюков-Ангарский, царила совершенная паника и распространялись абсолютно невообразимые слухи, а на собрании парижской ячейки появившийся, наконец, на всеобщее обозрение Ройзенман нещадно казнил себя и каялся: «Пороть меня надо, старого дурака! Думал все устроить по-хорошему. Вот тебе и хорошее… Мягкий я человек… Верю, что человека можно убедить… Правда, я — человек нервный. Погорячился я с Беседовским, накричал на него… Спугнул… А он и надул меня: голова, говорит, разболелась…, зайду — после поговорим. А зашел не ко мне, а в комиссариат. Ну что ж… и будут меня в ЦКК судить и бичевать, что выпустил его. Сам вижу, что виноват…» Впрочем, свое «покаяние» Ройзенман неожиданно закончил тем, что его «судить» будут потом, а сейчас он сам займется расследованием, почему никто из партийцев своевременно не изобличил «предателя».

После Ройзенмана выступили «банкир» Мурадян, сотрудник торгпредства М.Г.Иванов и вернувшийся из Лондона полпред Довгалевский, который, оправдываясь, говорил, что не замечал в Беседовском ничего предосудительного, а о снятии его просил «лишь по причине расхождения с ним в дипломатических вопросах». Понятно, что Ройзенман в письме «дорогому Серго» горячо возмущался тем «неограниченным доверием», которым пользовался Беседовский в полпредстве и ячейке, удивляясь, «как слепы были те, кому надо было смотреть в оба». Что же касается провала собственной, возложенной на него Политбюро, миссии, то Ройзенман объяснял это как «подлой трусливой натурой Беседовского», который «сжег мосты за собой», так и тем, что после вызова его в Москву «была наделана масса ошибок — и крупных и мелких». Я, сетовал Ройзенман, за то короткое время, которое имел, «всего 2–3 часа, я не мог уже перекинуть мост», хотя, если бы раньше попал в Париж, «можно было бы, так или иначе, спасти положение».[79]

Но уже 4 октября, пытаясь, что называется, сохранить хорошую мину при плохой игре, полпредство СССР во Франции распространило свое коммюнике:

Бывший советник посольства Беседовский, который с некоторого времени вел образ жизни далеко не по своим средствам, растратил из фондов, которые ему были поручены, значительную сумму, в которой не мог отчитаться. 24 сентября этого года Народный комиссариат по иностранным делам предложил Беседовскому сложить с себя исполнение обязанностей и выехать в Москву для дачи объяснений по поводу своих действий. Так как Беседовский не подчинился этому распоряжению, члену коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции было поручено проверить отчетность б. советника посольства.

Для этой цели член коллегии НК РКИ Ройзенман прибыл в Париж 2 октября. Желая избегнуть необходимости дать отчет, а главным образом, уклониться от ответственности за свои действия, Беседовский покинул обманным образом посольство. Для того, чтобы ввести общественное мнение в заблуждение, Беседовский попытался обманным образом придать делу, которое является чисто уголовным, политический характер, которого оно ни в каком случае не имеет, и под предлогом мнимых политических расхождений его с правительством изобразить себя как жертву своих убеждений.

Посольство утверждает самым категорическим образом, что никогда Беседовский не заявлял о своих расхождениях во взглядах с правительством ни правительству, ни посольству. С другой стороны, надеясь при помощи скандала отвлечь внимание от своих неблаговидных поступков, он выдумал басню, будто его семья и он сам были задержаны в посольстве и будто их жизни угрожали, что побудило его потребовать вмешательства французской полиции. Доводя до сведения общественного мнения факты, которые достаточны для характеристики человека, подлежащего отныне уголовной ответственности, посольство самым формальным образом опровергает все фантастические утверждения, которые могли появиться по этому поводу.[80]

Впрочем, несмотря на обвинение в растрате казенных средств и обращение в МИД Франции с предложением вычеркнуть бывшего первого советника из списков дипломатического корпуса, на следующий день Политбюро решило: а) Отложить до 8 октября вопрос о предъявлении требования от имени НКИД к французскому правительству о выдаче Беседовского как уголовного преступника, поручив НКИД снестись по этому вопросу с т. Довгалевским.

б) Коммюнике о Беседовском поместить в печати.[81]

Сообщение о дипломате-«растратчике» появилось в московских газетах тоже 8 октября, а в напечатанной следом в «Правде» редакционной статье об «изменнике» ставился риторический вопрос: «Что, кроме презрения и гадливости, может вызвать авантюра этого мелкого жулика, использовавшего для грязных личных целей положение доверенного лица советского государства?» Объясняя раздаваемые беглецом интервью «простым коммерческим торгом: кто дороже даст?», партийный официоз указывал, что СССР «пройдет, разумеется, мимо потоков грязи и лжи, которые уже начинают струиться из дверей “спокойного и комфортабельного номера гостиницы”, где остановился предатель, и, во всяком случае, не станет вступать в полемику с продажным белоэмигрантским отрепьем и желтыми бульварными газетами». Но, подытоживалось в передовице, «железная метла государственного аппарата будет беспощадно выметать всякую мразь, затесавшуюся, подобно Беседовскому, в наши ряды»…[82]

Правда, комментируя разъяснения Москвы, берлинский «Социалистический вестник» не без иронии замечал, что убедительность их равна нулю, ибо советские «опровержения» всегда шьются белыми нитками по одному трафарету — с единственной целью дискредитировать и «забрызгать грязью всех, тайно или явно бегущих из диктаторского пленения». Но «умопомрачительная история», жертвой или героем которой стал Беседовский побивает все скандальные «рекорды», до сих пор поставленные большевиками:

Десятками, а может быть уже и сотнями, насчитываются «советские спецы», отряхивающие за границей советский прах с ног своих; но на то они и «спецы», «ненадежный элемент», который вечно держит камень за пазухой и которого и советская власть старается держать на привязи обращаемыми в «заложников» женами, детьми, родными.

Известны примеры заядлых оппозиционеров, вроде Мясникова, бегущих хотя бы в Турцию, потому что созданный при их же посильном участии режим не оставляет им другого выбора, как либо тюрьма, ссылка, политизолятор на «социал-предательском» положении, либо бегство. Не мало и мелкой партийной сошки, которая, очутившись за границей, предпочитает жить в «проклятой» буржуазной демократии, чем духовно и физически умирать в тисках «социалистической» диктатуры.

Не забыта, наконец, история ни «брата Литвинова», ни А.Шейнмана, директора Госбанка, «друга» самого Ильича, советского сановника и столпа, который, возвращаясь из Америки, куда он ездил за золотым руном полномочным и — увы! — неудачным послом «пролетарской диктатуры» к американским миллиардерам, застрял в Берлине и на все настойчивые и горячие призывы, обращенные к нему из дорогого «социалистического отечества», отвечал категорическим — нет! Все бывало!

Но, чтобы старший советник посольства, замещающий своего отлучившегося для дипломатических переговоров шефа (Довгалевского) и в его отсутствие являющийся полномочным представителем всей великой советской страны перед французским правительством, чтобы такой временный посол спасался бегством из собственного посольства, перелезал через заборы, в истерзанном виде бежал в парижский участок и умолял полицию спасти его семью из лап присланных его же правительством чекистов — такого еще не бывало!

Как не бывало и того, чтобы человек, в течение семи лет занимавший видные дипломатические посты по поручению советского правительства, открыто заявлял, что не может ни последовать вызову этого правительства в Москву, ни остаться хотя бы на одну ночь в помещении посольства, ни оставить там свою семью, так как не только в Москве, но и в Париже ему и его семье грозит «несчастный случай»: «утром могло бы, например, оказаться, что я покончил с собой или что я сошел с ума и меня нужно спешно отправить в сумасшедший дом; мог бы также нечаянно забыть <закрыть> газ и задохнуться».[83]

Тем временем «сжегший мосты» Беседовский — «живой, подвижный, чернобровый, гладко выбритый, с быстрыми движениями» — без устали раздавал интервью[84]. Уличая полпредство во лжи, он с энтузиазмом «разоблачал» большевистский режим, а на вопрос о своих политических влечениях довольно легкомысленно ответил:

Я — не монархист. Правда, вернувшись в Россию из эмиграции за неделю до возникновения войны, я был большим патриотом и националистом. Сейчас моим настроениям отвечает группировка, во всяком случае, не левее группы Керенского. Республиканско-демократическое объединение для меня находится несколько правее. Сам я питаю симпатии к Милюкову. Группа его очень в поле моих воззрений. В некоторых отношениях у меня найдется общий язык и с другими группировками. Например, меня совсем не отталкивает Национальный Комитет: в частности, Карташев и Бурцев. «Возрождение»? Диапазон политических настроений и течений, близких этой газете, так велик, что и здесь есть о чем поговорить. Во всяком случае, я «Возрождению» не враг.[85]Но уже 6 октября Беседовский обратился в редакцию упомянутой консервативно-монархической газеты, объясняя, что посетил ее не по своей инициативе и «не с целью каких-либо интервью с разоблачениями, а исключительно в порядке ознакомления с эмигрантскими группировками». «Я не хотел бы, — волновался он, — чтобы из факта моего появления в редакции “Возрождения” были сделаны ложные выводы о моем предпочтении политической группировке, представляемой “Возрождением”…» Но оттуда ему язвительно ответили, что Беседовского «не звали, звать не собирались и об этом в газете не писали». «Что же касается “разоблачений”, которых, якобы, не хочет г. Беседовский, — указывала редакция «Возрождения», — то для нас весь смысл совершившегося был именно в разоблачениях и ни в чем больше.

Как только разоблачения кончаются, кончается и сам Беседовский».[86] После этого газета демонстративно игнорировала беглого дипломата…

Настороженно-враждебное отношение к Беседовскому со стороны правого крыла эмиграции отражало и опубликованное в «Возрождении» ядовитое стихотворение известного фельетониста Lolo (Л.Г.Мунштейна) «Разговор с “чижиком”. Нечто вроде интервью»:

Впрочем, на этом Lolo не остановился, и через неделю в той же парижской газете появился его новый и не менее едкий поэтический опус — «Еще два слова о “чижике”. Почти экспромт»:

Столь же насмешливо, соревнуясь в остроумии, комментировали историю с Беседовским и другие эмигрантские фельетонисты, и, например, в варшавской газете «За свободу» было помещено несколько тяжеловесное, в гомеровском стиле, сочинение А.М.Хирьякова «Из Рая или Ада Илиада», которое начиналось так:

Не отставал и Жак Нуар (Я.В.Окснер) из берлинского «Руля», начало длинного стихотворного фельетона которого, «Беседа о Беседовском», звучало так:

А заканчивалось это творение следующим образом:

Вместе с тем колоритная фигура вчерашнего дипломата на долгое время занимает центральное место на страницах мировых изданий, ибо, как отмечал в редакционной колонке еженедельника «Дни» А.Ф.Керенский, «кинематографическое бегство с прыганьем через два забора из собственного посольства г. Беседовского, первого советника и замполпреда СССР в Париже, в порядке неслыханного в дипломатических летописях мирового скандала вскрывает перед заграницей [92] такую степень распада диктаторского аппарата, о которой в Европе еще не догадывались».[93]

В своих бесчисленных интервью беглец с жаром разоблачал сталинский режим и, развивая собственную программу «демократического термидора» в СССР, уже 16 октября разразился обращением к «крестьянам и рабочим Советского Союза», которое подписал с указанием всех прежних своих регалий: «Бывший председатель Полтавского губернского совета профессиональных союзов, бывший член пленума Всероссийского центрального совета профессиональных союзов, бывший член Всеукраинского центрального исполнительного комитета и бывший советник полпредств в Варшаве, Токио и Париже Г.З.Беседовский».[94]

Конечно, беглец уверял, что остался за границей только из-за своего «глубокого убеждения в гибельности и преступности для интересов широких трудовых масс Советского Союза той политики, которую ведет Сталин». Но московские газеты злостно, мол, исказили причины его ухода, пытаясь набросить на смельчака клеймо растратчика, превратить в заурядного уголовного преступника, в тщетной надежде обесценить значение совершенного им политического акта.

Обращаясь к трудящимся СССР, Беседовский призывал их «теперешний порядок, основанный на угнетении всего народа одной партией, заменить новым свободным порядком, когда каждый может говорить и писать все, о чем он думает, выбирать своих настоящих представителей, а не тех, кого ему подсовывают коммунисты, и создать настоящее народное правительство вместо никому неизвестной кучки угнетателей во главе со Сталиным». Впрочем, предостерегал новоявленный трибун, бороться за свои права — «это вовсе не означает начинать вооруженное восстание», ибо, поскольку крестьянство еще слабо, «коммунисты подавят движение и затопят его в крови»:

Крестьянам надо отказываться поголовно от продажи хлеба по несправедливой цене, выносить приговоры с требованием свободного переизбрания всех советов и центрального исполнительного комитета, требовать разрешения устраивать крестьянский союз, требовать настоящей свободы торговли, а главное — писать своим сыновьям и родственникам в Красную армию, чтобы те знали об их требованиях и поддерживали их.

Комментируя доклад Беседовского «Положение в России» на традиционном «собрании» еженедельника «Дни» 18 октября, когда, затаив дыхание, его слушал цвет эмигрантской интеллигенции — М.А.Алданов, Н.А.Бердяев, В.Л.Бурцев, М.В.Вишняк, А.И.Гучков, А.Н.Потресов, лидеры евразийцев, младороссов и т. д., даже отнюдь не симпатизировавшее бывшему дипломату «Возрождение» признавало его ораторский талант:

Говорил он долго, часа полтора, до перерыва, и сразу же почувствовалось, что говорит опытный натасканный агитатор. Беседовский говорил быстро, без малейшей заминки, но, несмотря на скороговорку, всякое слово звучало отчетливо, и доклад его, несмотря на словообилие оратора, был полон содержания. Говорил человек, привыкший относиться к своим слушателям с высокомерием, верящий в себя и свою диалектику. Рядом со склонившимся в мечтах Керенским от короткой юркой фигуры Беседовского в пиджаке ракового цвета, его лица, с чувственными губами и нервной жестикуляцией, веяло особенной предприимчивостью чуждого мира.[95]

Предваряя докладчика, Керенский в своем вступительном слове убеждал аудиторию в неприемлемости политической или морально-нравственной непримиримости по отношению к раскаявшимся коммунистам в СССР, ибо «преодоление большевизма невозможно, если не произойдет там психологического перерождения внутри самой В КП, внутри самого аппарата диктатуры», без участия определенной части которого «победа освободительного движения в России невозможна»:

Преступно было бы ушедших почему-либо из коммунистической партии во что бы то ни стало, под угрозой наших штыков и нашего презрения, загонять назад в круг диктатуры, понуждать их до конца оставаться в рядах ставшей уже и им ненавистной компартии. Мы этого и не сделаем, ибо это бы было политическим безумием. В особенности это относится к людям нового поколения, которые вошли в жизнь после Февраля, которые политически не знали Россию до 1917 года. У них естественно другой психологический путь изживания большевизма. Пусть многое неясно нам в их политических идеалах, но мы должны поддержать людей, которые колеблются, ободрить их, а не отталкивать. Я рассматриваю случай Беседовского как типичный случай завтрашнего дня, как трагедию, а не как анекдот. И я думаю, что Беседовский поймет законную, первое время, к нему осторожность. А мы уверены в том, что, ободряя всякого колеблющегося на путях диктатуры, мы делаем не только правильный политический шаг, но и действуем воистину нравственно.[96]

В свою очередь Беседовский, объясняя, почему он перешел на другую сторону баррикады, оправдывался, что присоединение его к большевикам произошло «в острый момент, когда на границах страны шла борьба с наступавшими внешними врагами украинского крестьянства» — белополяками. Поэтому «организация левоэсеровской молодежи», к которой принадлежал Беседовский, стояла перед сложной дилеммой: «начинать ли новую ожесточенную борьбу против коммунистов, заостривших ножи на крестьянство, или, считаясь с более грозной опасностью крестьянству извне, войти всей нашей группой в коммунистическую партию и в ее рядах бороться за трансформирование партии, за ее демократизацию». Борьбисты избрали «второй путь», но, утверждал Беседовский, отнюдь «не примирились с системой бюрократизма и диктатуры»:

В борьбе за свои идеалы мы участвовали в разных оппозиционных группировках. Я лично примыкал к группе демократического централизма. Мы надеялись, что нам удастся эволюционным путем приспособить партию к тому, что она будет обслуживать хозяйственные и политические интересы крестьянства. Эта проба и эта борьба кончилась плачевно для ее участников: некоторые из нас были вскоре же исключены из партии и попали в тюрьмы и ссылку. Меня отправили за границу в конце 1921 г., и это сохранило меня дольше, чем других, в рядах партии, так как я был оторван от непосредственного контакта с народными массами и ограничивался поневоле частными разговорами со случайными людьми.

Беседовский горячо убеждал аудиторию, что таких, как он, в СССР «много»:

Там мечутся тысячные массы в поисках выхода из тупика диктатуры. Этот выход они начинают видеть в позициях демократии, в хозяйственном и политическом раскрепощении крестьянина и рабочего, в стабилизации и возвращении к завоеваниям первого революционного периода. Они видят этот выход в том, что я назвал «демократическим термидором». Я перешел на эту сторону баррикады не только потому, что для меня ясен был тупик, политический и хозяйственный, в котором мечется и страдает страна. Я перешел еще и потому, что меня толкали в сторону демократических групп те традиции, которые воспитали меня на заре моей сознательной общественно-политической деятельности. Они имеются у тысяч и тысяч <представителей> активной партийной молодежи, которая начинает вспоминать свою политическую молодость и перед лицом неслыханных страданий миллионных народных масс будет переходить вслед за мной к вам, на сторону последовательных борцов за демократию. Я буду для вас первой ласточкой приближающейся весны пробуждения этой молодежи.

Далее оратор пространно говорил о возвращении Сталина к политике «военного коммунизма» с установлением «колониального режима в деревне» и все усиливающимся «военно-феодальным нажимом» на крестьянство, об использовании судебных процессов над «вредителями» и развернутой в СССР кампании «самокритики» в качестве «единственного клапана, по которому хотят отвести газы социального недовольства, грозящего взорвать государственный аппарат». Беседовский также заявил, что Сталин «производит впечатление человека несомненно политически честного», который «не метит в Бонапарты» и якобы «не хочет власти для себя», но, обладая твердой волей и организаторскими способностями, недостаточно культурен и образован политически, «груб и любит пускать непечатные слова даже на заседаниях Политбюро».

Выступая 15 ноября в прениях на очередном собрании «Дней», Беседовский вновь делал реверансы в адрес Керенского, уверяя, будто «целиком» разделяет его взгляды «по вопросу о тактической платформе», но считает, что для ближайшего отрезка времени «лозунгом демократии может быть не “Учредительное собрание”, а “демократизация” советской системы». Полагая, что, «конечно, Россия будет страной капиталистической», ибо при столь низком уровне ее хозяйственного развития она просто не может стать «социалистической», Беседовский говорил, что требование о созыве Учредительного собрания «не вызовет никакого энтузиазма» среди крестьянской молодежи — «наиболее активной части деревни», которая не поймет этот лозунг, но поднимется на борьбу за «свободные советы». И далее Беседовский довольно путано объяснял:

Я под термидором понимаю стабилизацию революционных завоеваний, возвращение революции на февральские рельсы. И когда я говорю о демократическом термидоре, то этим хочу сказать, что после переворота та сильная власть, которая примет неизбежно форму диктатуры, должна быть демократической, то есть будет опираться не на военщину, а на широкие народные массы. Я думаю, что эта будущая власть на первое время должна будет носить советскую форму, ибо ломать весь государственный аппарат и заменить его в короткий срок чем-нибудь другим нельзя. Это еще раз доказывает целесообразность лозунга «демократизации советской системы».[97]

Но от беглого дипломата ожидали вовсе не идеологических построений, и он, забыв собственные слова: «Не ждите от меня разоблачений “советских тайн”, не это свалит коммунистическую диктатуру»[98], - постарался не разочаровать эмиграцию. Об этом говорят заголовки и еще более интригующие подзаголовки откровений Беседовского, чуть ли не ежедневно появлявшихся в виде его интервью или статей в парижских «Последних новостях», а именно:

7 октября (№ 3120) — В<акар> Н.П. Беседовский о Савинкове, Шульгине и др.: Гибель Б.В.Савинкова. Поездка В.В.Шульгина в Россию. Шумский[99] жив. Раковский в Сибири. Каменев и Зиновьев.

8 октября (№ 3121) — В<акар> Н.П. За кулисами Наркоминдела. Чичерин и Литвинов: «Чичеринцы» и «литвиновцы». Интриги Флоринского[100]. Отпуск для лечения. Чичерин для представительства, Литвинов для работы. Донос Крестинского. Резкое письмо Чичерина. Литвинов подает в отставку. Кто займет место Чичерина. Кандидатура Рыкова. Крестинский? Молотов? Микоян?

9 октября (№ 3122) — В<акар> Н.П. За кулисами советской политики. Как и почему ушел Шейнман: Поездка в Америку. Полномочия Шейнмана. Приказ из Москвы. Шейнман не подчиняется. Пауль Леви у Крестинского. Томский увещевает Шейнмана ехать в Москву. Условия Сталина. 1000 марок в месяц.

И октября (№ 3124) — Беседовский Г.З. Как я бежал из советского посольства; В<акар> Н.П. Как большевики расправлялись со своими дипломатами: Месть большевиков. В приемной отеля близ Мадлен. Таинственные исчезновения. Афганский и монгольский случаи. Правовед Штанге[101].

12 октября (№ 3125) — В<акар> Н.П. Из бесед с Г.З.Беседовским: За что расстреляли фон Мекка, Пальчинского и Величко.[102] Тютюнник читает лекции… по бандитизму.[103] Атаман Семенов и большевики.

13 октября (№ 3126) — В<акар> Н.П. Из бесед с Г.З.Беседовским: «Юманите» и Троцкий.

22 октября (№ 3135) — Беседовский Г. Советы и Франция.

24 октября (№ 3137) — Беседовский Г. Кто правит Россией? Сталин, Молотов, Каганович.

26 октября (№ 3139) — Беседовский Г. Англо-советские отношения: Аграрная линия развития мировой революции. Удар по Англии через колонии и Китай. Поражение Красина. Письмо Зиновьева. Расстрел трех ответственных работников Коминтерна. Литвинов. Копп. Карахан. Разрыв с Англией. Оптимизм Литвинова. Соглашение.

28 октября (№ 3141) — Беседовский Г. Совнарком и Коминтерн.

30 октября (№ 3143) — Беседовский Г. Портреты советских дипломатов: Четверка: Чичерин, Литвинов, Карахан и Аралов. Удельный вес Чичерина. Уголовное прошлое Литвинова. Как сорвалась кандидатура Ротштейна в полпреды. Панама Коппа. «Дурак» Карахан. Падение влияния Крестинского. Канарейки Сурица. На чем сорвался Юренев.

1 ноября (№ 3145) — Беседовский Г. Политика Кремля на Д<альнем> Востоке: Несгораемый шкаф Коппа. Литвинов о трусости Чичерина. «Тупоумный фармацевт» Уншлихт. «Плевательница Бородина». «Варшавский лавочник» Литвинов. Хоть какой-нибудь договор. Два миллиона долларов беглым разбойникам. Захват В<осточно>-К<итайской> железной дороги.

10 ноября (№ 3154) — В<акар> Н.П. Рейхсвер и большевики. Заявление Г.З.Беседовского: Немецкие инструктора. Заводы удушливых газов, взрывчатых веществ и проч. Новое взрывчатое вещество. Штанге.

Одновременно разоблачения Беседовского появлялись на страницах “Le Matin”, которая, выкупив права на оглашение его сенсационных историй, переуступила их «Последним новостям», и редакция эмигрантской газеты ревниво следила за тем, чтобы никто не перепечатывал их без ее согласия.[104] Тем более, что с 3 декабря в «Последних новостях» началась публикация фрагментов из мемуарной книги Беседовского «На путях к термидору», само название которой не мог, естественно, пропустить язвительный пересмешник Lolo, зло пошутивший в «Возрождении»:

Перепечатывавшиеся также нью-йоркским «Новым русским словом» и рижским «Сегодня», воспоминания Беседовского вышли затем в двух томах в парижском издательстве «Мишень»[106] и были немедленно переведены на ряд европейских языков[107]. Правда, рецензенты сурово порицали Беседовского за то, что в своих разоблачениях он слишком увлекается «личными мелкими выпадами, альковными сплетнями и дешевыми анекдотами», которые преподносятся читателю под пикантным соусом заманчивых подзаголовков, вроде «Канарейки Сурица», «Преферанс Молотова» или «Молодая жена Сталина», хотя от дипломата столь высокого ранга следовало бы ожидать гораздо большего.[108]

Много говорилось и о том, что выдаваемая беглецом информация не всегда соответствует реальным фактам, но Чичерин, пренебрежительно замечавший: «Беседовский вообще врет», все же признавался, что, например, об упомянутой им частной переписке Литвинова с токийским полпредом Коппом узнал сам из «наивысших источников».[109] «Я думаю, — писал один из рецензентов, — что многое в воспоминаниях этого “дипломата” сгущено. Так часто мужья бранят покинувших их жен; так неблагодарные люди охаивают людей, оказавших им благодеяние. Поэтому в воспоминаниях Беседовского не может не быть преувеличения пороков отдельных лиц из старых его товарищей и приятелей. Но многое, основное — истина».[110]

Правда, высланный из СССР Л.Д.Троцкий, отвечая 21 декабря 1929 г. на вопрос корреспондента журнала “The Militant”, органа Коммунистической лиги США, по поводу фактической ценности «обильных разоблачений» невозвращенца, презрительно заявил:

Воспоминания Беседовского поражают своей фантастичностью, при том того особого типа, который у нас называется хлестаковским… Это есть очень своеобразная лживость, в которой элемент личной заинтересованности сочетается с бескорыстной фантастикой, порождаемой отсутствием задерживающих центров. В ряде случаев измышления Беседовского имеют совершенно определенные низменные цели, т. е. рассчитаны на заказчика. Он стремится оказать услугу тем, которые хотели бы запутать отношения между Германией и СССР или вызвать разрыв между Москвой и Парижем. В то же время он хочет доставить аргументы наиболее воинственным элементам в Польше и в других пограничных государствах. Так как он, несмотря на свой внешним образом импозантный пост, играл в действительности роль третьего и четвертого ранга, то он пользуется для своих комбинаций жалкими крохами, падавшими к нему со столов, за которыми он сам не имел места. Но во многих случаях его фантастика бесцельна и свидетельствует скорее о расшатанности психики.[111] Ссылаясь на мнение сведущих лиц, «Возрождение» тоже указывало, что писания невозвращенца «полны ошибок и неточностей», ибо Беседовский за последние годы «лишь 2–3 раза проездом побывал в СССР, и поэтому он плохо осведомлен о положении дел в партии и знает отдельные факты лишь по слухам и часто из десятых уст».[112] Но реальную ценность книги определяет время, а мемуары «На путях к термидору», несмотря на критику автора за перевирание фактов, легковесность и гиперболизацию частностей, в течение еще, по крайней мере, полувека воспринимались как один из ценнейших источников по истории советской дипломатии 1920-х годов?[113]

Поскольку французские власти отклонили требование Москвы о выдаче беглеца как уголовного преступника, 10 октября Политбюро сочло необходимым проведение «судебного процесса по делу Беседовского», организация которого поручалась наркому юстиции РСФСР Н.М.Янсону и исполняющему обязанности наркома по иностранным делам М.М.Литвинову?[114] Кремлевская верхушка надеялась, что это погасит слухи и газетную шумиху вокруг «дезертирства» столь высокопоставленного дипломата, ибо о «смятении», охватившем тогда большинство работников советских загранучреждений, ярко свидетельствует письмо, с которым полпред СССР в Финляндии И.М.Майский обратился 14 октября к Литвинову:

Не могу Вам передать, какое подавляющее впечатление произвела на меня авантюра Беседовского. Лично я его почти не знал. Единственный раз видел в Москве в 1927 г. перед моей поездкой в Японию.[115] Но я с разных сторон слышал о нем так много хорошего, в Токио он оставил по себе такие хорошие воспоминания, что в первый момент я не хотел верить в его бегство и сразу же послал Вам шифровку с просьбой об опровержении. С тех пор прошло уже 10 дней, а я все еще не могу успокоиться.

Невольно встает вопрос, как это могло случиться? Хотя детали мне неизвестны, но я почти уверен, что тут замешана женщина. Если даже и так, неужели никто своевременно не смог остеречь Б<еседовского>, повлиять на него, наконец, сигнализировать НКИД и ЦК об опасности? Неужели нельзя было убрать Б<еседовского> из Парижа, пока еще не все мосты были сожжены? Неужели т. Довгалевский ничего не видел? Неужели землячество ничего не замечало? Такие падения ведь не совершаются в один день. Когда разложение Б<еседовского> начало слишком явно проявляться? Ведь как будто еще весной, когда в процессе моего назначения в Финляндию его кандидатура также выдвигалась на место полпреда в Гельсингфорсе, ни у кого не было никаких подозрений. Что же такое случилось с тех пор?[116]

Указывая, что подобными вопросами задаются не только в Финляндии, Майский считал полезным разослать по всем полпредствам официальное сообщение с подробностями этой «гнусной истории», бросающей «такую черную тень на НКИД», и интересовался:

Какие оргвыводы намечаются в связи с делом Б<еседовского>? Парижское полпредство, очевидно, придется расформировать. Останется ли т. Довгалевский? Его положение там сейчас более чем затруднительно. Как будет дело с чисткой заграничных работников? Когда она состоится и в каких формах?

Но Литвинов, вынужденный непрерывно оправдываться за то, что проглядел «изменника», и даже выдержать настоящее сражение с обвинявшей его в разных «грехах» партийной ячейкой НКИД, 22 октября пишет Майскому:

Я лично никогда не относился к Б<еседовскому> слишком благожелательно, т. к. считал его политические рассуждения легкомысленными и поверхностными, а его самого карьеристом и анархистом. В землячестве он был на наилучшем счету, т. к. он там выступал в качестве стопроцентного большевика, и даже с левыми перегибами. Он был членом бюро и кандидатом в секретари. Зная свою внутреннюю пустоту и не имея никаких заслуг в прошлом, он, естественно, перекрашивался в защитный цвет, чем вводил всех в заблуждение. В нашей ячейке я советовал впредь не давать вводить себя в заблуждение такими левыми перегибами и фразерством, что, естественно, не понравилось тем элементам, которые из бузотерства сделали профессию и строят на нем свою карьеру.

По поводу же «оргвыводов» Москвы, которыми столь интересовался Майский, Литвинов, показывая, что ничего-де смертельного не произошло, ответил ему сухо и лаконично:

Ниоткуда не следует, что дело Б<еседовского> должно повлечь за собой уход Довгалевского или других сотрудников. О чистке за границей пока еще никаких твердых решений не принято. Начнется она, вероятно, не раньше конца ноября.[117]

Но полпред СССР в Чехословакии А.Я.Аросев (да и не только он!) также ратовал за жесткую «чистку» загранучреждений, предлагая кардинально «обновить» весь их аппарат: «Пусть лучше сняты будут с работы сто невиновных, да среди них один потенциальный Беседовский, чем в скрупулезных поисках одного виновника мы тем временем оставим здесь сотни таковых». Предупреждая Сталина и Молотова о том, что «ведомство иностранных дел слишком зазеленело», так как «до самого последнего времени на заграничную работу шли люди подозрительные в партийном отношении», «карьеристы-подлецы» и «поверхностные ведомственники», умевшие, мол, только «сервировать доклады», Аросев считал, что «нужно на ответственных местах за границей иметь агентов партии, своего рода революционеров-профессионалов» — «доверенных лиц», «крепко, годами работы связанных с ЦК, из настоящей большевистской гвардии», ибо «разложение будет идти тем медленнее и туже, чем более старого и испытанного товарища этот процесс касается».[118]

Хотя, несмотря на «измену» парижского советника, Литвинов не допустил снятия Довгалевского с должности, в письме Молотову, от 1 ноября, полпред жаловался на «частые и изнурительные сердечные припадки, общий упадок сил», вызванные «нервным напряжением и волнениями последнего месяца», и сообщал, что «проходит курс радиотерапии», находясь под «ежедневным наблюдением врачей».[119] О его плохом самочувствии докладывал в Москву и секретарь полпредства Л.Б.Гельфанд, впоследствии — также невозвращенец, отмечавший, что, помимо болезни жены полпреда, которая госпитализирована в Италии и, прооперированная в связи с острым аппендицитом, «находилась при смерти» и «по сей день лежит в клинике в Милане», «обстоятельства с бегством Беседовского тоже чрезвычайно вредно повлияли на здоровье т. Довгалевского, в результате чего у него беспрерывные сердечные припадки».[120]

В связи с готовившимся в Москве процессом 2 ноября советское генеральное консульство во Франции переслало Беседовскому телеграмму старшего следователя по важнейшим делам при Прокуроре Верховного суда СССР некоего Гальперина, которая гласила:

Прошу передать проживающему в Париже гражданину СССР Григорию Зиновьевичу Беседовскому, что он обязывается явкой ко мне в мою камеру, находящуюся в Москве по Спиридоньевской улице, № 30, к 9 ноября сего года для допроса в качестве обвиняемого по делу о растрате государственных сумм…[121] Напечатавшие телеграмму «Последние новости», которые вообще уделяли беглому дипломату массу внимания и даже посвятили ему несколько редакционных колонок[122], вышли в тот же день с очередной передовицей — «Ставка на Беседовских». Полемизируя с одноименной статьей в редактируемом П.Б.Струве еженедельнике «Россия и славянство»[123], автор которой, непримиримый «активист» Н.А.Цуриков, категорически отвергал «ставку» на новую «эволюцию» большевистской власти, — газета П.Н.Милюкова повторяла, что считала и считает Беседовского «искренним и серьезным человеком, действующим по убеждению, сложившемуся у него постепенно, а не в момент прыжка». Поэтому, говорилось в редакционной статье, «мы, действительно, не могли не быть довольны, что и освещение положения в России и прогнозы этого осведомленного человека близко совпадают с нашими собственными»:

Все это, конечно, еще не «ставка на Беседовского». Но как быть со ставкой на «Беседовских» во множественном числе, на «поумнение» разлагающейся большевистской головки, которую мы заранее обещали признать «эволюционирующей», если она склонится к воззрениям, высказываемым г. Беседовским? Г. Цуриков тут прав. Мы действительно делаем ставку на коллективных «Беседовских».[124]

В другой редакционной статье «Последних новостей» утверждалось, что новый советский «протестант» является самой крупной фигурой и по масштабу личности и по ее политическому содержанию, а сомнения в искренности бывшего дипломата «устраняются фактом и способом его разрыва с большевиками». Подчеркивая, что отказ Беседовского удалиться в частную жизнь «выделяет его из ряда людей, находящих своевременным уйти с большевистского корабля», газета оговаривалась, что «уход Шейнмана мог бы, пожалуй, иметь более крупное значение», но тот «нашел более выгодным сговориться с большевиками».[125]

Правда, сам Беседовский уже подумывал о том, не стоит ли ему скрыться из Парижа, и в интервью корреспонденту одной из польских газет даже заявил, будто «в ближайшие дни выезжает в Америку для прочтения цикла докладов о положении евреев в советской России». А на вопрос, не боится ли он мести большевиков, Беседовский, рисуясь, «ответил, что ему, как политическому деятелю, всегда угрожает опасность, и театральным жестом вынул из кармана заряженный браунинг», который, мол, «всегда носит с собой ради самозащиты».[126]

В Москве слушание дела Беседовского первоначально было намечено на 20 ноября, о чем говорилось в сообщении ТАСС.[127] Но три дня спустя обвиняемому прислали новую повестку за подписью зампредседателя Верховного суда СССР М.И.Васильева-Южина с уведомлением о том, что «открытое» разбирательство его дела назначено на 28 ноября, после чего «Последние новости» съязвили, что «никакому подсудимому за такими судьями не угнаться»: дата процесса меняется со столь лихорадочной поспешностью, что даже если Беседовский вдруг, действительно, выразит пожелание отдать себя в руки «советского правосудия», то он, по совести, не разберется, к какому же числу его приглашают в Москву.[128]

Хотя 25 ноября Политбюро вновь обсудило вопрос «О Беседовском» и приняло «предложение т. Янсона» (никаких пояснений о содержании его в материалах к протоколу нет)[129], прошло еще больше месяца, прежде чем 5 января 1930 г. партийные вожди определили, наконец, дату судебного разбирательства и решили:

Провести в самом срочном порядке публичный процесс Беседовского в Верхсуде по обвинению его в растрате и мошенничестве с таким расчетом, чтобы осуждение Беседовского было бы объявлено до начала процесса С.Л.[130]

Речь шла об открывавшемся через две недели в Париже судебном процессе над Савелием Литвиновым, приходившимся родным братом ни более ни менее как самому исполняющему обязанности наркома по иностранным делам СССР, по обвинению в… фабрикации подложных векселей берлинского торгпредства! Расчет Кремля заключался в том, чтобы дискредитировать Беседовского как возможного свидетеля со стороны защиты подсудимого, и уже 7 января, опросом членов Политбюро, выносится постановление:

а) Провести завтра, 8-го, в Верхсуде только дело по обвинению Беседовского в мошенничестве и растрате.[131]

б) Дело по обвинению Беседовского в измене назначить после процесса С<авелия> Л<итвинова>, примерно, через месяц.[132]

На «открытом заседании» уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР председательствовал Васильев-Южин, а в роли государственного обвинителя выступал старший помощник Прокурора СССР Р.П.Катанян. После оглашения обвинительного заключения, в котором Беседовскому инкриминировали «присвоение и растрату государственных денежных сумм в размере 15 270 долларов 04 центов»[133] (точность умиляла!), суд перешел к допросу свидетелей. Первым был вызван заведующий 3-м Западным отделом НКИД С.Б.Каган, заученно сообщивший, что подсудимый «вел в последнее время широкий образ жизни и манкировал своими служебными обязанностями».

Приглашенный следом Ройзенман показал, что, как выяснилось в Париже, куда он приехал-де с целью финансовой ревизии, Беседовский потребовал от главного бухгалтера полпредства выписать ему чек на 15 тыс. долларов, мотивируя это срочными расходами, но получил лишь треть. Затем Ройзенман обнаружил, что за первым советником числятся и другие суммы, выданные ему под отчет в разное время, а в делах бухгалтерии нашел акт об уничтожении им оправдательных документов на расходы, превышающие еще 10 тыс. долларов. Уверяя (и это были уже заведомо ложные показания!), будто «только на другой день узнал из газет, что Беседовский “бежал” из полпредства через забор, причем исцарапал себе лицо и порвал на себе платье», Ройзенман говорил:

Все попытки Беседовского изобразить свой поступок как результат политических разногласий ничем не подтверждаются. О том, что Беседовский действовал с заранее обдуманными намерениями, свидетельствует хотя бы то, что он хотел переехать на частную квартиру, узнав о смещении его с должности советника и предложении выехать в Москву. Беседовскому незачем было бегать через забор, ибо он всегда мог свободно покинуть здание полпредства или же вместо поездки в СССР поехать в другое место. Точно так же Беседовский никому не заявлял о каких бы то ни было разногласиях с линией советской власти и коммунистической партии. Через забор он перелез для создания сенсации и придания себе вида мученика.

Ройзенману вторил и заведующий финансовым отделом НКИД А.А.Мартинсон, подтвердивший, что Беседовский «не представил соответствующих оправдательных документов и за ним числится большая сумма денег». Последним допросили родного брата Беседовского[134], опровергшего «инсинуации» зарубежной прессы о преследованиях его родственников в СССР.[135] Вкратце осветив жизненный путь Беседовского, который, побывав анархистом, кадетом и левым эсером, «примазывался к партии как беспринципный карьерист», свидетель оценил его поступок «изменническим и требующим сурового наказания».

Далее суд заслушал письменные показания ряда служащих полпредства, из которых, по определению московской прессы, вырисовывалась «мерзкая картина падения Беседовского, ведшего развратный и разгульный образ жизни», о чем свидетельствовала и его французская прислуга — Августа Лезрэ, делившаяся впечатлениями о «бурных семейных сценах», когда подсудимого якобы «дубасила» его ревнивая жена. «Оргии Беседовского, — смаковала «Комсомольская правда», — продолжались по трое суток. Автомобиль, которым управлял сам Беседовский, можно было видеть ночью на глухих улицах Парижа у подъездов притонов. Парижские проститутки наградили Беседовского гонореей». Газета уверяла, будто, убегая, он даже «захватил с собой кое-что из посуды, серебряные ложки, ножи, полотенца и прочее имущество, принадлежащее полпредству».[136]

Не подкачал и бывший шофер первого советника, который показал, что довольно часто возил его на вокзал Сен-Лазар, где подсудимый, «скрываясь в толпе, уходил куда-то на целые часы». Хотя позже Беседовский объяснял, что «имел обыкновение чистить там свои ботинки (в Париже, как известно, нет чистильщиков на улицах)»[137], свидетель высказывал предположение, что первый советник ездил на «конспиративные» встречи, о которых никто в полпредства не должен был знать. «Это весьма ценное показание, — ликующе возвещал партийный официоз, — ведет к логическому умозаключению, что Беседовский имел какой-то никому неизвестный источник дохода. Он получал всего жалования 225 долл, в месяц и растратил 15 тыс. долл. Но на ту жизнь, которую он вел, на содержание дома, курорты и кутежи этих денег, конечно, не хватило бы».[138]

Вечернее заседание на судебном процессе было посвящено речи обвинителя Катаняна, заявившего, что вся жизнь подсудимого, начиная с его автобиографии, в которой он скрыл былую принадлежность к «контрреволюционной» партии кадетов, соткана-де из лжи: «Никогда, судя по имеющимся в деле материалам, у Беседовского не было никаких убеждений. Он всюду лгал, всюду примазывался. Царапины на лице, нанесенные ему во время семейных драк, он выдал буржуазным журналистам как раны, будто бы нанесенные ему в посольстве». Все «разногласия» Беседовского с советской властью заключались лишь в суммах, выуживаемых им из полпредства, с учетом чего, вопрошал Катанян, «позволительно спросить, кто мог бы придать серьезное значение словам этого авантюриста и лжеца?»

Но, прозрачно намекал обвинитель, поскольку свидетели указывают на слишком широкий образ жизни Беседовского, несомненно, что он «получал еще и другие средства из особых, пока неведомых нам, источников». Хотя, пояснял Катанян, согласно постановлению ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г. «гражданина Беседовского можно было бы судить за измену по чисто формальным основаниям», в деле имеются улики — «правда, косвенные», — подтверждающие и его фактическую измену. «Когда мы это выясним, — обещал Катанян, — тогда мы будем судить Беседовского по существу, а сейчас мы судим растратчика…» Принимая во внимание «удары, нанесенные растратой Беседовского престижу пролетарского государства», прокурор настаивал на «высшей мере социальной защиты».

«Из прошедшего перед судом материала, — подытожил Васильев-Южин, — суд вынес убеждение, что Беседовский является не только растратчиком, но и изменником, торговавшим интересами СССР. Но, поскольку эта уверенность зиждется только на уликовых данных, суд ограничивается пока уголовной ответственностью…» Хотя все было определено заранее, «спектакль» доиграли до конца: лишь ночью, после четырехчасового (!) совещания, коллегия Верховного суда СССР заочно приговорила Беседовского к 10 годам лишения свободы «с конфискацией всего имущества и поражением в политических и гражданских правах на 5 лет».[139]

Но, комментируя приговор, эмигрантский фельетонист Lolo разразился очередным ядовитым стихотворением — «За что?»:

На вынесенный в Москве приговор Беседовский ответил в заявлении «Моим обвинителям», от 11 января, в журнале «Иллюстрированная Россия»[142] и ряде интервью, которые охотно давал разным изданиям[143]. Выражая «чувство глубокого отвращения к той глупой и гнусной комедии», которая была разыграна в Верховном суде СССР, Беседовский возмущался предъявленным ему — «человеку, которому еще вчера почти на слово доверяли миллионы долларов»! — обвинением в растрате, выдвинутым «неудачливым палачом и гениальным ревизором, путающим дебет с кредитом».

Действительно, не мог успокоиться Беседовский, 24 сентября главный бухгалтер полпредства Жуков выдал ему 5 тыс. долларов в обмен на расписку, которая гласила: «Получил для расходования на секретные цели согласно специальному параграфу…» Но это, уверял Беседовский, «была обычная формула, под которой получались суммы Коминтерна, предназначавшиеся для Аренса — секретного агента, имевшего право их расходования. Сам Аренс не получал денег непосредственно и не выдавал расписок на французской территории, боясь “засыпаться”. По установившемуся обычаю он просто получал деньги в посольстве из рук в руки и отчитывался в произведенных расходах непосредственно перед московскими властями».[144]

Что же касается судебного процесса, инсценированного в Москве с целью отвлечь внимание мировой общественности от разоблачения язв сталинского режима через личную дискредитацию их разоблачителя, то, напоминал Беседовский, его бывшие сослуживцы по НКИД — М.Ярославский в Вене, А.Штанге в Тегеране и др. — оказались менее удачливыми, чем он, так как «их убивали тайком в подвалах ГПУ, отравляли, топили». В заключение Беседовский заявлял: Я верю в традиции демократической Франции, всегда отказывавшейся выдавать политических преступников, под каким бы соусом ни требовали их выдачи. И перед лицом мировой общественности я даю торжественное обещание, что, как только демократический строй снова установится в России, а час этот не так далек, я сам потребую разбора моего дела по архиву сталинского «верховного суда» в свободном русском суде. А пока я буду продолжать свою борьбу против сталинской клики, за новую, свободную Россию.[145]

Сделав попытку объединить невозвращенцев, Беседовский организовал политическую группу «Борьба», о деятельности которой будет еще рассказано, и затеял — на деньги Боговута! — издание одноименного журнала, в котором призывал к «третьей революции» и свержению сталинской диктатуры вооруженным путем.[146] «Беседовский, — иронизировал редактор берлинского «Руля» И.В.Гессен, — претендует на роль “вождя” невозвращенцев и собирает вокруг себя их армию для борьбы с советским режимом».[147]

Неудивительно, что Москва не оставляла попыток дискредитировать Беседовского, и «заказ» на озвучивание новой версии его предательства исполнил бывший управделами ленинского Совнаркома В.Д.Бонч-Бруевич. Он уверял, будто Беседовский проделал «свою отвратительную авантюру», поскольку «с поличным попался французским властям как английский шпион», а мерой искупления его вины назначили-де осуществленную им «подлость» по отношению к советскому полпредству в Париже и организованное им же «особое общество прохвостов» из числа злостных невозвращенцев. Бонч-Бруевич клеймил Беседовского позором как якобы «деятельного агента английской контрразведки, перекочевавшего теперь “на всякий случай” в Берлин, подальше от уличивших его французов, и продолжающего шпионить против немцев во благо англичан».[148]

Впрочем, расценив эти измышления как гнусный пасквиль, редакция журнала «Борьба» замечала, что «почтенный» автор нисколько не беспокоится о каких-либо доказательствах:

Он даже не объясняет своим читателям, почему до сих пор не состоялся объявленный в свое время Катаняном процесс против т. Беседовского по обвинению в шпионаже и государственной измене. Катанян обещал общественному мнению советского Союза добыть данные и тогда осудить оптом за все содеянные злодеяния. Прошел год — и ни данных, ни процесса. Однако обещание надо выполнить. Вот почему был дан заказ Бонч-Бруевичу обрушиться с новыми гнусными обвинениями.

Мы выражаем свое глубочайшее презрение в ответ на выходку Бонч-Бруевича. Мы не хотим напоминать о том процессе, героем которого он был в 1920 г., когда Центральный Комитет партии судил и осудил его вкупе с председателем Малого Совнаркома Козловским за воровство. Этого одного достаточно для нас, чтобы быть абсолютно равнодушными к выходкам Бонч-Бруевича. Но, к сожалению, трудящиеся советского Союза имеют в своем распоряжении только сталинскую прессу, наполняющую их отравой лжи и клеветы. Мы хотим поэтому воспользоваться столбцами «Борьбы», чтобы не только высказать свое презрение, но и обратиться к общественному мнению трудящихся.

Обвинение, брошенное Бонч-Бруевичем т. Беседовскому, а заодно и другому члену группы «Борьба» тов. Соломону[149], бывшему члену партии со времен «Искры», является гнуснейшей, а заодно и нелепой клеветой. У сталинского правительства нет никаких доказательств, что они, находясь в посольстве, были какими-то шпионами. Таких доказательств ГПУ не сможет никогда привести, так как все обвинение от начала до конца — гнусный и глупый вздор. Группа «Борьба» проходит с презрением мимо новой клеветы.[150]

Не ограничившись политической и литературной деятельностью, Беседовский занялся предпринимательством и вместе со своим компаньоном, инженером А.И.Мостовым, приобрел на улице Фуркруа внушительных размеров, со стеклянной крышей, гараж на полсотни автомобилей. В одном из иллюстрированных эмигрантских журналов появился даже репортаж «Из полпредства в гараж. Как живет и что делает Беседовский?»: облаченный в рабочий халат и широко улыбающийся, он с явным удовольствием позировал перед фотокамерой, стоя за верстаком или облокотившись на капот автомобиля. Беседовский сам привез журналиста в гараж на своем новеньком «Фиате», рассказав по дороге, что научился вождению лишь после того, как «вдребезги разбил две казенные машины», которыми пользовался в полпредстве. И вот, как описывал Андрей Седых устроенную ему экскурсию:

На стенах яркие плакаты… Рядами на асфальте стоят машины. Здесь великолепный сияющий «Ролле», рядом примостился скромный «Пежо», а немного подальше — грузовик и старомодная машина, на каких уже давно не ездят… Всюду бидоны с бензином, бочки, груды шин, разобранные моторы, станки, запасные части… «Новая машина? Отлично, сейчас посмотрим, что с ней такое». С видом заправского механика бывший заместитель полпреда поднимает капот и начинает разглядывать мотор. «Константин, дайте мне английский ключ!» Сосредоточенный осмотр. «Чепуха! Надо будет только проверить коробку скоростей. И тут вот. На час работы». Из-под какой-то машины вылезает механик. «Григорий Зиновьевич, поглядите здесь вот. Любопытная штука!» Штука, действительно, любопытная…[151]

Впрочем, ни с гаражом, который пришлось продать, ни с журналом «Борьба», прекратившим выходить из-за недостатка средств, ничего путного так и не получилось, а в своей новой, вышедшей в 1932 г. на французском языке, книге о «человеке из стали»[152] Беседовский решился уже на «прямые фальсификации»[153].

В период второй мировой войны «вождь» невозвращенцев участвовал в движении Сопротивления, и друживший с ним журналист К.Д.Померанцев припоминал газетную заметку об одном из тогдашних приключений бывшего дипломата. Проживая где-то между Бордо и Байонной под видом протестантского пастора, Беседовский командовал отрядом «маки», нападавшим по ночам на немецкие обозы, но примерно в 1943 г. был схвачен и брошен в концлагерь, где успел даже «окрестить» двух евреев. Хотя все могло закончиться весьма плачевно, на его счастье, разразился лесной пожар, и Беседовский, козыряя перед немцами своей прежней специальностью ученого лесовода, пообещал, что легко справится с огненной стихией. Ему выделили группу заключенных, которым он приказал рыть канавы, но расположил их таким образом, что огонь двинулся прямиком на лагерную комендатуру, и, пока немцы, охваченные паникой, спасали себя и свое имущество, Беседовский и его товарищи бежали.[154]

После разгрома фашизма (хотя, возможно, и раньше) вчерашний хулитель сталинского режима переменил фронт и даже будто бы выполнял поручения советской разведки, собирая информацию об американских войсках в Европе. А с началом «холодной войны» Беседовский в компании с недавним редактором газеты “Le Matin” И.Дельбаром[155] организовал в Париже настоящую «фабрику» по изготовлению вымышленных мемуаров реальных или выдуманных им персонажей, в том числе казненного генерала-коллаборациониста Андрея Власова — «Я выбрал виселицу»[156], якобы бывшего помощника военного атташе во Франции Ивана Крылова — «Моя работа в советском Генштабе»[157], такого же «полковника» Кирилла Калинова — «С вами беседуют советские маршалы»[158], сталинского «племянника» Буду Сванидзе — «Мой дядя Сталин»[159] и «Георгий Маленков»[160], Максима Литвинова — «Заметки для дневника»[161] и т. д.

О том, как создавались эти книги, свидетельствовал Померанцев: как-то он был представлен французскому полковнику, который, узнав, что его собеседник — русский журналист, спросил, не читал ли он работу Кирилла Калинова, изучаемую в их генеральном штабе на предмет оценки изложенной в ней военной доктрины маршала Н.А.Булганина, тогдашнего министра Вооруженных сил СССР. Померанцев «разочаровал» полковника, ибо книга, признавался он, «писалась у меня на квартире под коктейль из коньяка и молока “глория” (отличнейшая вещь!), и даже в мою честь Калинов был “крещен” Кириллом». Беседовский рассказывал приятелю, что ведет нечто «вроде картотеки» на всех известных советских и иностранных руководителей: «Скажем, там было записано, к примеру, что Сталин находился такого-то числа в таком-то городе, где произнес речь, тогда как Молотов в другом городе встретился с английским или французским министром. И это было действительно так, а, что они говорили, придумывал уже сам Беседовский».

Продававшиеся за большие деньги и переводившиеся на разные языки фальшивки Беседовского всегда умело оправдывали сталинскую политику, но дезинформация являлась для него отнюдь не идеологической слепотой, а выгодным ремеслом и источником существования[162]: говорили, что он даже переселился на Ривьеру. Во всяком случае, Померанцев, указывая, с одной стороны, на «смелое поведение» своего приятеля, «отсутствие страха быть похищенным или убитым чекистами», а, с другой стороны, на то, что фабрикуемые им «фальшивки ни с какой стороны Москве не мешали, лишь путая карты западных столиц, и в каком-то отношении были Кремлю даже выгодны», не исключал возможности того, что между Беседовским и советским посольством во Франции было заключено некое «джентльменское соглашение».

Но, даже потеряв основной источник своего «заработка» в связи с начавшейся в СССР «десталинизацией», Беседовский оставался фонтанирующим идеями «гениальным» выдумщиком и поистине блестящим рассказчиком, о чем вспоминал тот же Померанцев. Например, однажды Беседовский сидел у него дома, когда позвонила вдова известного французского адмирала — Вера Николаевна Дюмениль, пригласившая знакомого журналиста, а заодно и его друга, на прием, устраиваемый в ее шикарной квартире в одном из самых аристократических кварталов Парижа. Но, поскольку Беседовский пришел в каком-то несуразном бирюзово-голубом костюме и «оранжевом пуловере с большим вырезом прямо на голое тело», Померанцев не сомневался, что тот откажется от приглашения, и…ошибся, хотя при виде его спутника лакей адмиральши впал в ступор, а великосветские гости пришли в замешательство и некоторые деликатно отвернулись.

Впрочем, когда очередь произносить тост дошла до Беседовского, он, писал мемуарист, «поднял бокал и начал говорить на безукоризненном французском языке, коснулся какого-то подобного приема в итальянском посольстве, затем какого-то инцидента в Токио, и буквально через две минуты произошло настоящее преображение»:

Был только “Monsieur l’ambassadeur’’, были только восхищенно-одобрительные кивки, было только — лишь бы он не перестал говорить. Оказалось, что со многими приглашенными он встречался — с одними в Риме, с другими в Токио, с третьими еще в Москве. Так продолжалось минут тридцать. Когда он останавливался, провозглашались другие тосты, но тут же моего героя забрасывали вопросами. Он отвечал на них, «припоминая» какую-нибудь очередную невероятную историю. Так продолжалось почти до вечера. Рассказал, конечно, и очередной (и, как всегда, гениальный) вариант своего бегства из посольства: оказалось, что ему пришлось перелезть обратно, чтобы забрать оставшегося там любимого пса Евлогия (названного в честь известного в русской эмиграции митрополита). Когда пришло время расходиться, адмиральша даже попросила «посла» и его приятеля-журналиста «остаться на ужин в компании ее верных друзей — виконта и виконтессы». Померанцев описывал Беседовского как человека І небольшого роста, крепко сложенного, «с привлекательным, даже красивым лицом», который «в фантазиях и искусстве рассказа был настоящий гений». В то время его приятельницей была миловидная француженка, позже оставившая Беседовского ради богатого покровителя, но, когда последний выбросил ее на улицу, старый дипломат простил ветреную подругу, великодушно предложив ей комнату в своей квартире. Он уже болел, сильно хромал и гулял с палочкой, шутливо объясняя это следствием употребления аперитивов, и говорил, что врачи рекомендуют ему, хотя бы и через силу, но ежедневно ходить пешком по пять-шесть километров.

Последний раз, если верить Померанцеву, он видел Беседовского во время «кубинского кризиса» в октябре 1962 г., когда некоторые государственные учреждения в Париже уже готовились к эвакуации: «Он пришел после обеда, продолжая сильно хромать, и мой первый вопрос был: “Значит война?” Беседовский рассмеялся: “Какая война? Никакой войны не будет…”» Как это ни удивительно, но исчезновение одного из самых знаменитых невозвращенцев осталось в мире незамеченным: точная дата его кончины и место захоронения до сих пор неизвестны. На запрос, сделанный в 1977 г. в Бюро российских эмигрантов в Париже, был получен ответ, что, если Беседовский и умер, то не во Франции, так как его досье — давно уже, впрочем, не пополняемое — официально не закрыто.[163] Или, может быть, истек срок действия «джентльменского соглашения»?..

Один из беспартийных «спецов», которого выпустили за границу в служебную командировку, рассказывая об отношении к невозвращенцам в СССР, упоминал и о своей беседе с некогда видным столичным адвокатом, влачившим в Ленинграде «униженное и нищенское существование». Если верить большевикам, мрачно язвил он, в эмиграцию уходят исключительно те, кого революция лишила привилегий, имений и банковских счетов:

А ведь по адресу Шейнмана или Беседовского советская власть как раз сказать может: «Али я тебя не холю, али ешь овса не вволю, али сбруя не красна, аль поводья не шелковы?» А вот стошнило и от советского овса, и от красной сбруи, и от шелкового повода.[164]

Рост численности тех, кого «стошнило», то есть невозвращенцев из привилегированной среды партийцев, вызывал серьезное беспокойство у кремлевской верхушки, и еще 8 ноября 1929 г. Микоян не без тревоги предупреждал Сталина и других членов Политбюро:

Особо опасным сигналом являются участившиеся за последнее время измены и предательства не только беспартийных специалистов, что еще в больших размерах замечалось раньше. А самая главная опасность — это измена и предательство среди коммунистов, и не только среди примазавшихся коммунистов, но и среди тех, которые у нас раньше считались хорошими коммунистами. По вопросу о предательстве и изменах еще год тому назад Наркомторг представил особый доклад[165] и обратил внимание ЦК на это обстоятельство. Теперь же этот вопрос стоит острее, ибо примеры с Шейнманом и Беседовским являются заразительными для колеблющихся или вполне развалившихся коммунистов за границей. За один последний год (с 1-го октября 1928 г. по 1-е октября 1929 г.) нам изменили из заграничного аппарата 44 человека — цифра грандиозная. Из них — семь партийных (Брагин — с 18 г., Ронин — с 21 г., Церер — с 18 г., Азизха-нов — с 18 г., Буданцев — с 18 г., Дженсон — с 18 г., Абдулин — с 18 г. в партии).[166] Поскольку о судьбах некоторых из упомянутых лиц говорилось в первой книге[167], расскажем вкратце и о других, названных Микояном, партийцах-невозвращенцах, из которых самая трагикомическая, если можно так выразиться, история случилась с морским агентом СССР в Эстонии.

Революционный матрос с «низшим» образованием и профессией слесаря, большевик с января 1918 г., Борис Михайлович Дженсон участвовал в гражданской войне и, демобилизованный из-за поврежденной ноги, работал зампредседателя Киевского окружного исполкома, с 1924 г. управлял обществом «Совторгфлот»[168]. В 1925 г. Дженсон служил торговым агентом в приграничном Чугучаке в северо-западном Китае, с февраля 1926 г. — коммерческим агентом при торгпредстве СССР в Японии, но…сочувствовал левой оппозиции. Поэтому в апреле 1927 г. его перевели на «низовую» работу в Пензу, где, несмотря на покаянное заявление, в феврале 1928 г. исключили из партии — «за оппозиционную работу, которую скрыл от Г<убернской> К<онтрольной> К<омиссии>». Впрочем, уже в июне Партколлегия ЦКК восстановила Дженсона в правах члена ВКП(б) с объявлением ему строгого выговора[169], после чего он трудился шипчандлером[170] и помощником корабельного агента в Балтийской конторе «Совторгфлота».

Хотя в апреле 1929 г. 35-летнего Дженсона назначили морским агентом «Совторгфлота» в Эстонии, где даже избрали в бюро «землячества», секретарь парторганизации А.А.Машицкий характеризовал «изменника» весьма нелестно:

Он по натуре — типичный авантюрист, человек с неожиданными для самого себя переживаниями, которые могут толкнуть его на ряд подлых поступков, глупых и нелепых; при этом — отчаянный хвастун, фантазер и лгун. Он, например, всех уверял, что состоит в очень близких дружеских отношениях с полпредом Петровским, у которого часто бывает.

Хвастался и тем, что он — старый чекист и исполняет в Ревеле ответственные поручения, известные только одному Центру. Говорил он о поручениях, под большим секретом, каждому, кто хотел его слушать, охотно делился ходом своих секретных работ, выдумывал отчаянные небылицы, не скрывая тех поручений, которые он якобы получал со всех сторон из Союза…

На второй день после обнаруженного предательства Беседовского Дженсон, например, явился, крайне взволнованный, ко мне и с места в карьер заявил, что решил отомстить Беседовскому — убить этого человека, причем он тут же нарисовал план встречи в Париже с Беседовским, которого хорошо знал по совместной работе…[171]

Но, проштрафившись и получив вызов в Москву, Дженсон тоже стал невозвращенцем, а начало своего «падения» описывал так:

20 августа я и Жуков[172] поехали вечером на пароход, откуда взяли капитанов парохода и буксира для угощения обедом. Обедали в ресторане «Эрнест», где были две женщины-проститутки, которых пригласил капитан парохода. После ужина поехали кататься на автомобиле по городу — показывать достопримечательности Ревеля. Всего нас было шесть человек, а после обеда все были выпивши. Заехали еще в один ресторан в Екатеринентале, после чего около часа ночи все вместе возвратились на пароход, где снова выпили и капитаны парохода и буксира сделали, что им нужно, с женщинами. После всего этого немного потанцевали фокстрот. Капитан парохода заявил, что после потребления нами этих женщин нужно передать их команде. Я проявил здесь некоторую джентльментность и решил, что во что бы то ни стало надо этих женщин выручать, то есть взять их с собой…

Как докладывал Машицкий, «спасая проституток, Дженсон провел с ними несколько дней и ночей в гостинице в пятнадцати верстах от Ревеля. За ужином он заподозрил их в краже у себя денег и устроил проституткам скандал. Деньги оказались в кармане у Дженсона, и после этого он залег с ними отдыхать, не задумываясь над тем, что на нем лежит обязанность отправить иностранный пароход в море. Возвратился он на третий день после того, как пароход ушел». Исключенный за свой проступок из состава бюро ячейки, Дженсон получил строгий выговор с предупреждением и предписание об откомандировании в СССР, но к отходу ленинградского поезда на вокзал не явился.

«Дженсон, — записывал полпред А. М. Петровский в своем дневнике 26 ноября, — сегодня утром ушел из дому (вскоре после этого квартиру покинула его жена, и вместе с ней или вслед за ней посыльными были взяты его вещи) и больше нигде у нас не появлялся. Ввиду того, что сегодня ушел отсюда пароход в Англию (через Ригу), не исключено, что Дженсон уехал на нем». Другую версию предлагал секретарь партбюро, считавший, что Дженсон отправился в Буэнос-Айрес к своим родственникам. «В подтверждение этого скажу, — пояснял Машицкий, — что Дженсон, как оказывается, два месяца тому назад получил телеграмму из Канады, которая гласила, что для его приезда в Америку к родным готова виза и что его будут ждать в порту Монтевидео». Но лишь 31 августа 1931 г. Партколлегия ЦКК приняла секретное решение: «Исключить Дженсона Б.М. из рядов ВКП(б) как изменника».

Еще двое из названных Микояном партийцев, тоже бывшие рабочие с «низшим» образованием, занимали ответственные должности в Русско-персидском импортно-экспортном акционерном обществе «Шарк» («Восток»). Первый из них, Мухаммед-хан Азисханов, также родившийся в 1894 г., состоял председателем ревкома в Коканде, служил в Красной Армии, а позже был направлен на внешнеторговую работу в Турцию. Оттуда в сентябре 1927 г. его, по рекомендации зампредседателя Совнаркома РСФСР Т.Р.Рыскулова, перевели в Персию, где он выполнял секретные задания по линии ИНО ОГПУ, подчиняясь будущему невозвращенцу Г.С.Агабекову.

Сначала Азисханов числился помощником заведующего конторой «Шарк» в Барфруше, а затем возглавил агентство общества в Бушире — на крайнем юге Персии. Но при сдаче Азисхановым дел обнаружилась недостача в размере 6 900 кран или 1 380 золотых рублей, из-за чего 14 февраля 1929 г. бюро «землячества» обвинило его в растрате подотчетных сумм, «запущенном и хаотическом состоянии отчетности», нерачительном расходовании казенных средств. Хотя тот ссылался на отсутствие счетного работника, в роли которого с сентября 1928 г. подвизалась его жена, секретарь партбюро С.С.Цейтлин инкриминировал Азисханову «не только нарушения партийной этики, но и моменты уголовно наказуемых деяний», и настаивал на исключении его из ВКП(б). ‘

Но советник полпредства М.А.Логановский, в прошлом — сам работник ИНО О ГПУ, посчитал такое наказание чересчур суровым и, учитывая, что Азисханов получал оклад в 160 туманов вместо обещанных 240, высказался за объявление его строгого выговора с предупреждением. Поскольку голоса членов бюро разделились поровну, было решено, что провинившегося отправят в Москву для рассмотрения его дела в ЦКК. Но он, сокрушался Цейтлин, «подозрительно стал тянуть со своим отъездом, и недавно мы узнали, что Азисханов купил грузовую машину и начал заниматься частной практикой».[173]

Аналогичная история произошла с сослуживцем и ровесником Азисхано-ва — татарином Шакиром Абдулиным, который, являясь членом партии не с 1918 г., как считал Микоян, а с июня 1920 г., прослужил в Персии около пяти лет: сначала — в порту Энзели на Каспийском море, потом — в западной провинции Хузестан в должности заведующего агентством общества «Шарк» в Ахвазе, где у него тоже обнаружилась недостача в размере более 11 000 кран или примерно 2 200 валютных рублей. «Учитывая волынку с Азисхановым, — докладывал Цейтлин в Москву 24 марта 1929 г., - мы решили дело Абдулина в его присутствии не рассматривать, а принять меры к его отъезду в СССР, и, когда он уже будет на нашем пароходе, дело разрешить и следующей диппочтой отправить Вам. Вот только что мне пришлось два часа беседовать с Абдулиным и уговаривать его немедленно выехать в СССР. В заключение он мне сказал, что с первым пароходом выезжает…»[174]

Но свое обещание Абдулин не сдержал, «выехать в СССР отказался и перешел на работу к персам», вследствие чего 19 апреля 1930 г. тройка Партколлегии ЦКК в составе М.С.Сергушева, А.Ф.Никанорова и Э.М.Штрауха постановила: «Исключить Абдулина из ВКП(б) как изменника и предателя интересов рабочего класса, перешедшего в лагерь буржуазии».[175] В тот же день и с такой же формулировкой был исключен из партии Азисханов[176], а 24 мая ЦКК указала Рыскулову «на неосторожную дачу рекомендации человеку, которого он недостаточно знал».[177]

Хотя 8 ноября 1929 г. Микоян извещал Сталина о семи партийцах-«изменниках», не прошло и недели, как их стало восемь: популярный журналист, один из видных деятелей Всероссийской ассоциации пролетарских писателей и Ассоциации работников революционной кинематографии, Вацлав Александрович Сольский (Solski), настоящая фамилия — Панский (Panski),

Родившийся 5 сентября 1897 г. в Лодзи в семье врача, Панский еще совсем юным включился в революционное движение и, редактируя польскую коммунистическую газету, весной 1918 г. был арестован германскими оккупационными властями. Тогда же в московских «Известиях» появился некролог «Памяти т. Панского», автор которого, известный литератор Г.Ф.Устинов, был введен в заблуждение ложной телеграммой, помещенной в одной из газет:

В Минске покончил самоубийством известный общественный деятель д-р Панский, проживавший до войны в Лодзи. Причина самоубийства — казнь немцами двух его сыновей. Панские, как члены польской партии социалистов, состояли членами комиссариата по польским делам при Совете народных комиссаров Западной области. После оккупации края германцами Панские пытались пробраться в Лодзь, но были арестованы и увезены в Ковну, где после мучительных допросов и пыток были казнены.

В этой связи, тепло вспоминая о «погибшем», Устинов писал:

Тов. Панский был одним из редакторов польской большевистской газеты “Polska Prawda”. Высокий, с бледным матовым лицом, в пенсне, с густым басом, т. Панский, несмотря на свою молодость — ему было около двадцати лет — представлял собой человека широко образованного, воспитанного и удивительно уравновешенного. Это был на редкость стойкий и идейный борец. Редактируя “P<olska> P<rawda>”, он успевал работать в партии и приносил свои статьи еще в центральный орган Областного Исполнительного комитета — «Советскую Правду», и при этом всегда оговаривался своим густым басом: «Вы, т. Устинов, поправьте… Я ведь не силен в русском языке… Пожалуйста». И несмотря на это «не силен», он писал превосходные статьи, всегда деловые и глубоко продуманные.

Помню, во время Белорусского национального съезда, собранного в Минске белорусскими помещиками и социал-шовинистами, т. Панский, явившись на съезд представителем польской с<оциал>-д<емкратической> партии большевиков, своим могучим басом сказал этим помещикам и социал-шовинистам довольно много обидной для них правды и заключил свою речь такими словами: «Вы здесь пускаете слухи, что Совет народных комиссаров Западной области собирается разогнать ваш съезд. Будьте покойны: эти ваши опасения имеют реальную основу. Если белорусские кулаки попробуют посягнуть на октябрьскую революцию, если здесь социал-шовинисты Белоруссии будут проповедовать национальное человеконенавистничество, то мы, конечно, с такими “товарищами” стесняться не будем». Басовитый голос Панского звучал грозно и уверенно. И правая съезда — все эти белорусские кулаки, содержатели минских кафе, гостиниц и ресторанов — молчала. Левая аплодировала.[178]

Хотя Устинов считал, что «покойного», который был «человеком огромного интеллекта, железной воли и стойким идеалистом», ожидала «редкая будущность как политического деятеля», тот, избежав казни, предпочел литературное ремесло. После чуть ли не двух лет тюремного заключения у немцев и белополяков, Панский, воспользовавшись сумятицей, вызванной наступлением Красной Армии на Варшаву, бежал из-под конвоя. Став членом редакции издававшегося в Минске центрального органа Коммунистической рабочей партии Польши — газеты «Знамя коммунизма», он присутствовал на открывшихся в августе 1920 г. советско-польских переговорах о перемирии, а, когда в сентябре их перенесли в Ригу, был включен в российско-украинскую делегацию под председательством А.А.Иоффе, которая 12 октября подписала предварительные условия мирного договора.[179]

Затем Панский работал в Берлине по линии Коминтерна и в редакции газеты «Новый мир», издававшейся советским полпредством, а после ее закрытия был вызван в Россию, о чем 8 мая 1922 г. Оргбюро ЦК вынесло специальное постановление.[180] Но 9 июня Панский апеллировал к тогдашнему секретарю ЦК В.В.Куйбышеву:

Тов. Н.Н.Крестинский сообщил мне вчера текст Вашей телеграммы, согласно которой, несмотря на мою болезнь, ЦК настаивает на немедленном откомандировании меня в Москву. Как член партии я должен подчиниться этому решению, хотя с ним и не согласен. При настоящем состоянии здоровья я, однако, принес бы партии своей работой в России весьма мало пользы. Поэтому я прошу предоставить мне, согласно имеющемуся у Вас свидетельству проф. Клемперера, отпуск на лечение, после которого я вернусь в Россию. Я не указываю срок этого отпуска (проф. Клемперер предписал мне 3-месячное лечение), предоставляя определение срока на Ваше усмотрение.[181]

Хотя Куйбышев наложил резолюцию: «Высказываюсь против отпуска», и 16 июня Оргбюро постановило: «Сообщить т. Крестинскому, что ЦК отклоняет просьбу т. Панского об отпуске и предлагает ускорить его выезд из Берлина в Москву»[182], уже 7 июля Секретариат ЦК посчитал возможным «разрешить т. Панскому остаться в Берлине для лечения и работы»[183].

В качестве постоянного корреспондента московских «Известий» Панский задержался в Германии еще на пару лет, а осенью 1924 г., в связи с установлением дипломатических отношений между СССР и Францией, был командирован в Париж. Но, хотя Л.Б.Красин, ссылаясь на «отсутствие сотрудников, свободно владеющих языком, знакомых с дипломатической работой», ходатайствовал 13 декабря о введении в секретариат полпредства СССР во Франции «в качестве добавочного второго секретаря тов. Сольского, он же — Панский»[184], Москва не одобрила предложенную кандидатуру, и в заключении помощника заворграспредом ЦК М.А.Гордона говорилось:

По отзывам ряда товарищей, как, например, Долецкого[185], Уншлихта, Коппа, Дмитриевского, назначение тов. Сольского является нецелесообразным. Ему дают примерно следующую характеристику: неглубокий журналист, статьи его очень жиденькие и поверхностные, живет около 2-х лет в Германии и не имеет желания возвращаться в СССР. Одно время тов. Крестинский настаивал на его возвращении в Россию, но он отказывался, ссылался на тысячи болезней, и даже делал официальное заявление о выходе из партии. Слабо связан с партией. Типичный журналист буржуазного толка, любит жить в ресторанах и хорошо одеваться.[186]

Вернувшись в СССР лишь в апреле 1925 г., Сольский был направлен в Минск для редактирования польской газеты “Mlot” («Молот»), а после ее закрытия в марте 1926 г. приехал в Москву, где, по-прежнему чувствуя недоверие к себе, обратился 17 апреля к заведующему агитпропом ЦК ВКП(б):

Уважаемый товарищ Кнорин,

Тт. Авербах[187] и Либединский[188] в разговоре со мной дали мне понять, что Вы возражаете против моей кандидатуры на работу в качестве одного из секретарей Межд<ународного> Бюро Пролетарской Литературы. Ввиду этого, и не желая создавать мешающих работе отношений, я, разумеется, снял мою кандидатуру… и в Межд<ународном> Бюро в качестве секретаря работать не буду. Однако ввиду того, что Ваше неблагожелательное отношение к моей кандидатуре объясняется, по-видимому (об этом я с тт. Авербахом и Либединским не говорил), различными слухами, циркулирующими относительно меня, я решил написать Вам это письмо, чтобы выяснить, в чем дело.

Уже продолжительное время — несколько месяцев — обо мне циркулируют различные слухи и сплетни. Я не знаю, какие из них дошли до Вас, и поэтому должен писать о тех, которые известны мне. Итак, недавно один товарищ спрашивал меня, верно ли, что я был замешан в аферу Стеклова в «Известиях»[189]. Другой товарищ (т. Ротштейн из Наркоминдела) спрашивал, что у меня «вышло с партией» и являюсь ли я сейчас членом партии (между тем т. Р<отштейн> давно меня знает и знает как члена партии). Рассказывается — это, будто бы, говорил т. Збиневич[190] — что меня «вычистили» или собирались «вычистить» из партии. Рассказывается также, что я, за время работы за границей, «испортился» и «оторвался», что я, будто бы, не желал даже возвращаться на работу в СССР и возвратился только после того, как ЦК предложил мне вернуться в Москву.

Я считаю необходимым ответить подробно на все эти слухи, ибо считаю их совершенно необоснованными и весьма тяжелыми обвинениями.

Прежде всего относительно моей работы за границей. Я работал в Риге, Берлине и Париже (до того сидел год в германской и год в польской тюрьмах). В Риге я все время был секретарем объединенной ячейки — это знают хотя бы тт. Лещинский, Иоффе или Ганецкий[191]. В Берлине я принимал участие в работе ячейки, имел доклады и т. д., что могут подтвердить т. Пальчик, секретарь ячейки, и т. Крестинский. Кроме того, я был тесно связан с германской партией — это может подтвердить т. Пик, секретарь партии; наконец, эти сведения обо мне можно получить в германской секции Коминтерна, поскольку меня знают все почти товарищи, работавшие тогда в Берлине. Я работал под псевдонимом — В.Сольский, В.Туровский, В.Тур и Альберт — в «Инпрекоре»[192]; кроме того, исполнял целый ряд поручений, о некоторых из них писались доклады Политбюро. Обо всем этом знают тт. Крестинский и Бродовский.

В Париже я был все время техническим секретарем ячейки. Я был там также тесно связан с французской партией, что могут подтвердить секретарь партии т. Семар, редактор «Юманите» т. Кальзан, т. Кашен и другие. Это, наконец, хорошо знает т. Шляпников[193], которому я не раз устраивал в Париже свидания с представителями французского ЦК. В Париже я работал по линии ГПУ (о чем знают т. Еланский и т. Волин[194]) — затем — в посольстве.

Неверно, что ЦК вызывал меня из Парижа в Москву. Я сам обратился в ЦК с просьбой перевести меня на работу в Москву, послал письмо копию которого прилагаю[195]. Это письмо было получено т. Богомоловым[196], о чем он мне сам говорил (тоже говорил мне в ЦК т. Гордон), копия его была получена т. Красиным, бывшим в то время в Москве. На это письмо я не получил ответа и спустя месяц выехал в Москву, где был назначен на работу в Минск. Я возражал против этого назначения, так как полагал, что меня можно лучше использовать. Однако я не апеллировал в Оргбюро и, после утверждения назначения Секретариатом <5 мая 1925 г.>[197], работал в Минске вплоть до закрытия «Млота» (до середины марта с.г.).

Я категорически утверждаю, что за границей я не «испортился» и не «оторвался». Против такого рода обвинений вообще бороться трудно, поскольку они основываются не на фактах, а на мнениях. Однако товарищи, выдвигающие против меня такого рода обвинения — я считаю их, повторяю, весьма тяжелыми обвинениями — должны приводить какие-либо мотивы. Я могу сослаться на целый ряд товарищей, знающих меня по работе за границей — легальной и подпольной, которые могут удостоверить, что я никогда не «отрывался».

Что касается моего мнимого участия в афере Стеклова, то это просто вздор. Я не мог принимать участия в этой афере, ибо был в то время во Франции. Я вообще ничего не знал об этом и узнал лишь после приезда в Москву. Узнав же, я, не желая иметь ничего общего с этой грязью, отказался работать в «Известиях» (мне после приезда предлагали там работать — это было в апреле прошлого года).

Точно так же с партией у меня никогда ничего не «выходило». Я являюсь членом партии с июня 1917 г., до того год с лишним работал в социал-демократических (большевистских) кружках молодежи. Никаких «недоразумений» с партией у меня никогда не было, никаким партийным взысканиям я никогда не подвергался. Чистку прошел в Минске в начале этого года (в Париже не было комиссии по чистке).

Все эти циркулирующие обо мне слухи я объясняю исключительно личной склокой и отчасти моим весьма резким отношением к некоторым товарищам. Однако у нас есть ведь соответствующий орган для рассмотрения подобного рода тяжелых обвинений — я говорю о К<онтрольной> К<омиссии>. Товарищи, считающие, что я оторвался, что я — вообще плохой член партии и меня следует из партии исключить, должны передать свои соображения или материал — если он у них имеется — этим органам. Между тем этого никто не сделал, но зато против меня ведется травля, причем я, поскольку мне никто в глаза никаких упреков не делает и поскольку официально никакие обвинения против меня не выдвигаются, — не имею даже возможности защищаться и опровергнуть эти слухи.

Я считаю такое положение весьма тягостным для меня. Я работаю в движении 10 лет и не заслужил такого отношения ко мне. При таком положении я ведь вообще не могу вести какую-либо ответственную работу. Сейчас, например, я хотел бы работать на кинофабрике или вообще в кинопроизводстве (я работал в кино до революции) — и боюсь, что мне и там помешают работать эти, распространяемые про меня, слухи. Я надеюсь, что мне будет дана возможность оправдаться и снять с себя совершенно мною не заслуженные обвинения. Относительно же Вас, товарищ Кнорин, я надеюсь, что Вы не откажетесь принять меня и поговорить со мной на эту тему.

С коммунистическим приветом, В.Панский-Сольский.[198]

Убедив партийное начальство, что «не испортился» и «не оторвался», Сольский стал заведующим сценарным отделом Всероссийского фото-кинопромышленного акционерного общества «Советское кино» («Совкино») и одним из руководителей Ассоциации работников революционной кинематографии (АРРК), международным обозревателем газеты «Известия» и членом правления Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), а его повести, рассказы, очерки и статьи регулярно печатались в журналах «Октябрь»[199] и «На литературном посту»[200], выходили отдельными изданиями[201].

В ноябре 1928 г., получив отпуск для лечения астмы, Сольский вновь уехал в Германию.[202] За границей он собирался пробыть два-три месяца, но по истечении указанного срока уведомил Москву, что состояние его здоровья требует более длительного лечения. К письму было приложено медицинское заключение, но, как с негодованием указывал позже секретариат РАПП[203], «болезнь не мешала этому шкурнику писать сценарии и продавать их за границу». А уже в ноябре 1929 г. Сольский известил коллег, что «выходит из партии» и не знает, когда вернется в Москву. «Само собой разумеется, — подчеркивал он, — что я не намерен делать вокруг этого вопроса какого-либо шума». Но шум подняли его бывшие товарищи по РАПП, которые, обличая «изменника», гневно заявляли:

Он думает обделать свое грязное дело тихонько, он не хочет гласности, он бежит трусливо и пакостно. «Он не намерен делать шума». А может быть, о другом «шуме» говорит господин Сольский; может быть, он заверяет нас, что он не пойдет продавать клевету на Советский Союз по белогвардейским газетам?

Может быть, господин Сольский хочет заверить нас, что он — предатель и дезертир «благородный»?

Если это так, то господин Сольский напрасно старается. Продажные статейки и «разоблачения» продажных писак, променявших страну пролетарской диктатуры на фашистскую демократию, вызывают лишь презрение и гадливость. Господам Беседовским не верят даже те, которые им платят.

Господин Сольский болен.

Но разве десятки тысяч партийцев, истрепанных в годы подполья, гражданской войны и разрухи, не продолжают вести нечеловечески интенсивную работу в нашей стране? Разве вообще болезнь может послужить причиной выхода из партии? Разве из-за болезни можно стать предателем по отношению к пролетарскому государству и остаться за границей? Нет, болезнь свою господин Сольский использует лишь для того, чтобы прикрыть грязный и шкурнический акт дезертирства.

Господин Сольский может играть в «благородство» и пытаться доказывать, что он «не такой, как те», но для нас имя его становится таким же презренным, как имена Беседовских и Бадьянов[204] — продажных мерзавцев, перебежавших в лагерь наших классовых врагов.[205]

Поскольку РАПП и АРРК[206] выступили с ходатайством «о лишении предателя и изменника делу рабочего класса Панского-Сольского советского подданства», на травлю, развернутую против него в СССР, тот ответил 16 декабря в открытом письме, направленном в редакцию берлинского «Социалистического вестника»:

В ряде московских и ленинградских газет и журналов напечатаны статьи и постановления различных советских организаций, касающиеся моего выхода из коммунистической партии. Как сообщают газеты, во ВЦИК внесено даже предложение о лишении меня советского гражданства. Так как такого рода предложения вносятся только после предварительного сговора, не приходится сомневаться, что ВЦИКом предложение это будет, конечно, вполне «единогласно» принято.

Я до сих пор не хотел высказываться публично по этому делу. Элементарная моральная обязанность каждого человека — порвать с партией, принципов и политики которой он больше не разделяет, но публичное объяснение такого шага вовсе не обязательно. Однако та кампания, которую подняла сейчас против меня советская пресса, равно как и некоторые обстоятельства этой кампании, заставляют меня заговорить. Это тем более необходимо, что секретариат Ассоциации пролетарских писателей, членом которой я был, в постановлении, напечатанном в московских газетах, истолковывает мое молчание как «боязнь гласности».

Итак, в чем заключается мое «преступление», за которое советское правительство собирается лишить меня — или уже лишило — советского гражданства?

Я был членом коммунистической партии с начала 1917 г. Расходясь с партией по ряду кардинальнейших политических вопросов, я за последнее время все больше внутренне отходил от партии. Отказавшись от какой бы то ни было политической работы, я занялся исключительно литературно-художественным трудом. За последний год я вообще не принимал участия в партийной жизни, отказавшись даже от обязательного для каждого члена партии посещения партийных собраний.

Наконец, 14 ноября с.г. я окончательно решил выйти из коммунистической парии, равно как и из всех советских организаций (Ассоциации пролетарских писателей, Ассоциации работников революционной кинематографии), членом которых формально все еще числился. Об этом моем решении я сообщил ответственному представителю берлинского советского посольства, которого вызвал к себе для того, чтобы вернуть партийный билет. В пятичасовом разговоре с ним я подробнейшим образом изложил те причины идеологического порядка, которые заставили меня уйти из партии. Вот и всё.

Казалось бы, политическая партия, состоящая формально из людей, разделяющих ее принципы, не должна метать гром и молнии по поводу того, что человек, принципов этих больше не разделяющий, откровенно об этом заявляет и покидает ее ряды. Но так может казаться лишь тем, кто не знает теперешней московской обстановки. В атмосфере массового отказа от своих политических взглядов под нажимом, во имя сохранения тех или иных благ и привилегий, часто к определенному числу месяца и даже часу — в такой атмосфере добровольный, без всякого нажима, выход из партии и отказ от этих благ и привилегий, рассматривается как неслыханный, небывалый, для многих даже просто непонятный вызов.

Неудивительно, что сразу же, по приказу свыше, посыпались статьи, статейки, постановления. Сейчас делается все возможное для того, чтобы хотя немного смягчить то впечатление, которое мой уход из партии на многих, очевидно, произвел. Само собой разумеется, что «власть имущие» не останавливаются при этом и перед попытками оклеветать меня лично. В советской прессе утверждается сейчас, что я вышел из партии «по болезни» в то время, мол, как другие больные из партии не выходят, что, уезжая за границу лечиться, я «получил от государства деньги на лечение» (какая, де, неблагодарность!), что я «шкурнически бежал за границу».

Попытка представить дело в таком виде, будто я «по болезни» вышел из партии, сама по себе настолько наивна, что просто не требует ответа. Правда, я болен астмой, но к моему выходу из партии это ровно никакого отношения не имеет. Точно также ложно утверждение, что я получил от государства деньги на лечение за границей. Ни у государства, ни у кого-либо я денег не просил и не получил, а выехал лечиться на собственные средства, точнее, на литературные гонорары за мои романы и рассказы, изданные в Москве целым рядом издательств.

Но относительно обвинения в том, что я «шкурнически бежал за границу», мне хотелось бы сказать два слова. Я принадлежал в Москве к той немногочисленной партийно-литературной верхушке, материальному положению которой может позавидовать любой западноевропейский буржуа. Об этом в Москве прекрасно знают.

К этой же верхушке продолжают принадлежать те, которые — проявляя при этом невероятную скудость фантазии — пытаются сейчас шельмовать меня по приказу свыше. Надо сказать, что принадлежность свою к этой верхушке приходится покупать этим людям дорогой ценой: ценой отказа от тех идеологических взглядов, под которыми они подписывались еще вчера, ценой регулярных, постоянных «покаяний» и трусливейших «заявлений», ценой отказа от собственного человеческого достоинства вообще.

Но, быть может, эта цена им-то вовсе не кажется слишком высокой? Сознательная, пошленькая, наивная ложь некоторых из них показывает во всяком случае, до какой степени морального разложения докатились они в той обстановке, в которой им приходиться жить и работать. Зная эту обстановку и этих людей, я не могу даже питать к ним злобы. Мне просто бесконечно жалко их.[207]В последующие годы Сольский жил в Берлине, Париже и Лондоне, а в 1945 г. поселился в Нью-Йорке. Прозаик, драматург, поэт, эссеист, автор почти двух десятков книг — беллетристических и мемуарных, изданных на русском[208], польском[209], немецком и французском языках, а также пьес, ставившихся на театральных сценах Брюсселя, Парижа и Праги, Сольский прожил долгую жизнь и скончался 19 сентября 1990 г. в возрасте 93 лет.

В ноябре 1929 г. ряды невозвращенцев пополнились еще двумя партийцами, служившими в Польше, один из которых, Александр Александрович Кириллов, заведовал транспортным агентством торгпредства в Здолбунове, что на Волыни. Родившийся в 1893 г., он получил неполное среднее образование, служил бухгалтером и конторщиком на стеклозаводе, в Союзе городов и, вступив в 1918 г. в партию, избирался членом Всеукраинского ЦИК. Находясь на работе в Польше с мая 1921 г., Кирюшов руководил транспортной агентурой на станции Столбцы, и, хотя на проходившем в феврале 1926 г. совещании заведующих отделами варшавского торгпредства характеризовался «исполнительным, добросовестным и аккуратным», осенью 1927 г. был откомандирован в СССР «как находящийся очень продолжительное время за границей»[210].

Но, поскольку в январе 1928 г. Кирюшова снова послали в Польшу, а грядущее возвращение на родину явно не прельщало его, он начал подготовку своего «ухода», для чего, как сообщала эмигрантская пресса, «купил на имя польки-тещи имение в 35–40 десятин под Брестом на Буге, выстроил там великолепный дом, а затем фиктивно развелся с женой, которая поселилась с двумя дочерьми у матери», что, впрочем, не мешало супругам постоянно гостить друг у друга.[211] Отклонив предложение начальства выехать по служебным делам в Шепетовку под предлогом своего болезненного состояния, Кирюшов поставил вопрос о разрешении ему лечиться в Польше, на что последовал отказ, и о дальнейшем развитии событий варшавский полпред Д.В.Богомолов докладывал члену коллегии НКИД Б.С.Стомонякову И ноября 1929 г.:

Получив сообщение о своем откомандировании, Кирюшов сдал в порядке находившиеся у него подотчетные суммы, до 7 тыс. долларов, но, приехав <29 октября> в Варшаву для оформления своей обратной командировки, бесследно исчез. Так как выяснилось, что его жена имеет небольшое поместье в Польше, мы предполагаем, что он попросту поехал к ней и будет там жить. Никаких «разоблачений» от него ждать не приходится.[212]

Хуже, с точки зрения полпредства, обстояло дело со вторым невозвращенцем — Францем Павловичем Шкудляреком, который родился 1 июня 1900 г. в Петроковской губернии, в юности «работал по земледелию» в Германии, а после революции служил в польских легионах Пилсудского. Но в 1919 г. Шкудлярек перешел в Красную Армию, в 1920 г. записался в большевики и, откомандированный Смоленским губкомом в распоряжение Реввоенсовета Западного фронта, в августе был определен в «школу красных коммунаров»: на ее артиллерийском отделении он и прослужил до своей демобилизации в июне 1923 г. Позже Шкудлярек трудился старшим кладовщиком, а с 1924 г. — заведующим складами в московской конторе судоходного общества «Доброфлот», включенного в 1925 г. в состав акционерного общества «Совторгфлот».[213]

Направленный в июле 1928 г. на работу в варшавское торгпредство, Шкудлярек и там заведовал складом «Совторгфлота», но через полтора года начал подворовывать, продавая на сторону экспортные нитки, которые вытаскивал из ящиков, а вырученные деньги сразу же пропивал. «После обнаружения хищений, — указывал Богомолов, — было решено немедленно откомандировать Шкудлярека в Москву, не сообщая ему о том, что его воровство замечено. Однако Шкудлярек, зная за собой вину, не поехал в СССР и решил остаться в Польше. Где он сейчас находится — нам неизвестно. Он получил подъемные и исчез».[214] Оказалось, что двумя месяцами раньше Шкудлярек ездил в Лодзь, где проживал один из его братьев (двое других служили в польской армии), и предложил там свои услуги некой иностранной фирме, а 9 ноября 1929 г. сбежал из дому, оставив жене, которую нередко поколачивал, следующую записку:

Прощай, Клавдия. Прости меня, что я таким способом поступил, но иначе не мог. Оставляю тебе 10 долларов и 170 злотых. У тебя немножко есть. Я думаю — хватит, так как у меня денег тоже ничего почти не осталось Я ухожу от Вас совсем, потому что оскорбленным возврата нет. Не обижайся, что я ушел от тебя молчком. Ни на кого я не обижаюсь и всех, кто мне такое большое зло сделал, прощаю.[215]

На следующий день жена и ребенок Шкудлярека были отправлены в СССР, но, оправдываясь, Богомолов жаловался Стомонякову:

К сожалению, сейчас выясняется, что местная партийная организация пользовалась Шкудляреком для своих поручений, передавала ему на хранение в нашем складе литературу и даже оружие и устраивала на складе собрания. Конечно, все это — без ведома как полпредства, так и торгпредства. Шкудлярек бросил жену и ребенка. Его поведение в течение последнего времени было плохое: выяснилось, что он пьянствовал в течение продолжительного времени. Надо полагать, что единственный путь для Шкудлярека теперь — в дефензиву[216], которая, вероятно, при случае воспользуется его «разоблачениями».[217]

Командированный в Берлин для проверки сведений о неудовлетворительном состоянии личного состава торгпредства в связи с громким скандалом, вызванным банкротством кинематографического общества «Дерусса» и «предательством» работавших в нем коммунистов (Э.Я.Церера и его помощников, ставших невозвращенцами), начальник учетно-распределительного управления и член коллегии Наркомторга СССР Г.С.Мороз вернулся в Москву 3 октября 1929 г. О неутешительных результатах своей поездки он доложил на заседании коллегии, проходившем без участия А.И.Микояна (тот был на хлебозаготовках), и к 20 октября подготовил записку «Положение в берлинском торгпредстве», приложив к ней список из 102 человек, «подлежащих откомандированию в Союз не позже 1 февраля 1930 г.» [218].

Вернувшись, Микоян уведомил 23 октября Л.М.Кагановича и заведующего орграспредом И.М.Москвина о том, что Мороз «привез материалы, устанавливающие необходимость срочных мероприятий по оздоровлению берлинского торгпредства», которые, однако, «не могут быть проведены без помощи ЦК». Подчеркивая, что «берлинское торгпредство является наиболее крупным», а вопрос «заслуживает серьезного внимания», Микоян настаивал на заслушивании доклада Мороза на одном из ближайших заседаний Оргбюро.[219] Но с представлением в ЦК предложений Наркомторга вышла двухнедельная задержка, поскольку, как объяснял Микоян 7 ноября, «коллегия взялась за разработку всех мероприятий по вопросу о кадрах не только по Берлину, но и по всему аппарату, ибо данные и выводы о Берлине являются сигналом и уроками для всего внешнеторгового аппарата».[220]

На следующий день Микоян, наконец, разослал членам Политбюро доклад Мороза и свою записку, в которой повторял, что «берлинские данные есть сигнал по всей внешней торговле», ибо «парижский аппарат хуже», а тот факт, что приходится «из берлинского торгпредства снять не менее 100 человек и заменить их свежими людьми», говорит о необходимости поставить вопрос о всех загранучреждениях. Считая, что подбор для них работников проходит «в большей степени случайно» и с упущением из виду «степени их преданности и стойкости», что имеет решающее значение, так как «обострение классовой борьбы в стране и расслоение среди коммунистов, в особенности после Шахтинского процесса, перекинулось и на заграничный аппарат», Микоян предлагал «особо поставить перед ЦК вопрос о кадрах внешней торговли», а «всех сомнительных, которые не были изъяты за прошлые годы, — изъять».[221]

Аналогичной точки зрения придерживался и вернувшийся из Парижа член президиума ЦКК Б.А.Ройзенман, который 3 ноября сообщил Г.К.Орджоникидзе, что пришлось, мол, «при полном согласии руководителей учреждений, наметить к увольнению более 1 /3 личного состава одного лишь торгпредства (87 человек из наличного штата в 241 человек)». Ссылаясь на «преступную» деятельность сбежавших из торгпредства экс-заведующего его пушно-сырьевым отделом Н.М.Байтина и специалиста по экспорту лесоматериалов М.А.Штромберга, грозный ревизор указывал, что «по одной Франции за два года таких “типчиков” набралось свыше 28 человек», а «по Германии только за прошлый год скрылись и отказались ехать в СССР 28 человек». Подытоживая, Ройзенман писал Орджоникидзе:

Считал бы необходимым поставить настоящий вопрос на обсуждение П<олит>Б<юро> или <там>, где Вы найдете нужным, с тем, чтобы принять срочные и решительные меры со стороны партийных органов как в отношении очищения заграничного аппарата от всех взяточников и чуждых нам элементов, так и укрепления и оздоровления его путем посылки красных профессоров и молодых специалистов, квалифицированных рабочих и советских, преданных нам, экономистов, инженеров и т. д., а также проработать вопрос о сокращении числа подконтрольных организаций за границей, которые растут, как грибы, и многие из них являются совершенно излишними, при затрате на них больших средств, тем более, что мы не можем обеспечить их достаточным количеством хороших и честных работников.[222]

Вопрос о заграничных кадрах поднимался и на проходившем с 10 по 17 ноября пленуме ЦК ВКП(б), на котором, выступая в прениях по докладу о директивах по контрольным цифрам народного хозяйства на 1929/30 г., Микоян коснулся темы невозвращенчества:

За последнее время, в связи с общим обострением классовой борьбы и расслоением среди специалистов внутри, те же явления имеют место и среди беспартийных работников и специалистов нашего заграничного аппарата. Причем эти явления дают себя чувствовать еще в большей степени, ибо, если внутри мы имеем влияние пролетарской общественности в своей советской атмосфере, имеем воздействие пролетарской диктатуры, то за границей не только всего этого мы лишены, но, наоборот, там происходит ежедневное воздействие на психологию наших работников со стороны белогвардейской прессы, капиталистических газет и капиталистических фирм, пытающихся разлагать наш аппарат.

Эта обстановка влияет разлагающе не только на специалистов, но даже и на коммунистов. Измена некоторых видных коммунистов, как, например, Беседовского из парижского полпредства и других, стала заражающее действовать на аппарат как беспартийный, так и на некоторые слои коммунистов. За истекший год отказались вернуться из-за границы 44 человека, большинство из них — посланные за границу до 26 года, а 7 человек — после 26 года. Причем многие из них имели хорошие рекомендации от многих ответственных коммунистов.[223]

Но если Микояна особенно волновали участившиеся «измены» партийцев, что, по его мнению, еще больше затрудняло борьбу с невозвращенчеством «спецов», то Кагановича беспокоили именно последние. Выступая с докладом «Об исполнении решений июльского (1928 г.) Пленума ЦК о подготовке технических кадров», Каганович возмущался, что такой, например, важнейший экспортный товар, как пушнина, оказался в руках «предателей»: «Руководитель экспорта пушнины в Лондоне Закс изменил нам, перешел к нашему контрагенту и там является консультантом по нашей пушнине. В Париже Байтин тоже изменил нам, перешел тоже к нашему врагу». Услышав подсказку Микояна: «В Лейпциге — то же самое», — докладчик негодующе добавил: «Да, в Лейпциге Клейнберг[224] тоже предал. Вся пушнина, огромный вид экспорта, находится в руках врагов, которые нам изменили. Беседовских у нас немало, к сожалению».[225]

Более подробно говорил о невозвращенцах Ройзенман, поправивший Микояна относительно численности невозвращенцев, которая оказалась чуть ли не вдвое больше:

Всего в этом году[226] отказались вернуться в Союз 72 человека, из коих администрации — заведующих, уполномоченных, директоров — 23 чел. — 32 %, инженеров и специалистов импортных отделов — 15 чел. — 21 %, специалистов экспортных отделов — 9 чел. — 12 %, референтов — 5 чел. — 7 %, счетных работников — И чел. — 16 %, машинисток, делопроизводителей и т. д. — 9 чел. Это за один 1928/29 г. по 10 странам. Среди невернувшихся — 10 партийцев.[227] Описывая «безотрадную картину», открывшуюся в ходе проверки торгпредства СССР во Франции, в котором свыше 80 сотрудников, или треть общей численности аппарата, были намечены к увольнению, Ройзенман уверял, будто все оперативные отделы и подконтрольные организации заполнены «чуждыми», не заслуживающими никакого доверия, людьми. Для примера оратор упомянул, в частности, инженера отдела текстильного импорта Залогина, «уличенного во взятках и отказавшегося ехать в СССР»; специалиста лесного подотдела Штромберга, который «всякими подлогами и ложной информацией за взятки заключил монопольный договор исключительно с одной фирмой, продавая ей весь наш лес на невыгодных и убыточных для Союза условиях»; бывшего заведующего пищевкусовым отделом Верника, который также «проводил всю работу через одну фирму и в конечном итоге сбежал, поступив к ней на службу».

Вторя Кагановичу, Ройзенман тоже указывал на совершенно недопустимое явление в области экспорта пушнины, «когда в Париже облеченный доверием специалист Байтин, связанный с рядом спекулятивных фирм и получая от них взятки, систематически в течение ряда лет продавал пушнину по пониженным ценам; когда в Германии заведующий пушным отделом Зай-денберг — партиец — разложился, обвиняется в сращивании с иностранными фирмами, когда его специалисты Клейнберг и Брагин[228], уличенные во взятках, отказались ехать в СССР; когда в Лондоне заведующий пушным отделом Закс сбежал».

Выступивший следом Мороз полностью солидаризировался с Ройзенманом:

Я в Берлине пробыл всего три недели и наметил 100 человек, подлежащих изъятию из торгпредства как людей, в большинстве своем не внушающих доверия. По Парижу 100 человек наметил к снятию тов. Ройзенман, по Америке — такое же количество. Таким образом, в течение двух-трех месяцев мы должны изъять из заграничного торгового аппарата 300 ответственных беспартийных работников по причинам того, что эти люди, если их оставить за границей, могут стать предателями, ибо все они за время пребывания за границей в той или иной степени разложились.[229]

Мороз считал, что «разложение» и «вредительство» кадров заграничного аппарата происходит вследствие их «плохого социального состава», так как в Германии из 1190 служащих, числящихся по ведомству Наркомторга, лишь 34 являются по происхождению рабочими, во Франции из 344 — соответственно 20, в США из 244 — 7. Таким образом, говорил Мороз:

90 % наших внешнеторговых работников — выходцы в прошлом из купеческих, дворянских, буржуазных и интеллигентских семей, и это, несомненно, накладывает отпечаток на работу заграничного торгового аппарата. Тов. Каганович правильно отметил, что вредительство является отражением классовой борьбы в нашей стране. А разве классовая борьба, развернувшаяся внутри страны, не находит своего отражения в наших советских колониях за границей? Ведь внутри СССР мы наталкиваемся на вредительство спецов в условиях повседневного воздействия на них всей нашей рабочей общественности, рабочей диктатуры, ГПУ и т. д., а за границей? Там ведь наши специалисты находятся под обратным воздействием, а именно — белогвардейских газет, всей белой эмиграции, капиталистических фирм, старающихся их купить. Вот откуда берутся цифры и факты предательства заграничных работников, о которых говорили тт. Каганович, Ройзенман и другие.

Пять дней спустя после закрытия пленума, 22 ноября, вопрос «О заграничных кадрах НКТорга» был вынесен на заседание Оргбюро ЦК, на котором присутствовали берлинский торгпред К.М.Бегге и ответственный секретарь парторганизации советских учреждений в Германии П.С.Заславский, парижский торгпред Н.Г.Туманов и глава правления общества «Амторг» П.А.Богданов.

Указывая, что в аппаратах торгпредств и подконтрольных им организаций, действующих в Германии, Франции, Англии и США, работают 2 432 человека, из которых 788 являются советскими гражданами, в том числе 258 (или 33 %) — членами ВКП(б)[230], докладчик Мороз оправдывался, что «не проходит ни одного года без того, чтобы заграничный аппарат не чистился»: например, «по предложению комиссии т. Ройзенмана снято в 1927 г. 161 человек, в 1928 г. — 70 человек; по предложению комиссии т. Булата… в 1927 г. снято 57 человек, во Франции в феврале 1929 г. снято 60 человек». И, несмотря на все это, сетовал Мороз, «мы имеем порядочное количество вредителей и в достаточной степени засоренный аппарат», ибо, если в 1920–1928 гг. по линии Наркомторга остались за границей 98 человек, из которых лишь 7 были коммунистами, то за один только 1929 г. — уже 47 человек, в том числе 8 партийцев.[231]

В подготовленном к заседанию «Списке оставшихся за границей с октября 1928 г. по 31 октября 1929 г. из числа командированных из СССР (по странам)» значились 44 человека, а именно[232]:

по Австрии — заведующий хлебной группой торгпредства В.М.Бернштейн (август 1924 г.; апрель 1929 г.), бухгалтер А.В.Филипп (1923 г.; 1929 г.);

по Англии — заведующий меховым отделом «Аркоса» Е.И.Закс (сентябрь 1924 г.; июль 1929 г.), генеральный представитель Госторга РСФСР Ф.Ф.Ионов (1925 г.; январь 1929 г.);

по Германии — старший инженер отдела станков торгпредства М.М.Белогурский (апрель 1925 г.; апрель 1929 г.), директор банка «Гаркребо» Я.С.Бондарь (?; октябрь 1929 г.), заведующий пушным складом Лейпцигского отделения торгпредства С.А.Брагин* (июнь 1926 г.; январь 1929 г.), старший приемщик отдела техноимпорта инженер М.А.Буйневич (апрель 1925 г.[233]; август 1929 г.), директор советско-германского акционерного общества «Дерулюфт» А.С.Давыдов (декабрь 1921 г.; октябрь 1929 г.), машинистка отдела промэкспорта торгпредства С.М.Драбкина (декабрь 1925 г.; апрель 1929 г.), старший бухгалтер финансового отдела М.И.Дубсон (январь 1925 г.; январь 1929 г.), уполномоченный Государственного электротехнического треста И.С.Дунтов (декабрь 1926 г.; февраль 1929 г.), инженер отдела горного оборудования торгпредства И.Г.Зильбершмидт (июль 1926 г.; декабрь 1928 г.), специалист отдела промэкспорта Н.О.Кольман (март 1928 г.; апрель 1929 г.), член дирекции берлинской конторы Центросоюза Г.Б.Кроль (1924 г.;?), заведующий экспортным отделом конторы Центросоюза Р.Л.Левенсон (май 1925 г.; февраль 1929 г.), старший инженер железнодорожного отдела торгпредства Б.А.Линчевский (август 1921 г.; июнь 1929 г.), специалист отдела разноэк-спорта В.Я.Лавьянов (август 1925 г, апрель 1929 г.), старший инженер химического отдела А.Э.Мозер (декабрь 1926 г.; декабрь 1928 г.), старший инженер судового отдела А.Д.Нагловский (март 1923 г.; сентябрь 1929 г.), заведующий отделом разноэкспорта И.И.Нахмансон (январь 1924 г.; октябрь 1929 г.), старший инженер отдела крупного оборудования А.М.Пригорский (октябрь 1923 г.; июнь 1929 г.), специалист по кожсырью Гамбургского отделения торгпредства С.Х.Проскуряков (август 1925 г.; октябрь 1928 г.), машинистка-стенографистка Н.А.Ржевская (июнь 1925 г.; июнь 1929 г.), референт Кельнского отделения торгпредства М.И.Ронин* (январь 1926 г.; сентябрь 1929 г.), заведующий фотокиноотделом Э.Я.Церер* (январь 1926 г.; август 1929 г.), инженер отдела техноимпорта М.Б.Членов (август 1923 г.; август 1929 r.)[234];

по Италии — заведующий фрахтовой конторой С.Д.Шифер (октябрь 1925 г.; ноябрь 1929 г.);

по Китаю — заместитель главного бухгалтера конторы акционерного общества «Шерсть» в Чугучаке И.С.Соколон (1925 г.; 1929 г.);

по Латвии — бракер торгпредства по льну и пеньке А.И.Кузнецов (декабрь 1922 г.; 1929 г.);

по Персии — специалист по коже смешанного общества «Шарк» К.С.Авидон (август 1928 г.; апрель 1929 г.), заведующий Ахвазским агентством «Шарк» Ш.А.Абдулин* (октябрь 1924 г.; январь 1929 г.), заведующий Буширским агентством «Шарк» М.Азисханов* (сентябрь 1927 г.; февраль 1929 г.), старший счетовод Я.М.Васильев (?), шофер акционерного общества «Бюроперс» Б.Б.Шанцев (1928 г.; май 1929 г.), заведующий отделом «Русперсбанка» И.И.Эфрос (сентябрь 1927 г.; июнь 1929 г.);

по Турции-бухгалтер отделения Нефтесиндиката А. А.Буданцев* (октябрь 1925 г.; сентябрь 1929 г.), кассир торгпредства Е.В.Думбадзе (1928 г.; октябрь 1929 г.[235]), бухгалтер торгпредства Лангман (октябрь 1922 г.; сентябрь 1929 г.), юрисконсульт В.В.Чельцов (октябрь 1926 г.; октябрь 1929 г.);

по Франции — директор пушно-сырьевого отдела Н.М.Байтин (январь 1925 г.; сентябрь 1929 г.), специалист хлебного отдела торгпредства А.Ф.Белый (сентябрь 1927 г.; апрель 1929 г.), делопроизводитель пищевкусового отдела Р.С.Минор (июль 1922 г.; июнь 1929 г.);

по Эстонии — морской агент «Совторгфлота» Б.М.Дженсон* (апрель 1929 г.; ноябрь 1929).[236]

Не ограничившись планами по кардинальной реорганизации, максимальному сокращению кадров и поголовной чистке загранучреждений, Политбюро еще 19 ноября 1929 г. дало особое поручение наркому юстиции РСФСР Н.М.Янсону: «Представить на утверждение ЦК проект закона об изменниках из числа наших государственных служащих за границей, отказавшихся вернуться в СССР и отчитаться перед советской властью». Одновременно, с целью выработки «ряда других мер гарантии» против невозвращенчества, была образована «комиссия в составе тт. Орджоникидзе, Ворошилова, Микояна и Ягоды»[255], которой уже 30 ноября предоставили «право принимать решения от имени Политбюро и проводить их в жизнь»[256].

Хотя в сопроводительной записке, от 20 ноября, к проекту «закона об изменниках» Янсон предлагал «для быстроты и не придания таким случаям особой значимости» возложить судебную процедуру на прокуратуры и суды союзных республик[257], Сталин решил, что дела невозвращенцев должны рассматриваться в Верховном суде СССР. Кроме того, он посчитал излишним содержавшийся в проекте закона пункт об обязанности НКИД препровождать в прокуратуру «фактические материалы, точно удостоверяющие, при каких обстоятельствах и кем было сделано предложение должностному лицу вернуться в пределы СССР, мотив отказа и имел ли при этом место отказ вернуть находящиеся в распоряжении должностного лица денежные или иные государственные ценности и документы». Сталин вычеркнул из проекта и пункт, в котором указывалось, что «прокуратура соответствующей Республики обязана не позднее 24 часов с момента получения сообщения НКИД войти в ближайший краевой или областной суд с предложением о возбуждении уголовного преследования против данного лица».[258]

Как уже говорилось, 21 ноября Политбюро утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина»[259], распорядившись издать его в виде постановления ЦИК СССР за подписями М.И.Калинина и А.С.Енукидзе. Опубликованное на следующий день в центральных газетах и ставшее известным за границей как “Lex Bessedovsky” (говорили, что первым его так назвал московский корреспондент “Kolnische Zeitung”), указанное постановление гласило:

1. Отказ гражданина СССР — должностного лица государственного учреждения или предприятия СССР, действующего за границей, на предложение органов государственной власти вернуться в пределы СССР рассматривать как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену.[260]

2. Лица, отказавшиеся вернуться в СССР, объявляются вне закона.

3. Объявление вне закона влечет за собой: а) конфискацию всего имущества осужденного; б) расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности.[261]

4. Все подобные дела рассматриваются Верховным судом СССР.

5. Имена объявленных вне закона подлежат сообщению всем исполнительным комитетам советов и органам ГПУ.

6. Настоящий закон имеет обратную силу.[262]

В рекомендательном письме от 8 февраля 1924 г., адресованном в Наркомат внешней торговли, замнаркома по иностранным делам М.М.Литвинов заявлял:

Своего брата, Савелия Максимовича Литвинова, могу без малейшего колебания рекомендовать на ответственную должность как честного и преданного интересам Советской власти работника. Хоть и находясь вне партии, он с первых же дней Октябрьской революции работал в качестве ответственного сотрудника в советских учреждениях, в том числе в берлинском полпредстве. Он — опытный организатор и знаком с коммерческим делом теоретически и практически. За его добросовестность и политическую лояльность ручаюсь полностью.[323]

Увы, не прошло и пяти лет, как судьба навсегда разлучила братьев, а Литвинов младший, арестованный французской полицией по обвинению в мошенничестве, был во всеуслышание объявлен в Москве «архижуликом»! Впрочем, громкий судебный процесс в Париже над родным братом главы советского дипломатического ведомства настолько обеспокоил кремлевскую верхушку, что «дело С.Л.» не менее двух десятков раз обсуждалось на заседаниях Политбюро, заносившего свои решения в особые секретные протоколы.

Современник иронизировал, что редко братья оказывались бы столь несхожи: «упитанный и грузный, с физиономией типичного буржуя», Максим и «маленький, сухой, тонкий, изысканно одетый, всегда тщательно выбритый, совсем приказчик из хорошего дома или клубный крупье», Савелий, и единственное, что их как-то внутренне роднило, — присущие обоим замкнутость, неразговорчивость.[324]

Старый большевик Литвинов, настоящая фамилия — Валлах, став политэмигрантом, обосновался в Лондоне, где, устроившись агентом по продаже сельскохозяйственных машин, в 1916 г. женился на молодой писательнице — религиозной англичанке-католичке, происходившей из добропорядочной буржуазной семьи и не знавшей, похоже, не только о бурном прошлом, но даже, видимо, и о происхождении своего мужа. Опасаясь, что еврейские родственники «скомпрометируют» его, Максим всячески избегал какого-либо общения с ними, но делал исключение для Савелия: братья переписывались.

После Февральской революции 1917 г. Максим, принятый на службу, «в чине старшего делопроизводителя по Министерству земледелия», в Русский правительственный комитет в Лондоне, горько жаловался Савелию на «затруднения, преимущественно финансового свойства», мешающие ему вернуться на родину. Сокрушаясь, что «трудно рассчитывать на такой заработок в России, который позволял бы и самому прожить кое-как, при тамошней дороговизне, да еще и семье посылать в Англию», Максим делился с братом своими переживаниями:

Тяжело жить вдали от революции, о которой мечтал всю жизнь, но нелегко и жертвовать семьей. Получается положение весьма трагическое. Боюсь, что если не удастся поехать теперь, то засижусь за границей на всю жизнь, ибо при торжестве контрреволюции, почти неизбежном в случае дальнейшего продолжения войны, амнистия будет похоронена. М<еныпеви>ки и с<оциалисты>-<революционе>ры, по-моему, продали революцию.[325]

Уже в апреле 1918 г. Максим, неожиданно для себя оказавшийся в роли дипломатического представителя РСФСР в Великобритании, напишет брату:

Дорогой Савелий!! Наконец-то есть возможность переслать тебе пару слов, но мой курьер едет через пару минут, и много писать не приходится.

Много всем нам пришлось пережить за последнее время. Последние месяцы у меня были бурные. Представляю официальную Россию, — вероятно, не надолго. Рвусь всеми силами на родину: будь что будет. Айва[326] тоже стремится туда, но думаю ее оставить здесь, если даже уеду. Миша[327] — молодец. Ему уже 14 месяцев. Мальчишка чудесный, веселый и здоровый. Ожидается сестричка для него.

Ну, спешу. Всех благ. Авось, еще когда-нибудь увидимся. Адрес не за чем давать, почта для России не действует. Тяжело все-таки на душе, когда подумаешь о России.

Привет всем от нас троих. Ваш Максим.

Литвинов старший, несомненно, любил младшего брата, но всегда держал его на расстоянии и, например, в августе, когда тот просился в Лондон, ответил ему категорическим отказом:

Дорогой Савелий, вот возможность переслать письмецо, но написать не успел, через 5 мин. вализа должна быть запечатана и отправлена на вокзал. Пару слов лишь.

Получил твое письмо. Вытребовать тебя курьером, к сожалению, неудобно: твоя фамилия может скомпрометировать меня. По той же причине не мог ни писать, ни телеграфировать. Твои телеграммы доставляли неприятность.

Живем ничего. Айва и я чувствуем себя в физическом отношении недурно. Будущее мрачно и тесно связано с судьбой русской революции. Миша растет прекрасным мальчиком: живой, веселый, прекрасные глаза и личико. Ему уже 17 месяцев. Скоро будет у него сестрица (Таня), через месяц, что ли.

Думаю, недолго придется оставаться здесь. Придется уехать или заставят. Подробности со следующим курьером.

Привет твоим. Максим.

Но англичане так и не признали новоиспеченного «посла», а в сентябре 1918 г. Максима заключили в лондонскую тюрьму — в отместку за арест в Москве руководителя британской дипломатической миссии Брюса Локкарта, на которого вскоре и обменяли. Вернувшись, наконец, на родину, Литвинов был введен в коллегию НКИД, которая тогда же командировала его в Стокгольм. Накануне отъезда, 20 ноября, Максим писал брату:

Дорогой Савелий!

Датскую и шведскую визы получил. Через несколько часов сажусь на пароход «Ингерманланд», вопреки всяким слухам об английской эскадре… Авось, свинья не съест. Буде, что случится со мной, помни, что я стремился всегда оградить своего Мишу (да и Таню) от неизбежных неприятностей, связанных с их происхождением… Удастся это лишь в том случае, если они сами, да и их мать, останутся в неведении относительно их происхождения. Считайся, пожалуйста, с этой моей волей, если будешь писать им когда-либо. Ничего не имею против того, чтоб они никогда с нашими другими родственниками не встречались, а то ведь «тайна» раскроется.

Ну, всего лучшего. Надеюсь все-таки проскочить благополучно. Немало опасностей миновало меня в прошлом, — авось, минует меня и чаша сия.

Привет Фанни и младо-большевикам[328]. Ваш Максим.

Горячее желание «пламенного революционера» скрыть от жены и детей свое еврейское происхождение заставило его убедить Савелия тоже поменять родную фамилию «Валлах» на партийную «Литвинов»: сам Максим обзавелся ею уже после своего знакомства с парижской тюрьмой Sante, куда попал в январе 1908 г. из-за неудачной попытки разменять пятисотрублевые купюры, экспроприированные большевиками в Тифлисе.

Впрочем, младший сын мелкого служащего «хлебной фирмы» из окраинного Белостока не пошел по стопам брата-бунтаря: окончив коммерческое училище, Савелий занимался «торговыми делами» в разных фирмах, в 1917–1918 гг. трудился на «фабрике военного обмундирования», а с 1919 г., благодаря протекции Максима, служил в должности старшего контролера в Наркомате государственного контроля РСФСР, в котором одно время даже заведовал отделением.[329] Но, чем-то проштрафившись, Савелий не задержался на большевистской службе (его спасло заступничество брата, обратившегося к Дзержинскому) и уже в 1921 г. оказался в Варшаве, где, работая в «благотворительном обществе»[330], был якобы «уличен в больших хищениях и от суда спасся бегством»[331].

Савелию не оставалось, видимо, ничего иного, как продолжить советскую карьеру, и в 1923 г., опять же благодаря содействию брата, он был причислен к берлинскому торгпредству, которое возглавлял тогда старинный друг Максима — болгарин Б.С.Стомоняков, назначенный вскоре еще и замнарко-ма внешней торговли. Во всяком случае, в 1924 г. Савелий вернулся в Москву в должности «уполномоченного Торгового представительства СССР в Германии для СССР». Введенный также в правление «Русско-английского сырьевого общества» («РАСО»), брат замнаркома пользовался тогда «неограниченным» доверием со стороны руководства берлинского торгпредства[332], без спроса которого, хвалился Савелий, «я выдавал дружеские векселя, построил дом для конторы[333] и моей квартиры, купил себе автомобиль — и никогда начальство в Берлине не оспаривало моих действий».[334]

Косвенно это подтверждает и письмо заместителя торгпреда Р.П.Аврамова (с пометками: «Лично. Совершенно секретно. В собственные руки. Никому другому не вскрывать»), от 19 мая 1925 г., адресованное Стомонякову:

Дорогой Борис Спиридонович!

Был у меня сегодня тов. Литвинов С.М. и сообщил, что в свое время Вами ему было обещано, в случае его перехода на службу из РАСО в нашу Московскую контору, то же жалование, которое он получал до того времени в РАСО, а именно 600 руб. После перехода тов. Литвинова на службу к нам, ввиду трудности урегулирования вопроса о его жаловании, он некоторое время оставался на службе и у нас и у РАСО, получая по 360 руб. и у нас и там.

В октябре прошлого года, по настоянию тов. Рубинштейна[335], тов. Литвинов отказался от всякой работы в РАСО и всецело отдался работе в нашем Московском отделении, получив при этом уверение, что в отношении жалования он от этого не пострадает. Были проекты платить ему от берлинской «КНИГИ»[336] (за работу, которую он все равно для этой последней проделывал в Москве) часть его жалования, другую же часть платить ему в Москве. Однако из этого проекта ничего не вышло…[337]

Так как разница между фактическим и обещанным жалованием выдавалась Савелию в виде аванса, он ходатайствовал о погашении возникшей за ним задолженности, и Аврамов убеждал Стомонякова:

Я думаю, что тов. Литвинов настолько ценный для нас работник, что мы просьбу его удовлетворить должны, приняв одновременно решение выдавать ему и впредь в виде авансов упомянутую выше разницу со списанием ее каждые шесть месяцев за счет торгпредства в Берлине в виде дополнительных расходов по Московскому отделению. Если, почему либо, Вы найдете, что этот способ является неудовлетворительным, прошу ваших инструкций. Для сведения сообщаю, что у тов. Литвинова тяжелая семья из девяти человек, и при нагрузке его в нашем отделении в Москве на все 100 % он никоим образом не в состоянии дорабатывать что-либо на стороне…

Но Савелий остался недоволен своим жалованием и уже в январе 1926 г. жаловался Рубинштейну, что из получаемых им 36 червонцев остается на жизнь лишь треть, ибо 9 червонцев надо отдавать за две «сырые комнаты» («своими деньгами, — негодовал он, — я содержу шесть квартир рабочих, так как квартирная плата взимается в зависимости от получаемого оклада») плюс 2 червонца уходят на коммунальные платежи (за воду и электричество), 3 — на подоходный налог, 2 — на профсоюзные взносы и еще по 4 — на оплату прислуги и школы для детей. «Насколько Вы знаете дороговизну московской жизни, — сетовал Савелий, — Вы понимаете, что семья, состоящая из девяти человек, не может жить на 12 червонцев в месяц».[338]

Поскольку новым берлинским торгпредом был назначен латыш К. М. Бегге, доверительные отношения с которым ни у Литвинова старшего, ни, тем более, у его брата не складывались, — в надежде поправить свое материальное положение Савелий добился перевода в торгпредство СССР в Италии для службы в его импортном отделе.[339] Но, пробыв в Милане всего лишь несколько месяцев, он уехал в Берлин, где вакансии для него почему-то не нашлось, о чем уже в феврале 1927 г. Савелий пожаловался самому Бегге:

Многоуважаемый Карл Микелевич,

…Вот уже восемь месяцев, как я получаю от советской власти жалование (по 1-ое сентября — от московской конторы, сентябрь по январь — от итальянского торгпредства, февраль — от «Азнефти»), совершенно не заслуживая этого, так как я все время ничего не делаю, не работаю, изнываю от тоски по работе и тщетно стучусь во все двери.

Когда я приехал из Италии в Берлин, я, имея на руках Ваше письмо о моей ненужности, не мог, конечно, обратиться к Вам с предложением своих услуг, — тем более, что у Вас происходили тогда большие сокращения. Вернуться обратно в Москву с семьей, состоящей из 6-ти человек, я также не мог, и я начал переписываться с Москвой на счет моей дальнейшей работы. Оттуда получил указание обратиться к представителю ВСНХ.

Но ВСНХ, не имея здесь своего аппарата, не мог устроить меня у себя, и Гуревич[340] поговорил обо мне с Вами и тов. Маковским[341]. По словам последнего, Вы выразили тогда свое согласие принять меня на службу в торгпредство, причем тов. Маковский сказал мне, что в ближайшие дни он подумает о том, какую именно должность он мне предоставит. В течение трех недель я ходил, звонил, писал тов. Маковскому, указывал ему на мое материальное стесненное положение, но получал через его секретаря неизменный ответ, что тов. Маковский еще думает.

Так как я этими «думами» не мог насытить свою семью, тем более, что «итальянские» деньги уже были на исходе, — я опять обратился в ВСНХ и меня послали в «Азнефть», где я и работаю с первых чисел февраля. Слово «работаю» я взял в кавычки, ибо в «Азнефти» никакой работы для меня нет, и хотя 10-го и 25-го каждого месяца буду, конечно, получать жалование, но это меня нисколько не удовлетворяет, так что мне, как я уже сделал это в Италии, придется и от этой должности отказаться…

Неужели же в Вашем торгпредстве, насчитывающем свыше 1000 человек и около 20–40 отделов и подотделов, не найдется соответствующего места для человека, который не только после революции, но и до войны, когда был избыток интеллигентных людей, занимал ответственные посты в крупных мировых фирмах…

Если бы я не был советским гражданином и не носил бы имени своего брата, я бы столько не унижался в своих просьбах, ибо мне без всякого труда удалось бы поступить в одну из тех частных фирм, в которых я служил до войны и которые до сих пор помнят меня с наилучшей стороны. Но то, что возможно было до войны, невозможно теперь, и в этом отношении положение беспартийных гораздо хуже теперь, чем до войны. Я надеюсь, что Вы не будете считать эту мою мысль контрреволюционной: это — факт, а факт, как известно, — упрямая вещь.

Предоставляя вышеизложенное Вашему вниманию, я прошу Вас судить меня, если я виноват в том, что 8 месяцев получаю жалование, не заслуживая его, и что я ровно 8 месяцев ничего не делаю и живу без пользы для себя и других. С.М.Литвинов.[342]

Но то ли Бегге не хотел, чтобы в торгпредстве было «контролирующее око» в лице родного брата одного из первых руководителей НКИД, то ли, что вероятнее, его смущали «сплетни» о Савелии, которые он всегда притягивал к себе, как магнит. Поэтому, желая объясниться, Литвинов младший вновь пишет Бегге:

Так как в берлинском и других торгпредствах сплетни и клевета играют большую роль (у некоторых товарищей умение сплетничать заменяет умение работать), то, как мне ни мерзко и отвратительно касаться и говорить о них, мне приходится задержать Ваше внимание и на этом предмете. В частной жизни люди интеллигентные относятся с презрением не только к тем, которые распространяют сплетни, бездоказательные слухи, но и к тем, которые прислушиваются к ним. Но, к сожалению, в нашей советской действительности это не так. Так что же? Давайте поговорим о том, что «сказала княгиня Марья Алексевна».

В Москве я прожил на виду у всех, на Кузнецком мосту против ГПУ, в течение 3-х лет, и я не слыхал ни о каких сплетнях ни обо мне, ни о других сотрудниках торгпредства. Но стоило приехать какому-нибудь товарищу из Берлина, как мы и наша работа были отвлечены разными вздорными слухами и сплетнями (Эпштейн против Гольдштейна[343], последний против Дикштейна, кто-то против Рубинштейна и т. д. и т. д.)

Итак, 3 года в Москве про меня никто не говорил, но стоило мне приехать в Берлин на один месяц, как уже готово! И квартиру он (т. е. я) купил за 30 000 марок (а не долларов?), и из Италии он уехал неизвестно по какой причине, и встречается он с неблаговидными лицами, чуть ли не с шиберами[344]. Все это дошло до меня и, вероятно, дойдет, если еще не дошло, и до Вас. Но если те лица, которые распространяют эти слухи, ничем доказать свои сплетни не могут, то я могу все сказанное ниже доказать самым неопровержимым образом. И далее Литвинов по пунктам опровергал все обвинения, а относительно своих берлинских знакомств возмущенно заявлял:

Не понимаю, почему это каждый не служащий торгпредства непременно должен быть шибером? И разве в Москве я встречался только с советскими служащими? И никто ничего не говорил и ни в чем не подозревал. Здесь же хотят, чтобы мы отказались от всех своих друзей, от самого себя, лишь бы не навлечь на себя подозрение. А я хочу стоять выше этих подозрений и вести себя в Берлине так, как я вел себя в Москве. Это будет честнее, чем сидеть, как крот, у себя дома, бояться показаться на людях, чтобы — не дай Бог — в чем-нибудь не подозревали… Я знаю, что сплетни и склоки съедали в берлинском и других торгпредствах не одного честного человека. Но я также знаю, что Вы, многоуважаемый Карл Микелевич, умеете отличать правду от лжи, а посему я обо всем этом Вам рассказываю, надеясь, что от высказанной мной здесь правды мне хуже не станет.

Но, так как Бегге по-прежнему не спешил с предоставлением Савелию должности, в дело вмешался Литвинов старший, обратившийся 14 апреля к торгпреду с пространным внушением, в суровом тоне которого проскальзывала и столь несвойственная для замнаркома просительная нотка:

Мой брат, Савелий Максимович, передал мне копию своего письма на Ваше имя. Я привык ограничивать свои личные рекомендации и ходатайства за знакомых лишь случаями самой крайней необходимости. Я позволяю вмешаться в Вашу переписку с С.М. лишь по следующим соображениям:

1. Тов. Ройзенман и другие ревизоры из Рабкрина и ЦКК неоднократно останавливались в своих докладах на практикующемся советскими учреждениями за границей излишнем перебрасывании людей с места на место. Движение сотрудников Наркомторга из центра в полпредство и обратно, действительно, приняло довольно широкие размеры. Мне самому приходится подписывать чуть ли не каждый день паспорта сотрудников НКТорга, командируемых в разные торгпредства, в том числе и Берлинское. Из этого можно сделать вывод, что Берлинское торгпредство продолжает нуждаться в новых работниках — для замены ли старых, оказавшихся негодными, или же для заполнения новых вакансий.

Мне казалось бы, в таком случае, вполне правильным и отвечающим интересам дела, а также режиму экономии, использование в первую очередь того годного человеческого материала, который можно найти на месте. О С.М. мне известно, что он имеет почти двадцатилетний коммерческий стаж и всегда высоко ценился теми фирмами, у которых он работал. Знаю также со слов ответственных товарищей, что его высоко ценили и в тех советских учреждениях, в которых он работал после Октябрьской революции. Были всегда о нем очень высокого мнения и т. Стомоняков, и т. Аврамов. И вот мне кажется немного странным и непонятным, что Берлинское торгпредство не может использовать факт его пребывания в Берлине и найти для него подходящую работу в то время, как из Москвы выписываются все новые и новые работники.

2. По отношению к С.М. совершена явная несправедливость со стороны НКТорга. Его сняли с работы в Москве, предложили поехать за границу, лишиться квартиры, мебели и проч. Убеждал его ехать такой ответственный работник, как заместитель торгпреда. А спустя два месяца ему предлагают ехать обратно в Москву, не учитывая тех трудностей, с которыми связано подыскание в Москве новой квартиры, а у него ведь семья в 6 человек.

3. Было бы особенно конфузно ввиду моих с ним родственных отношений, если бы ему, гонимому нуждой, пришлось оставить советскую работу и перейти на частную службу. Это дало бы некоторую пищу для кривотолков нашим врагам. Я не сомневаюсь, что Вы найдете изложенные соображения достаточно основательными, чтобы обратить личное внимание на это дело. Я подчеркиваю слово «личное», потому что убежден, что лишь недостатком аппарата можно объяснить данное ненормальное положение.[345]

Но заступничество брата не помогло, и в торгпредстве Савелий уже больше никогда не работал, туманно поясняя свои злоключения доносами и интригами, которыми, мол, только и живут во всех советских учреждениях. «Мне это надоело, — рассказывал Савелий, — и я ушел, послав соответствующее заявление во Внешторг. Брат за это упрекал меня». Оставив службу (а торгпредство утверждало, что его уволили за «злоупотребление доверием»!), Литвинов младший основал в Берлине общество «световой рекламы», но…прогорел.[346] После этого он занимался посредничеством между германскими фирмами и советскими хозяйственными организациями, о чем уже в ноябре 1928 г. писал эмигрантский журналист И.М.Троцкий:

Первые деловые шаги к торгпредству лежали тогда через порог частной квартиры Литвинова младшего. Это не было секретом ни для дельцов, ни для торгпредства. Литвинов младший служил как бы предварительной контрольной инстанцией для крупных сделок. Даже грозный Ройзенман и Кон, ревизовавшие недавно торгпредство и раскассировавшие значительную часть сотрудников и служащих, не рискнули посягнуть на брата замнаркоминдела. Авторитет Валлаха казался нерушимым.

«Замком» Литвинов, будучи в августе в Берлине, своей близостью к младшему брату всемерно укреплял его позицию в торгпредстве. На официальных приемах у Крестинского Литвинов младший неизменно присутствовал, обрабатывая именитых гостей от промышленности и финансов. И, хотя его немецкая речь оставляла желать многого, германские деловые люди, заинтересованные в поставках советской власти, внимательно к нему прислушивались. Русские же эмигранты, из сомнительного деляческого мира, на него положительно охотились.[347]

Но за внешним благополучием скрывались начавшиеся у Савелия неприятности, заставившие его опять идти на поклон к Литвинову старшему, который 10 августа 1928 г. ответил брату:

Я собственно легко мог себе представить, что ты — на краю гибели, пробовал заговорить с тобой на эту тему, но ты ее избегал, как вообще избегал интимных разговоров с глазу на глаз, привлекая всегда посторонних и не расставаясь с ними. Это меня несколько успокаивало, тем более, что ты намекал на какие-то связи. Трудно было поэтому думать тогда, что я — твоя «последняя надежда». Странно, право, даже непостижимо! Положение твое сложное, его надо бы обсудить. Перепиской не выяснишь его. Но, главное, я ведь после этого дважды виделся с Б<егге>, и я мог бы с ним поговорить о тебе. Ведь я никогда с ним о тебе лично не говорил, переписывался лишь, а это не одно и то же. Конечно, на положительные результаты разговора с ним трудно было рассчитывать, но все же при совместном обсуждении выход, авось, и нашелся бы…

Без знания всех фактов невозможно обращаться и к «высшей власти», если бы даже такое обращение имело какой-либо смысл. Но этого смысла я не вижу. «Высшей властью» в данном случае является соответствующий нарком[348], но с ним-то у меня отношения весьма натянутые. При разговоре я тебе объяснил бы мои отношения с ним и со всяческой «высшей властью» вообще, но бумаге не все доверишь. Но даже при наилучших отношениях он раньше всего и неизбежно предложил бы расследовать твое дело с вызовом тебя в Москву. Готовность ехать в Москву считается ведь единственной пробой лояльности. Поехал ли бы ты? Не знаю даже, мог ли бы я тебе это советовать, ибо никаких гарантий безнаказанности никто заранее не давал бы.

Неужели ты думаешь, что моего заявления о твоей невиновности было бы достаточно для ликвидации всего дела, о котором осведомлено третье ведомство, а вероятно, и ячейка? Правда, мне раз удалось вытащить тебя из беды, когда покойный Дз<ержинский> поверил моему слову, но тогда порядки были иные, отношение ко мне иное, да и люди другие. Теперь это не пройдет. Вообще, твоя беда, Савелий, в том, что ты совершенно не знаешь наших порядков и психологии наших людей… Поэтому тебе и не удалось установить правильных отношений с сов<етскими> учреждениями, с сов<етскими> людьми. Твоя логика, брат, хромает, страдая излишним формализмом и прямолинейностью. Возможна и другая логика, убийственная для твоих претензий, жалоб и обид. Так вот, твоими рассуждениями, которые тебе кажутся неотразимо логическими, здесь никого не убедишь.

Одна у меня надежда помочь тебе, но весьма слабая. Один из моих близких приятелей намечен торгпредом[349]: авось, он согласится, несмотря на все, устроить тебя. Беда в том, что он не соглашается еще ехать, опротестовывает свое назначение, находится сейчас в отпуску, и его судьба окончательно выяснится не раньше, чем через 8-10 недель[350]. А затем удастся ли ему настоять на утверждении тебя центром вопреки, вероятно, протестам третьего ведомства и ячейки. Во всяком случае, это не исключено, и кое-какая надежда у меня есть. Но как тебе продержаться пока?…Ты всегда верил в чудо, в кривую, которая, действительно, как всегда, вывозила. От души желаю тебе этого и в настоящий момент. Твой Максим.[351]

В октябре 1928 г. Савелий приехал в Париж, где остановился в отеле на улице Монтень, в двух шагах от Елисейских полей. Постоялец, рассказывала хозяйка, «был нетребователен, неразговорчив, платил за комнату посуточно и трижды в день осведомлялся, нет ли для него писем. 9 ноября я передала ему письмо со штемпелем судебного пристава. Литвинов повертел конверт в руках и потом вскрыл его тут же, у моей конторки. Прочел бумагу, аккуратно вложил обратно в конверт и попросил приготовить ему счет… На следующий день он уехал, не сказав, куда».[352]

В письме сообщалось об опротестовании векселя на сумму 10 238 фунтов стерлингов, выписанного Литвиновым младшим от имени берлинского торгпредства и датированного 5 мая 1926 г. Одновременно выяснилось, что в парижском Центральном коммерческом банке ждут оплаты еще шесть таких же векселей на общую сумму 200 тыс. фунтов или примерно 25 млн. франков. Хотя переучесть их попытался некто Марк Иоффе, представлявший интересы группы предпринимателей — берлинского финансиста Якоба Альшица, директора бохумского отеля Вилли Либориуса и лондонского купца Симона, административный совет банка переадресовал маклера к частному поверенному Лютц-Блонделю.[353]

Как пояснял бывший заведующий правовым отделом берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт, речь шла о так называемых переводных векселях, смысл которых заключался в следующем:

Векселедержатель (трассант) выписывает векселя на имя своего должника (акцептанта), и последний, поставив свою подпись, тем самым признает себя векселедателем. Для дальнейшей передачи векселя трассант ставит на обороте векселя свое жиро[354]. Литвинов выписал векселя, обозначивши трассантом себя самого, на имя торгпредства. А за сим поставил акцепт от имени торгпредства в качестве доверенного последнего и на обороте поставил опять свою подпись в качестве трассанта. Векселя были выписаны на простой бумаге, с платежом в Париже, сроком на два года. Формально Литвинов имел возможность выписать векселя в мае 1926 г., так как он в это время имел доверенность, выданную ему в Москве Бегге для управления московской конторой торгпредства. Однако, рассуждая строго юридически, Литвинов по этой доверенности имел право трассировать векселя от имени торгпредства, то есть принимать векселя от должников, но не акцептовать, то есть не обязываться векселями. Это вытекало и из характера работы московской конторы, которая, между прочим, должна была получать векселя от советских хозяйственных организаций в уплату за заказанный ими товар для обеспечения векселей, которые выдавались торгпредством от своего имени фирмам, поставлявшим товар для этих организаций. Литвинов же выдал векселя, обязывавшие торгпредство к платежу.[355]

На обороте векселя, вслед за жиро Литвинова, было проставлено жиро Иоффе, от которого бумага перешла к Лютц-Блонделю и таким образом формально Литвинов выходил из игры. Но 3 ноября 1928 г. в полицию обратились советские юрисконсульты К.Д.Зеленский и С.Б.Членов, которые, представляя интересы соответственно торгпредства и полпредства СССР во Франции, доказывали, что предъявленные векселя являются фальшивыми.[356] Аналогичное заявление сделало и торгпредство СССР в Германии, в сообщении которого, от 12 ноября, говорилось, что Савелий Литвинов, действительно, «состоял короткое время помощником торгового агента и в течение нескольких дней исполнял его обязанности», но был уволен 1 июля 1926 г. Более того, он украл-де 40 тыс. рублей, а векселя, сфабрикованные им уже после своего ухода из торгпредства, представляют собой «такую грубую подделку, что лица, принявшие их, едва ли могут считаться добросовестно заблуждавшимися»[357]

Но еще до упомянутого заявления старший бухгалтер парижского торгпредства С.Б.Файнберг обратился к Лютц-Блонделю с просьбой не опротестовывать «подложный» вексель…в обмен на 5 тыс. фунтов! «Я выпроводил его, — показывал на суде поверенный, — но ко мне затем стали являться всевозможные советские агенты. Все они предлагали покончить дело миром. Предлагали даже 30 процентов стоимости векселей. При этом разговоре с большевистскими агентами присутствовали два сотрудника Сюртэ[358], которых я спрятал в комнате. Они запротоколировали это предложение, и протокол приобщен к делу».[359]

Так и не сумев погасить скандал, торгпредство обратилось в суд[360], и 10 ноября спорные векселя перешли в руки следователя. Но, хотя Иоффе и его компаньоны Алыпиц и Либориус немедленно примчались в Париж, Савелия там уже не было: в ночь на 11 ноября он скрылся — уехал в Базель, где, решившись на окончательный разрыв с большевистским режимом, подготовил свои «разоблачения» — записку в полтора десятка страниц, раскрывавшую некоторые «тайны» советских финансовых операций за границей.[361]

Савелий, например, уверял, что, если Госторгу нечем было платить по своим обязательствам, а это случалось очень часто, ему выдавались «дружеские акцепты» от имени берлинского торгпредства, а, «когда наступали сроки этим векселям, Госторг сам их оплачивал или брал такие же дружеские векселя у другого хозоргана». Савелий рассказывал, что как-то, при его содействии, лондонский «Аркос» учел векселей на 100 тыс. фунтов, и банки при этом «здорово содрали». В другой раз Савелию поручили реализацию крупной суммы червонцев на берлинской «черной бирже», но как только, негодовал он, я сдал вырученную иностранную валюту, как тут же объявили, что выкупаться советские банкноты не будут, ибо, мол, за границей все они — «фальшивые». В поисках финансовых средств большевики создавали также фиктивные коммерческие общества, от имени которых выписывали десятки векселей, а суммы, вырученные от их учета, использовали для нужд Коминтерна.[362]

Всей этой деятельностью заправлял-де член коллегии Наркомата внешней торговли, с ноября 1925 г. — Наркомата внешней и внутренней торговли, СССР В.3.Туров, который служил в берлинском торгпредстве еще с 1921 г., параллельно работая в ВЧК, и, по заданию Политбюро, участвовал в финансировании германской революции. В 1923–1924 гг. Туров занимал должность второго заместителя торгпреда и был, мол, очень дружен с Литвиновым младшим, которому вполне доверял. «Зимой 1925-26 г. (не то в декабре 1925 г., не то в январе 1926 г.) он, Туров, — утверждал Савелий, — под строжайшим секретом передал мне, что получил поручение от Коминтерна учесть векселя за границей и перевести эти деньги во Францию для начатия энергичной кампании в Марокко, Алжире и вообще Северной Африке».

Подобные распоряжения передавались-де Турову неоднократно, вследствие чего, уверял Савелий, когда «однажды я получил от Наркомторга приказ выдать из сумм торгпредства 500 тыс. рублей Коминтерну, я моментально это исполнил без всякого запроса своего берлинского начальства». Позже Аралов поделился, мол, с Савелием, что выданные им деньги отправлены в Англию и Францию «по приказу Чичерина, хотя замнаркоминдел Литвинов был против этого». Вообще, представляя себя жертвой «заговора», Савелий уверял, будто вся история со злополучными векселями подстроена руководством НКИД и ОГПУ с целью скомпрометировать его брата:

Между Максимом Литвиновым и Чичериным и Караханом существуют большие нелады и интриги на личной почве. ГПУ поддерживает Чичерина и преследует Литвинова, который всегда боролся с незаконными действиями ГПУ. Этим летом, когда я путешествовал со своим братом по Австрии, он мне особенно жаловался на обострение отношений между ним и Чичериным и выражал опасение, как бы Чичерин не подставил ему ножку в Москве за время его отсутствия. Но эту ножку Чичерин подставил ему теперь, в Берлине, совместно с ячейкой торгпредства…

Хотя слушание в коммерческом суде департамента Сена по иску Лютц-Блонделя об уплате по первому из выписанных Савелием векселей было назначено на 14 декабря, представлявший торгпредство парижский адвокат Александр Грубер возбудил ходатайство о том, чтобы отложить разбирательство в связи с уголовным преследованием обвиняемого, находящегося, мол, «в бегах».[363] Но, закончив свою «разоблачительную» записку, Савелий вернулся в Париж и даже якобы добровольно явился к следователю Одиберу, который, тем не менее, распорядился о взятии его под стражу.

Савелия арестовали 20 декабря, в семь часов утра, в третьеразрядной гостинице на авеню Виктория, где он снимал номер под фамилией Пренский. «Литвинов и его дама, — рассказывал один из служащих отеля, — приехали к нам неделю тому назад из Базеля. Сначала они сняли хорошую комнату, а потом, из экономии, перебрались в другую, за 25 франков в сутки. Жили скромно, никого не принимали, никуда по вечерам не выходили. Даже еду приносили с собой, чтобы не тратить лишних денег в ресторане».[364]

Обнаружив в гостиничном номере «неодетую девицу», полицейский комиссар Николь поинтересовался у Савелия: «Это ваша супруга?», на что тот, смущаясь, ответил: «Н…не совсем. Это — моя хорошая знакомая, мадемуазель Ева Пренская». Описывая столь пикантный эпизод в фельетоне «Каин и Авель», известный эмигрантский острослов А.А.Яблоновский предлагал «из двух братьев Литвиновых считать Авелем младшего брата, Литвинова-Пренского, “павшего жертвой любострастия”».[365] Но, когда на судебном процессе упомянутую даму (27-летнюю уроженку Вильно, служившую-де в парижском торгпредстве) назовут «любовницей» Савелия, он, вскочив, запальчиво возразит: «Госпожа Пренская, адвокат по образованию, — приятельница моя и моего брата!»[366]

Газеты писали, что при аресте Савелий возбужденно кричал: «Не я — мошенник, а мошенники — в торгпредстве!», грозя раскрыть всю правду, как деньги, вырученные от учета векселей, тратятся на коммунистическую пропаганду. Он утверждал, что под чужой фамилией скрывался вовсе не от французского правосудия, а исключительно от мести желавших-де расправиться с ним агентов Москвы, с которой вел безуспешный торг, предлагая урегулировать дело с векселями и обещая вернуть их за довольно крупную сумму. В тот же день, 20 декабря, полиция задержала Иоффе и Либориуса…[367]

Понятно, что мошеннические «проделки» родного брата одного из первых руководителей внешней политики СССР живо обсуждались мировой прессой[368], и еще в ноябре «Возрождение» напечатало стихи Lolo под «пушкинским» заголовком «Братья-разбойники»:

Старшему брату когда-то

В Лондоне строго сказали:

— «Знаем мы вашего брата -

Вон попросить вас нельзя ли?»

Но справедливо едва ли

Было сие изречение.

Брата еще не знавали -

Он не закончил ученья.

Старший был крупной особой,

Младший — щенок, подмастерье…

Нынче прославлены оба.

Оба внушают доверье…

Громкий успех, небывалый

Младший стяжает и скоро.

Он переплюнет, пожалуй,

Старшего плута и вора.

Сети повсюду раскинув,

И улыбаясь лукаво,

Младшему старший Литвинов

Шлет свое братское «браво».

Оба талантливы, гибки…

Каждому — что за ребята! -

Можно сказать, без ошибки.

Знаем мы вашего брата![369]

А еще через месяц, уже после ареста Савелия, пересмешник Lolo разразился очередным фельетоном — «Милые бранятся»:

Советской власти старожил,

Литвинов старший предложил -

За воровство и хулиганство

Лишить советского гражданства

Родного брата! Древний Рим

Он воскрешает неуклонно.

Как страж коммуны и закона,

Он тверд, велик, неумолим.

Он заглушает голос крови

И говорит, нахмурив брови:

— «Когда товарищ-коммунист

Бывает на руку нечист -

И попадается с поличным

Во вред торгпредствам заграничным,

Наш суд безжалостен и скор:

Пускай забудут к нам дорогу!

Мы все грешили понемногу,

Но, кто не пойман, тот не вор!

Мой брат попался — и для брата

Нет в Триэсерию возврата.

Я справедлив: вопрос решен, —

И совгражданства брат лишен!»

И гордый римлянин Литвинов,

Окончив пламенную речь,

Трибуну медленно покинув,

Сумел спокойствие сберечь.

В такие светлые моменты

Мы понимаем слово: «долг».

Зал потрясли аплодисменты,

Когда наш римлянин умолк.

А здесь поет его братишка,

Еще не пойманный плутишка:

— «Без огорчения и слез

Встречаю я судьбы удары…

Мой брат хитер: он, вместо кары,

Подарок братский мне поднес.

Коммунистического чванства

Я чужд — и всей душою рад,

Что от советского гражданства

Меня избавил добрый брат.

Его поступок джентльменский

Приятен сердцу моему:

Брат — плут советский, я — вселенский!

Кто раньше попадет в тюрьму?»[370]

Не отставал в остроумии и фельетонист «Последних новостей» Дон Аминадо, который в своем «Окончательном и отрицательном гороскопе на 1929-й год» под заголовком «То, чего не будет» пророчески замечал:

И если все со счета скинув,

Суд скажет — Он не виноват…

То все же младший брат Литвинов

Не будет там, где старший брат.[371]

Эмигрантская пресса недоумевала, почему большевики не пытаются, как обычно, замолчать скандальную аферу, а, наоборот, с какой-то подозрительной нарочитостью раздувают «вексельную мистерию», связанную к тому же с родным братом исполняющего обязанности наркома по иностранным делам СССР: Действительно, с первого взгляда должно представляться загадочным, почему до сих пор, ради поддержания престижа, торгпредство тщательно воздерживалось от заражения иностранной атмосферы вынесением сора из избы?

Почему, например, торгпредство примирилось с неприятием г. Шухгальтером[372]приглашения пожаловать в Москву и не возбудило против него преследования, а предоставило ему возможность приумножать богатства, добытые преданностью советскому режиму? Почему до сих пор торгпредство не останавливалось даже и перед оплатой фальшивых векселей, понимая, что безупречная репутация стоит дороже любой денежной жертвы? Да и какое значение может иметь денежная жертва для власти, которая в состоянии затрачивать миллиарды на индустриализацию, подымать, по мановению волшебного жезла Куйбышева, промышленную продукцию на 125 процентов, а урожайность на 35…[373]

В редакционной статье «Руля» высказывалось предположение, что в Москве решились на демонстративное наказание Литвинова младшего с целью положить конец практике снисходительности и послаблений в отношении «советских мошенников». Если власть не останавливается перед возбуждением уголовного преследования даже против «брата знаменитости», то, значит, не боится его разоблачений, считая, что, «как бы ни раздувать деяния Савелия, ни одна пылинка не сядет на незапятнанные ризы Максима».

Следствие по делу о векселях продолжалось целый год[374], в течении которого Литвинов младший содержался в той самой парижской тюрьме, где — ирония судьбы! — сидел некогда и его брат. Хотя молодой адвокат Жерар Стросс четырежды обращался к следователю Одиберу с просьбой об освобождении своего подзащитного под залог, каждый раз он получал отказ. В тюрьме Савелий изучал французский язык, готовясь к защите своего «доброго имени» на грядущем процессе. Но расследование дела осложнялось тем, что главного «свидетеля», Турова, не было уже…в живых, и Савелий высказывал предположение, что его приятеля «ликвидировали» чекисты.

В некрологе, подписанном руководством Коммунистической академии, в которую «научным сотрудником» за полгода до своей гибели неожиданно перешел вчерашний член коллегии Наркомторга СССР, говорилось, что Туров «погиб от руки убийцы» 10 июня 1927 г. «в 6 час. 45 мин. вечера около ст. Битца Московско-Курской железной дороги».[375] Но бывший сослуживец покойного, член коллегии НКИД Стомоняков, упоминал о «пулях неизвестных убийц», положивших «трагический и преждевременный конец этой многообещающей жизни»[376], а председатель Совнаркома А.И.Рыков выражал глубокое сожаление по поводу столь «досадной» (!?) потери «замечательного работника и великолепного товарища»[377]. Турова похоронили в «уголке коммунаров» Новодевичьего кладбища[378] рядом с могилой бывшего зампредседателя Реввоенсовета Республики Э.М.Склянского, о безвременной гибели которого в США тоже ходило немало всяческих слухов.

Но уже 30 июня, заслушав в секретном порядке информацию нового председателя ОГПУ В.Р.Менжинского, Политбюро решило: «Дело об убийстве Турова передать в суд с директивой о применении к главным виновникам высшей меры наказания и скорейшем (1–2 недели) разборе дела. Дать сообщение в газетах об аресте преступников».[379] Во исполнение сего в партийном официозе появилась лаконичная заметка о задержании двух бандитов, которые, мол, «в процессе следствия сознались в совершении убийства тов. Турова с целью ограбления».[380] Но данная версия убедила не всех, и, например, бывший управделами НКИД невозвращенец С.В.Дмитриевский приводил убийство Турова в качестве примера того, как ОГПУ прибегает к «услугам преступного мира», когда нужно без большого шума кого-либо «устранить».[381]

На следствии Литвинов уверял, будто переслал выписанные им векселя из Москвы в Берлин, где, как в свою очередь пояснял Иоффе, его знакомый по бирже некто Давид Капланский, оказавшийся к тому же дальним родственником Савелия, свел маклера с Туровым:

Я сказал ему, что векселя учесть трудно, что за это берут чудовищный процент: 40–45 процентов годовых. Гораздо лучше векселя не учитывать, а продать по дешевой цене. Туров спросил: «Сколько?» Я встретился с Либориусом, Симоном, Алыпицем. От них я не скрыл, что дело рискованное: векселя были сроком на два года, а за это время большевики могли либо обанкротиться, либо пасть. За долгосрочные векселя можно было дать не больше 600 тыс. марок. На этой цифре мы с Туровым сошлись. Он получил деньги, а я — векселя. Внешний вид векселей (отсутствие печати и простая бумага) меня не удивили, так как я рассматривал их скорее как долговое обязательство.[382]

Но в Москве не верили в фантастическую версию обвиняемых и считали, что, поскольку со времени увольнения материальное положение Савелия было весьма затруднительным, он нашел способ поправить его, то есть сфабриковать векселя на крупную сумму, датировав их задним числом, и через подставных лиц сорвать с торгпредства куш, — но…просчитался. Хотя сам обвиняемый горячо убеждал следователя, что является невинной жертвой вероломной интриги большевиков, которые, мол, «убрали» Турова с целью скрыть концы в воду и не платить деньги, в Париже, как и в Москве, придерживались иного мнения.

Прокурор считал, что Туров не получал никаких векселей, поскольку в то время лечился в Висбадена, откуда поездка в Берлин занимает примерно одиннадцать часов, а дирекция санатория не зарегистрировала никаких отлучек пациента. «Как могло случиться, — недоумевал далее прокурор, — что Литвинов, выдав векселя на свое имя, признав себя должником на 25 млн. франков, не покрылся контрписьмом торгпредства? Почему Туров обратился к Литвинову, бывшему в Москве, когда он мог найти на месте, в Берлине, других векселедержателей? Почему векселя выписаны на простой бумаге, без печатей?»[383] Прокурор видел в этом доказательство подлога:

Выписывая векселя, Литвинов уже не состоял на службе, не имел бланков торгпредства и казенных печатей. Обвиняемый, правда, утверждает, что векселя сплошь да рядом выписывались на простой бумаге и что в печати не было ни малейшей надобности, но только первый вексель оплачен гербовым сбором, на остальных марок нет. Ясно, что Литвинов опасался, что первый же вексель будет опротестован, а в таком случае не стоило рисковать марками на весьма значительную сумму.

Прокурору казалось странным и то, что, когда подошел срок платежа по первому векселю, заинтересованные лица — Литвинов, Иоффе и Либориус — съехались в Париж. Для чего? Савелий, конечно, ссылался на обещание брата устроить его на службу в торгпредство. Но, может быть, он торопился в Париж для дележа «добычи»? Хотя Савелий уверял, будто впервые увидел Иоффе в коридоре у следователя, прокурор имел основания полагать, что они были знакомы по Берлину и не раз встречались. Тем более, что подсудимые, через посредство третьих лиц, делали попытки сговориться с парижским торгпредством и уступить ему векселя за пятую часть их стоимости. Отсутствовали доказательства и того, что Альшиц, Либориус и Симон заплатили за векселя 3 млн. франков или 600 тыс. марок. Нельзя допустить, говорилось в обвинительном заключении, чтобы опытные финансисты согласились на вложение в дело столь значительных средств на такой долгий срок, не оформив письменной сделки. Неправдоподобным казалось и то, что банкир Альшиц поверил Турову на слово и не потребовал у него даже расписки.

Мало того, Симон показал на допросе, что вообще не заплатил за векселя ни сантима, хотя и удовлетворил просьбу сообщников, заявив, что якобы вложил в дело 200 тыс. марок. И откуда метрдотель Либориус достал 300 тыс. марок? Сначала он утверждал, будто снял эти деньги со своего банковского счета, занял деньги у знакомых и сделал две закладные на свой дом в Берлине, но все это не подтвердилось. Тогда Либориус объявил, что крупные суммы хранились-де у него в…погребе! Альшиц, находившийся в бегах, тоже дал ряд противоречивых показаний и сначала говорил, что раздобыл 100 тыс. марок путем обмена имевшейся у него иностранной валюты, а потом вдруг заявил, что деньги ему дала жена, которая всегда, мол, хранила дома 25 тыс. долларов. Учитывая вышеизложенные обстоятельства, прокурор обвинял Литвинова и его сообщников в мошенничестве и подлоге.

Аналогичной точки зрения придерживались и в Москве, где еще 1 ноября 1928 г., заслушав информацию руководителей НКИД (Литвинова и Сто-монякова) и Наркомата внешней и внутренней торговли (Микояна и члена коллегии Ш.Л.Дволайцкого) по вопросу «О С.Л.», Политбюро ЦК ВКП(б) постановило:

а) Принять все меры, обеспечивающие ликвидацию шантажа без какой-либо уплаты с нашей стороны.

б) Для наблюдения за прохождением этого дела и для выработки директив, обеспечивающих исполнение постановления Политбюро, создать комиссию в составе тт. Хинчука[384], Стомонякова, Дволайцкого, Пятакова[385].

в) Предложить т. Микояну в недельный срок доложить Политбюро о тех мерах, какие предприняты НКТоргом для избегания такого рода случаев в дальнейшем.[386]

Вопрос «О С.Л.» указан также в повестке заседаний Политбюро от 12 и 29 ноября 1928 г., но в постановляющей части обоих протоколов лаконично значится: «Отложить».[387] В декабре Политбюро еще дважды возвращалось к вопросу «О С.Л.»: 6-го заслушало доклад Микояна и приняло «к сведению решение коллегии Наркомторга»[388], которое в архивном деле отсутствует, а 31-го, по информации Сталина и Ворошилова, постановило: «В связи с вопросом о С.Л. поручить т. Кагановичу сегодня же переговорить с тт. Литвиновым и Микояном».[389] Речь шла о предложении Ворошилова, который 29 декабря написал Сталину:

Судя по секретным телеграммам ТАСС, дело Савелия Л. принимает скандальный характер. Свистопляска печати, сенсационные разоблачения, всякие вымыслы и инсинуации окрашивают это дело в яркий колорит. Все это несомненно просочится и к нам (через иностранную прессу, через ТАСС и другие каналы).[390] Я полагаю, что мы должны осветить это дело в наших партийных и советских газетах. Надо толково и подробно изложить махинацию Савелия Л. и его сообщников, чтобы пресечь всякие кривотолки и слухи, которые неизбежно у нас начнут циркулировать.[391]

Сталин наложил резолюцию: «Правильно», и 3 января 1929 г. в газете «Правда» было напечатано официальное сообщение под заголовком «Подделка советских векселей»:

Париж, 26 декабря. (ТАСС.) На днях французской полицией арестованы бывший представитель берлинского торгпредства в Москве Савелий Литвинов вместе с компанией белоэмигрантов и международных мошенников, сфабриковавших фальшивые векселя с бланком (индоссаментом) берлинского торгпредства. Не имея возможности представить малейшие доказательства получения торгпредством каких-либо товаров под векселя, арестованные в своих показаниях используют избитую тему о пропаганде, утверждая, будто векселя выданы под финансирование Коминтерна. Внесение в чисто уголовное, явно мошенническое дело политических моментов является, очевидно, попыткой замутить дело и поэтому никого в заблуждение ввести не сможет. Реакционные французские газеты перепечатывают показания арестованных в обычных антисоветских целях.

Примечание ТАСС. Бывший заведующий московской конторой берлинского торгпредства, а затем сотрудник наших торговых организаций за границей Савелий Литвинов, уволенный со службы в мае 1927 г., задним числом сфабриковал ряд векселей и, пользуясь потерявшей силу старой доверенностью, выданной ему берлинским торгпредством, мошенническим путем бланкировал указанные векселя от имени последнего. По получении берлинским торгпредством сообщения об этом мошенничестве оно немедленно обратилось к французским и германским властям с просьбой о привлечении виновных к уголовной ответственности. Французская полиция 10 ноября сего года произвела в одном из парижских банков выемку всех выданных мошеннических векселей и в результате следствия, произведенного французскими и германскими властями, 20 декабря арестовала как самого Литвинова, так и двух его сообщников — Иоффе и Лабориуса. Мошенническая проделка против торгпредства, таким образом, не удалась. Авторы мошенничества в близком будущем предстанут перед французским уголовным судом.[392]

Очередное сообщение по делу Литвинова младшего появится в советской прессе только после судебного процесса[393], а пока, 13 марта 1929 г., Политбюро утвердило текст секретной телеграммы (яркий образец циничного прагматизма сталинской верхушки!), адресованной полпреду СССР во Франции

В.С.Довгалевскому:

Мы думаем, что адвокаты Савелия Литвинова центр тяжести перенесут с фальшивых векселей на компрометирующие письма Максима Литвинова, чтобы оскандалить советскую власть. Есть опасность, что при таком обороте Бон-кур или Блюм могут выкинуть неприятную штуку против нас.

Если можно получить гарантию от такого сюрприза, разрешаем вам нанять Бонкура или Блюма по вашему выбору. В случае отсутствия такой гарантии ограничьтесь наймом чисто буржуазных адвокатов.[394]Одновременно Политбюро поручило Микояну переговорить о «найме» с Ливиновым старшим.[395] Но, как и следовало ожидать, ни Поль-Бонкур, ни Леон Блюм, являвшиеся не только видными деятелями социалистической партии, но и членами палаты депутатов, не отважились взять на себя роль большевистских адвокатов, о чем уже 19 апреля Довгалевский уведомил Хинчука:

В среду Поль-Бонкур вызвал к себе Грубера и сообщил ему, что он по делу выступить не может. Мотивы Бонкура сводятся к следующему: со стороны улик и с юридической стороны Бонкур находит нашу позицию превосходной. Однако он имел продолжительную беседу с Моро-Джиаффери[396], который объяснил ему, что защита намерена перенести процесс целиком в политическую плоскость. Для этого защитники намерены прежде всего потребовать, чтобы дело слушалось в суде присяжных. Затем они намерены доказывать, что векселя были выписаны Савелием по приказанию Турова для нужд Коминтерна, Поль-Бонкур, услыхав всю эту музыку, впал в большую панику. По его мнению, его положение в такого рода политическом процессе будет совершенно невозможным: противники будут все время говорить на политические темы, а ему придется отмалчиваться и говорить, что он, Бонкур, политикой не интересуется, чему, конечно, никто не поверит и что поставит его в глазах всей Франции в смешное и глупое положение. Поэтому он вынужден отказаться от выступления и думает, что по этим же мотивам откажется и Леон Блюм.

Бонкур советует нам выбрать весьма уважаемого, но абсолютно аполитичного адвоката, который действительно мог бы заявить, что политика его не интересует и что он ограничивается вопросами чисто судебного характера. Конечно, найти такого адвоката нам очень нелегко; почти все действительно уважаемые старые адвокаты в Париже — люди весьма реакционные и выступать за нас не согласятся. Сейчас перебираем некоторые имена.[397]

Получив 25 апреля послание Довгалевского, Микоян переслал его Сталину с припиской:

Обращаю ваше внимание на заявление Поля-Бонкура, что адвокаты мошенников предполагают процесс перенести в политическую область. Это подтверждает наши опасения, имевшиеся раньше.[398]

Тем временем эмигрантская пресса сообщала, что у следователя Одибера, ведущего дело Савелия Литвинова, скопилось уже изрядное количество аналогичных дел, возбужденных в отношении целого ряда бывших служащих торгпредства, которым инкриминируются систематические хищения, злоупотребление доверием, подложные операции и прочее. Следователь недоумевал, почему указанные дела инициированы не парижским торгпредством, которое зачастую пострадало от «советских мошенников» гораздо серьезнее, а посторонними жалобщиками? В этой связи, уверяли «Последние новости», юрисконсульт полпредства С.Б.Членов с помощью небезызвестного сменовеховца С.С.Лукьянова приступил-де к подготовке обвинительных материалов против «бывшего торгпреда М.Ф.Кузнецова[399] (приобретшего, по сведениям Членова, дачу в Биаррице и дом в Булони), П.А.Садыкера (заведовавшего покупкой автомобилей и теперь открывшего собственный гараж), М.М.Левинского (заведовавшего закупками, а теперь владеющего писчебумажной фабрикой), А.Л.Рубинштейна (служившего в «Льноцентре», а теперь учредившего в Париже страховое общество) и Ф.Палля (участвовавшего в делах недоброй памяти «Сосьете Франсез де Коммерс Экстерьер», а теперь тоже прочно осевшего в Париже».[400]

Но уже осенью Лукьянов, в прошлом — член редколлегии сменовеховской газеты «Накануне» в Берлине и редактор советского журнала «Наш Союз» в Париже, где, едва не высланный в 1927 г. из Франции, служил заместителем заведующего местным отделением ТАСС К.А.Уманского, попадет в число откомандировываемых в Москву «в первую очередь». Хотя Лукьянов говорил о своем желании провести там следующий отпуск, дабы лучше ознакомиться с «возможностями» переселения на «советскую» родину, Уманский, рассматривал это как «сознательно рассчитанную попытку подменить окончательное возвращение… демонстрацией “готовности съездить в СССР”», ибо жена, «весьма эмигрантского образца», сделает, мол, все, чтобы удержать мужа в Париже. Заверяя 18 октября руководство ТАСС, что с помощью Аренса, пользующегося-де большим доверием Лукьянова, приложит максимум усилий для отправки того в СССР, Уманский не исключал и худший вариант, характеризуя своего заместителя как потенциального невозвращенца:

Квалификация — недурной журналист, хорошее знание вопросов международной политики и Франции, знание немецкого и, конечно, французского языков в совершенстве, слабое знание английского. Политическая физиономия: сменовеховские настроения далеко не изжиты; очень неустойчив во мнении о нашей генеральной линии, от энтузиазма (за искренность которого, конечно, ручаться не могу) впадает в полное отрицание и пессимизм; дело Беседовского сильно подействовало и, боюсь, немало деморализовало. При умелом на него воздействии поддается влиянию, дает себя убедить и не исключено, что у нас сможет перевариться. Возможно, захочет работать в Ленинграде по научной специальности (археолог), захочет по этому вопросу списаться перед поездкой в Москву со своим другом — академиком Марром… Если Лукьянов начнет оттягивать поездку, придется с ним рвать. Если прямо заявит о нежелании вернуться в СССР, то есть о решении вернуться на эмигрантское положение, препятствовать не сможем и не будем, тем более, что, даже если захотел бы, не сможет принести никакого существенного политического вреда (дело Беседовского затмевает заранее возможные мелкие перебежки).[401]

Но Уманский беспокоился зря: в феврале 1930 г. Лукьянов вернется на родину. Арестованный в августе 1935 г. и заключенный в Ухтинско-Печорский лагерь, неосторожный «возвращенец» будет расстрелян в феврале 1938 г. по приговору особой тройки при Управлении НКВД по Архангельской области…

Все еще надеясь договориться с большевиками, Литвинов младший предупреждал, что в противном случае выступит на суде со скандальными разоблачениями. В свою очередь Литвинов старший, как уверял Беседовский, пытался-де всеми способами вызволить брата из тюрьмы и, желая по возможности облегчить участь Савелия, долго обсуждал его дело с юрисконсультом Членовым?[402] Рапопорт тоже писал, что Максим не оставил брата и проявлял к его делу живейший интерес:

Речь шла о том, чтобы Савелий Литвинов дал чистосердечное показание, на основании которого векселя будут признаны недействительными, а торгпредство согласилось бы отказаться от его преследования. Максим не видел никаких препятствий к принятию такой сделки. Но дело было за малым: Савелий Литвинов настаивал на том, что он должен быть сначала выпущен из тюрьмы, и торгпредство должно прекратить дело, и только после этого он сделает свое заявление следователю, обязавшись предварительно тайной подпиской торгпредству, что он исполнит свое обещание.[403]

По-своему Савелий был прав, ибо знал, с кем имеет дело, и опасался, что если признает векселя поддельными, то задержится в тюрьме надолго. Но, с точки зрения здравого смысла, в Москве не могли пойти на мировую, означавшую бы поощрение мошенников и потворство фабрикации новых фальшивок. Литвинов старший не желал, мол, этого понимать и свой разговор с одним из должностных лиц, наблюдавших за ходом дела Савелия, начал издалека — с вопроса, нет ли опасности проиграть судебный процесс и, в связи с большой вероятностью такого финала, можно ли что-нибудь придумать для признания братом своей вины. В дальнейшем, если верить Рапопорту, беседа развивалась следующим образом:

— Нельзя ли так сделать: он нам напишет письмо, в котором расскажет всю правду; это письмо будет депонировано у верного человека, а когда Савелия выпустят, то письмо будет передано следователю. Или же, имея это письмо, дадим согласие на освобождение Савелия. Ведь у нас нет интереса, чтобы его непременно закатали, — нужно лишь, чтобы векселя были аннулированы.

— Это невозможно. Во-первых, если будет так сделано, то все скажут, что большевики заодно с братом наркома и все это — жульничество. Во-вторых, мы даже не имеем права сноситься с обвиняемым иначе как через следователя. Пусть Савелий напишет свое сознание следователю, подаст ходатайство об освобождении, а мы не будем возражать.

— Нет, это не годится. Сознание следователю значит — все кончено, а Савелия, может, и не выпустят. Нельзя ли, чтобы письмо было датировано днем, когда он уже будет на свободе и за пределами досягаемости следователя? Тогда и не будет упрека в сношениях с заключенным.

— Нет, это невозможно.

— Значит, дело плохо… А мне писала его жена, а теперь вот приходила его приятельница… Она жалуется, что ее не принимают, что наш адвокат не желает с ней разговаривать. Я ей напишу, чтобы она вела переговоры с Вами, а Вы уж примите ее.

Но, поскольку неназванный собеседник Литвинова просил его не связываться с Пренской, все хлопоты высокопоставленного ходатая оказались тщетны, — тем более, что и Политбюро, заслушав 23 мая сообщение Хинчука по вопросу «О С.Л.», постановило:

а) Признать нецелесообразным вступать в какую-либо сделку по этому делу.

б) Постараться получить письменный документ, формулирующий предложение сделки от Пренской и др.[404]

Подруга Савелия, по свидетельству Рапопорта, ездила в Женеву для личной встречи с прибывшим туда на международную конференцию Литвиновым старшим, говорила с ним и… ничего не добилась. Тот лишь заставил ее подписать бумагу, в которой указал, что, хотя просительница явилась к нему с целью похлопотать за брата, он, Максим Литвинов, решительно отказался от всяких переговоров и, объяснив Пренской, что для этого есть адвокаты и суд, переадресовал ее к полпреду Довгалевскому.[405]

Вообще история с братом доставила Литвинову массу неприятных объяснений и чуть ли не свела на нет его шансы занять пост наркома по иностранным делам, на который он, надо полагать, весьма рассчитывал в связи с затянувшейся болезнью лечившегося за границей Чичерина. Но еще 12 января 1929 г., комментируя сообщения эмигрантской прессы о «вексельном деле», Чичерин «совершенно секретно» напишет Карахану:

Уважаемый товарищ,

Нельзя упрекать М<аксима> М<аксимовича> в том, что у него брат — жулик и предатель, но можно его упрекать в том, что с этим братом он поддерживал наитеснейшие сношения до самого последнего времени и выдавал секреты ему, не члену партии.

В «Последних Новостях» 9-го января[406] сообщалось содержание показаний Савелия Литвинова: М<аксим> М<аксимович> писал ему, что его приятель Стомоняков назначен торгпредом в Париж и при этом М<аксим> М<аксимович> условился со Стомоняковым, что Савелию дадут место в парижском торгпредстве. Разве предположение о назначении Стомонякова в Париж не было абсолютным секретом?

Раньше в немецких газетах сообщалось частично содержание письменного заявления Савелия Литвинова. М<аксим> М<акси-мович> де, будучи в Австрии, встретился с ним и сказал, что Чичерин ведет против него, М<аксима> М<аксимовича> борьбу вследствие того, что он, М<аксим> М<аксимович>, борется против беззакония ГПУ и К<оммунистического> И<нтернационала>; Чичерин и Карахан — его, М<аксима> М<аксимовича>, враги; он, М<аксим> М<аксимович>, боится, что Чичерин использует его отпуск для удара против него, М<аксима> М<аксимовича>. Савелий выводит, что обвинение против него, Савелия, есть удар Чичерина, переславшего 8 миллионов западным компартиям, против М<аксима> М<аксимовича>.

Ужасно много знает Савелий! Грубое вранье о мнимых 8-ми миллионах и о мнимой пересылке денег К<оммунистическому> И<нтернационалу> (вранье злостное) перемешано со знанием наших отношений. Клеветник знает наши отношения.

С товарищеским приветом, Г.Чичерин.[407]

О том, как чувствовал себя Литвинов, можно только догадываться, но определенный интерес в этом отношении представляют «Заметки для дневника» (“Notes for a Journal”), принадлежавшие якобы перу Максима Максимовича и изданные спустя четыре года после его смерти в Лондоне. Хотя вдова Литвинова, допрошенная в МГБ, показала, что покойный, служивший в 1941–1943 гг. послом в США, действительно оставил там свои записи, «наподобие дневника (напечатанные на пишущей машинке)», которые хранились у американского журналиста Джозефа Фримана и им же, по ее просьбе, были уничтожены, вряд ли они имели хоть какое-то отношение к лондонской «фальшивке». Но в ней упоминался и Савелий:

Имел мучительнейший разговор с Кобой о деле моего брата. В конце концов никто не может быть гарантирован от такого. Моего брата сбили с пути мерзавцы… Коба винил меня за написанные в 1918 г. личные письма брату, появившиеся теперь в эмигрантской прессе. Как мог я в 1918 г. знать, что мой брат окажется в 1930 г. втянут в столь грязную историю? Сказал Кобе о том, как ему повезло, что он — единственный сын, поскольку иначе и он мог бы попасть в сходную историю…

Меня вызвали в ЦКК, где этот тупица Шкирятов сообщил, что их следователь Морозов[408] будет вести расследование по делу о выписанных братом векселях. Он также сказал, что от меня ждут каких-то объяснений. Я протестовал. Меня, как старого члена партии, могли бы избавить от допроса следователем ЦКК. Шкирятов ответил, что инстанция санкционировала данное расследование…

Какой-то мелкий агент, эмигрантский журналист в Париже, переправил «соседям»[409] пачку моих писем, якобы написанных брату в 1918 г. Очевидная фальшивка. Брат писал мне часто, когда был причислен к торгпредству в Берлине, но я никогда не отвечал письменно. Общался с ним только, когда бывал за границей. Указал Ягоде, что, возможно, его агент вел двойную игру. Ягода обещал проверить…

Клим[410], с которым виделся, сказал, что просил Ягоду прекратить кампанию против меня… Ягода нервничает; он позвонил мне сказать, что агент «соседей» в Париже получил инструкцию прояснить вопрос о поддельных письмах…

Звонил Ягода. Он был смущен. Расследование показало, что парижский агент фактически вел двойную игру и находился в контакте с инициаторами дела о векселях. Возможно, что фальшивые письма имели целью вызвать мою отставку или арест, подтвердив тем самым, что наше правительство признало аутентичность векселей и применило санкции к виновным — ко мне в первую очередь… Ягода был так смущен, что я начал думать, не инспирировал ли он все это дело с помощью парижского агента. Он ненавидит меня. Кроме того, как гордился бы он, если бы смог поймать наркоминдела на преступлении… Это могло бы означать награждение его орденом или даже двумя…

Навашин играет, кажется, странную роль в этом деле… (пропуск) Он дает показания следствию. Позвонил Климу. Тот сказал, чтобы я не волновался; следовало бы предупредить Ягоду…

Получил письмо от Членова. Он — старый и верный друг. Сказал мне, что встретил кого-то, знакомого с адвокатом моего брата. Видно, мерзавцы, которые вовлекли брата в это дело, уже преуспели в выкачивании денег из адвоката…[411]Приведенные апокрифичные «записи», авторство которых приписывают достаточно информированному Беседовскому, косвенно подтверждают, насколько шатким было тогда положение Максима Максимовича и как неуверенно он себя чувствовал. Понимая, что «кресло» под ним зашаталось, многочисленные недруги забрасывали ЦКК кляузами и доносами на Литвинова, а его выступления на собраниях партийной ячейки сопровождались невиданной обструкцией: исполняющего обязанности наркома обвиняли в противодействии «коммунизации» и «орабочению» аппарата НКИД, «протекционизме» и насаждении «семейственности»!

Например, 17 августа 1929 г. Литвинову пришлось давать объяснения по поводу, казалось бы, совершенно безобидной заметки своей жены — «Берлин: как его видит иностранец», опубликованной 3 августа в газете “Berliner Tage-blatt” с лаконичным комментарием: «Супруга заместителя русского нарко-миндела делится своими первыми впечатлениями во время короткого пребывания в Берлине». Но содержание «дамской прозы» настолько возмутило редакцию коммунистической “Die Rote Fahne”, что уже на следующий день в ней появился злой фельетон — «Факты. “Дама” Литвинова в Берлине», в котором, в частности, говорилось:

Вероятно, «даме» Литвиновой неизвестно, что так радостно приветствуемые ею «стройные мужчины с моноклями» в Тиргартене почти все, без исключения, являются офицерами рейхсвера — бывшими и будущими убийцами рабочих, людьми, которые тренируются для войны против Советского Союза и для выступления с пулеметами против германского пролетариата.

Может быть, «дама» Литвинова не подозревает, что «приветливо смотрящие финансовые капитаны», которые «величественно проплывают» мимо ее стула в кафе, являются смертельными врагами германского пролетариата, организаторами экономической войны против Советского Союза. По-видимому, до ушей «дамы» Литвиновой не дошло, что не все берлинцы «имеют время сидеть в кафе и читать газеты» и т. д. Она ошибается также, что все берлинцы «следят симпатизирующим взглядом за каждой проходящей женщиной».

Есть, например, много сотен тысяч берлинцев, которые стали бы следить далеко не «симпатизирующим взглядом» за такой женщиной, как м-м Литвинова, когда она проходит. Эти берлинцы не носят монокль, не обладают верховой лошадью и ни в коем случае не элегантны. Они живут в пролетарских кварталах, работают на фабриках и по отношению к таким внимательным путешественницам, как «дама» Литвинова, не имеют ничего иного, кроме безграничного презрения.

Мы как коммунисты — достаточные варвары, чтобы разделять это чувство. И мы думаем, что надо дать серьезный ответ на глупую недостойную болтовню «дамы» Литвиновой, что это — скандал, если руководящие товарищи из Советского Союза, если русские большевики грязнят свое хорошее революционное имя противными мещанскими выступлениями таких модных дамочек, как Ива Литвинова, м-м Розенель[412] и компания. Восхищение, которое такие мещанки проявляют в отношении общества наших классовых врагов, так же велико, как то отсутствие достоинства и бесхарактерность, с которыми они вредят достоинству Советского Союза в глазах западноевропейской буржуазии.

Было бы не вредно, чтобы чистка, которую предпринимает наша братская партия ВКП(б) во всех советских организациях, распространилась бы на тех «советских дамочек», которые злоупотребляют своей принадлежностью к Советскому Союзу в Европе. Чистить, чистить, тов. Литвинов! Мы убеждены, что, как и в предыдущих случаях, так и в этом, ВКП(б) даст правильный ответ этим паразитам.[413]

Впрочем, ополчившись против советской «дамы», коммунистические демагоги из «Роте Фане» преднамеренно не заметили, что в ее статье были и вполне «идеологически» выдержанные строки, ибо, задавая риторический вопрос, является ли Берлин «только большим городом удовольствия», жена Литвинова далее писала:

Но куда идет утомленная продавщица вечером? В какие печальные уголки заползает маленькая дама с коробочками спичек, когда спускается темнота? Где жилища чистильщика сапог и продавщицы цветов? Темные таинственные улицы вытягиваются в неизвестный Берлин, который не находится на карте того города, каким знает его иностранец.

Тем не менее на критику немецких товарищей в Москве отреагировали немедленно: 8 августа, по поручению Молотова, копии статьи в «Берлинер Таге-блат» и фельетона в «Роте Фане» были разосланы всем членам и кандидатам в члены Политбюро, членам ЦК и Президиума ЦКК, а Ярославский распорядился об ознакомлении «с этим гнусным мещанским произведением госпожи Литвиновой» также и всех членов Партколлегии ЦКК. Хотя обсуждение вопроса «О статье Литвиновой (беспартийной) в “Берлинер Тагеблат” и заметке в “Роте Фане”» было перенесено «на следующее заседание Политбюро»[414],15 августа, заслушав объяснения сановного мужа обвиняемой, оно вынесло свой вердикт:

а) Считая, что статья Литвиновой в «Берлинер Тагеблат» дискредитирует советское государство, признать появление ее в газете недопустимым.

б) Учесть данный случай в дальнейшем при решении вопросов о командировках за границу.

в) Настоящее постановление Политбюро довести до сведения ЦК германской компартии.[415]

Так «мадам» Литвинова стала «невыездной»[416], а злопыхатели получили еще один аргумент для нападок на исполняющего обязанности наркома, который, выступая 17 августа на собрании партийной ячейки НКИД, оправдывался:

Мне говорят, что я ответственен за жену. Она — беспартийная, и я за нее отвечать не могу. Муж и жена — ведь двое людей, и каждый отвечает за себя. Все взрослые за себя отвечают…

Но из зала Литвинову кричали: «Нас Контрольная Комиссия заставляла отвечать за жен, и вы отвечаете за свою жену. Вы за вашего брата также не отвечаете?» Оставив без комментариев напоминание о непутевом брате, Литвинов продолжил речь о жене:

Она десятки статей писала: и в СССР, и за границу посылала, а с этой статьей вышло недоразумение. Но это недоразумение не означает, что в нашей ячейке есть элементы «госбанковщины» и перерождения.[417]

Упоминание о «госбанковщине» не было случайным, ибо состоявшийся накануне пленум Сокольнического райкома вскрыл «политические ошибки» парторганизации Госбанка СССР: бывший глава его правления, невозвращенец Шейнман, якобы «игнорировал» общественность, воспитывая коммунистов в духе «холуйства» и «подавленности, приниженности в них чувства партийности». Ощущая себя «хозяином», Шейнман «перечеркивал»-де «любое постановление бюро ячейки, любое решение общего собрания, если оно ему не нравилось», что способствовало «затиранию выдвиженцев, карьеризму, склоке, проявлению правого уклона в работе и т. д.».[418]

Публикуя материалы пленума, «Правда» указывала, что в Госбанке на словах поддерживали «генеральную линию», а на деле «допускали оппортунистические извращения, свертывали самокритику, насаждали бюрократизм и семейственность». Хотя партийный официоз призывал «каленым железом выжигать бюрократизм, зажим критики, подхалимство, всякое малейшее проявление оппортунизма в практической работе»[419], на общем собрании ячейки НКИД 17 августа Литвинов говорил:

Я — редкий гость у вас, и цель моего прихода — чтобы разобраться с вами в том, есть ли у нас «госбанковщина» и где вы ее нашли. Я прочел стенограмму ваших вчерашних выступлений и понял, что многие не вполне уясняют себе, что такое «госбанковщина», а другие полагают, что нужно везде найти г…

Это — не самокритика… На районном активе Строчков[420] упоминал о 138 советских гражданах, которые сбежали из НКИД. (Голос: «Не из НКИД, а из СССР».) Возможно, что я ошибаюсь. Дальше он коснулся жизни нашей ячейки, которую он осветил неправильно, а при самокритике нужно излагать факты объективно, честно и добросовестно. (Шум, голоса: «Он осветил правильно, честно, объективно и добросовестно».)

Но Литвинов полагал справедливым, что Строчкову «дали нагоняй за его неправильное выступление на активе», ибо «нельзя каяться там, где нет для этого причин», а обвинения в «госбанковщине» есть «клевета на Наркомин-дел». Хотя Литвинов назвал «избитой темой» разговоры об оторванности коллегии от ячейки и не согласился с упреками в отношении «протекционизма» и «семейственности», зал отреагировал на его речь бурей протестующих реплик:

О гнездах Штейнов[421], Каганов[422] и других вы также не знаете? Вы вообще являетесь главой учреждения и ничего не знаете! Очень плохо, что вы не знаете тех безобразий, которые у нас имеются. Он знает, но он все покрывает! Пока коллегия будет окружена Канторовичами[423], Штейнами, Каганами и им подобными, вы никогда и ничего не узнаете! Довольно!

Председательствующий был вынужден успокаивать аудиторию: «Товарищи, нельзя же так мешать т. Литвинову высказываться».[424] Не ограничившись политическими обвинениями, враги Максима Максимовича заклеймили его в… моральном разложении, и одна из секретарш, некая Галина Илларионова, в статье «К предстоящей чистке т. Литвинова», написанной 22 августа для ведомственной стенгазеты «Наркоминделец», смело обличала начальство:

Я хочу вскрыть настоящей заметкой те возмутительные нравы, которые т. Литвинов насаждает в своем секретариате. Пользуясь своим служебным положением, т. Литвинов принуждает к сожительству своих сотрудниц и ведет себя по отношению к ним, как в старое время господа к своим горничным. Последние не дают ему должного отпора, боясь потерять место, говоря, что «таких, как мы, на бирже сотни». Сотрудницы настолько разложились и свыклись с таким положением вещей, что даже предлагают новеньким «уважить начальство».

Те партийцы, которые знали о всех этих фактах и покрывали их, вели себя, как трусы, и действовали под лозунгом «уважь начальство». Я понимаю, что с таким работником, как тов. Литвинов, нужно считаться и создать ему соответствующую обстановку для работы, но это не значит, что он может позволить себе так держать <себя> по отношению к низшему персоналу. Я считаю, что поведение тов. Литвинова недостойно не только старого члена партии, но и рядового советского работника. Позор тов. Литвинову и тем членам партии, которые знали обо всем этом и до сих пор молчали![425]

В своих письменных объяснениях Илларионова указывала, что еще год тому назад одна из сожительствующих с Литвиновым секретарш рассказывала ей: «Когда М<аксим> М<аксимович> вызвал ее к себе работать, то посадил на колени. Ф. тогда растерялась и заплакала, а М<аксим> М<аксимович> сказал ей: “Я удивляюсь, что есть такие добродетельные жены… удивляюсь, так как мне никто никогда не отказывал”». Жалуясь подруге, что «дома никто об этом не знает», секретарша высказывала опасение, что если будет «противиться», то потеряет место.[426]

Но первых лиц страны волновали не столько вполне простительные, на их взгляд, «шалости» Литвинова, сколько его лояльность «генеральной линии». Тем более, что в письмах ближайшим соратникам Сталин выражал свое недовольство Литвиновым и, касаясь, например, предстоящей «возни» с Китаем и Англией, 13 сентября пояснял Орджоникидзе: «Нас подводит НКИД и, особенно, Литвинов, который упорно тянет свою капитулянтскую линию везде и во всем, особенно во время бесед с представителями и послами враждебных государств и тем невольно внушает им мысль о нашей (мнимой) слабости».[427]В другом письме Сталин инструктировал Ворошилова: «Проверяйте во всем Литвинова, который, видимо, не симпатизирует нашей политике».[428]

Считая Литвинова «оппортунистом»[429], Сталин указывал Молотову, что «Рыков с Бухариным и Литвинов… не видят ни роста силы и могущества СССР, ни тех изменений в международных отношениях, которые произошли (и будут происходить) в последнее время».[430] Такого же мнения придерживался Молотов, который 27 сентября жаловался Сталину на руководство НКИД:

Литвинов — полу-Шейнман, враждебен ЦК, саботирует линию. Карахан пустоват. Кого-то надо дать. Я еще не надумал, но дело считаю неотложным.[431]О том, что Литвинов «враждебен ЦК», сообщал и заместитель заведующего отделом печати НКИД Б.М.Волин, который уже 13 октября обратился к секретарю Партколлегии ЦКК Ярославскому с форменным доносом на исполняющего обязанности наркома:

Литвинов ненавидит ОГПУ. Он иначе не высказывается о нем как с величайшей дикой ненавистью. Он даже на коллегии в присутствии иногда завед<ующий> отделами заявлял о возможной провокации со стороны ОГПУ, о невозможности доверять ОГПУ и т. д.

Литвинов крайне отрицательно расценивает способности Политбюро. Его обычные реплики при передаче или решении передать вопрос в Политбюро: «Ну, что они там поймут!» — «Они ведь сделают как раз наоборот!» — «Они ведь с этим здравым смыслом не согласятся!» После «четвергов»[432] он реагирует на некоторые решения, как на величайшее несчастье. Литвинов часто против постановки вопроса на Политбюро, заявляя, что его все равно там провалят.

Все мои наблюдения за мыслями Литвинова меня убедили в том, что Литвинов — один из самых правых оппортунистов в нашей партии. Огромный авторитет и исключительная популярность его имени (и то, и другое, полученное от ЦК партии!) делают его крайне агрессивным, — он считает, что ему все дозволено. Он воспитывает совершенно опасные кадры, он их развращает оппортунизмом, скептицизмом по отношению к партийным решениям. Его последние выступления в ячейке (в связи с Беседовским) говорят о том, что он совершенно неисправим и сознательно идет против партийной линии.[433]

Еще 10 октября, согласившись с предложением Волина, бюро ячейки НКИД посчитало необходимым вызвать «обюрократившегося и антипартийно выступающего» Литвинова на свое «экстренное» заседание с целью затребовать у него объяснения. Извещая об этом на следующий день Ярославского, Волин просил его, чтобы Партколлегия ЦКК жестко отреагировала на речь Литвинова, «совершенно неслыханным образом направленную к дискредитации самокритики, орабочения и т. п.». Ведь Литвинов, говоря об «изменнике» Беседовском, особенно подчеркивал, «1) что он — не из старых кадров НКИД (не в пример Александровскому[434] или Лоренцу[435]), а передан Украиной пять лет тому назад при ликвидации украинского Наркоминдела;

2) что он был активным членом бюро ячейки, выступал с самокритикой руководства полпредства, отстаивал орабочение, — “словом, выступал с такими речами, которые особенно понравились бы Волину и Строчкову”»:

«Если бы Беседовский чистился, — сказал т. Литвинов, — то он прошел бы блестяще, и им остались бы довольны даже Волин и Строчков». «Какие же следуют отсюда выводы? — спрашивал т. Литвинов. — А выводы следующие: надо поглубже прощупывать тех, которые с виду кажутся левыми, которые других укоряют в правизне, которые выступают с речами о самокритике и орабочении, — надо их особенно проверять на деле».

Некоторые товарищи крикнули с мест: «безобразие, что за аналогия?» и т. д. И у очень многих осталось впечатление, что именно среди определенной группы самокритикующих товарищей Литвинов рекомендует искать эвентуальных Беседовских и что вообще т. Литвинов использовал выступление о Беседов-ском для того, чтобы реваншировать себя и свести счеты с теми товарищами, которые способствовали комиссии по чистке при ее выводах.[436]

Более того, негодовал Волин, после краткой информации секретаря бюро ячейки об обсуждении в Партколлегии ЦКК вопроса о «чистке» НКИД «поднимается т. Литвинов и заявляет, что Безухов солгал, что 9/10 выступлений были заострены против Волина со Строчковым и против стенгазеты, что именно в этом был центр тяжести всех выступлений». Обе эти речи, сетовал Волин, «оставили исключительно тяжелое впечатление на товарищей», многие из которых уже после собрания и на следующий день «заявляли, что, видимо, совершенно бесполезно дальше бороться за оздоровление ячейки, что с Литвиновым ничего не поделаешь, что все остается по-старому, никого не трогают и лучшие элементы “уходят”, что при чистке Литвинова никто не будет выступать, что тот подъем и то оживление, которые отмечались в ячейке в связи с событиями в Сокольническом районе и чисткой в НКИД, идут насмарку, и т. д.».

Доказывая, что Литвинов и поддерживающий его член коллегии Ф.А.Ротштейн («даже не оппортунист, а просто человек праволиберальных взглядов»![437]) «опасны в НКИД», ибо «тлетворно влияют на чиновничью молодежь», Волин жаловался Ярославскому:

Я не знаю, как ЦК может повлиять на Литвинова и вообще, что с ним хочет и может сделать. Но Ротштейна надо убрать из НКИД немедленно. А вместе с ним все то слякотное, обывательское и вредное, что является гангреной для НКИД. Ячейка должна без промедления убедиться, что и на Литвинова есть управа у ЦК партии, а на литвиновских «воспитанников» — тем более.

Мое глубочайшее убеждение: коллегию НКИД надо реорганизовать в корне, оздоровить ее и кадры. Лучших партийцев-рабочих, старых партийцев вообще надо послать. Это только подымет авторитет НКИД и партии даже в глазах иностранцев, которые иногда с превеликим изумлением наблюдают на наших приемах, как глава ведомства Литвинов, его супруга и его штаб, подвыпивши, откалывают фокстрот, шимми и т. д. Со всем этим надо решительно покончить. Надо НКИД сделать «честным» советским комиссариатом.[438] Поскольку Волин указывал, что отвечает за каждое свое слово, Ярославский обратился к председателю ЦКК Орджоникидзе:

Серго, я не переписываю документ — очень уж жуткая характеристика тт. Литвинова и Ротштейна.

Прочти. Покажи Сталину.[439]

Казалось, что «хозяин» жестко отреагирует на «сигналы»[440] и потребует сурового наказания Литвинова как «одного из самых правых оппортунистов». Но этого не случилось, хотя о том, как нелегко придется Литвинову в ходе партийной чистки (в НКИД она завершится к середине октября 1929 г.), Карахан напщпет Чичерину:

На днях будут чистить М<аксима> М<аксимовича>, и это будет очень тяжелый случай, ибо он своими выступлениями в ячейке сильно вооружил против себя сотрудников, а плюс брат плюс выступление жены плюс еще всякие конкретные проявления правого уклона.[441]

Но решение комиссии ЦКК оказалось достаточно сдержанным, и, признав Литвинова «проверенным», она указала лишь на то, что «отдельные его выступления на собраниях ячейки не только не способствовали развертыванию самокритики, но ограничивали и принижали ее». Констатируя «недопустимость подобных выступлений», комиссия предложила Литвинову, «как старому большевику и руководителю НКИД, в дальнейшем в своей практике решительно устранить отмеченные недостатки и настойчиво помогать действительному развертыванию в ячейке смелой большевистской критики и самокритики».[442]

Не так повезло сотрудникам Литвинова, и комиссия по чистке исключила из партии управделами И.С.Моргунова, секретаря коллегии Ф.И.Шеншева, завотделом Б.Е.Штейна (впоследствии — полпреда СССР в Финляндии и Италии), помощников заведующих отделами В.П.Осетрова и Е.В.Рубинина (будущего полпреда СССР в Бельгии и Люксембурге) и ряд менее крупных работников (референтов, секретарей отделов, дипкурьеров и т. д.). Свое место потерял и главный секретарь коллегии Б.И.Канторович, которого «вычистили» из НКИД как «человека Литвинова», выполняющего-де «целиком его волю», с рекомендацией о переводе на «низовую советскую или административно-хозяйственную работу».[443] Даже член коллегии Стомоня-ков, получив в августе отпуск, уехал из Москвы, как писал Литвинов Молотову, «сильно взволнованным в связи с некоторыми обстоятельствами, сопровождавшими чистку ячейки НКИД, и одной заметкой в стенгазете, направленной против него лично», из-за чего, прибыв в Ессентуки, серьезно заболел («очевидно, на почве нервного потрясения») и до ноября не мог приступить к работе.[444]

Но, выступая 18 декабря на «совещании выдвиженцев и вузовцев, работающих в аппарате НКИД, по вопросу о кадрах», Строчков рассказывал, что «последнее заседание ЦКК, где были Литвинов и Карахан и где им “дали баню”, парили их с ног до головы, признало по всем вопросам их неправильную точку зрения». Считая, что «наличие правоуклонистских настроений» относится ко всей коллегии НКИД и нужно усилить руководство дипломатическим ведомством, с чем, мол, согласны и в ЦКК, Строчков заявил: Плохой кадровый состав образовался еще с 1918 г., когда брались люди типа «жоржиков», которых до сих пор не вытряхнули. Тот факт, что никто из них не посылается на низовую работу, тот факт, что во главе руководства — я беру коллегию и завов — нет достаточной прослойки твердых большевиков, приводит к тому положению, которое требует исправления.[445]

Другой участник совещания, некто Деряга, тоже критиковал главу НКИД:

У Литвинова представления дореволюционного порядка, когда на рабочего смотрели как на негодного, никудышного человека, который не в состоянии править государством. Тов. Литвинов не уразумел точку зрения Ленина, когда он говорил, что каждая кухарка должна уметь править государством. Это для него лозунг совершенно непонятный. Он живет традициями прошлого.[446]Таким образом всегда бравировавший своей независимостью, грубый и самоуверенный Максим Максимович оказался вдруг легко уязвимой мишенью для разных Волиных и Строчковых, что, видимо, и сделало его более покладистым, а, главное, прибавило столь не достававшей ему лояльности Сталину. Лишь он, Сталин, мог теперь не только защитить Литвинова от злобных нападок, но и превратить его из фактического в официального главу НКИД.

Поддержать в суде гражданский иск торгпредства и противостоять таким «львам», как Венсан де Моро-Джиаффери и Сезар Кампинчи, взявшимся защищать Савелия и его сообщников, мог только Анри Торрес. Но, увы, незадолго до процесса с ним крепко «разругались»: когда социалисты выдвинули его кандидатуру в палату депутатов, центральный орган Французской компартии начал бешеную кампанию против Торреса. Рассвирепев, тот потребовал, чтобы полпредство распорядилось о прекращении его травли, но получил ответ, что “L’Humanite” является независимым изданием.[447]

Таким образом знаменитый адвокат был потерян для процесса, и пришлось воспользоваться услугами гораздо более скромных сил: представлять большевиков согласились Морис Гарсон, известный скорее как историк и писатель (в 1946 г. его изберут членом Французской академии), и профессор Дижонского университета Александр Грубер. О нём писали, что он — выходец из России, «в молодости — эсдек, бросивший политику и возненавидевший социалистов, натурализовавшийся во Франции и в конце концов соблазнившийся юрисконсульством при торгпредстве».[448] Еще в 1918 г. Грубер входил в состав «Ложи братства» и был одним из организаторов «Русского масонского комитета» в Париже, а в 1924 г. стал членом-основателем ложи «Северная Звезда».[449]

Впрочем, понимая, что приглашенным адвокатам будет нелегко справиться с защитой интересов торгпредства, замнаркома торговли Хинчук обратился в Политбюро с запиской «По делу С.Л.», от 30 октября 1929 г., в которой, в частности, говорилось:

Уже самый факт содержания обвиняемых в предварительном заключении в течение почти годичного срока доказывает, что французские следственные власти считают выдвинутое против С.Л<итвинова> и его сообщников обвинение в мошенничестве достаточно обоснованным, и с этой точки зрения предстоящий процесс мог бы у нас особых опасений за исход его не вызывать, — тем более, что следователь собирался передать это дело на разбирательство суду Исправительной Полиции.

В последнем своем сообщении т. Довгалевский, однако, пишет, что предрешена передача этого дела суду присяжных заседателей, на чем все время настаивала защита обвиняемых. Хотя мы не имеем еще сведений о решении Камеры предания суду, которая должна определить подсудность дела, я, однако, согласен с тов. Довгалевским, что дело, по всей вероятности, будет слушаться в суде присяжных. Это обстоятельство в корне меняет обстановку процесса. Если в суде Исправительной Полиции нам было бы сравнительно легко ограничить процесс рамками чисто уголовного мошенничества, то в суде присяжных защита, несомненно, перенесет весь процесс в политическую плоскость.

Надо при этом иметь в виду выдвинутую обвиняемыми версию происхождения векселей. По этой версии — векселя были выставлены С.Л<итвиновым> по приказу покойного В.З.Турова, будто бы, для нужд Коминтерна и были пересланы С.Л<итвиновым> тов. Турову в Берлин в мае 1926 г. Тов. Туров эти векселя, будто бы, продал за 600 тыс. марок Иоффе и его сообщникам, причем ни С.Л<итвинов>, ни Иоффе и другие мошенники, в этом деле участвовавшие, друг друга не знали и друг с другом не встречались. Дополнительно выдвигается версия, что тов. Туров присвоил себе полученные за векселя деньги, за что и был убит подосланными эмиссарами Коминтерна. Защитники обвиняемых неизбежно будут пытаться придать процессу политический характер, потому что это дает им единственный шанс воздействовать на психологию присяжных и убедить их оправдать обвиняемых, будто бы введенных в «добросовестное» заблуждение агентами Коминтерна.

Я считаю, что мы, со своей стороны, должны решительным образом отводить всякие попытки перевода процесса на политические рельсы и, не поддаваясь на провокацию защиты, ограничивать процесс исключительно доказательствами чисто уголовного характера всего этого мошенничества. Зная, однако, обстановку буржуазного суда, мы не можем сейчас предвидеть, насколько нам это удастся. Защитники обвиняемых (Моро-Джиаффери и, вероятно, Кампин-чи) являются крупнейшими французскими криминалистами. С нашей стороны выступают Грубер и Морис Гарсон. Ни один более видный французский адвокат, в том числе ни Поль-Бонкур, ни Леон Блюм, не согласились взять на себя защиту наших интересов, опасаясь именно политического характера предстоящего процесса.

Тов. Довгалевский считает необходимым, ввиду неизбежного почти придания процессу политического характера, пригласить с нашей стороны еще одного, чисто политического, адвоката и выдвинуть, по согласованию с Грубером и Гарсоном, кандидатуру коммунистического депутата Бертона. В этом предложении имеется опасность, что приглашение нашим защитником коммуниста Бертона вызовет излишнюю настороженность и даже предвзятую враждебность буржуазных присяжных и вместо ослабления усилит политический характер процесса. Я, однако, считаю, что следует разрешить т. Довгалевскому пригласить Бертона с тем, однако, чтобы он выступил лишь тогда, когда политическое выступление на процессе с нашей стороны окажется неизбежным.

Политический характер процесса осложняется еще и следующими обстоятельствами. Имеются сведения, что Беседовский собирается выступить на процессе в качестве свидетеля защиты, а история с ним, по мнению т. Довгалев-ского, сильно понижает наши шансы на успех. Помимо того, в белогвардейской прессе («Последние новости» от 15.Х с.г.) опубликовано письмо т. Литвинова к С<авелию> Л<итвинову>[450], которое последний в свое время передал следователю. Защита обвиняемых, несомненно, использует полностью это письмо.

Я считал бы необходимым, чтобы в связи с опубликованием этого письма тов. Литвинов выступил с заявлением, что было им послано С<авелию> Л<итвинову> и другое письмо, в котором он категорически требовал от С<авелия> Л<итвинова> возвращения в Москву. Об этом втором своем письме т. Литвинов мне писал еще 11-го января сего года. Такое выступление тов. Литвинова, по моему мнению, облегчило бы возможность, с одной стороны, парализовать попытку использования этого письма, с другой, доказать, что С<авелий> Л<итвинов>, не найдя поддержки и у тов. Литвинова, опустился до того, что пошел на явное мошенничество с фальшивыми векселями.

Нам нужно, во всяком случае, приготовиться выдержать большой бой во время предстоящего процесса. Я считаю, что было бы очень целесообразно командировать кого-либо в Париж для руководства этим процессом, особенно политической его стороной. Со своей стороны, я выдвигаю для этой цели тов. Б.С.Стомонякова, который хорошо знает все обстоятельства этого дела.[451]Хотя Политбюро не согласилось с целесообразностью «заявления» Литвинова старшего относительно его переписки со своим братом, 5 ноября, по докладу Хинчука и Стомонякова, были приняты следующие предложения:

а) Дать директивы полпредству и торгпредству СССР во Франции решительно отводить всякие попытки перевести процесс С<авелия> Л<итвинова> и его сообщников на политические рельсы.

б) Разрешить т. Довгалевскому пригласить для участия в процессе Бертона с тем, однако, чтобы Бертон выступил лишь в случае неизбежности нашего политического выступления на процессе.

в) Командировать в Париж для руководства процессом т. Стомонякова.[452]

Но в приглашении «коммунистического» депутата пришлось впоследствии раскаяться, ибо Андре Бертон, отмечал Рапопорт, «кругленький человечек, типичней французский буржуа, имевший, кстати, многомиллионное состояние и несколько вилл на Ривьере, как говорят, не плох, если дело идет об обыкновенных уголовных делах, но тут он явно не годился. Вдобавок, в качестве официального коммуниста, Бертон не имел своего мнения и непрерывно бегал благословляться в полпредство. Фактически там ему составляли шпаргалки для его выступлений… На суде он растерялся, не сумел отступить от шпаргалок и был совершенно раздавлен своими противниками».[453]

Вновь заслушав 5 января 1930 г. информацию «комиссии Хинчука» по вопросу «О С.Л.», Политбюро решило:

а) Отказаться от вызова политических свидетелей, ограничившись вызовом, кроме свидетелей, имеющих непосредственное отношение к делу, лишь банкира Яроховского[454], доктора Кона[455], проф. Вимпфгеймера, доктора Берн-гайм.

б) Для опровержения возможных лжесвидетельских показаний Беседовского о происхождении векселей разрешить т. Довгалевскому готовить для наших адвокатов письменное опровержение наличия каких-либо документов, якобы подтверждающих выдуманную С<авелием> Л<итвиновым> версию происхождения векселей.

в) Провести в самом срочном порядке публичный процесс Беседовского в Верхсуде по обвинению его в растрате и мошенничестве с таким расчетом, чтобы осуждение Беседовского было бы объявлено до начала процесса С<авелия> Л<итвинова>.

г) Возложить руководство процессом на т. Крестинского, обязав его выехать во Францию.[456]

д) Считать необходимым выезд т. Довгалевского в Париж к началу процесса. Вопрос о его выступлении в суде решить по ходу самого процесса.

е) Обязать т. Литвинова собрать все имеющиеся в разных учреждениях и ведомствах письма Беседовского для использования их на суде во Франции.[457]Слушания в парижском Дворце правосудия начались 21 января, хотя, как иронизировал фельетонист Яблоновский, мало кто понимал, зачем большевистское правительство решилось поставить, казалось бы, заведомо провальный для него спектакль, пригласив в качестве его зрителей весь мир![458] Судебный процесс освещали репортеры двух главных парижских эмигрантских газет — «Последних новостей» и «Возрождения», первая из которых писала:

Во избежание толчеи прокурор республики принял необходимые меры: за исключением нескольких десятков человек, в зал суда никого не впустили. Почти все свидетели — русские. Всеобщее внимание на себя обращает Беседовский. Неподалеку от него занимает место жена Литвинова. Интересы полпредства представляют «мэтр» Членов и другой советский юрисконсульт Зеленский. В 1 ч. 30 м. председательское место занимает Барно. Прокурор — Газье. Защитники и представители гражданского иска поспешно рассаживаются по местам. Жандармы вводят подсудимых.

За время заключения Литвинов отрастил усы, совершенно изменившие его лицо; он теперь удивительно похож на Леона Блюма. Нервничает, говорит быстро, захлебываясь, часто повышает голос до крика. В патетические моменты стучит кулаком по барьеру. Иоффе — полная его противоположность. Все заседание сидит неподвижно, мучительно вслушиваясь в обвинительный акт, потом — в допрос Литвинова. Держится чрезвычайно спокойно. Показания дает шепотом так, что никто, кроме переводчика, его не слышит. Либориус — белобрысый немецкий кельнер; заседание мало его интересует. Все время улыбается, разглядывает публику и весело кивает знакомым. Четвертый обвиняемый, банкир Альшиц, — в Берлине, судят его заочно.[459]

А вот что сообщал о начале скандального процесса корреспондент «Возрождения» Л.Д.Любимов:

В первом ряду уселся Беседовский… Рядом с ним маленькая пожилая женщина — жена Литвинова. Тоже в первом ряду — стройный и еще совсем молодой человек в очках, Ларсон[460]. В процессе выступают трое из наиболее знаменитых французских адвокатов: Кампинчи, Моро-Джиаффери, представители обвиняемых, и Морис Гарсон, представитель гражданского иска в лице торгпредства. Морис Гарсон — активный деятель католического движения. На этот раз он защищает большевиков вместе с депутатом-коммунистом Бертоном. За столом гражданского иска сидят также французский адвокат русского происхождения Грубер, обычный ходатай по советским делам, и юрисконсульт торгпредства Членов, маленький упитанный человек, одетый в черное, суетящийся и любезничающий с адвокатами. Тут же официальный представитель торгпредства Зеленский: высокий, седой и худой человек, похожий на клубного лакея…

Описывая внешность и манеры главного подсудимого, Любимов указывал, что Литвинов — «среднего роста субъект, немного лысеющий, с усами, чувственными губами и беспокойно бегающими глазами», которого «отличает южная страстность»:

Во время допроса он будет бить себя кулаком в грудь, хлопать ладонью по столу, размахивать руками, поворачиваясь во все стороны. Литвинов — типичный истерик, но свою тактику защиты он хорошо усвоил и по каждому отдельному пункту спорит, не давая говорить адвокатам и стараясь все объяснить сам.[461]

Савелий упрямо отстаивал свою прежнюю версию: он лишь исполнял распоряжения «начальства» — покойного Турова, который использовал вырученные от учета векселей суммы по линии Коминтерна. «А если бы я не подчинился приказу, — горячился Савелий, — меня давно уже не было бы в живых». На вопрос, почему Туров обратился за векселями к человеку, жившему тогда в Москве, подсудимый ответил, что выписанные им векселя не являлись «коммерческими»: деньги требовались для нелегальной деятельности, и торгпредство, не желая компрометировать себя, не могло их выдать.

На замечание председателя суда, что обвиняемый даже не позаботился «покрыть себя хотя бы простым письмом Турова», Литвинов нервно возразил: «Я — беспартийный, а в Советской России беспартийные не имеют права сомневаться в коммунистах. Если бы, господа присяжные, у меня потребовали расписку в том, что я убил президента Соединенных Штатов, я обязан был бы это сделать». Голос Савелия, отмечал репортер, срывается в истерический крик: «Я сам явился к французским властям, чтобы объясниться. У меня жена больная и четверо детей, а я 13 месяцев сижу в тюрьме…» В конце допроса он повторил это: «Я добровольно приехал из заграницы и явился к следователю, не зная за собой никакой вины. Я невиновен».

Марк Иоффе, уроженец Москвы, «по профессии — маклер на бриллиантовой бирже», которого Лютц-Блондель характеризовал вполне порядочным человеком и дельцом с безукоризненной репутацией, объяснил суду, что приехал в Париж с целью передать векселя на инкассо в банк, а относительно показаний отрицавшего свое участие в сделке купца Симона заметил: «Он дал деньги, но предпочел потерять 200 тыс. марок, только бы не попасть в тюрьму». Ресторатор и директор отеля Вилли Либориус, о котором отзывались как об одном из некогда «лучших гастрономов Берлина», также уверял, что на покупку векселей потратил около 300 тыс. марок в надежде заработать через два года 50 тыс. фунтов стерлингов.[462]

После завершения допроса подсудимых началось слушание многочисленных свидетелей, в числе которых оказался и директор советского «Эйро-банка» (“Banque Commerciale Pour Еигоре du Nord”) Д.С.Навашин — «подслеповатый, средних лет, в широком пальто, одновременно заискивающий и наглый»[463]. Свидетель утверждал, что, когда ему показали векселя, он сразу понял: «Дело нечисто!», о чем и уведомил торгпредство. Отвечая на вопрос Моро-Джиаффери, является ли Навашин «банкиром или советским агентом», тот, смутившись, оговорился: «Разрешите покончить с вами», на что, вызвав смех в зале, мгновенно последовала реплика адвоката: «Нет, со мной вы не покончите. Я еще не нахожусь в СССР». Навашин заявил, что является советским гражданином, чем гордится, а банк, директором которого он имеет честь состоять, обслуживает нужды торгпредства. Ироническое замечание Кампинчи, что «на этом можно покончить», снова вызвало смех.[464]

Затем свидетельские показания дал бухгалтер торгпредства С.Б.Файнберг, который, держа в руке слуховую трубку и чувствуя себя от этого еще более неловко, сознался, что, действительно, предлагал за векселя 5 тыс. фунтов или 625 тыс. франков, но Лютц-Блондель посчитал данную сумму недостаточной, и сделка не состоялась. Возбужденный Литвинов тут же поинтересовался у свидетеля, знакомо ли ему слово «провокатор», а Моро-Джиаффери торжествующе подытожил: «За фальшивые векселя торгпредство было готово заплатить деньги… Значит векселя не были фальшивыми!» Но Файнберг, услышав, несмотря на свою глухоту, столь опасный для торгпредства вывод, поспешил с объяснением, что предлагал, мол, деньги с целью убедиться в фальшивости векселей, ибо, если они — настоящие, Лютц-Блондель, разумеется, не уступил бы их за столь мизерную сумму, что на деле, впрочем, и произошло.

На третий день процесса был заслушан Лютц-Блондель, который, подтвердив свои прежние показания, заявил, что имел дело только с Иоффе, а векселя получил через администратора Центрального коммерческого банка Моннье. Вызванный для свидетельских показаний, тот объяснил, что, когда Иоффе пришел к нему с предложением учесть векселя, он, Моннье, ему отказал, но, как ярый противник большевиков, решил дело из рук не выпускать и, направив маклера к Лютц-Блонделю, уведомил об этом Сюртэ Женераль. Французский директор «Эйробанка» Альгарди также посчитал, что «дело нечисто» и, отказавшись учитывать векселя, предупредил об этом торгпредство.[465]

Хотя директор санатория показал на суде, что покойный Туров, проживавший в Висбадене с 24 апреля по 26 мая 1926 г., никуда, по его сведениям, оттуда не отлучался, Моро-Джиаффери заметил, что, по данным полиции, тогда в Германии находились-де одновременно два человека с такой фамилией. Один Туров, родившийся в Слониме в 1896 г., лечился в санатории, а его однофамилец, якобы на три года старше и родом из Калуги, жил в Берлине, Это вызвало некоторое замешательство среди представителей торгпредства, но, ознакомившись со справкой, выданной полицией Висбадена, коммунист Бертон объяснил все опиской канцеляристов, банально перепутавших возраст Турова и место его рождения. Интерес публики вызвали и показания бывшего секретаря варшавского комитета Американской организации помощи еврейским беженцам Ильи Дижура, который утверждал, что в 1923 г. Литвинов младший похитил из кассы не то 5, не то 10 тыс. долларов, но затем покрыл растрату.

«Во всем, что говорит этот господин, — подскочил с места Савелий, — правда лишь одна, что моя фамилия — Валлах». Возражая свидетелю, он заявил, что «в молодости назывался не Литвиновым», и настоящая фамилия его брата, «московского комиссара», — тоже Валлах. «Но, — продолжал Савелий, — после тифлисского “экса”, когда нынешний диктатор Сталин ограбил почту на полмиллиона рублей, моего брата, Максима Максимовича Литвинова, арестовали в Париже на Гар дю Нор[466]. В чемодане у него нашли часть тифлисских денег. После этого мой брат решил переменить фамилию “Валлах” на “Литвинова”».[467] В 1923 г., откровенничал Савелий, «когда я служил в торгпредстве, брат мне приказал тоже называться Литвиновым для того, чтобы не знали, что я — еврей». На вопрос председателя суда, какое все это имеет отношение к варшавской истории, Литвинов запальчиво пояснил: «Там проворовался какой-то Валлах, а не Литвинов. Я не был казначеем этого общества. Я не крал денег. И не я возвратил 10 тыс. долларов, так как я не крал их…»[468]

Заслушав еще с десяток свидетелей, в том числе невозвращенца М.Я.Лазерсона и известного эмигрантского правоведа Б.С.Миркина-Гецевича, показания которых, правда, мало что прояснили в деле, председатель суда вызвал Беседовского, который охотно подтвердил финансирование Туровым «агентов Коминтерна»:

О литвиновских векселях я услышал первый раз в Москве в 1928 г. из разговора с председателем Госбанка Пятаковым. Чтобы рассмотреть это дело, Политбюро образовало комиссию, в которую вошли товарищ комиссара Внешторга Хинчук, начальник заграничного отдела ГПУ Трилиссер, Литвинов старший и Пятаков. Литвинов старший и Хинчук считали, что по векселям надо платить, но Пятаков сказал, что Туров выдал столько векселей, что о точной их сумме Госбанк не имеет даже сведений и неизвестно, кто и как их учитывал.

Поэтому, чтобы не создавать прецедента, по этим векселям платить не следует.

Комиссия склонилась на сторону Пятакова.[469]

Кстати, небезынтересно признание ответственного секретаря бюро ячейки ВКП(б) советских учреждений в Берлине П.С.Заславского, который в записке, с пометкой «совершенно секретно», от 5 ноября 1929 г. доверительно уведомлял Л.М.Кагановича:

Комиссия, выделенная бюро, установила, что и на сегодняшний день неизвестно, сколько выдано векселей финансовым управлением торгпредства. Выяснено, что векселя выдаются сотнями ежедневно по служебным запискам заведующих отделами и что ни у кого нет уверенности, что при такой системе один-два жулика, сговорившись, не причинят нам громадного материального ущерба.[470]

Но, выслушав показания Беседовского, представлявший интересы торг-; предства Морис Гарсон заявил, что ему дана инструкция не разговаривать; с перебежчиком, а коммунист Бертон воскликнул: «Господин председатель! Я считаю, что вы не можете приводить к присяге Беседовского. До сентября Беседовский находился на советской службе, а несколько дней тому назад он был приговорен к 10 годам тюремного заключения за кражу…» Хотя Беседовский воскликнул: «Это ложь!», Бертон решил, что настало время для его «политического» выступления, и с укором обратился к Савелию:

Вы носите знаменитое имя. Ваш брат — министр иностранных дел республики, занимающей одну шестую часть всего земного шара. Вы пытались спекулировать на этом славном имени. Вы хотели вчера смешать вашего брата с грязью так, как это делают эмигранты… Вы хотели создать ему репутацию экспроприатора… Подумать только, что этот брат любил вас. Да, этот сильный человек имел слабость: он не мог отречься от брата, он заботился о вас, он хотел устроить вас на службу…

И со слезами в голосе, как провинциальный трагик, Бертон зачитал письма Литвинова старшего, опубликованные эмигрантскими «Последними новостями».[471]

Другое выступление в поддержку гражданского иска торгпредства «с ужасающим иностранным акцентом, с трудом подбирая слова», и «с большим смущением, заикаясь и весьма вяло», произнес Грубер.[472] Как он, так и выступивший следом Морис Гарсон доказывали, что Савелий и его сообщники имели намерение «шантажировать большевиков», то есть выудить у них деньги по липовым векселям ради предотвращения скандала, грозившего скомпрометировать Литвинова старшего.

Огласив письмо Савелия, предупреждавшего Крестинского о том, что в случае отказа большевиков пойти на мировую он выступит-де с разоблачениями, Морис Гарсон настаивал на факте мошенничества подсудимых и призывал не оправдывать их:

Политика здесь ни при чем. Не советскую власть вы судите, господа присяжные, а трех жуликов, представителей целого класса международных аферистов, которые с помощью шантажа стараются обогатиться. Если вы их оправдаете, они явятся в торгпредство требовать уплаты по своим фальшивым векселям. Этих трех негодяев вы сделаете миллионерами. Оставьте ваши политические симпатии, господа присяжные. Поверьте, в этом процессе я ими не руководствуюсь.[473]

Но уже во время речи прокурора стало ясно, что подсудимые будут оправданы, ибо в каждом его слове чувствовалось, что обвиняет он их больше по обязанности. «Векселя несомненно подложны… — говорил прокурор. — Кто будет отрицать пропаганду Третьего Интернационала? Но поверьте, что эта пропаганда не оплачивается такими векселями. Русские коммунисты слишком умны. Конечно, это звучит иронией, что советское правительство обращается к нашему внеклассовому суду для защиты принципа частной собственности, но в данном вопросе право торгпредство». Тем не менее прокурор не требовал вынесения сурового наказания, считая, что факт подлога, совершенного Литвиновым, не может быть доказан, ибо некоторые свидетели подтверждают, что он выписывал векселя и в 1926 г., когда имел еще на это право. Но подсудимых можно преследовать за незаконную попытку использования подложных векселей…[474]

Впрочем, гораздо более сильное впечатление на присяжных заседателей произвела эмоциональная речь старшего защитника Кампинчи, использовавшего все свое ораторское мастерство для уничтожающей характеристики… истцов:

Предо мной — не идейные коммунисты, а представители бесчестного советского правительства! Вспомните, что по вине этих людей был подписан похабный Брест-Литовский мир, после которого немцы перебросили с русского фронта на запад 20 новых дивизий. В эти страшные дни большевистского предательства немецкая армия вновь докатилась до берегов Марны. Вспомните, господа присяжные! Быть может, некоторые из вас сидели в эти дни в окопах. Вспомните о миллиардах, которые большевики отказываются платить Франции. Люди, разорившие тысячи французских граждан, теперь нагло обращаются к нам с требованием защитить их интересы. Нет, г. Бертон, правительство воров и бандитов, которое вы здесь представляете, не имеет права рассчитывать на нашу помощь. Господа присяжные, вердикт, который вы вынесете сегодня вечером, должен прозвучать как звонкая пощечина советскому правительству![475]

Политическую «карту» разыгрывали в своих речах и другие защитники — Стросс, адвокат Литвинова младшего, и мэтр Долинер, защитник Иоффе, а Моро-Джиаффери, выступление которого продолжалось почти два часа, в частности, заявил:

Бертон напомнил мне, что я был членом кабинета Эррио, признавшего Советскую Россию. Да, но это было сделано при двух условиях: большевики обязаны начать переговоры об урегулировании русского долга и не вмешиваться во внутренние дела Франции. Вы знаете, господа присяжные, как выполнили они оба эти обязательства. Но я не намерен говорить о политике… Я мог бы напомнить вам о «пломбированном вагоне», об убийствах, совершаемых в России под прикрытием закона… Я мог бы сказать, что между вами, Бертон, и нами есть кровь и слезы… «Лги, убивай, кради», — таковы заветы большевизма. Как вы хотите, господа гражданские истцы, чтобы мы могли поверить хотя бы одному вашему слову. Можно ли верить вашим свидетелям, терроризированным ГПУ?

Нет, уверял адвокат, речь идет отнюдь не о мошенничестве, а о политической интриге: «Савелий Литвинов стал жертвой ненависти, которую Чичерин питает к его брату…» И, обращаясь к присяжным, Моро-Джиаффери добавил: «Не бойтесь того, что после оправдательного вердикта в карманы обвиняемых попадут 25 млн. Это лучше, чем отдать деньги на пропаганду Коминтерна. Господа присяжные, мы спокойно ждем вашего вердикта».

Подсудимые отказались от последнего слова, после чего председатель суда огласил более трех десятков вопросов, на которые присяжным предстояло ответить. В половину девятого вечера они удалились на совещание, длившееся почти целый час, что несколько приободрило советских представителей и вызвало беспокойство у защитников подсудимых. А какой-то пессимист из публики ворчал:

Переборщили… Ведь судят трех явных мошенников. Незачем было взывать к мировой совести, кричать, что власть кровавых холопов, власть грабителей и убийц недостойна обращаться во французский независимый суд… Закатили бы просто присяжные трех мошенников, а теперь получается, что советская власть не хуже другой, что торгпредство не ведет пропаганды и дружеских векселей не выписывает… Вот увидите — добьется Членов своего показательного процесса![476]

В двадцать минут десятого присяжные заседатели, которые, отмечал Любимов, «были прямо трогательны: один к одному, все — средние коммерсанты и средних лет», вернулись из совещательной комнаты, после чего их председатель объявил: «На все вопросы мы ответили: “Нет”». Впрочем, по дошедшим до Москвы неофициальным сведениям, шестеро присяжных высказывались за осуждение подсудимых, но другие, не отрицая виновности Савелия и компании, ссылались на необходимость «высечь» СССР.[477]

Затем в зал суда вводят подсудимых, и вот как описывал этот момент репортер «Возрождения»:

Иоффе так волнуется, что едва стоит на ногах, рукой держится за сердце. Литвинов и Лебориус бледны как смерть. Председатель заявляет: «Вы оправданы и свободны».

Литвинов кричит: «Да здравствует французская юстиция!» Иоффе слабо вскрикивает и падает. Его подхватывает полицейский. Слезы текут по его лицу. Восторг Лебориуса доходит до исступления. Он схватывает адвоката Дегана за плечо и целует его. В зале раздается громкое рыдание: жена Литвинова упала в обморок. Ее выводят под руки.

Председатель объявляет, что гражданский истец, то есть торгпредство, приговаривается к уплате расходов. Грубер требует наложения секвестра на пресловутые векселя, но и в этом суд отказывает большевикам.[478]

Таким образом после соответствующего решения коммерческого суда торгпредству предстояло уплатить 25 млн. франков, а до этого за свой счет зарегистрировать спорные векселя и оплатить гербовый сбор, что могло составить еще около 3 млн. франков! Расстроившись из-за своего поражения и опасаясь гнева Москвы, «проигравшие» винили во всем коммунистического депутата: «Бертон все погубил. Это он первый имел глупость выдвинуть политический момент. Бертон виновен, Бертон!»[479] Что же касается Довгалевского, то на бедного полпреда, по словам очевидцев, было просто жалко смотреть:

Он почему-то думал, что провал дела Литвинова будет поставлен ему непосредственно в минус, он слетит и будет направлен на низовую работу. Был он в это время страшно перепуган, потому что дело Литвинова слушалось непосредственно за скандальным делом Беседовского. Когда ему сообщили об оправдательном вердикте, он заплакал, — разумеется не от горя, а со страху, что теперь его карьера окончательно погублена.[480]

28 января 1930 г. Довгалевский посетил генерального секретаря французского МИД Филиппа Вертело, которому «в самых резких выражениях», как телеграфировал полпред в НКИД, выразил «свое изумление и негодование по поводу беспримерного оправдания банды международных мошенников». На решение присяжных, заявил Довгалевский, «среди других причин повлияли и речи защиты, которые председатель не обрывал, несмотря на то, что они не относились к существу инкриминируемого преступления, а изобиловали неслыханными гнусными выпадами против правительства страны, с которой Франция находится в нормальных отношениях». Вертело ответил, что и для него оправдание подсудимых было неожиданным, но суд присяжных независим, выносит приговоры по своему усмотрению, и правительство не может повлиять на него.[481]

Тогда, решив публично отреагировать на «пощечину» французов, Политбюро одобрило 30 января «предложение тт. Сталина и Молотова об опубликовании заметки о процессе Савелия Литвинова».[482] Но Сталин не пожелал, чтобы информация о судебном конфузе большевиков шла непосредственно из Парижа, и в текст сообщения вписал: «Брюссель (от собственного корреспондента)»[483]. В тот же день центральные газеты уведомили советскую общественность о «гнусном акте» парижского суда, оправдавшего «явных мошенников и воров во главе с архижуликом Савелием Литвиновым».[484]

В редакционной заметке партийного официоза с сарказмом указывалось, что «фабриканты фальшивых советских векселей» получили из рук французской Фемиды патент на звание «политических» деятелей, вследствие чего «международные аферисты всех рангов и мастей, буржуазные и социал-фашистские газетные проститутки Парижа и Берлина, Лондона и Нью-Йорка торжествуют свою победу».[485] А газета «Известия», цитируя сообщение о «судебной комедии» в Париже, поместила написанные по этому случаю вирши Демьяна Бедного:

Иначе, как «пощечину большевикам», расценило оправдание подсудимых русское зарубежье, и А.Ф.Керенский в «Днях» подчеркивал, что вынесение оправдательного приговора по делу Савелия Литвинова означает признание большевистского правительства «сообществом обычных уголовных преступников» во главе с «матерым экспроприатором» Сталиным.[487] Менее категорична была редакция меньшевистского «Социалистического вестника», задававшаяся вопросами, над разрешением которых мучительно бились тогда не только в Париже:

Подделал Литвинов торгпредские векселя или торгпредство, отлынивая от платежа в 25 млн. франков, затраченных на Коминтерн, объявило свои собственные векселя подложными, а своего верного служащего мошенником?

Печатало советское правительство доллары и другие валютные знаки или это злостная клевета?

Похитили его агенты Кутепова или на них возводят неслыханный поклеп?

Ни один добросовестный человек не может еще с уверенностью ответить на эти вопросы, ибо ни чудовищная гнусность приписываемых большевикам деяний, ни столь же чудовищная нелепость их с точки зрения государства, заинтересованного в поддержании связей с внешним миром и своего кредита, не позволяют еще априорно считать эти деяния невозможными.

Не только вся прошлая практика большевиков, но и вся их политическая «теория» исключают применение к их политике каких-либо моральных критериев…[488]

Об этом же писал и главный редактор «Сегодня» М.И.Ганфман:

Оправдательный вердикт, вынесенный Савелию Литвинову, совсем не означает, что суд общественной совести признал этого советского спеца человеком честным и не способным на деяние, которое ему инкриминировалось. Но весь ход процесса показал, что и те, кто сидели на скамье подсудимых, и те большевицкие заправилы, которые имели смелость поднять дело, по своим моральным качествам, по своим взглядам ничем не отличаются друг от друга, и защищать одних для пользы других не приходится.[489]Вместе с тем, отражая достаточно сдержанное отношение русского зарубежья к итогам окончившегося в Париже «спектакля», глава эмигрантского комитета В.А.Маклаков делился своими грустными впечатлениями с бывшим послом в США Б.А.Бахметевым:

Французский суд присяжных вообще сплошной балаган, на который мне, как бывшему адвокату, стыдно и противно смотреть; никаким правосудием в этом процессе не пахло; но потому и политически вопрос обострился до чрезвычайности, тем более, что адвокат и депутат-коммунист Бертон, без всякой надобности, выступил защитником советской власти как таковой; тогда и адвокаты пошли ва-банк, заявляя прямо, что оправдательный приговор необходим как пощечина советской власти; все это было сказано, и эта пощечина была дана.[490]

Конечно, Lolo тут же разразился фельетоном «Пощечина» (эпиграфом к которому взял слова защитника Кампинчи, обращенные к присяжным: «Вашим приговором вы дадите советской власти давно заслуженную пощечину!»):

В свою очередь рижское «Сегодня» еще 26 января напечатало не очень изящный в отношении рифм и стиля, но довольно едкий, опять же в подражание «Братьям-разбойникам», поэтический опус фельетониста Лери (В.В.Клопотовского) «Речь подсудимого»:

Впрочем, берлинский «Руль», ссылаясь на беседу с «одним из видных членов дипломатического корпуса в Гааге, только сейчас вернувшимся из Парижа», уверял, будто Максим Литвинов остался «доволен оправдательным вердиктом французских присяжных», ибо это, мол, доказывало правильность изначальной его точки зрения о необходимости добиться соглашения с держателями векселей. Кроме того, «братья Литвиновы были очень дружны», и в прошлом Савелий оказывал-де «большие услуги» Максиму.[493]

Пока советские дипломаты клеймили позором французское правосудие, а эмигрантские фельетонисты дружно высмеивали незадачливых братьев, берлинский нотариус и, по совместительству, юридический советник торгпредства доктор Курт Розенфельд (в прошлом — министр юстиции Пруссии, приезжавший в 1922 г. в Москву для защиты правых эсеров, а ныне руководивший левым крылом Социал-демократической партии Германии) начал, с разрешения Крестинского, тайные переговоры с доверенным лицом Савелия — Григорием Каганом. Два года спустя, давая показания на очередном процессе по делу о злополучных векселях, нотариус рассказывал:

В феврале 1930 г. ко мне позвонил по телефону некто Каган и попросил свидания. Я принял его, и он, от имени Савелия Литвинова, предложил представить советским властям письменное сознание его в подлоге векселей и письменный же рассказ о том, как задумана была и осуществлена шантажная комбинация. Каган просил меня передать это Крестинскому.

Я повидал Крестинского, сообщил о предложении Кагана, и тот просил меня узнать, какие мотивы заставляют Литвинова предлагать свою повинную. Не требует ли он за «повинную» денежного вознаграждения? Я поставил этот вопрос Кагану при следующем свидании. Каган ответил, что, конечно, Литвинов хочет получить «вознаграждение». Сколько? Миллион марок… Крестинский принципиально отказался от такой сделки, но выразил желание, чтобы Литвинов лично повторил мне эти условия.

Несколько дней спустя Каган привел с собой ко мне Литвинова. При свидании присутствовала моя секретарша, стенографировавшая разговор. Литвинов подтвердил предложение Кагана и прибавил: «По векселям советскому правительству придется платить около 5 миллионов марок. Я предлагаю дать мне 1 миллион за чистосердечное сознание и сэкономить таким образом 4 миллиона. Москве это должно быть выгодно…»[494]

Запротоколировав вышеописанную беседу, Розенфельд уже на следующий день, 1 марта, извещал Крестинского:

Дорогой товарищ. Ссылаясь на наш телефонный разговор, препровождаю при сем проект протокола с просьбой срочно сообщить, желаете ли Вы оформления этого документа в нотариальном порядке. Одновременно я еще раз обращаю Ваше внимание на то, что я обязался имя г-на Григория Кагана сообщить только лично Вам. Согласно нашей договоренности я еще раз созвонюсь с Вами между 12-ю и часом, чтобы узнать Ваш ответ…[495]

Что же запротоколировал доктор Розенфельд на основании, как подчеркивал он, говоря о себе в третьем лице, «стенографических заметок, сделанных его служащей, госпожой Анной Мерсанд, урожденной Мартик, присутствовавшей при беседе, и на основании его совершенно свежих воспоминаний непосредственно после ухода явившегося за № 1», то есть Григория Кагана? Соответственно Литвинов младший значится в документе «явившимся за № 2», а сам Розенфельд — «нижеподписавшимся».[496]

Каган заявил, что Литвинов готов лично повторить сказанное его представителем в предыдущей беседе с Розенфельдом, но хочет быть уверенным, что нотариус не воспользуется упомянутым признанием в случае, если их переговоры не приведут к положительному результату. Розенфельд ответил, что не может этого обещать: его попросили лишь о том, чтобы он сообщил Крестинскому предложение Савелия, а полпред сам решит, как ему поступить с данной информацией. Тем не менее Каган — без каких-либо возражений со стороны Литвинова! — подтвердил его согласие «дать объяснение о том, что он не был правомочен на выставление векселей», и даже «передать письменный документ (договор), по которому участвовавшие в мошеннической проделке с векселями распределили между собой суммы, которые должны поступить по векселям».

Розенфельд напомнил, что за чистосердечное признание о мошенничестве Каган «потребовал 1 млн. марок для г-на Литвинова», хотя при первом разговоре складывалось впечатление о намерении Савелия заявить, что «он незаконно выставил векселя», не за какое-то вознаграждение, а «бескорыстно», «для того, чтобы, как буквально выразился Каган, вернуть пощечину, которую большевики получили благодаря оправдательному приговору, и чтобы помочь Советам». В ответ Каган возразил: «Не имело бы никакой цены, если бы Литвинов без вознаграждения опозорил себя перед всем миром заявлением, что он обманным путем выставил векселя. Литвинов требует поэтому 1 млн. марок для того, чтобы иметь тогда возможность исчезнуть».

Затем Каган и Савелий опять спросили Розенфельда, считает ли он себя вправе использовать беседу между ними «не в пользу г-ну Литвинову», и нотариус снова ответил, что уведомит о ее содержании Крестинского. В таком случае, заявили визитеры, продолжение беседы не имеет смысла, ибо «эвентуально переговоры могут быть использованы во вред г-ну Литвинову, который перед всем миром был оправдан». Указав, что «на таких условиях он дальше вести переговоры не желает», Савелий удалился, а Каган, задержавшись, предпринял еще одну попытку выудить у Розенфельда обещание, что «он об этой беседе будет молчать», если вдруг советское представители вознамерятся сослаться на нее в суде. Но Розенфельд повторил, что, «если это понадобится, будет освещать переговоры в соответствии с правдой».

Вновь обсудив 5 марта вопрос «О С.Л.», Политбюро передало его «на окончательное решение комиссии в составе тт. Орджоникидзе (председатель), Микояна, Кагановича и Стомонякова»'[497], а 7 марта Микоян переслал Сталину полученный им от Крестинского «протокол записи беседы Розенфельда с Савелием Литвиновым и его агентом Каганом», предупреждая:

Оригинал этого протокола на немецком языке хранится в моем личном архиве. С оригинала сделан перевод коммунистом т. Кауфманом; отпечатан в 4-х экземплярах, из которых три экземпляра лежат в моем личном архиве, а четвертый экземпляр направляю Вам.[498]

То есть дело о заурядном, казалось бы, мошенничестве по-прежнему обставлялось чрезвычайными мерами секретности, хотя если большевистская верхушка сохраняла «чистоту своих риз», то что же столь тщательно скрывала?!

Ознакомившись с присланным из Берлина документом, Политбюро не согласилось с мнением «комиссии Орджоникидзе» (видимо, о попытке «сторговаться» с Савелием и Каганом) и 8 марта утвердило текст новой шифровки Крестинскому:

По делу о разговоре Розенфельда с Литвиновым вы получите директиву комиссии от 6 марта за подписью Стомонякова.

Сообщаем, что инстанция не утвердила эту директиву.

Инстанция постановила дать Вам следующую директиву:

«Поручить Крестинскому предложить Розенфельду ни в какие разговоры впредь не вступать с Литвиновым; просить его немедля оформить протокол его разговора с Литвиновым и Каганом и использовать протокол для разоблачения жуликов».[499]

Но, поскольку в обеспечение иска Лютц-Блонделя на текущие счета парижского торгпредства (на общую сумму 31 млн. франков!) был наложен арест[500], еще 28 февраля полпредство обратилось в МИД Франции с официальной нотой, в которой указывало на «серьезный ущерб», наносимый подобными незаконными актами всему комплексу экономических отношений между двумя странами. Хотя полпредство выражало уверенность, что «по отношению к виновным будут незамедлительно приняты соответствующие санкции», в ответной ноте, от 4 марта, МИД ограничился указанием на предпринятые им «шаги с тем, чтобы ходатайство об аннулировании ареста, поданное в гражданский суд департамента Сена от имени Торгового Представительства СССР, было рассмотрено в возможно более короткий срок».[501]

Но одной «пощечиной» дело не обошлось: на следующий день, 5 марта, тот же суд удовлетворил еще один иск против большевиков и вынес, как жаловался Довгалевский, «неслыханное решение, согласно которому парижское торгпредство признано ответственным по исполнительному листу, выданному лондонским судом против “Доброфлота”».[502] Суть нового-старого дела заключалась в том, что еще в декабре 1920 г. российско-подданный коммерсант Гарри Герцфельд зафрахтовал в Константинополе судно «Владимир», оказавшееся негодным к плаванию, и, так как правление общества «Доброфлот» не возместило понесенные убытки, возбудил судебные иски против пароходной компании в тех странах, в которых имелось какое-либо ее имущество. В 1922 и 1924 гг. претензии Герцфельда разбирались во Франции, а в мае 1925 г. верховный суд Великобритании обязал правление «Доброфлота» (но уже не эмигрантское, а советское!) уплатить потерпевшему 10 416 фунтов стерлингов, которые он, впрочем, так и не получил.[503]

Воодушевленный оправданием Савелия Литвинова, Герцфельд подал иск в гражданский суд департамента Сена, который 5 марта 1930 г. объявил решение лондонского суда имеющим исполнительную силу во Франции в отношении не только «Доброфлота», но и СССР. Понятно, что это вызвало бурный протест Москвы, и 7 марта Литвинов жаловался Микояну:

Достаточно любому мошеннику любой национальности по постановлению суда любой страны потребовать наложения ареста на наше имущество во Франции в обеспечение мнимых исков, чтобы это требование было удовлетворено и осуществлено французским судом. При таких обстоятельствах все денежные и товарные фонды — как торгпредства, так и других советских учреждений — находятся в перманентной опасности быть арестованными и выданными любым претендентам.[504]

Еще 6 марта, рассмотрев протест торгпредства в связи с арестом, наложенным на его текущие счета, председатель гражданского суда департамента Сена решил, что, поскольку кредиторы опротестовали пока только первый из выписанных Савелием векселей на сумму примерно 1 млн. 300 тыс. франков, именно столько и должно быть внесено в судебный депозит впредь до разрешения всего дела по существу.[505] Но Москва не считала возможным пойти на уступки «мошенникам», и 30 марта заслушав доклад наркома торговли, Политбюро решило:

а) Принять предложение т. Микояна о том, чтобы не вносить деньги в счет обеспечения ссуды по векселям.

б) Запросить Крестинского, что им сделано для выполнения директивы ЦК от 8.III.30 г. об обязательном использовании мошеннических предложений Савелия Литвинова.[506]

Тем не менее 1 апреля парижский коммерческий суд удовлетворил ходатайство Лютц-Блонделя о наложении ареста на обстановку торгпредства[507], и, несмотря на попытку опротестовать данное решение, 11 апреля председатель суда Буиссон оставил секвестр в силе. Не имел последствий и протест в отношении ареста, наложенного по требованию испанского банка «Арнус», являвшегося филиалом одного из французских банков, на денежные средства торгпредства и Нефтесиндиката в размере 30 млн. франков. Решения суда по обоим делам мотивировались якобы «сомнительной платежеспособностью» и «неустойчивым» экономическим положением СССР[508], что вызвало гневную отповедь в московской «Правде»:

Мы видели, как заведомые жулики, уличенные в подделке векселей и привлеченные к уголовной ответственности по требованию наших хозорганов, вышли из здания суда с гордо поднятой головой в качестве героев французской бульварной прессы. В короткое время Париж стал Меккой для темных проходимцев и шантажистов всех стран, стекавшихся туда, чтобы получить от французского суда удовлетворение своих дутых вымогательских претензий.

Судебные процессы, направленные против советских хозорганов, проходили под лозунгом: «против Советского Союза все дозволено». Этот лозунг не только с беспримерной наглостью возглашался прожженными шарлатанами, вроде Моро Джефри, Компенши[509], специализировавшихся на судебной защите уголовных героев, но и сам суд своими решениями демонстративно подчеркнул свою полную солидарность с этим лозунгом.

Неудивительно, что в сравнительно короткое время наши торговые представительства и другие советские хозорганы в Париже оказались окруженными стаей международной авантюристической шпаны, которая под прикрытием французских судей и французской охранки подвергла наши хозорганы во Франции настоящей осаде.[510]

О «невообразимой панике», охватившей тогда руководителей парижского и берлинского торгпредств, свидетельствовал и Рапопорт, записывавший 10 апреля в своем дневнике:

Любимов как замнаркома для всей Европы счел нужным поставить вопрос о том, как гарантировать неприкосновенность советских товаров от арестов. Несколько дней шли совещания у Любимова с участием Боева[511]. Запрашивали у меня заключение.

Что касается экспортных товаров, то разрешение вопроса нашлось быстро: они отныне пойдут уже из России заложенными в иностранных банках и будут отправляться в адрес этих банков. Долго при этом пришлось втолковывать высокому совещанию, что если собственником этих товаров будут числиться Госбанк или советские банки — Гаркребо в Берлине или Эробанк в Париже, то арест может быть все равно наложен.

С импортными товарами бились долго. В уплату за эти товары до их отправки поставщики получают или наличные деньги или векселя. С этого момента товары делаются собственностью торгпредства и можно на них наложить арест.

Были предложения закупать товары СИФ[512] русский порт, то есть сделать так, чтобы они шли до русского порта как собственность поставщиков. Но тут сообразили, что если товар будет грузиться на советские пароходы, то их могут арестовать, а иностранным тоннажем теперь почти не пользуются.

Наконец, Любимов нашел гениальный выход. Он сказал, что главная опасность угрожает со стороны Франции, и то — только в случае разрыва отношений. Но если произойдет разрыв отношений, и французы начнут арестовывать закупленные у них товары, за которые французские поставщики получили векселя в уплату, то советское правительство просто не станет их оплачивать. На том и порешили.[513]

Хотя уже 5 июня Довгалевский запросил НКИД о возможности удовлетворения претензий Герцфельда, Литвинов высказался против «мировой», пообещав, что окончательное решение инстанции сообщит Микоян. Три недели спустя, 25 июня, Довгалевский вновь обратился в НКИД за директивой[514], но Политбюро не торопилось, и, когда 24 июля парижская судебная палата подтвердила решение о предварительном обеспечении иска Герцфельда, руководители полпредства и торгпредства, что называется, дрогнули. Позже, оправдываясь перед Сталиным и членами Политбюро, новый советник полпредства СССР во Франции М.О.Рейхель объяснял:

В распоряжении торгпредства оставалось еще неприкрытого имущества на сумму свыше 1 000 000 франков (ошибочно засланные в адрес торгпредства товары и депозит по судебному делу), не считая мебели и дома б<ывшего> консульства. Необходимо было это имущество срочно прикрыть, т. к. адвокаты категорически нас заверили, что Герцфельд может немедленно это имущество арестовать и описать мебель торгпредства…

Именно в это время к т. Членову поступило предложение представителя Герцфельда организовать последнему заем в 15 000 франков, в каковом случае Герцфельд обязуется восемь дней ждать окончательного ответа на свое последнее мировое предложение, не приступая к исполнению. Принятие этого предложения при создавшихся условиях представлялось мне наименьшим злом. При всей своей нежелательности оно давало возможность полностью выполнить директиву о прикрытии имущества на значительную сумму.[515]

Но 25 июля Политбюро отклонило «предложение полпредства и торгпредства об уплате Герцфельду или внесении депозита»[516], и Литвинов в Москве заявил французскому послу Жану Эрбетту: «Мы не можем допустить, чтобы Париж стал центром притяжения для всех международных мошенников и чтобы наше парижское торгпредство стало источником удовлетворения жадных аппетитов этих мошенников при помощи французских трибуналов». Глава НКИД подчеркивал, что торгпредству даны категорические инструкции — ни в коем случае не платить по таким искам, как дела Герцфельда и Савелия Литвинова: «Пусть судебные приставы описывают и продают с аукциона последний стул торгпредства, и пусть французское правительство заранее считается с последствиями».[517]

Увы, буквально в тот же день, 25 июля, Рейхель и заместитель торгпреда Б.А.Бреслав, замещавшие соответственно Довгалевского и Н.Г.Туманова, согласились с предложением Герцфельда и выдали ему «в заем от третьего лица», то есть формально без всякого участия советских организаций, затребованные тем 15 тыс. франков. О директиве «Сессии», как именовалось Политбюро в дипломатической переписке, в Париже узнали лишь 3 августа[518], когда, подтвердив свое предыдущее решение, то есть «отклонив предложение о внесении депозита и об окончании дела с Герцфельдом мирным соглашением», высшая партийная инстанция постановила: «Если дойдет дело до описи имущества Торгпредства, последнее не закрывать и торговлю не прекращать, проведя частичное сокращение торговых операций с переносом их в другие страны».[519]

А уже 5 августа Микоян жаловался «дорогому Сосо»:

Довгалевский, Рейхель и Туманов, оказывается, не только нас убеждали платить парижским мошенникам, но, видимо, это выболтали французским адвокатам, а те передали французам, что мы будем платить. Об этом сказал заместитель Вертело и Де-Монзи! Вот до чего глупы наши люди. Им мы обязаны, что так затруднилось дело в Париже. На днях снова Стомоняков и Рейхель ставили <вопрос> об отмене прежней директивы П<олит>Б<юро> не платить и депозитов не вносить. Туманова больше в Париже нет. Думаю, что Бреслав нашу линию будет проводить честно.[520]

Но Бреслав, увы, тоже подкачал, и 15 августа Политбюро решило:

а) Считать поступок Рейхеля и Бреслава, выразившийся в выдаче Герц-фельду 15 т. франков, грубым нарушением директив Политбюро, позорным и недопустимым для большевика, и объявить им за этот поступок строгий выговор.

б) Снять т. Рейхеля с поста советника Парижского полпредства и поручить Секретариату ЦК и НКИД подыскать срочно кандидатуру советника…[521]Позже, 25 августа, Политбюро сочло необходимым «отозвать с работы из Парижа» и юрисконсульта полпредства Членова.[522] Что же касается юрисконсульта торгпредства Зеленского, то, вызванный в Москву для объяснений по делу Герцфельда[523], он выбрал… невозвращенчество.

Дворянин, уроженец Украины, служивший до революции присяжным поверенным в Петербурге и Тифлисе, Константин Данилович Зеленский покинул Россию лишь в 1923 г. и, получив нансеновский паспорт, открыл в Париже «бюро туризма»: в качестве гида возил иностранцев на собственном автомобиле. Но в январе 1925 г. Зеленского свели с наркомом внешней торговли Красиным, предложившим ему место заведующего правовым отделом торгпредства СССР во Франции. На возражение Зеленского, что он является представителем разгромленного «эксплуататорского» класса, Красин ответил, что это как раз и хорошо, ибо на такой должности нужен именно «буржуй с капиталистическим мышлением».

Зеленский уступил, но в декабре того же года парижский торгпред Б. Г.Мдивани получил сообщение из Москвы, что его юрисконсульт состоит «одновременно на службе у частной торговой фирмы посреднического характера», деятельность владельца которой связана с отделениями английских банков в Париже и «весьма вредна по отношению к СССР». Поскольку Зеленский «выдает», мол, «сведения по всем делам о закупочных планах торгпредства, о фирмах конкурирующих и о контрактах, составленных правовым отделом», признано желательным «немедленно снять его с работы» и «под благовидным предлогом откомандировать в Москву».[524]

Но, благодаря заступничеству Мдивани, тогда все как-то утряслось, и новые осложнения на службе возникли у Зеленского лишь после оправдания Савелия Литвинова, по делу которого он проявил-де «малую расторопность», а «подлинный скандал» разразился уже в связи с делом Герцфельда.[525] О том, как Зеленский стал невозвращенцем, сам он рассказывал так:

Я едва оправился от болезни, как в 20-х числах августа меня пригласил заместитель торгпреда Бреслав, бывший сапожник, и показал розовую длинную бумажку — расшифрованную телеграмму: «Наркомторг вызывает юрисконсульта в Москву с докладом по делу Герцфельда».

С делом я знаком был мало. Оно относилось больше к ведению Членова. Фамилии в телеграмме не было указано. «Нет, нет, это вас, — объяснил Бреслав. — Вам надо срочно ехать. Вы знаете, какой характер у Анастасия Ивановича: приказал — сейчас же надо сделать!» Так я узнал, что Микояна зовут Анастасием Ивановичем. Дело Герцфельда было важное. Что ж, может быть, и правда нужен мой доклад.

Но день спустя возобновился припадок моей болезни. Я слег. Больше всех взволновало это обстоятельство чекиста Маркова. Он сам взял на себя хлопоты о паспорте, о железнодорожных билетах (в исключение из правил обещал спальное место первого класса до Москвы), заходил справляться о здоровье, сообщил, что для моего успокоения мне ставят в Париже «обратную визу на выезд из СССР» — редчайшее исключение! Любезность была не по чину.

В начале сентября явился врач, француз Паоли, с поручением от торгпредства уговорить меня ехать лечиться в… Ессентуки вместо Дакса (куда сам же Паоли меня посылал): советское правительство брало, будто бы, на свой счет все расходы по путешествию, по лечению, обещало всевозможный уход, удобства, заботы… Тоже не по чину!

Тем временем по делу Герцфельда шли совещания в составе Членова, проф. Грубера, Бреслава и Рейхеля (советник полпредства), в Москву посылались доклады. Все это делалось без моего участия. Очевидно, смысл командировки, носившей срочный характер, отпал. Но хлопоты продолжались. Бреслав, волнуясь, обмолвился, что Москва торопит мое командирование «в распоряжение Наркомторга»… Не желая создать впечатление, будто я уклоняюсь от поездки под предлогом болезни, я решил поставить вопрос принципиально.[526]

Уже 5 сентября Зеленский написал Бреславу, что, имея в виду возможность новых командировок в СССР и принимая во внимание специфическую атмосферу, которая создалась вокруг этого вопроса, он не может согласиться на изменение существующих с ним договорных отношений и возложение на него обязанности ездить в Москву с докладами. «Принятие такого предложения будет по-прежнему зависеть каждый раз от моей доброй воли», — настаивал юрисконсульт, на что 9 сентября Бреслав ответил ему:

Я считаю совершенно недопустимым такое положение, при котором сотрудник торгпредства охотно едет в командировку по делам в другие страны, например — в Германию, но заявляет, что не поедет по служебным делам в страну, на службе которой он состоит и гражданином которой является… Ваше заявление представляет таким образом совершенно новое, неслыханное, до сих пор не практиковавшееся и недопустимое условие, для торгпредства абсолютно неприемлемое.

Приказом от 11 сентября Зеленский был отстранен от должности, после чего торгпредство обвинило его в… мошенничестве и растрате на общую сумму в 347 000 франков, а конкретно в том, что он, во-первых, присвоил 85 970 франков, переданных ему для уплаты налогов; во-вторых, растратил 8 159 франков, предназначавшихся для уплаты наложенного на торгпредство штрафа; в-третьих, не вернул 193 916 франков, выданных ему в 1927 г. «для уплаты патентов на советские предприятия в Париже»; в-четвертых, присвоил 31 000 франков, принятых им на депозит от общества «Совкино»; в-пятых, похитил векселя некоего Роберта Канна на сумму в несколько тысяч долларов.[527]

Дело Зеленского слушалось в ноябре 1931 г. в XIII камере Сенского уголовного суда, где подсудимый — «преждевременно состарившийся человек, высокий, худой, похожий на англичанина, с седой, нервно трясущейся головой», — решительно отверг инкриминируемые ему обвинения по пунктам второму, третьему и пятому, а по первому и четвертому объяснил, что, уходя со службы, действительно удержал эти суммы как гарантию получения денег, которые торгпредство обязано ему выплатить, о чем немедленно после своего ухода уведомил Бреслава заказным письмом, требуя полного расчета. В своем отчете репортер «Последних новостей» сообщал:

Перед судом проходит ряд свидетелей-«невозвращенцев»: бывший помощник заведующего правовым отделом Эрнстов (бывший до того посланником Грузии в Польше), секретарша правового отдела Кирснер, инженер Межиров, бывший служащий торгпредства Хевич, главный бухгалтер Третьяков (невозвращенец с 1929 г.), сотрудница Григорьева и др. Все они дают отличную характеристику Зеленскому и утверждают, что четыре года тому назад он вернул 193 916 франков долларами непосредственно в руки заведующего финансовым отделом Ройземана (откомандированного в Москву в 1927 г.) Свидетели утверждают, что операция в свое время была проведена по счетным книгам. Каждый триместр в торгпредстве составляются отчеты, а 1 октября ежегодно в Москву отправляется общий баланс. Могла ли допустить Москва, чтобы такие крупные деньги в течение трех лет «висели в воздухе», оставаясь на руках Зеленского? Конечно, нет.

Защитник, адвокат Раймонд Розенмарк, доказывал, что торгпредство, желая сделать французский суд орудием своей «мести» и устроить «показательный» процесс, наложило арест на все имущество бывшего юрисконсульта и приказало «в октябре 1930 г. своему стряпчему г. Делакруа не принимать на депозит от Зеленского 85 000 франков». Прокурор также считал, что истец не предоставил основательных доказательств виновности подсудимого.[528]

На следующем заседании, 1 декабря, суд отверг выдвинутые против Зеленского обвинения, установив, что, во-первых, уплата 85 970 франков была задержана им по соглашению со сборщиком налогов и с ведома торгпредства; во-вторых, отсутствие записи в бухгалтерских книгах об уплате 8 159 франков не может быть признано доказательством противного, то есть растраты; в-третьих, присвоение 193 916 франков не доказано, ибо торгпредство отказалось подвергнуть судебной экспертизе свои бухгалтерские книги; в-четвертых, задержанные подсудимым 31 000 франков не могли быть им возвращены торгпредству, так как оно наложило арест на его банковский счет; в-пятых, похищение векселей лишено смысла, ибо они давно оплачены. Зеленский был оправдан.[529] Уже 10 апреля 1933 г. апелляционный суд подтвердил решение первой инстанции, а жалобу, поданную в кассационный суд, не приняли к рассмотрению в связи с невнесением торгпредством денежного залога.[530]

Известно, что в дальнейшем Зеленский проживал в Париже, где скончался в 1949 г. в возрасте 73 лет.

Вслед за заведующим правовым отделом торгпредства перешел в ряды невозвращенцев и еще один участник процесса по делу Литвинова младшего — столь гордившийся советским гражданством Дмитрий Сергеевич Навашин, таинственная фигура которого, впрочем, и по сей день остается неразгаданной.

Будущий «советский банкир» родился 8 августа 1889 г. в Москве в семье известного ученого-ботаника, впоследствии — члена Академии наук СССР, и по окончании юридического факультета Киевского университета получил степень доктора права. Мировая война застала его помощником присяжного поверенного в Москве, откуда Навашин в качестве представителя Союза городов попал в Главное управлении Общества Красного Креста, направившего его в Копенгаген. Дворянин, масон[531] и близкий друг Керенского, Навашин вернулся в Россию уже после свержения монархии и, конечно, не приветствовал большевистский переворот.

Хотя левоэсеровская газета сообщала, что в первом заседании смешанной русско-немецкой комиссии по обмену военнопленных, созванном 27 апреля 1918 г. в здании НКИД, участвовал и «член ЦК Красного Креста юрист Навашин»[532], это не спасло его от ареста. Вспоминая, как чудом избежал расстрела после ранения Ленина (начинался «красный террор»), Навашин, смеясь, рассказывал:

Председателем Чеки был глупый простодушный матрос. Я его уверил, что у меня имеется дома план экономического и финансового восстановления России. Он выразил готовность представить этот план на рассмотрение большевистских верхов и разрешил мне отправиться за ним на квартиру. Этим отпуском я и воспользовался, чтобы удрать. Через неделю я был в Стокгольме.[533] Во время гражданской войны Навашин жил в Скандинавии, Англии, Франции и США, но, представленный в мае 1921 г. наркому Красину, поступил на службу к большевикам, объясняя это соображениями патриотического характера: «революция стабилизовалась», и «родине нужны люди».[534] Приехав в 1922 г. в Москву, Навашин служил директором Российского торгово-промышленного банка (оставаясь также до 1924 г. членом масонской ложи «Астрея») и, как вспоминал Н.Валентинов (Н.В.Вольский), посещая редакцию «Торгово-промышленной газеты», органа ВСНХ, «обнаруживал такую скромность, которая производила неприятное впечатление»: приходилось по несколько раз упрашивать его присесть на стул.[535]

Но князь Н.А.Ухтомский, сотрудничавший в просоветской газете «Накануне» в Берлине, в письме Н.В.Устрялову, от 30 июня 1924 г., отзывался о своем «лучшем друге» Навашине как об «одном из самых выдающихся людей», с кем ему довелось познакомиться в Европе, который представляет своеобразный тип «делового» парижского сменовеховства, «исключающего красивые фразы, но, может быть, еще больше, чем берлинские сменовеховцы, сделавшего новой России». Поскольку Навашин, пояснял Ухтомский, входит в число «интимных приятелей» таких влиятельных политиков, как Эдуард Эррио и Анатоль де Монзи, неудивительно, что в Париже «без Навашина беспомощный, как дипломат, Скобелев[536] и шагу ступить не мог», а «в Генуе тот же Навашин делал доклад сов<етской> делегации о положении в Европе и имел блестящий успех».[537]

Но привлечение Навашина к переговорам между СССР и Францией вызвало категорический протест НКИД, и 13 марта 1926 г. замнаркома Литвинов обратился с письмом лично к Сталину, копия — членам Политбюро и зампредседателя ОГПУ В.Р.Менжинскому:

1. Коллегия НКИД просит Политбюро утвердить ее постановление о немедленном отстранении от участия в работах парижской делегации гр. Навашина, привлеченного т. Раковским в качестве переводчика.

2. Подробные сведения о личности Навашина Вам сможет дать т. Менжинский. Я считал бы достаточным, однако, напомнить о следующих обстоятельствах. Навашин, бывший кадет, был выпущен нами за границу в 1918 году по ходатайству т. Красина или кого-то другого в качестве уполномоченного нашего Красного Креста. Очутившись за границей, Навашин тотчас же перекинулся к белым, выдав им заграничное имущество Красного Креста. По окончании блокады или, скорее, в период Генуэзской конференции Навашин вновь решил поискать заработка у нас и для этой цели связался с известным шантажистом Маркотуном[538]. По неизвестным нам соображениям, ему затем было разрешено вернуться в СССР, где он устроился, если не ошибаюсь, в каком-то из наших банков. В настоящее время он почему-то вновь очутился за границей и пристроился к нашей делегации.

3. НКИД не может питать никакого доверия к этой личности и сильно опасается, что, работая хотя бы в качестве переводчика, Навашин сможет держать в курсе работы делегации как французов, так и белогвардейские круги. НКИД считает нужным его немедленное отстранение даже в том случае, если делегация не сможет найти ему сразу заместителя.[539]

Постановление «о немедленном отстранении от участия в работах Парижской делегации гр. Навашина» было утверждено проведенным 15 марта опросом секретарей ЦК.[540] Навашину пришлось вернуться в Москву, и, хотя в конце того же года Банк для внешней торговли выразил желание командировать его во Францию «для работы в качестве заведующего финансовым бюро Эйробанка», получить разрешение чекистского ведомства оказалось не так-то просто. Дважды, 29 декабря 1926 г. и 16 марта 1927 г., комиссия по проверке лиц, едущих за границу по командировкам госучреждений, отказывала «бывшему кадету» и лишь 6 июля 1927 г. согласилась, наконец, выпустить его из СССР.[541]

Вскоре Навашин занял пост директора советского “Banque Commerciale Pour l’Europe du Norde” (на avenue de I’Opera, 26 в Париже), из 100 тыс. акций которого половина принадлежала Госбанку, 49 650 — Внешторгбанку, а остальные — членам правления, у которых предусмотрительно, на случай увольнения, «отобрали доверенности о переуступке» формально принадлежавших им ценных бумаг. Но, хотя «Эйробанк» именовали «навашинским», сам директор ничего не решал, а занимался более «серьезными» вопросами. Неизвестно, на каких условиях выпустили его в Париж, где он восстановил свое членство в масонской ложе, но, забыв прежнюю скромность, «важный, почти величественный»[542] Навашин играл во Франции, как уверял бывший секретарь правления банка Н.П.Крюков-Ангарский, роль «микрофона и рупора» полпредства, одновременно являясь секретным «корреспондентом» ОГПУ!

Навашин, если верить Крюкову-Ангарскому, занимался не только изучением и анализом зарубежной прессы, составлением экономических отчетов или деловыми переговорами, большей частью предварительного характера, с французскими компаниями и госучреждениями, в контактах с которыми были заинтересованы в Москве, но и проникновением в качестве агента влияния и для сбора информации в местные финансовые и торгово-промышленные круги с подготовкой «сводок разговоров» и выполнением личных заданий начальника контрразведывательного отдела ОГПУ А.Х.Артузова. Неудивительно, что В.Л.Бурцев писал в своей газете:

Д.С.Навашин всегда занимал преступную позицию служения советской власти «для блага России». Он был из числа тех, кто энергично работал над признанием советской власти в Англии и Франции. Поэтому люди, подобные Д.С.Навашину, несут тяжкую ответственность перед родиной за сохранение большевистской власти и за все преступления, совершенные ею в России… Это один из деятельнейших помощников большевиков за границей в их больших и малых делах.[543]

Бурцев вспоминал, что, недовольный его обвинениями, Навашин несколько раз приходил к нему в редакцию «Общего дела» с целью объясниться. В разговорах он не отрицал, что большевики пролили «море крови», осуществляли массовые аресты, высылки, небывалые гонения на печать и другие преступления, перед которыми бледнеет все, что было известно о деятельности царских жандармов и охранников. Навашин соглашался даже с тем, что похищение генерала Кутепова является делом рук чекистов, но считал это неизбежными «издержками» и верил в скорый «расцвет свободной России».[544]

Навашин доказывал, что ради тех грандиозных изменений в стране, которые проводят большевики, он должен поддерживать их власть, но решительно возражал Бурцеву, когда тот обличал его как «помощника чекистов». Собеседники так и не смогли переубедить друг друга. «Наши споры, — вспоминал Бурцев, — внешне носили спокойный характер, но по существу они были очень резки. Когда я в последний раз встречался с Навашиным, я предупредил его, что снова в печати повторю о нем то, что говорил ему лично и что раньше писал, и предложил ему, если он хочет, вызвать меня на какой угодно третейский суд, и я там буду поддерживать свои обвинения». После этого Бурцев разразился очередной гневной статьей против «советского банкира», в которой, проводя тезис: «кто с большевиками, тот с ГПУ», предлагал Навашину признать, что «он все время говорит только от имени ГПУ»[545].

Впрочем, в докладе от 3 ноября 1929 г., адресованном Орджоникидзе, член президиума ЦКК Ройзенман, сетуя на то, что из 58 служащих парижского банка лишь пятеро командированы из СССР, а остальные набраны на месте, указывал и на подозрительную фигуру «некоего Навашина», который, мол, «находится за границей с начала войны, в прошлом — член масонской ложи, либеральствующий кадет, имеются данные о его связи с французской охранкой», — и «этот человек держит в своих руках большинство секретов нашей коммерческой и другой (выделено мной — В.Г.) работы во Франции».[546] Удивительнее всего, замечал Крюков-Ангарский, что Навашин знает о намерении Ройзенмана откомандировать его в СССР и не смущается: «Очевидно, в его руках тоже есть козыри… Интересно, кому будет принадлежать следующий ход в этой интересной игре».[547]

Ход сделал Навашин[548], который отверг приглашение вернуться в Москву и, не поднимая лишнего шума, влился в ряды невозвращенцев, хотя, возможно, и на «специальных» условиях, оговоренных с его «покровителями» из ОГПУ. Во всяком случае, Навашин, отмечал Валентинов, «не превратился, как мы все, в скромного эмигранта. Он явно не нуждался в средствах, жил очень широко, имел огромные связи всюду (его другом был, например, de Monzi)…». Кстати, небезынтересно, что первым указание быть «осторожным» в отношениях с Навашиным дал Валентинову не кто иной, как Е.А.Менжинский — племянник тогдашнего председателя ОГПУ, служивший в импортном директорате парижского торгпредства.[549]

Оказавшись на положении невозвращенца, «досточтимый мастер» Навашин, масон 30-й степени, играл видную роль в деятельности Великой ложи Франции[550]. Он состоял также консультантом Хлебной синдикальной палаты и ряда крупных предприятий, включая, например, автомобильное общество “Matford”, но совершенно не показывался в эмигрантских кругах и, никак не проявляя оппозиционных настроений в отношении сталинского режима, писал во французской прессе исключительно на экономические темы. Но 25 января 1937 г. Навашин, гуляя, как всегда, утром с двумя собаками по Булонскому лесу, был убит — заколот стилетом. О его гибели писали все газеты[551], однако ни исполнителей, ни заказчиков убийства найти так и не удалось.

«После смерти Навашина, — вспоминал Валентинов, — ходили слухи, что он, внешне покинувший советскую службу и якобы отошедший от Москвы, на самом деле от нее не уходил, а, лишь маскируясь положением эмигранта, тайно выполнял очень важные поручения советской власти, в их числе покупку и отправку оружия испанским коммунистам. Ходил также слух, что Навашин, по настоянию ГПУ, стал сотрудником Intelligence Service, но в этом положении двойного агента запутался, не угодил ГПУ и был им убит. L’Humanite — центральный орган французских коммунистов, стремясь отвлечь от мысли, что к убийству может иметь отношение ГПУ, рьяно и до смешного малоубедительно доказывало, что он убит Гестапо».[552]

Хотя Анатоль де Монзи тоже высказывал подозрение, что гибель его русского друга является делом рук «кагуляров»[553] — членов французской профашистской организации, совершившей тогда несколько покушений, — согласно последней, хотя и официально неподтвержденной, версии, убийцей Навашина являлся «ликвидатор» Иностранного отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР П.И.Тахчианов[554]…

Еще одним свидетелем, который участвовал в процессе по делу Савелия Литвинова, но тоже отказался от возвращения на родину, был старший бухгалтер парижского торгпредства Семен Борисович Файнберг. Вызванный на экономическое совещание в Москву, он нашел предлог, чтобы не поехать, но, поскольку служил за границей с 1925 г., тут же получил уведомление о своем откомандировании в СССР. Файнберг опять не подчинился и, уволенный со службы 15 декабря 1930 г.[555], потом еще долго судился с торгпредством, добившись в конце концов возмещения произведенных из его жалования вычетов «на пятилетку».[556] «Мы подробно беседовали с г. Фейнбергом о предстоящих его разоблачениях, — заранее торжествовал Бурцев. — Его обещанным воспоминаниям мы придаем большое значение».[557] Увы, «разоблачения» бухгалтера так и не увидели свет…

Несмотря на оправдание Савелия Литвинова и его сообщников, злосчастные векселя по-прежнему оставались под арестом, ибо четвертый обвиняемый — Якоб Альшиц, директор Международного коммерческого банка в Берлине, — на судебный процесс не явился, из-за чего дело его выделили в отдельное производство. Предполагалось, что оно будет рассмотрено заочно 21 января 1931 г., но, ко всеобщему удивлению, находившийся в зале пожилой, благообразной внешности, господин в тяжелой шубе с бобровым воротником оказался не кем иным, как самим подсудимым, который, посчитав, что ему уже ничего не грозит, приехал в Париж. Не прошло и пяти минут, как Альшиц был взят под стражу и заключен в столичную тюрьму «Консьержери» (“La Conciergerie”). Но его защитники — Моро-Джиаффери и Долинер — обратились к суду с ходатайством об условном освобождении банкира[558], и, несмотря на энергичные протесты торгпредства, два дня спустя Альшица выпустили на волю[559].

Поэтому, вернувшись 30 января к «делу С.Л.», Политбюро поручило его ведение «комиссии в составе тт. Озерского[560], Крестинского и Дволайцкого[561]»[562], но уже осенью, 31 октября, возложило «разрешение вопросов, связанных с процессом, на тт. Крестинского и Элиаву»[563], который — в связи с разделением еще в ноябре 1930 г. Наркомата внешней и внутренней торговли СССР на Наркомат снабжения СССР во главе с Микояном и Наркомат внешней торговли СССР во главе с Розенгольцем — занял должность заместителя последнего. Столь долгая проволочка с разрешением «дела С.Л.» объяснялась тем, что суд над Альшицем дважды откладывался[564], и процесс начался лишь 20 июня 1932 г. От вердикта присяжных заседателей вновь зависела судьба 25 млн. франков, и, так как при оправдании банкира векселя освобождались из-под ареста с предъявлением их к оплате, торгпредство сделало все, чтобы взять реванш.

Но в составе адвокатов произошли существенные изменения, ибо в связи с недовольством в Москве деятельностью Андре Бертона в палате депутатов, ЦК ФКП не выставил его кандидатуру на очередные парламентские выборы, из-за чего «красный миллионер», как писала эмигрантская пресса, «обиделся, покинул партию и вернулся в свое первобытное буржуазное состояние». В беседе с корреспондентом одной из парижских газет Бертон заявил, что остается «восторженным поклонником русской революции», но, не желая создавать трудности своим вчерашним товарищам в Париже, где он состоял коммунистическим депутатом от XIII округа, выставит свою кандидатуру на Ривьере от департамента Вар как независимый кандидат. Увы, Бертона обошел его соперник — социалист…[565]

Поэтому торгпредство в суде представляли «громогласный» Анри Торрес и «ветераны» — «моложавый и изящный» Морис Гарсон и по-прежнему говоривший по-французски с сильным акцентом Александр Грубер, которые находились под неустанной опекой все того же «пухлого» Членова, «любезничавшего решительно со всеми». Подсудимого, обвинявшегося в использовании подложных документов и мошенничестве, защищали Моро-Джиаффери, вызывавший, как отмечала пресса, «целые бури страстей своим красноречием», и столь же горячий Долинер.[566]

Среди присутствовавших в полупустом зале Дворца правосудия особое внимание привлекали «широко улыбающийся и чем-то довольный» Навашин, которого снова вызвали в суд в качестве свидетеля, и сидевший между двумя жандармами Альшиц — «плотный, хорошо одетый господин с бритым усталым лицом, аккуратно зачесанными поверх лысины седыми волосами, острым взглядом черных глаз из-под полуопущенных тяжелых век, с кольцами на пухлых молочно-белых руках и золотой цепью на темно-синем жилете».

В четверть второго судьи в красных мантиях заняли свои места, после чего председательствующий, советник Девиз, в течение не менее двух часов разъяснял присяжным суть дела, отметив между прочим, что до революции подсудимый «был в Петрозаводске одним из самых деятельных членов еврейской общины и большим благотворителем и что состояние его в России, где он служил директором мыловаренных предприятий Жукова, оценивалось в 25 миллионов золотых рублей».

В ходе допроса Альшиц показал, что его давний знакомый Марк Иоффе как-то сообщил ему о советских векселях, на учете которых можно «хорошо заработать», но для приобретения которых не хватает 100 тыс. марок. Поскольку дела Альшица находились тогда в упадке, он, мол, рассказал об этом своей жене, у которой сохранился капитал в 25 тыс. долларов — приданое их дочери, и супруга нашла-де заманчивым такое вложение денег. Впрочем, иных объяснений от подсудимого, уверенного в своем оправдании и подыгрывавшего сообщникам, никто и не ожидал.

Всех гораздо больше интересовало, в пользу кого даст показания Навашин, ставший уже невозвращенцем. Но, оставив службу в советском банке, тот, возможно, еще поддерживал какие-то отношения с Москвой и, во всяком случае, на суде показывал не в пользу Альшица. При одобрительных кивках юрисконсультов полпредства и торгпредства «плотный, немного подслеповатый, говорящий с большой легкостью» Навашин ловко парировал выпады защитников подсудимого, уверяя, будто доверенность Савелия Литвинова являлась «ограниченной» и не давала ему права выписывать векселя.

Но текст доверенности говорил об обратном, а выступивший следом коммерсант Е.М.Немировский утверждал, что советские векселя учитывались почти исключительно на «черной бирже», где у посредников их можно было скупить «за гроши» — треть их номинальной стоимости. На указание Навашина, что большевики не платили больше 15–20 % за учет векселей, которые не выписывались более чем на полгода, Немировский горячо возразил:

Это неправда! Я сам учитывал советские векселя сроком на 9 и 12 месяцев.

Прежде чем купить что-нибудь, большевики сначала выписывают векселя на 18 месяцев или на 2 года (я видел такие векселя) и спускают их на черной бирже, отдавая иногда свыше 30 %. Отрицать этого г. Навашин не может. Пусть он скажет, где советские векселя учитывались из 15 %, кроме его собственного банка?

В ответ Навашин только молча пожал плечами, а администратор Центрального коммерческого банка Моннье заявил суду, что подлинность векселей не вызывала у него особых сомнений. Тем более, что владелец банка, Михаил Гольцман, показал бумаги Навашину, и тот, ужаснувшись их учетной стоимости, сокрушался, что «придется Советам заплатить». Но, вызванный повторно к свидетельскому барьеру, Навашин отрицал данный факт: «Никогда ничего подобного я никому не говорил». А Торрес заметил: «Гольцман — мошенник. Он был выслан из трех стран за преступления. Какое доверие можно придавать его словам?»

Противоречивые заявления свидетелей окончательно запутали присяжных, но им еще предстояло выслушать сенсационные показания доктора Розенфельда («коренастого седого господина, с козлиной бородкой, в очках»), примыкавшего тогда в рейхстаге к фракции независимых социалистов[567], который поведал о своих тайных переговорах с Савелием Литвиновым и его представителем Григорием Каганом, затребовавшими 1 млн. марок за свое признание о поддельности векселей. Правда, говорил Розенфельд:

Впоследствии, когда мне показали фотографии Литвинова, я затруднился признать в них человека, который был у меня с Каганом. Но повторяю: я убежден, что у меня был Литвинов. Литвинов всецело подтвердил мне заявление Кагана. Подтвердив его, он, однако, понял, что сделал ошибку и спросил меня, намерен ли я его заявлением воспользоваться. Я ответил ему, что, конечно, воспользуюсь. Тогда он и Каган высказали недовольство и ушли в большом возбуждении.[568]

Хотя Моро-Джиаффери тут же упрекнул Розенфельда в нарушении адвокатской этики, тот, побагровев, возмущенно запротестовал:

Я — 25 лет адвокат, я — старый нотариус, я — бывший прусский министр юстиции. Как нотариус, я — чиновник, и мое начальство нашло мои действия совершенно правильными. Дело шло о раскрытии преступления. Литвинов и Каган не были моими клиентами. Профессиональной тайны я не раскрывал. Моя репутация в Германии не хуже, чем репутация господина защитника во Франции.

В ответ Моро-Джиаффери зачитал соответствующее положение закона, доказывавшее, что нотариус все-таки нарушил его, а Торрес, напротив, разразился пламенной речью, в которой восхвалял Розенфельда «за то, что он всегда был пацифистом и имел смелость еще недавно выступить против Гитлера в суде». Поскольку в шумную перепалку включились и другие адвокаты, председатель объявил перерыв, после которого показания Розенфельда[569]подтвердила его секретарша, хотя Григорий Каган, письмо которого было также оглашено, уверял, будто все это — «советская провокация».

На третий день процесса суд заслушал письменные показания «человека со слуховой трубкой» — невозвращенца Файнберга, присланные из Виши, где он проходил тогда курс лечения. Бухгалтер утверждал, что в мае 1930 г., по поручению главного директора финансово-коммерческого управления торгпредства А.А.Трояновского, встретился с Иоффе, которому предложил за векселя 2 млн. франков наличными. Но маклер от сделки отказался и, узнав об этом, Трояновский якобы сказал: «Теперь все усилия будут направлены к тому, чтобы за крупную сумму вынудить у Савелия Литвинова сознание, что все, выданные им, по приказанию начальства, векселя были безденежны».[570]Файнберг просил также учесть, что:

Во-первых, каждый ответственный советский работник теряет свой человеческий облик и становится, в лучшем случае, рабом, слепо выполняющим приказания начальства независимо от того, моральны или аморальны эти приказания.

Во-вторых, общечеловеческая психика и мораль совершенно неприменимы к оценке действий, показаний и выступлений советских служащих за границей.

Для культурного человека советская психика совершенно непонятна. Но именно с точки зрения этой психики должны рассматриваться все поступки советских служащих, связанных даже в своем домашнем обиходе непрерывной ложью и окруженных крепким кольцом агентов ГПУ даже вне пределов СССР.

Далее выяснилось, что за три дня до начала суда Л ютц-Блонд ель сделал попытку сбыть векселя за 9 миллионов франков. «Значит вы сомневались в их подлинности?» — атаковал его Торрес. «Нет, — возразил Лютц-Блондель, — я сомневался и продолжаю сомневаться в платежеспособности и честности большевиков и потому хотел получить хоть что-нибудь». Было оглашено и письмо англичанина Симона, подтверждавшего, что он не вносил никаких денег за векселя, но Иоффе пообещал-де ему заплатить, если он заявит обратное.

Затем показания дал еще один немецкий адвокат, давний юрисконсульт берлинского торгпредства и бывший депутат рейхстага от социал-демократов, доктор Оскар Кон. Высокий коренастый блондин «с мясистым красным лицом, в золотых очках, с растрепанной буйной шевелюрой», он долго вертел в руках векселя, ощупывал их со всех сторон, подносил к «подслеповатым глазам» и, наконец, вынес свой вердикт: «Это абсолютно подложно». После такого заключения между адвокатами сторон вновь разгорелись бурные прения, а Торрес, заглушая всех своим мощным голосом, объявил: «Господа присяжные, перед вами картина шантажа с целью вынудить деньги у Москвы на том основании, что в дело замешано имя брата высокого советского чиновника».

Вспомнив, наконец, об Альшице, присяжные заслушали свидетелей его защиты, в том числе бывшего сенатора Судебного департамента при Временном правительстве И.Б.Гуревича, представителя беженского комитета при Лиге Наций А.Д.Чаманского, банкира Л.О.Левинсона-Левина, а также письменные показания известного общественного деятеля и опытного юриста Г.Б.Слиозберга: все они лично знали подсудимого и давали о нем самые лестные отзывы.

Четвертый день процесса был посвящен выступлениям представителей сторон, и говоривший около трех часов Морис Гарсон доказывал, что необходимых средств на учет векселей ни у кого из членов преступного сообщества не было. «Ваши предшественники ошиблись, — убеждал адвокат присяжных. — Они оправдали мошенников, потому что их увлекли речи Моро-Джиаффери и Кампинчи, которые призывали оправдательным приговором дать пощечину советской власти. Этой ошибки вы, конечно, не повторите».

Торрес, почти не касаясь фигуры подсудимого, также рассуждал о необходимости очистить дело о «шайке шантажистов» от всяких политических симпатий и антипатий. Но, посчитав его речь «непристойной», «грубой и низкопробной рекламой советской власти», репортер «Возрождения» замечал, что Торрес явно переборщил и, забыв о чувстве меры, вкусе, приличиях и даже элементарной добросовестности, оказал тем самым медвежью услугу своим клиентам. «Ваш приговор, господа присяжные, — внушал им адвокат, — должен показать подлинное лицо Франции, беспристрастное и справедливое.

Судьба Альшица нас не интересует, нам нужен принципиальный приговор». Но после речи Торреса советские юрисконсульты долго шушукались, и вид у них был явно озадаченный.[571]

Очередное заседание суда началось с дополнительного осмотра присяжными злополучных векселей и оглашения телеграммы из Берлина, в которой Савелий Литвинов категорически опровергал показания Розенфельда, уверяя, что якобы никогда не был у него и ни лично, ни через третье лицо не связывался с ним. Затем выступил прокурор Годель, который был краток: Векселя подложны, Альшиц виновен. Присяжные на предыдущем процессе ошиблись. Нынешние присяжные вольны в своем решении, они не должны повторить той же ошибки. Франция справедлива ко всем — это не суд над советской властью. Литвинов и прочие — мошенники.[572]

Вслед за прокурором суд заслушал речи защитников, но если Долинер ограничился изложением лишь участия своего подзащитного в рассматриваемом деле, то Моро-Джиаффери разразился страстной речью, вполне соответствовавшей его взрывному корсиканскому темпераменту, которая продолжалась три с половиной часа без перерыва. «Вас призывают, господа присяжные, — говорил Моро-Джиаффери, — вынести приговор, который явится порицанием приговору ваших предшественников. Вас призывают тем самым осмеять французское правосудие и дать повод самим же большевикам заявить, что оно бессмысленно…» Адвокат напоминал, что ни на одной из пяти фотографий, предъявленных Розенфельду, он не узнал Савелия: «Как он мог не узнать человека, беседовавшего с ним несколько часов? Если Розенфельд рассказывает правду об этом свидании, то спрашивается, Литвинов ли был у него? Не стал ли доктор Розенфельд жертвой провокации?»:

Альшиц отказался от последнего слова, и председатель зачитал присяжным пятнадцать вопросов относительно подлинности векселей и виновности подсудимого в подлоге и мошенничестве. Удалившись в совещательную комнату, присяжные отсутствовали сорок минут, и, вернувшись, огласили свой вердикт: «На все вопросы мы ответили отрицательно». Председатель суда объявил взволнованному Альшицу, что он свободен, и, низко поклонившись присяжным, оправданный банкир торопливо покинул зал, а представители гражданского истца вновь потребовали наложения секвестра на векселя. Но после недолгого совещания суд огласил свое решение: «Ходатайство о секвестре отклонить. Векселя вернуть законным владельцам».

Хотя 9 декабря 1932 г. кассационная инстанция оставила без последствий жалобу поверенного торгпредства[573], 8 мая 1933 г. в коммерческом суде департамента Сена началось очередное рассмотрение претензий Лютц-Блонделя и Иоффе (требовавшего еще 2 млн. франков в качестве возмещения «убытков») и встречного иска советской стороны.[574] Но еще в конце апреля полпред Довга-левский посетил директора политического департамента МИД Франции для вручения ему краткой «памятной записки», подробной письменной справки по делу и копии данного прокуратурой обвинительного заключения, которое было «крайне неблагоприятно для С.Литвинова и его сообщников».[575]

В переданной справке подчеркивалось, что следствие «проверило пункт за пунктом все утверждения обвиняемых, которые были признаны лживыми». Таким образом имел место «грубый подлог, в котором главным козырем злоумышленников был именно тот факт, что векселя систематически носили имя, принадлежащее члену правительства СССР», и мошенники были уверены, что Москва «заплатит во избежание скандала». И, хотя «не только следователь и прокуратура Сены, но также и Камера предания суду и Генеральная прокуратура были убеждены, что дело идет о подлоге и мошеннических проделках», процесс над Литвиновым и его компаньонами был превращен защитой в «политический митинг», а «фаланга русских эмигрантов и перебежчиков», дефилируя перед судом присяжных, обвиняла большевиков «во всех возможных преступлениях и во всех смертных грехах». В итоге «мошенников» оправдали, берлинское торгпредство оказалось жертвой «жульнического сговора своего бывшего доверенного», а вопрос о «недействительности векселей…остался открытым».[576]

На замечание Довгалевского о том, что французское правосудие уже многократно доказывало свою «предвзятость» по отношению к СССР в споре о векселях Литвинова, директор политического департамента неожиданно согласился: «МИД имеет возможность проявить интерес к этому делу».[577] Но, хотя очередное судебное разбирательство затянулось до поздней осени, 27 ноября 1933 г. заместитель торгпреда С.А.Мурадян ликующе телеграфировал в Москву: «Дело разрешено в нашу пользу, векселя признаны ничтожными».[578]

Но Лютц-Блондель и Иоффе не сдались и подали апелляционную жалобу, к рассмотрению которой приступили лишь 24 января 1935 г.: со стороны истцов выступали Моро-Джиаффери и Долинер, от торгпредства — Анри Торрес, Морис Гарсон и Грубер.[579] А уже 28 февраля парижский торгпред Дволайцкий уведомил начальство: «Процесс о фальшивых векселях Савелия нами сегодня выигран в апелляционном суде. Едва ли мошенники пойдут в кассационные инстанции».[580] Поэтому, извещая 2 марта Поскребышева («для контроля» Политбюро) о том, что «дело о фальшивых векселях Савелия Литвинова» можно считать «окончательно выигранным», довольный Крестинский резюмировал:

Правда, у противников остается еще возможность подать жалобу в кассационный суд, но это дело безнадежное, так как кассационный суд может отменить решение лишь при наличии серьезных формальных нарушений, и наши противники вряд ли станут тратиться на кассационную жалобу.[581]

В период оккупации Альшиц и Иоффе как евреи были заключены в концлагерь Драней, откуда в 1943 г. первого депортировали в Освенцим, а второго — в Майданек…

Что же касается дальнейшей судьбы Литвинова младшего, то о ней, увы, неизвестно. «Ты всегда верил в чудо, в кривую, которая, действительно, как всегда, вывозила», — написал ему некогда старший брат. Вывезла ли «кривая» Савелия, когда почти вся Европа оказалась под фашистской пятой? Успел ли он с семьей бежать за океан или погиб в газовой камере? Вычеркнув брата из памяти, Максим Литвинов никогда не рассказывал о нем даже своим детям…

Несмотря на объявление невозвращенцев «вне закона» и грозивший им расстрел, не прошло и трех месяцев после заочного суда в Москве над Беседовским, как его примеру последовал еще один дипломат столь же высокого ранга. Им оказался советник полпредства СССР в Швеции, бывший управделами НКИД, Сергей Васильевич Дмитриевский, который в поисках «русской идеи» прошел извилистый путь от народничества к большевизму и, через «национал-сталинизм», «бонапартистского типа “цезаризм”»[582] и младо-росский легитимизм, к восхвалению гитлеровского нацизма…

Дмитриевский родился 12(24) августа[583] 1893 г. в уездном Холме, на реке Угерке — притоке Буга, Люблинской губернии Царства Польского в семье преподавателя гимназии[584]. Но, хотя дед юноши принадлежал к духовному сословию и служил дьяконом, свой первый сознательный «протест» Дмитриевский связывал с именем отлученного от церкви Л.Н.Толстого, который, по его оценке, «разбудил» новое «поколение интеллигентов» и «психологически», говоря о влиянии личности, «больше подготовил русскую революцию, чем Ленин и прочие вожди». Толстой, пояснял Дмитриевский, видел в революции «отвратительное насилие», но «его “Исповедь”, его “Царство Божие внутри нас”, его “Не могу молчать” были для нас откровением». Юные бунтари «проходили мимо» чуждой им теории непротивления злу, ибо «слишком много несправедливости видели» и «хотели бороться», но их «подымала критическая мысль» писателя, «его призыв к личному подвигу».[585]

Смерть ушедшего из дому Толстого потрясла Дмитриевского. Но, хотя гимназическое начальство, разрешив учащимся посмотреть кадры похорон яснополянского мудреца в местном кинематографе, взяло с них обязательство «ничем себя “не проявлять”», — когда лицо Толстого показалось на экране, они, «не сговариваясь, как один человек, встали — и так простояли всю картину». Через несколько дней семнадцатилетний Дмитриевский «бросил школу, ушел из дому» и, как утверждал, исколесил почти всю Россию:

Делал всё, что попадется. Писал в газетах[586], читал лекции, выступал с куплетами в кинематографах, работал наборщиком, заведовал антиалкогольной выставкой. И жадно наблюдал жизнь. В трактирах третьего разряда, где воздух острее, чем где бы то ни было, вместе с тяжелой сивухой и надрывной русской песней пропитан гнетущей тоской о потерянной жизни, — я видел, как плакали, как дети, бородатые крестьяне. Я был в Сибири — и видел русский голод. Брошенные деревни, вымершие дома, изуродованных детей, ужасающие распухшие трупы. И видел тупых чиновников, которые ничего не хотели знать о голоде, которые в своих донесениях центру сообщали о «легком недороде», отказывались, когда не было еще поздно, от продовольственной помощи — и штрафовали газеты, пытавшиеся робко говорить о надвигавшемся бедствии. Тогда же я впервые соприкоснулся с партией социалистов-революционеров.[587]Но, хотя «сухие формулы марксизма» казались Дмитриевскому «чуждыми — будто написанными на иностранном языке и не для народной России»[588], в мае 1911 г. его фамилия появилась в «Сводке агентурных сведений по Саратовской губернии по РСДРП», составленной при Поволжском районном охранном отделении Департамента полиции. Агент охранки сообщал, что 20 апреля в степи, около Французского завода, состоялось нелегальное собрание с участием полутора десятка рабочих, созванное неким Василием Кочетовским и «сыном статского советника Сергеем Васильевым Дмитриевским (уволенным из гимназии)». Названные лица, говорилось в сводке, «имеют целью организовать из рабочих кружок для самообразования, чтобы таким путем подготовить в будущем сознательных работников; они же берут на себя и обязанности лекторов». А четыре дня спустя Дмитриевский был опознан в числе участников совещания на квартире одного из подпольщиков: «разговор шел о продолжении издания журнала “Поволжская дума”»[589], являвшегося легальным органом Царицынской группы РСДРП.

Но от эсдеков юноша быстро переметнулся к эсерам, и, как указывалось в очередной сводке охранки, присутствуя 25 сентября на их конспиративном собрании, выразил желание вести «обзор рабочей жизни» в газете, которая «должна служить целям партии социалистов-революционеров».[590] Впоследствии Дмитриевский отмечал, что «партия была уже разгромлена», «крупные люди» находились либо за границей, либо в Сибири, и те, с кем он встречался, «были простыми, но честными, убежденными людьми из рабочей среды», не успевшими, правда, много дать ему «в смысле количества мыслей и впечатлений», ибо «доверие к провокатору погнало их в тюрьму».[591]

Сам Дмитриевский, пережив несколько кратковременных арестов и отсидев в 1912 г. около шести недель за решеткой[592], предпочел сменить «университет жизни» на «университет-школу»[593]. Поступив для этого в последний класс гимназии в уездном городке Дубно Волынской губернии[594] и сдав в 1914 г. выпускные экзамены, Дмитриевский был зачислен на юридический факультет Петербургского университета, но параллельно с учебой «работал при Вольном экономическом обществе» и в «прессе, русской и заграничной». Накануне революции он уже «готовился к профессуре»[595], специализируясь по государственному праву, и усердно занимался в архивах МИД и Правительствующего Синода, изучая документы по истории общественных движений конца XVII — начала XVIII веков.

С 1915 г. Дмитриевский служил также в Центральном Военно-промышленном комитете, в котором, по его словам, занимал должности «помощника секретаря, помощника заведующего отделом по приисканию и распределению рабочей силы для промышленных предприятий, помощника заведующего статистико-справочным бюро комитета и Совета съездов представителей промышленности и торговли, редактора ежегодника “Торгово-промышленный мир России”, заведующего отделом печати и редактора “Известий Центрального Военно-промышленного комитета”, заведующего канцелярией и помощника особоуполномоченного комитета на Северном фронте»[596]. Но формально отделом печати руководил опытный журналист Н.М.Волковыский, который, вспоминая — почти через полтора десятка лет — своего помощника, описывал Дмитриевского так:

Худощавый, с умным тонким лицом, с лукаво, а порой услужливо улыбающимися из-за очков глазами. Выдержанный, едва-едва вкрадчивый, чрезвычайно старательный, всегда готовый помочь, заменить, сделать за своего шефа его работу. Очень популярный среди служащих Центрального комитета, Дмитриевский не располагал, однако, к чрезмерной откровенности и дружеской интимности. Было что-то неприятное в его улыбке, в блеске глаз… В его манере говорить, завязывать отношения с людьми, во всем складе его мышления была странная смесь внешнего доброжелательства и затаенной осторожности, которую он прикрывал легкой, едва заметной насмешливостью по адресу людей, либо ниже его стоящих, либо в этот момент отсутствующих.[597]

После свержения монархии, встреченного Дмитриевским восторженно, но впоследствии заклейменного им…«февральской изменой»[598], он «около месяца работал при общественном градоначальстве»’[599] и тем же летом делился своими впечатлениями:

Кем-то был пущен слух, что «старые» паспорта недействительны. И вот общественное градоначальство осаждалось толпами измученных людей, целые дни простаивавших в очереди, чтобы получить «новый вид». В день выдавались сотни бумажек: «такому-то предоставлено беспрепятственно проживать…» Мы, случайные работники нового градоначальства, сбивались с ног. И длилось это долго, пока кто-то, наконец, не догадался и не было сообщено через газеты, что прежние паспорта действительны.[600]

Затем Дмитриевский служил «недолго в Министерстве продовольствия»[601]и, наконец, целиком сосредоточился на «литературно-политической работе»[602]. Тем более, что в годы войны он сблизился с депутатом 2-й Государственной думы от Самарской губернии земским учителем К.Ф.Вознесенским, через которого «попал в окружение центра народно-социалистической партии», а это, по его определению, были «люди, в которых горел еще огонь старой идеалистической русской интеллигенции»[603]: С.П.Мельгунов, В.А.Мякотин, А.Б.Петрищев, А.В.Пешехонов и другие. Вместе с ними Дмитриевский участвовал в создании и вошел в редакцию новой ежедневной газеты «Народное слово»[604], ставшей летом 1917 г. центральным органом Трудовой народносоциалистической партии[605]. Избранный в ее столичный комитет и введенный в редакцию известного либерально-народнического журнала «Русское богатство», Дмитриевский состоял также членом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, а с июля числился еще и комиссаром Временного правительства при армиях Кавказского фронта, куда, правда, так и не выбрался «по создавшимся обстоятельствам»[606].

Присутствуя на заседаниях Демократического совещания и Временного совета Российской республики, Дмитриевский провел «несколько дней, с утра до вечера, в старой Александринке»[607], а потом — в мраморном зале Мариинского дворца, и, восхищаясь «одной из самых блестящих речей Керенского», писал, что в «затхлую атмосферу мрачной русской действительности ворвался солнечный луч просыпающейся веры в светлое будущее»[608]. Но всего две недели спустя власть в Петрограде захватили большевики, хотя буквально накануне Дмитриевский грозился, что «и железом и кровью будет встречена всякая попытка сделать нашу родину рабой отечественных или германских самодержцев»[609]. А еще раньше в статье «Тебе, Россия…» он взволнованно писал:

Россия… Из всех слов, с детства запавших мне в душу, нет ни одного, которое было бы так близко и так понятно, как это. От него можно плакать. С ним легко умирать. Оно так же свято, как молитва. И, может быть, одно только так же радостно звучит — нежное слово мать. Порой я забываюсь… И мне кажется, что за моими плечами — десятки, может быть, сотни лет, что я прожил не одну жизнь. Был всюду. Из края в край исходил тебя, моя необъятная родина. Слышал твои грустные песни. Видел слезы твоего народа. Как несчастна, великая страна! Как печально, твое прошлое!..[610]

Напоминая, что после варягов Русь «разоряли печенеги, половцы и литовцы», и более двухсот лет она «стонала под игом татар», сбросив которое, «попала в другую неволю — в неволю собственных царей и господ», Дмитриевский обращался к сегодняшним дням «любимой» родины и в столь же патетическом тоне взывал:

Ты забыта, ты оставлена всеми, ты гибнешь, несчастная Россия. Гибнешь от предательства одних, от слабости и равнодушия других. Свои и чужие руки толкают тебя в пропасть позора и унижений. И враги твои видят уже тебя поруганной, растоптанной, разодранной на части. Ты гибнешь, великая Россия!

А где же твои вожди? Где герои? Они есть, но их так немного. Тоже оплеванные, тоже униженные, они бессильны противостоять разбушевавшейся темной стихии низких страстей и инстинктов. И лучшие люди твои со скорбью спрашивают себя: «И это народ, который мы любили?» И бывают минуты, когда и они, вероятно, начинают думать, что единственное, что им осталось, — это умереть за тебя.

И все-таки ты не погибнешь. Прозреет народ твой. Увидит, куда он идет. И ты воскреснешь, великая Россия. Как феникс из пепла, единая и могучая, встанешь ты, возрожденная к новой жизни. Так будет. Не может иначе быть, потому что ты — наша родина. Вне тебя нет для нас жизни. Ты нас родила — с тобою и мы погибнем. И все наши силы, все дорогое, все, вплоть до жизни — тебе. Тебе, Россия…

В другой статье — «Родина любимая», написанной уже после большевистского переворота, — Дмитриевский с такой же страстью заклинал сограждан:

И мы, в этот неописуемо страшный, трагический момент, когда рушится русская культура, растаптываются русские святыни, гибнет родная земля — в этот момент мы присутствуем при нарождении во всех слоях, во всех группах населения того великого, того огромного по своей силе, по своему значению чувства, которое до сих пор было почти чуждо, было полузнакомо нам:

— Чувства любви к родине.

Да. До сих пор мы родину свою не умели любить. Но сейчас, когда она гибнет, когда она умирает, разлагается, мы начинаем мучительно любить ее. Мы чувствуем себя уже русскими… Скоро мы скажем все: — Тебе, Россия, тебе наши мысли и силы, тебе все, что имеем, чем дорожим, потому что ты — наша родина, ты — наша любимая, выше, дороже тебя ничего для нас нет.[611]Позже, в своей нашумевшей «исповеди», Дмитриевский напишет: «Я был народником, “оборонцем” и националистом. Я активно, активнее многих, выступал против большевиков…»[612] И он, подтверждал Волковыский, был действительно в числе тех деятелей Центрального Военно-промышленного комитета, которые «вели отчаянную борьбу с большевицким захватом»:

В памяти хорошо сохранились два собрания, на которых мне пришлось председательствовать. В одном участвовали только служащие (человек четыреста) и большая рабочая группа. Резкая антибольшевистская резолюция была принята всеми голосами против одного (рабочие-большевики не голосовали). Дмитриевский подал свой голос вместе с нами.

Второе собрание объединило свыше тысячи человек служащих и делегатов-рабочих тех предприятий, которые были тесно связаны с Военно-промышленным комитетом; собрание, происходившее в одном из больших кинематографов на Невском проспекте, часто переходило в митинг: с рабочей стороны звучали большевистские ноты, нелегко было сдерживать разгоравшиеся страсти, — и в очень напряженный момент С.В.Дмитриевский попросил слова.

Я впервые слышал его тогда на ораторской трибуне. Он говорил внешне хорошо, с большой силой убеждения, с правильным учетом малоблагоприятной для интеллигенции, в той обстановке, психологии рабочей массы. Нам удалось провести направленную против большевиков резолюцию, на которой сошлось и большинство рабочих делегатов. Этим успехом мы были в значительной степени обязаны боевому выступлению Дмитриевского.[613]

Другой современник, В. В. Порту гадов, наблюдал его работу в редколлегии «Народного слова», где Дмитриевский выполнял «наиболее ответственные функции технического характера, заведовал информацией, выпускал газету, то есть дежурил в качестве ночного редактора, а также и писал за своей подписью статьи[614] на текущие политические темы, всегда в остро боевом антибольшевистском духе». В дни Октябрьского переворота и последующие недели, вспоминал Португалов, Дмитриевский «с яростью боролся против захвата власти большевиками; в особенности памятны мне дни, проведенные с ним вместе в редакции, когда происходили обстрелы юнкерских училищ, аресты юнкеров и пр.».[615]

Когда «Народное слово» закрыли в первый раз, а это впоследствии происходило неоднократно, но газета каждый раз выходила под новым названием («Трудовое слово», «Слово народа», «Слово в цепях», «Запретное слово», «Все то же слово», «Неумолчное слово», «Новое народное слово»), в статье, появившейся в эсеровской «Воле народа», Дмитриевский яростно бичевал ленинских «насильников и палачей», с неким мазохизмом повторяя, что «пусть они мстят, пусть насильничают», пусть будут новые жертвы, однако нет пути страшнее и гибельнее, чем соглашательство с большевиками:

Между ними и революционной Россией лежит пропасть. На дне этой пропасти — кровь, пролитая ими, все преступления, ими совершенные. И только один разговор может вести с ними революционная страна: разговор на языке пушек. Других разговоров с мятежниками и преступниками быть не может.[616]

Но уже 17(30) ноября, заслушав информацию о том, что «служащие Центрального Военно-промышленного комитета хотят бастовать», выбрали стачком и большинство из них «против новой власти», Петроградский Военно-Революционный Комитет (ВРК) постановил: «Членов редакции “Народное слово" Сергея Дмитриевского и Яроцкого арестовать и препроводить в Кронштадт».[617] За ними выслали отряд вооруженных матросов, явившихся в редакцию почти в одиннадцать часов вечера с вопросом: «А где у вас тут старший?..»[618]

Дмитриевский, который в качестве дежурного редактора выпускал очередной номер газеты (тогда она называлась «Трудовое слово»), и заведующий хроникой В.Я.Яроцкий были отконвоированы в Смольный, где в «приемной» следственной комиссии уже томились арестованные редактор «Воли народа» А.А.Аргунов, один из основателей эсеровской партии, и вызвавшийся сопровождать его сотрудник редакции С.Б. Фрид. Всю ночь Дмитриевский и его товарищи провели на стульях без сна, а с раннего утра в «приемную» стали приводить новых арестантов, в числе которых оказались городской голова Г.И.Шрейдер, тоже эсер, и гласные столичной думы, почти все состоявшие членами кадетской партии.

К вечеру начались допросы, и самое неприятное, отмечал Яроцкий, было сознание, что вчерашние соратники по борьбе с царизмом, «люди, которые обращаются к вам не иначе как к “товарищу”, в то же время пытаются подловить вас, “закутузить” вас поелику возможно и готовы усвоить все мыслимые методы царских жандармов для того, чтобы добиться желательных результатов». Хотя гласных думы, которые смиренно заверили следственную комиссию, что выступают против вооруженной борьбы с кем бы то ни было, милостиво отпустили, журналисты оказались не столь покладисты. Их допрашивал присяжный поверенный П.А.Красиков (старый большевик, некогда сидевший с Аргуновым в «Крестах»[619], а теперь оказавшийся по другую сторону баррикады в роли председателя следственной комиссии), об общении с которым Яроцкий писал:

Несмотря на наше категорическое заявление, что представители «Трудового слова» и «Воли народа» решили выступать перед «следователями» только коллективно, что нашим представителем для переговоров мы избираем тов. А.А.Аргунова, — он отказывался вызвать последнего, предлагал освободить то меня, то других поодиночке, не предрешая судьбы остальных. До поздней ночи затянулись переговоры, из которых господа «следователи» могли вынести только одно: от каких-либо показаний мы отказываемся и протестуем против дальнейшего задержания, рассматриваемого нами как явно недопустимое…[620]В заявлении, составленном арестованными, говорилось:

Мы констатируем, что предъявленное нам обвинение в напечатании воззвания <Временного правительства>, послужившее причиной нашего ареста, обращено только к нам — представителям двух социалистических газет: «Воля народа» и «Трудовое слово», между тем, как это воззвание попало в печать обычным порядком и помещено в ряде газет. Ввиду этого, констатируя отсутствие какого-либо определенного обвинения, мы протестуем против лишения нас свободы и требуем немедленного освобождения.[621]

На допросах журналистов присутствовал известный большевистский фрондёр, участник неудавшихся переговоров о создании многопартийного социалистического правительства, Д.Б.Рязанов, который, отмечал Фрид, «чувствовал себя неловко и настойчиво требовал нашего освобождения»[622]. Явившись в Смольный вместе с левым эсером В.Б.Спиро, он поднял «вопрос об арестованных публицистах право-эсеровских газет» и, ходатайствуя перед ВРК об освобождении Дмитриевского, Фрида и Аргунова, возмущался тем, что «двух из них держат под стражей за отказ давать показания при допросе».[623] Позже, описывая переговоры с главой следственной комиссии, Фрид вспоминал:

Мы все отказались от каких бы то ни было объяснений, но в порядке частной беседы осведомились у председателя Красикова, каково отношение власти к члену Учредительного собрания А.А.Аргунову, избранному от Смоленской губернии по списку социалистов-революционеров… Красиков замялся, тем более, что накануне член Учредительного собрания М.М.Винавер не был арестован, а обязался только «подпиской о невыезде».

Ознакомившись в дальнейшем с обстоятельствами задержания меня и тов. Яроцкого, члена редакции «Трудового слова», Красиков объявил, что мы все трое, то есть А.А.Аргунов, Яроцкий и я, — свободны. Другой же член редакции «Трудового слова» — С.В.Дмитриевский — задержан.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что нас всех, признающих, по их мнению, Временное правительство и напечатавших обращение Временного правительства по поводу срока открытия Учредительного собрания, объявляют врагами большевистской революции. «Раз вы признаете Временное правительство, — недоумевал Красиков, — значит вы — враги». — «Да, — ответил решительно А.А.Аргунов, — враги». — «Значит, вы — контрреволюционеры», — делал свои выводы Красиков. — «Вот что, — заявил А.А.Аргунов, — пока вы не освободите нашего товарища Дмитриевского, мы остаемся здесь».[624]

К полуночи утомленные и взволнованные журналисты были переведены в комнату № 71, где разделили скромный ужин с охранявшими их красногвардейцами и неожиданно присоединившимся к ним Спиро, который, иронизировал Фрид, «быстро уплетал бутерброд за бутербродом», после чего, «заверив нас в лучших чувствах, удалился».[625]

В ту же ночь, с 18 на 19 ноября, ВРК постановил: «1) Аргунова, С.Фрида и Дмитриевского оставить для расследования. 2) Яроцкого освободить».[626] На следующий день лаконичное сообщение об их аресте появилось в большевистской «Правде»[627], но члены ВРК еще несколько раз возвращались к вопросу об участи журналистов, согласившись теперь отпустить только Фрида, а «Аргунова и Дмитриевского задержать», ибо «эти лица являются ответственными работниками газет “Воля народа” и “Трудовое слово”»[628]. Но Фрид, как и Яроцкий, заявил об отказе покинуть своих товарищей, и ВРК принял решение «заключить в “Кресты” всех находящихся в Смольном журналистов»[629], что, правда, так и не осуществилось.

Хотя 19 ноября, вспоминал Яроцкий, «следственная комиссия пробовала вызвать нас всех», «трое из нас отказались», объяснив, что «мы и без того считаем себя свободными и задержаны, так сказать, из солидарности к нашему тов. Дмитриевскому. Последний же согласился пойти с тем, чтобы подчеркнуть свою солидарность с нами, и в своих показаниях это и сделал, добавив лишь, что считает себя ответственным за весь материал, публикуемый в газете, в качестве члена редакции и наравне с остальными членами ее».[630]

В этот и следующий день количество арестантов, содержавшихся в комнате № 71, увеличилось за счет водворенных в нее двух чиновников Госбанка, двух руководителей Всероссийского земского союза Северного фронта, двух членов редакции «Известий Комитета спасения Родины и Революции» и двух генералов — управляющего Военным министерством А.А.Маниковского и начальника Генерального штаба В.В.Марушевского, к которым затем прибавились еще семь офицеров. Хотя 20 ноября всех их перевели в тесную подвальную комнату, стены которой были густо усеяны тараканами, в ответ на протесты Красиков, смутившись, распорядился о водворении узников на старое место, но прежних «свобод» уже не было. Арестантам запретили хождение за кипятком в столовую Смольного, из-за чего возник острый конфликт с караульными, и вскоре в комнату ворвалась толпа возбужденных и агрессивно настроенных матросов: «Мы вам покажем, как обижать красногвардейцев!»[631]

Но 22 ноября, обсудив требование журналистов о том, чтобы их, наконец, выпустили из узилища, члены ВРК семью голосами против шести постановили: «1) Освободить сотрудников и редактора газеты «Воля народа» и др., взяв подписку с обязательством не уклоняться от суда. 2) Подвергнуть их военно-революционному суду».[632] Впрочем, свободу обрели не все. «Мы, — оправдывался Дмитриевский, — трое ушли, оставив в Смольном четвертого — А.А.Аргунова, который, как член Учредительного собрания, не мог дать большевикам подписку о явке на их суд.[633] Мы не остались потому, что наш протест в данном случае не достиг бы цели».[634] Но, освободившись из большевистского «пленения» в ночь на 23 ноября, Дмитриевский вовсе не собирался покорно ждать, когда его подвергнут суду…

Неизвестно, что больше повлияло на исход голосования членов ВРК — настырность «бузотёра» Рязанова, еще раньше грозившего, что не уйдет из Смольного, пока арестованных не отпустят[635], или опубликованное в тот же день заявление центрального комитета Трудовой народно-социалистической партии:

Редакция газеты «Народное слово», являющейся органом ЦК, за последние две недели три раза по приказам из Смольного подвергалась нашествию вооруженных людей. Три раза вносилась разруха в дело, которому служит газета, — совсем как в худшие времена царского деспотизма. Нашествия сопровождались самым возмутительным насилием. В первый раз редакция в буквальном смысле подверглась погрому: были взломаны ящики, рукописи были изорваны и разбросаны, деньги и все ценное было украдено. В последний раз были арестованы и увезены в Смольный дежурный редактор и заведующий хроникой, и были арестованы по совершенно случайному признаку, что они, а не кто-нибудь другой, в данную минуту присутствовали в редакции. Свободу слова мы считаем неотъемлемым правом гражданина и вооруженные нападения на него рассматриваем как самое гнусное преступление. Доводя об этих нестерпимых насилиях до всеобщего сведения, мы всеми силами протестуем против таких недопустимых приемов борьбы с печатью, которые практикуются безответственными деспотами из Смольного, и требуем освобождения наших товарищей.[636]

Но, вернувшись из Смольного «усталым и приунывшим», Дмитриевский, как вспоминал Португалов, «начал отдаляться от редакции», полагая, что «коллеги не сделали все необходимое», дабы «поскорее вызволить его из-под ареста».[637] О том, что «пленение» социалистических журналистов встретило лишь «слабые, более литературные, нежели жизненные попытки… именно попытки протеста, а не протест»[638], Дмитриевский писал и в своей последней, перед бегством из Петрограда, статье «Общество молчит».

«Тяжело, больно и стыдно было не от того, что творилось в Смольном», жаловался автор, хотя «допросы и самое сидение, вся окружающая обстановка — все это было сплошным издевательством»: «допрашивали нас люди, называющие себя социалистами», а «кругом, помимо людей, сознательно объявлявших нас “изменниками родины” и “контрреволюционерами”, была еще темная масса, бессознательно и вполне искренно нас такими считавшая, искренно нас ненавидевшая и ежеминутно готовая расправиться с нами…»

Но, подчеркивал Дмитриевский, не это «невыносимо тяжело», а другое — сознание того, что «общество, как организованное целое, молчало, когда большевики захватывали власть», и «молчит, когда большевики творят расправу над всеми, кто открыто заявляет, что он не с ними, кто активно выявляет свое отрицательное к ним и ко всем их действиям отношение». Считая, что «все заключенные, томящиеся в Смольном и других большевицких тюрьмах, забыты и преданы», Дмитриевский растерянно вопрошал: «Где же общество? Где русская организованная общественность, смело говорившая с царскими сатрапами и молчащая, когда царят большевики?»

В своем партийном «жизнеописании» Дмитриевский указывал, что «после Октябрьской революции в первые месяцы нигде не работал, а занимался собиранием материалов к работе по русскому государственному праву».[639] На самом деле, мечтая об «активной борьбе»[640], он бежал на казачий Дон и, сотрудничая в «Донской речи» под псевдонимом «Д.Сергиевский», пробыл в Ростове до самого занятия его красными, после чего, приехав весной 1918 г. в Москву, участвовал в деятельности антибольшевистского межпартийного «Союза возрождения России». Хотя эсер Н.Д.Авксентьев предлагал ему вернуться на юг для организации нелегальной работы, Дмитриевский посчитал за лучшее остаться в столице и, введенный в бюро эсеровской фракции Учредительного собрания[641], вместе с И.И.Бунаковым-Фондаминским, М.В.Вишняком, А.Р.Гоцем и другими противниками большевизма редактировал легально выходившую с 29 мая газету «Возрождение», в которой «вел провинциальный отдел».

Но уже в июне Дмитриевский, по его определению, «ушел от народничества»[642] и «вышел из партии в силу расхождений по вопросу интервенции»[643], что объяснял впоследствии опять же своим «национализмом»: «Я ушел из тех рядов после того, как на границах страны заблистали иностранные штыки, зазвенело иностранное золото, а из-за ширмы “учредиловки” показались знакомые лица “старого режима” — и в деревнях, занятых белыми, начали поркой приводить в покорность крестьян». Подчеркивая, что у него был уже гораздо больший «опыт», чем у многих из его товарищей, ибо он видел, как формировалась первая «белая» армия и как относилось к этому крестьянство, Дмитриевский часто вспоминал потом свой последний разговор с покидавшим Новочеркасск Б.В.Савинковым: «Когда пришла пора прощаться, он вдруг крепко сжал мою руку и, смотря прямо серьезными глазами, спросил: «А как вы думаете… народ с нами?» И, «уходя» летом от «старых товарищей по борьбе», Дмитриевский писал им: «Народ не с нами!»[644]

Но, саркастически комментируя оправдания былого соратника, Мельгунов язвил, что Дмитриевского «отвратила союзническая “интервенция” и привлек немецко-большевицкий альянс»![645]

Некоторое время Дмитриевский ничего не делал, читал, «всматривался в жизнь», а в июле 1918 г. подыскал себе «нейтральную» работу[646]. Его взял к себе в помощники Рязанов, тогда — главный редактор издательства «Библиотека научного социализма», для которой Дмитриевский, владея несколькими иностранными языками — свободно польским и немецким (до войны он в течение восьми месяцев «учился в Германии и Австрии»[647]) и хуже французским и английским, — перевел «Эрфуртскую программу» К.Каутского и «Социализм в Бельгии» Э.Вандервельде и Ж.Дестре.

Используя покровительство Рязанова, Дмитриевский читал лекции по истории общественных движений и политической экономии в высших учебных заведениях Петрограда и даже был избран профессором открывшегося в декабре Института внешкольного образования.[648] Но еще осенью Дмитриевский, как передавали Волковыскому, «произнес на сходке университетских студентов большевизанскую речь»[649], что, правда, не удивило его вчерашнего сослуживца: в городе царил «красный террор», надвигался голод и каждый пытался, как мог, спасти себя и своих близких. Тем более, что у Дмитриевского и его жены Лидии Алексеевны родилась дочь, названная Марией…

Поступив в октябре 1918 г. на службу по ведомству Наркомата просвещения, Дмитриевский занял должность заведующего подотделом высших учебных заведений Петрограда, а после того, как под началом замнаркома М.Н.Покровского был учрежден Главный совет по социальному обеспечению студенчества, стал председателем его питерского филиала. Именно на «просветительской ниве», заведуя с июля 1919 г. секцией народных университетов и народных домов Петрограда, Дмитриевский «сблизился»[650] с заботливо опекавшими его родными сестрами будущего главы чекистского ведомства — Людмилой и Верой Менжинскими: вчера еще скромные петербургские учительницы, одна из них состояла теперь членом коллегии Наркомпроса, а другая ведала средними школами. Дмитриевский вспоминал, что сестры вносили в работу «много убежденной пылкости, много сантиментальной уверенности в том, что революция во всех своих проявлениях есть абсолютное благо, много суетни и беспредметных разговоров, но вместе с тем немало и ПОЛЬЗЫ»[651].

Именно сестры Менжинские вместе с товарищем комиссара просвещения Союза коммун Северной области З.Г.Гринбергом, тогдашним заместителем А.В.Луначарского по Петрограду, стали «поручителями» Дмитриевского при вступлении его в большевистскую партию, в которую еще недавно ярый ее противник был принят 22 октября 1919 г.[652] Позже, в своей «исповеди», он напишет:

Это было в ту ночь, когда под Питером грохотали пушки Юденича. На пустынных улицах стояли баррикады из дров и камней. Окна угловых домов были заложены мешками с землей. На утро ждали уличного боя. Я пришел в партийный комитет и попросил записать меня в партию. Меня знали — и ни о чем не спросили. Вся процедура кончилась в несколько минут.[653]Об обстоятельствах своего вступления в ряды тех, кого еще полтора года назад клеймил большевистскими «насильниками», Дмитриевский упоминал и в послании Милюкову:

В партию мне — и Покровский, и питерские власти — давно предлагали вступить; нас ничто не разделяло, тогда уже я принимал участие во многих партийных совещаниях, только «формально» не состоял. Для меня, однако, это был не столь легкий вопрос. Вступление в правящую партию всегда смущает, пахнет карьеризмом. Но, когда Юденич наступал на Петроград, я счел не только возможным для себя, но и морально себя обязанным вступить в партию и разделить с ней и формальную ответственность до конца. Был принят вне всяких правил — без кандидатского стажа и прочих формальностей…[654].

Правда, столь быстрая «эволюция» пламенного хулителя большевизма в правоверного ленинца не могла не поразить его вчерашних товарищей по борьбе, и Мельгунов вспоминал:

В свое время вступление Дмитриевского в коммунистические ряды было совершенно непонятно. Я лично был долгое время убежден, что это вовсе не тот Дмитриевский, с которым я встречался в 1917 г. как с ближайшим сотрудником партийного органа «Народное слово» и как с членом партии, стоявшим на самом крайне «правом» ее фланге[655].

Утвержденный в декабре 1919 г. уполномоченным Всероссийского главного штаба по мобилизации студенчества в Красную Армию, Дмитриевский вскоре и сам был откомандирован из Петрограда «в распоряжение Реввоенсовета Республики», но избежал фронта то ли благодаря своей близорукости, то ли из-за наступившего временного затишья в военных действиях. Хотя впоследствии он уверял, что предполагалось назначение его «начальником политотдела одной из армий»[656], в феврале 1920 г. Дмитриевский занял должность комиссара столичной Высшей аэрофотограмметрической школы и, задержавшись в ней до ноября следующего года[657], дважды избирался за это время депутатом Моссовета.

Одновременно Дмитриевский служил в Наркомате путей сообщения, где с 22 апреля 1920 г. состоял комиссаром мобилизационного отдела[658] и по совместительству, с 1 июня, заместителем комиссара общеадминистративного управления[659], а с 10 августа — помощником и заместителем начальника административного управления по политической части[660]. «В мои задачи, — пояснял Дмитриевский, — входило собирание людей на транспорт: все “спецы”, где бы они ни работали, были объявлены мобилизованными; мы вытаскивали их отовсюду; затем надо было их распределять. Надо было распределять и бесконечно прибывавших на комиссарские и низшие административные должности коммунистов (это все помимо “нормальной” работы по назначениям и перемещениям)».[661]

Впоследствии, подробно описывая Милюкову свою «революционную карьеру»[662], Дмитриевский перечислит фамилии и некоторых из своих тогдашних сослуживцев по НКПС:

Как Вы знаете, с приходом Троцкого на транспорте была установлена система военного управления. При каждом «начальнике» был комиссар. Предполагалось, что со временем эти комиссары, обучившись, должны заменить начальников, как это уже практиковалось в военном ведомстве.

Руководство работой транспорта было фактически возложено на начальника Главного управления путей сообщения И.Н.Борисова; он и был фактическим министром — деловым; Троцкий постоянно разъезжал, в комиссариате показывался лишь урывками, но Борисов со всех сторон был окружен комиссарами, вместе с которыми и через которых — и часто под воздействием которых — он и управлял. Комиссаром при нем был Фомин (впоследствии замнаркома путей сообщения).

Комиссарами управлений были: административного — Глезаров, хозяйственно-материального — Колегаев (б<ывший> левый эсер, б<ывший> нарком земледелия), эксплуатационного — Грунин, электротехнического — Довгалевский (затем нарком почт, сейчас полпред в Париже), технического — Ильин (сейчас нарком рабоче-крестьянской инспекции РСФСР), водного транспорта — Зоф (затем командующий флотом и помощник Ворошилова) и т. д.

Комиссарами дорог были тоже наиболее яркие люди, выдвинувшиеся на военной работе либо на самом транспорте: В.Межлаук (сейчас зам. пред<едателя> Госплана), И.Межлаук (сейчас секретарь комиссии исполнения), Постников (затем замнаркомпуть, да и сейчас кажется), Марков, Жуков (сейчас глава электротехнической промышленности) и др.

Во главе политического управления транспорта, бывшего как бы отделом ЦК партии по транспорту, стоял Розенгольц (сейчас нарком внешней торговли); в Цектране (он тогда иначе назывался) были Емшанов (затем нарком путей сообщения), Андреев (затем заместитель предсовнаркома, сейчас нарком-путь), Антипов (затем нарком почт) и т. д.

На более низких комиссарских должностях были многие из тех людей, какие сейчас занимают руководящие посты в разных ведомствах. В частности, значительная доля нынешнего секретариата Сталина была тогда на транспорте. Иными словами, тогда там была сосредоточена значительная часть нынешней советской верхушки.[663]

Волковыский, которому часто приходилось ездить из Петрограда в Москву по делам Союза писателей и Дома литераторов, как-то, в самый разгар голода и холода военного коммунизма, неожиданно столкнулся с Дмитриевским на Николаевском вокзале, с трудом узнав в комиссаре, облаченном в солдатскую, хорошего покроя, шинель и остроконечный шлем с красной звездой, своего недавнего товарища по антибольшевистским выступлениям. «Он разыскал меня в поезде, — писал мемуарист, — в плохо освещенном вагоне второго класса бывшего международного общества. Дмитриевский настойчиво приглашал меня перейти в его купе, соблазняя тем, что он там один, что в купе светло и т. д.»[664]

Согласившись, Волковыский действительно оказался в купе первого класса, ярко освещенном, с постланным белоснежным бельем. Его бывший помощник, которого он помнил «услужливым, по-чиновничьи добросовестным и крайне исполнительным», сильно изменился: сразу чувствовалось, что находишься в обществе привилегированного сановника, да и тон Дмитриевского соответствовал его новому положению: «появилась уверенность, которой прежде не замечалось, ирония стала более едкой». Впрочем, он был очень любезен и гостеприимен, угощая обнищавшего Волковыского извлеченными из чемодана пирогами с разной начинкой — сказочной по тем временам роскошью, от которой тот успел отвыкнуть.

Из разговора выяснилось, что Дмитриевский занимает должность «политического комиссара огромного управления» и вообще состоит чуть ли не «вторым, после Троцкого, по своему положению, комиссаром во всем ведомстве». Он часто, с легкой, хотя и почтительной фамильярностью, говорил о наркоме: «мы с Троцким», «во время нашего последнего разговора с Троцким» и т. д. «Вообще, — замечал Волковыский, — создавалось впечатление, что недавний народный социалист прекрасно вжился в новый быт и недурно использует для себя его блага: он занимает в Москве особняк, имеет в своем распоряжении автомобиль и лошадей, прекрасно обеспечен продовольствием…»

Дмитриевский очень сетовал на воровство в путейском ведомстве и неожиданно, точно осененный озарившей его идеей, предложил бывшему начальнику свою протекцию для службы по линии НКПС:

У него «с Троцким» давно уже созрел план объединить в одних руках все автономные хозяйственные отделы московского железнодорожного узла, но, увы, они не могут найти человека, который одновременно был бы и честным и энергичным. «Если честен, — говорил сановник, — то обязательно дурак, а если энергичен, то жулик сверх всяких терпимых пределов». Предложение Дмитриевского занять этот пост было не только лестно, но и соблазнительно. «Помилуйте, — говорил он, — вы можете себе выбрать квартиру в любом из 27 домов, которые будут находиться в вашем ведении, любой автомобиль из подчиненных вам гаражей, можете пользоваться лошадьми из гужевого отдела. Можете одеть себя и своих близких из запасов хозяйственного отдела, не только сами прекрасно питаться благодаря нашему продовольственному отделу, но и обеспечить своих. Разве это играет для нас роль? Возмутительно, когда возами вывозят ценнейшие продукты!» Так как я — беспартийный, то при мне полагается политический комиссар, но Дмитриевский обещал мне назначить «покладистого рабочего».[665]

Сославшись на общественную работу, которая держит его в Петрограде, Волковыский отказался от советской карьеры и впоследствии был выслан из России вместе с другими представителями инакомыслящей интеллигенции…

Всегда готовый подменить своего шефа — комиссара административного управления НКПС Л.М.Глезарова, взять на себя большую часть его забот, Дмитриевский, как он признавался, выполнял порой и достаточно «тягостные» ему приказы. Так, во время советско-польской кампании 1920 г., председательствуя в ведомственной комиссии по проведению чрезвычайных мероприятий на дорогах Западного фронта, Дмитриевский занимался выселением из прифронтовой полосы служивших на них поляков (их подозревали в диверсиях), о чем впоследствии писал Милюкову:

Тягостно это было потому, что мы ведь не хватали «виновных», мы переводили на дороги тыла всех поляков и латышей поголовно. Вы знаете, что такое железнодорожник: он живет своим домом, имеет и огород, и скот, и т. д. Ясно, что мы, переводя человека с Виндаво-Рыбинской, например, на Пермскую дорогу, его фактически разоряли, лишали почвы, ибо на жалование, на деньги никто тогда не жил, пайки были недостаточны. У меня в приемной толпились тогда сотни приехавших умолять не трогать людей. Иногда с женами, с детьми. Меж тем, с другой стороны, случаи измены не прекращались, фронт требовал самых быстрых действий. С некоторыми исключениями эту задачу выполнили.[666]

Дмитриевский председательствовал также в ведомственных комиссиях по мобилизации железнодорожников и водников, ликвидации врангелевщины, эвакуации специалистов транспорта из Крыма, борьбе со снежными заносами[667], входил в комиссию по борьбе с бандитизмом на дорогах Юга России и т. д. Вот, например, как описывал Дмитриевский одну из самых тяжелых своих командировок:

Когда подошел момент «ликвидации» Врангеля, в правительстве по нашей инициативе стал вопрос о массовом использовании скопившихся в Крыму специалистов транспорта. По нашим сведениям, их должно было быть там — разных категорий — несколько тысяч; мы не знали, конечно, сколько их останется, сколько уедет. Была назначена «чрезвычайная» и «полномочная» комиссия. Я — председатель, члены — Терпугов, комиссар Сызрано-Вяземской дороги, и Манцев, начальник Чрезвычайных комиссий Украины и особого отдела Южного фронта. Последнее — для того, чтобы никакая фронтовая власть не могла помешать нам в нашей работе. Чем? Попросту уничтожить людей, прежде всего.

Мы срочно выехали в Крым — и прибыли туда, кажется, на третий или четвертый день по уходу Врангеля. Этого путешествия я никогда не забуду. Мы ехали по «махновской» еще тогда Украине, каждый момент рискуя быть разорванными вооруженными крестьянами. К нашему поезду был прицеплен эшелон матросов, человек 300, но это была горсточка. Когда переезжали Сиваш, то видны еще были живые следы боев: трупы, лошадиные морды, ноги, торчащие из воды, прорванные заграждения, разбитые орудия и пр. Как-нибудь я постараюсь описать все это. В Джанкое мы попали в бой: это разоружали первый махновский отряд, так начиная войну с Махно.

Несмотря на резкое сопротивление Бела Куна[668], протестовавшего против «ограничения» его власти над людьми, мы изъяли из его ведения всех, кто хоть какое-либо отношение имел к транспорту. Мы объехали весь почти Крым: Симферополь, Севастополь, Феодосию, Керчь, всюду регистрируя людей и подготовляя их отъезд. Фактически все это проделали я и Терпугов. Манцев в нашей работе непосредственного участия не принимал, заранее со всем соглашаясь (между прочим, это — один из редких, действительно идейных, подлинно культурных людей в ВЧК; потом он был зампредом ВЧК; затем ушел оттуда, был зампредом ВСНХ); но зато в столкновении с Бела Куном (ужасающая по своей отвратительности личность) он много помог нам своим авторитетом — и тем, главным образом, что за ним стояла вся вооруженная сила особых отделов ВЧК; сам он всегда ездил с отборным отрядом из 300 человек.

Вы не должны удивляться, что я подчеркиваю авторитет вооруженной силы: время было такое, а Бела Кун чувствовал себя «диктатором» и мог свободно, при иных обстоятельствах, нас за то, что мы ему мешали, арестовать. В Севастополе у меня было с ним настолько резкое объяснение, что я совершенно вышел из себя и выхватил револьвер. Он невероятно перепугался и тотчас подписал все, что требовалось. Я думал: он меня при выходе из дворца арестует. Но не посмел. Он жаловался в Москву, но там были на нашей стороне.

Мы вывезли несколько тысяч человек с семьями. Это стоило огромных и денег и трудов: надо было все это организовать, денег не хватало — хорошо, мне дал взаймы несколько миллионов командующий морскими силами Немитц, — надо было собрать вагоны, срочно починить их — ведь шло несколько громадных поездов, достать продовольствие, топливо и пр.

Кроме того, нам пришлось заняться и чисто путейской организационной работой в Крыму. Огромная, относительно, армия влилась туда — для обратного движения на узкой Джанкойской веточке создавалась пробка. А тут еще понаехали, как хищники на добычу, с экстренными поездами разные сановники: Семашко и пр. Занимали пути, тормозили движение поездов. Пришлось вступить и с ними в борьбу — и довольно неделикатную. В Керчи с помощью Немитца организовали переправу армии по льду (понтоны, помосты). Удалось. Это дало возможность срочно перебросить силы на борьбу с Махно и на Северный Кавказ.

На обратном пути была жуткая картина. Ночью было светло, как днем: пылали села, шла борьба с Махно. Спать не приходилось. Стояли с винтовками у окон. То и дело останавливались: чинили разобранный путь. Вся наша охрана была несколько десятков человек, — а на нашей ответственности была жизнь нескольких тысяч людей, в том числе женщин и детей. А опасность им угрожала прежде всего от нашей же собственной армии. Все станции были забиты солдатами. Война кончена — все хотят поскорее домой, на север. Стихийная тяга. А поездов нет, топлива нет. А тут движутся несколько огромных поездов из классных вагонов и везут «белогвардейцев». Не раз нам грозили всех нас перервать. Непрестанно приходилось выступать с разъяснениями, зачем нам нужны эти люди.

На одной из больших станций чуть не произошло взрыва. И я и Терпугов заснули. Собралась толпа в несколько тысяч вооруженных солдат: «Кончай белых!.. Что с ними церемониться». Наш комендант растерялся, приказал охране взять на изготовку. Один выстрел — все было бы кончено. Мы проснулись от криков. Мы успели еще вмешаться, остановить стрельбу. Терпугов при этом разбил лицо коменданту — но как раз это подействовало на толпу. (Сейчас, между прочим, Терпугов — один из любопытнейших самородков — в результате совместной работы с Ломоносовым по тепловозам на принудительных работах «за вредительство»).

Многие из тех, кого мы везли, просили оставить их в Харькове, на дорогах юга. На том же настаивал Постников[669]. Мы отказали. Мы знали, что этим людям в той разгоряченной атмосфере работать там, где их знают, где у них есть личные враги, нельзя. Опыт показал, что мы были правы. Некоторые, от нашей комиссии ускользнувшие, получили работу на юге. С ними стали сводить счеты: рабочие мастерских, страдавшие при белых, и т. д. Некоторые были расстреляны или попали в тюрьму.

Еще по дороге мы составили план распределения — приехав в Москву, оформили его и дали всем назначения. Мы дали нашим дорогам нескольких начальников, многих начальников служб и пр. Дороги, изнывавшие от недостатка технических сил, вздохнули. Потом меня благодарили. Благодарили многие и из вывезенных — те, с кем приходилось тогда встречаться. Но в тот момент я приехал в Москву полубольной от перенапряжения — и застал ворох жалоб: и Бела Куна, тут же сидел с жалобами Постников, с компетенцией коего, как начальника Южного округа, мы не считались, и т. д.

Я не знаю, чем бы это кончилось, ибо Троцкий был опорой плохой, с людьми мало считался, — но произошла перемена. Троцкий был снят, «военный» режим на дорогах ослаблен, Андреев был назначен секретарем ЦК партии[670], Емшанов — наркомом. Это были люди, близкие мне…[671]

К 10 декабря 1920 г., когда новым главой путейского ведомства стал А.И.Емшанов, в связи с «болезнью» Глезарова, ушедшего в «длительный отпуск»[672], Дмитриевский уже почти два с половиной месяца оставался фактическим «хозяином» всего административного управления, временно исполняя с 27 сентября должность его комиссара[673], а с 21 октября — еще и председателя штатной комиссии.[674] «Работали мы так, — вспоминал он, — что домой я возвращался только ночевать, да и то всего раза два-три в неделю. Жили, собственно, вне времени и пространства».[675]

Занимаясь назначениями и перемещениями «спецов», Дмитриевский «сблизился» с начальником Главного управления путей сообщения НКПС, бывшим товарищем царского министра путей сообщения, Борисовым, а затем и «близко соприкоснулся с тогдашним Совнаркомом», ибо, пояснял он, «приходилось время от времени ездить туда — защищать наши законопроекты».[676]Тем более, что Емшанов предложил Дмитриевскому стать его управделами — «не комиссариата, а наркома; это был своеобразный пережиток старой организации министерства: “канцелярия министра”»[677]. Назначенный с 1 января 1921 г. «управляющим делами Наркомпути»[678], Дмитриевский писал о своих новых обязанностях:

Фактически моя работа сводилась к тому, чтобы помогать наркому во всех делах, к нему поступавших, выполнять разные дела по его поручениям, представлять его и т. д. Мой «мандат» был крайне широк: в нем было, между прочим, сказано, что все мои распоряжения, отданные именем наркома, должны рассматриваться как распоряжения наркома самого.[679]

Хотя Дмитриевский утверждал, что «никогда как будто своими полномочиями не злоупотреблял», но, признавался он, «само собой разумеется, что я имел уже тогда против себя значительную оппозицию», и, «в частности, у нас были самые натянутые отношения с тогдашним замнаркома Фоминым: мы фактически, кроме как по делам, не разговаривали» (позже, «странно встретившись» за границей, они «подружились», и тот, еще вчера — крупный чекист, «оказался очень простым и приятным»).[680] Но с Емшановым работалось легко, и мысли Дмитриевского легли, мол, в основу проекта об организации правлений железных дорог, что явилось началом их перехода на хозяйственный расчет.

К началу 1921 г. Дмитриевский относил и «свое знакомство с Лениным», который, будто бы, обратил на него «некоторое внимание, чем-то заинтересовался». Дмитриевский объяснял это своим «сближением» с управделами Совнаркома Н.П.Горбуновым («человеком очень властным, энергичным, с большими знаниями, с умением работать»[681]) на почве их общего интереса к «научному изучению организации труда в ведомствах», что было «основной заботой и Ленина». Но у Дмитриевского уже «начинался известный личный надлом»: ему казалось, что он сидит «не совсем в своем седле», являясь только «советским чиновником», каковых и без него достаточно’[682], и впоследствии он пояснял:

Меня тянуло к литературной работе. Я видел вокруг революционную жизнь, которая была раз и больше не повторится… Формы этой жизни уже начинали меняться. Я думал: если никто этого сейчас не опишет, многое потом пропадет. Будут потом воссоздавать настроения, но из революционного быта, особенно верхушечных, решающих учреждений и людей, будет много утеряно — и какому-либо русскому Ленотру[683] будущего придется потом в мучительной работе все это восстанавливать по обрывкам, да и то всего он не сможет восстановить. Я изложил все это Ленину…[684]

Действительно, в марте 1921 г. Дмитриевский обратился к председателю Совнаркома с «прошением», в котором писал:

Летом 1918 г. я порвал с народничеством и оппозиционными советской власти группами. С осени 1918 г. в советской работе. С 1919 г. — член РКП. В партию вступил в дни наступления Юденича на Петроград. Может быть, здесь внешне унаследованный от народничества романтизм. В основе, однако, другое: вступающий в трудный момент не может быть причислен к примазавшимся. Был принят членом партии без прохождения стажа сочувствующего и кандидата.

С 1918 г. — в административной работе. Последнее время — в НКПС, заместителем Комиссара, временно Комиссаром Административного Управления, сейчас — Управляющий Делами Наркомпуть. Помимо того, несу небольшую работу Комиссара одного из военных учреждений. Вероятно, при наличии известного революционного стажа, затем так называемого высшего образования и кое-каких самостоятельно приобретенных знаний приношу своей работой некоторую пользу. Но полагаю, что мог бы быть использован лучше.

Думаю, что обладаю способностью к литературному творчеству достаточно сильной, чтобы этому делу всецело отдаться. Чего-либо крупного, что могло бы само за себя говорить, правда, создать еще не удалось. Газетные статьи и мелкие наброски — единственный пока литературный багаж. Конечно, это не мерило. Но полагаю, что в возрасте 27 лет время для развития еще есть. Если затем революция, в которую вступил 24 лет, не могла дать полной возможности к сосредоточенной и объективной работе над чем-либо крупным, то, тем не менее, в 17 г. в газете («Народное слово» — орган ЦК партии нар<одных> соц<иалистов>) был редактором наравне с Мякотиным и Пешехоновым, в том же году был введен в состав редакции «Русского Богатства». Может быть — это некоторая литературная рекомендация. Не мерило еще, но приближение к нему.

За последние три года напряженной и непрерывной административной работы, конечно, ни одной строчки написать не удалось, ибо сейчас нельзя что-либо делать наполовину. Делая дело, надо отдаваться ему целиком. Администрируя, нельзя писать вещей, не имеющих прямого отношения к задачам администрирующего аппарата. И наоборот: для полноты достижения в литературном творчестве нужна огромная и своеобразная методическая работа над собой, над своим мыслительным аппаратом, над техникой письма, которой, ясно, надо отдаться полностью.

Вопрос ставится так: что нужнее Республике — посредственный администратор или работник в области литературы, возможно талантливый. И можно ли ради создания писателя вырвать из действующего аппарата одну сравнительно небольшую единицу. Полагаю, что можно. Разве мы не тратим огромные миллионы и не отдаем очень крупные человеческие силы на культурную работу, на постановку новых пьес и пр. Литературы, как широкой волны новых мыслей, претворенных в образы, у нас сейчас нет. И в этих условиях допустимы жертвы — если это есть жертва — для усиления еще одной из сторон многогранной нашей культуры.

Мною задуманы две вещи. Одна — ряд очерков революционного быта. Революционный город: люди, улицы, дома. Не берусь судить о яркости и силе. Но думаю работу, произведенную Ленотром спустя десятки лет после революции, сейчас в момент революции легче произвести. Ведь, если сейчас не отметить того, что характеризует наши собрания, наши учреждения, наши улицы, наши дома, наконец, борцов революции, — пройдет несколько лет, формы изменятся, все примет иной вид и то, что сейчас может произвести художник, тогда вынужден будет делать историк.

Вторая — беллетристика. Но о ней позволю себе умолчать, ибо в этой области говорить о задуманном, но не написанном, как о сущем, слишком смело. Отмечу идею: в революции нельзя уставать и отставать; кто отстал — тот выбрасывается, как ненужная ветошь; место — силе, не знающей колебаний и отступлений.

Прошу: 1) Освободить меня от административной работы; если временно, то на 3 месяца. 2) Сохранить за мной и моей семьей за это время по возможности все те бытовые условия, в каких сейчас нахожусь, иначе, конечно, освобождение от администрирования будет фикцией. 3) Разрешить беспрепятственный доступ во все учреждения и собрания. Со своей стороны обязуюсь через 3 месяца представить рукопись очерков. В то же время, чтобы не быть «мертвым капиталом», 3 месяца лежащим без употребления и наращивающим проблематические проценты, могу быть использован как агитатор.'[685]

Поскольку еще 17 марта врачебная комиссия НКПС, освидетельствовав Дмитриевского, констатировала, что он «одержим неврастенией в тяжелой степени» и подлежит «увольнению в отпуск» для санаторного лечения[686], 1 апреля Емшанов сообщил Ленину, копия — Троцкому:

Поддерживаю просьбу управляющего делами Наркомпути тов. Дмитриевского об освобождении его от административной работы для написания книжки очерков революционного быта.

Полагаю, однако, осуществление этого возможным лишь на следующих условиях: тов. Дмитриевский остается в занимаемой должности по Наркомпути и получает отпуск сроком не более 3-х месяцев; ему дается конкретное задание написать в этот срок книгу; по истечении срока вступает в исполнение служебных обязанностей. Полное освобождение т. Дмитриевского от работы в Наркомпути и вообще от административной работы не считаю возможным.

Вопрос полагаю необходимым провести через ЦК РКП.[687]

Ознакомившись 2 апреля с мнением наркома, Ленин пишет секретарю ЦК Молотову: «Поддерживаю просьбу т. Емшанова, находя, что член партии с 1918 года[688] (при тех данных, к<ото>рые указаны им, особ<енно> рекоменд<ации> литераторов) заслуживает настолько доверия. Лично вовсе не знаю».[689] Хотя уже 4 апреля 1921 г. решение о предоставлении отпуска Дмитриевскому было проведено через Секретариат ЦК[690] («я получил письмо, открывавшее мне доступ всюду», — пояснял он), с книгой тогда ничего так и не получилось. «Сначала Емшанов уехал в объезд пути, — пояснял Дмитриевский, — я должен был оставаться», а «потом ему на смену пришел Дзержинский».[691]О своих непростых взаимоотношениях с главой ВЧК, назначенным по совместительству и очередным наркомом путей сообщения, Дмитриевский вспоминал так:

Он пришел с предвзятостью против меня. Тут действовали и некоторые коммунисты НКПС — мое положение создало мне немало врагов. К тому же зачастую я, вероятно, был и действительно жестковат. Но еще сильнее действовали появившиеся с Дзержинским люди ГПУ. Они не могли допустить при нем в положении, собственно, ближайшего лица не «своего» человека. Этот не «свой» мог приобрести влияние на Д<зержинского>, на многое открыть ему глаза и прочее.

Против меня — по обычному методу советскому — подняли «дело». В основу положили крымскую поездку. В «деле» было столько чудовищно-нелепого, что я, когда меня вызвали в ЦКК, заявил, что отказываюсь от каких бы то ни было объяснений, пусть разбираются сами, а я уеду. Придя к Дзержинскому, сказал ему, не входя в подробности, что, по-моему, создалась обстановка, при которой мне трудновато с ним работать; поэтому я оставляю работу на моих помощников, а сам, поскольку имею разрешенный ЦК партии отпуск, пока уезжаю.[692] Взял автомобиль, уехал в деревню, где жила моя семья.

Через две или три недели меня вызвали к Дзержинскому. Приехал. Д<зержинский> — человек необычайно впечатлительный, все всегда исключительно остро, глубоко переживавший — был на этот раз особенно взволнован.

Ясно припоминаю всю сцену. Он стоял у окна своего кабинета, когда я вошел. Подозвал к себе, взял обе мои руки в свои, притянул к себе: «Я надеюсь, что вы сможете меня простить. Негодяи сделали все, чтобы очернить вас. Я имел слабость им верить. Но после того, как вы так резко бросили работу, я лично занялся этим делом. Лично всех допросил, все проверил. Я могу вам сказать то, что вы знаете: что во всем этом деле нет ни йоты правды. Если вы не можете простить меня и думаете, что нам после того, как я отнесся к вам с недоверием, нельзя вместе работать — скажите, я пойму, вы можете перейти, куда хотите; но я хотел бы с вами работать. И я прошу: простите меня».

Добавил после секунды молчания: «Вы должны понять… я так остро это все переживал… одно ваше имя во мне многое вызывает…» (Ближайший помощник Дзержинского, его заместитель по ВЧК все первое время революции, затем расстрелянный в связи с выступлением левых эсеров, Александрович настоящей фамилией имел: Дмитриевский. Дзержинский потом мне рассказывал, что он ни к кому не был так привязан, как к нему; расстрелял потому, что был убежден, что иначе нельзя. И потом не переставал себя изводить: может быть, неправильно, может быть, без нужды поспешил.)

Я просто ответил: «Давайте будем работать».[693] Я не ожидал такой сцены — и она тронула меня… Он притянул меня к себе и поцеловал. «Теперь мы друзья? Навсегда?» Все это — характерная для Д<зержинского> экспансивность. Думаю, действовало то, что он — поляк. Мы, русские, сдержаннее в чувствах, как будто. И все-таки мы не сработались. Вина была всецело моя. Или обстоятельства. Мне как-то трудно стало оставаться в НКПС. Разумом я говорил себе: везде одно и то же. Чем ближе к верхушке власти, тем больше «склок». Но… что-то оборвалось. И это еще более укрепило меня в мысли уйти от административной работы вообще. Но и над «очерками» своими я перестал работать. Вообще «литературой» мог заняться только уже в эмиграции.

Уехал на несколько дней на Кавказ.[694] Вернувшись, механически работал — но именно только механически. Надо отдать справедливость Дз<ержинскому>, что он сделал все, чтобы «загладить»: мое управление было сильно расширено, в него включили часть дел административного управления. В частности, все хозяйственные дела центра НКПС. На ведение этими делами мне дали помощником некоего Березина — до того пом<ощника> управляющего делами ВЧК (Ягоды). Типичнейший преступник. Мы с ним не ладили — и это тоже отравляло мне работу.[695]

Назначенный в октябре 1921 г. председателем выставочной комиссии и полномочным представителем НКПС во Всероссийском выставочном комитете[696], Дмитриевский был командирован на «транспортную выставку» в Берлин[697]. Но сам он признавался, что ездил туда для «“негласного” обследования железнодорожной миссии», которую возглавлял профессор Ю.В.Ломоносов[698]- уполномоченный Совнаркома по железнодорожным заказам за границей. Явно стремясь понравиться Ломоносову, Дмитриевский в письме ему, от 15 ноября, не преминул даже «лягнуть» Наркомат внешней торговли, столь раздражавший профессора своим контролем:

Многоуважаемый Юрий Владимирович.

Я полагаю еще две недели пробыть в Германии, затем несколько дней (вероятно, не более 10) в Швеции. В связи с этим у меня будут к Вам некоторые просьбы, о коих передаст Вам Мария Иосифовна[699].

Исключительно много произведено для выставки Миссией — и хотя из представленных мне отчетов и явствует как будто, что это дело талантов и энергии одного лица, но беру на себя смелость думать, что дело не столько в энергии и талантах Ваших подчиненных, сколько, во-первых, в огромном Вашем авторитете и деловом доверии, какое питают к Вам иностранцы; во-вторых, во все усиливающейся здесь тенденции, которую, кстати, совершенно не умеет использовать Внешторг, завязать прочные сношения с Россией.

Очень хотелось бы до отъезда в Россию повидаться с Вами. С одной стороны — поделиться некоторыми впечатлениями, которые, как исходящие от человека вполне объективного, будут Вам, вероятно, небезынтересны; с другой — посоветоваться на счет некоторых улучшений в аппарате, Вас в Москве обслуживающем, к сознанию необходимости коих я здесь пришел, но которых без Ваших указаний осуществлять не хотел бы.

Весьма признателен Вам и Раисе Николаевне[700] за сердечный прием, мне здесь оказанный, явившийся несомненным отображением Вашего благожелательного отношения. Сочту долгом при личном свидании с Вами эту признательность подтвердить — а в дальнейшем оказаться в меру сил и возможностей Вам полезным.

Искренне преданный Вам, С. Дмитриевский[701]

Падкий на лесть профессор и его жена были совершенно очарованы московским гостем. Дмитриевский уже подумывал о возможности своего перехода на заграничную работу, но, вернувшись из командировки и вступив с 19 декабря в должность управделами[702], был огорошен известием о том, что… исключен из партии.

Числясь сразу в двух ячейках — в НКПС и военном ведомстве, Дмитриевский безболезненно прошел партийную чистку только в первой из них, а вторую, находившуюся в другом районе, проигнорировал. «И вот, — негодовал он, — мои “друзья”, когда я был в отсутствии, прислали туда анонимное сообщение, что я, де, “скрылся за границу”. Район меня не знал, дел у них было тысячи, долго думать они не стали: позвонили по телефону в мою школу, спросили — где я, там ответили — за границей. Тогда меня исключили как “скрывшегося”. Когда я приехал, чистка в районе уже прошла, все дела были уже переданы в МКК. ЦКК, конечно, меня восстановила, но вся эта история оставила немалый осадок»[703].

Рассмотрев 9 января 1922 г. «заявление т. Дмитриевского С.В., члена Московской организации, интеллигента», Центральная комиссия по пересмотру, проверке и очистке партии действительно согласилась с восстановлением его в правах члена РКП(б), порекомендовав «заняться партработой».[704] Но зарубежная командировка столь повлияла на Дмитриевского, вдруг осознавшего, как мало он знает, представляя современную жизнь Запада только по советским газетам, что его охватило страстное желание поскорее вернуться в цивилизованную Европу, вывезти туда из нищей и голодной России жену и дочь. Дмитриевский понимал, что тем самым обрывает столь успешно складывающуюся карьеру, но ему было всего 28 лет, «хотелось еще учиться», и, даже не дожидаясь формального восстановления в партии, он уведомил Дзержинского о своем желании поработать за границей. Сначала нарком пытался разубедить его, но в конце концов нехотя согласился, хотя, отмечал Дмитриевский, «потом уже я слышал, что он был очень обижен, очень недоволен мной, говорил, что у меня “фантазии”, что я “не хочу работать”»[705].

Впрочем, Дзержинский сделал все, чтобы сохранить Дмитриевского за своим ведомством, и, освободив его с 6 января 1922 г. от обязанностей управделами, одновременно назначил «уполномоченным Коллегии НКПС по заграничным сношениям и представителем Коллегии НКПС в Российской Железнодорожной Миссии за границей».[706] Разъясняя смысл этого назначения, Дзержинский еще 4 января писал в ЦК РКП(б):

В целях установления тесной связи Коллегии НКПС с органами, ведающими заграничными сношениями в части, касающейся транспорта, Коллегия НКПС полагает необходимым ввести в состав Русской Железнодорожной Миссии за границей тов. Дмитриевского С.В. как представителя Коллегии с административным подчинением его во время пребывания за границей Уполномоченному СНК т. Ломоносову, но с правом непосредственных сношений с НКПС. Прошу об утверждении настоящего предложения.[707]

Молотов переслал записку Дзержинского заведующему учетнораспределительным отделом С.И.Сырцову, и, рассмотрев 30 января «просьбу НКПС ввести в жел<езно>дор<ожную> миссию за границей т. С.В.Дмитриевского», Оргбюро ЦК постановило: «Удовлетворить».[708] Еще раньше, 14 января, бюро партийной фракции Центрального комитета Всероссийского производственного союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектрана) под председательством Я.Э.Рудзутака утвердило Дмитриевского своим «полномочным представителем» при железнодорожной миссии.[709]

Согласно «наказу», подписанному 6 января замнаркома Емшановым, на Дмитриевского, распоряжения которого в сфере его компетенции признавались «обязательными к исполнению для всех должностных лиц ведомства», возлагалось «представительство интересов НКПС по вопросам заграничных сношений по общим и частным директивам Коллегии», а также участие в совещаниях по техническим и политическим вопросам с правом их созыва по заданиям из Москвы, информирование о всякого рода усовершенствованиях в технике и организации транспортного дела за границей, приобретение необходимой литературы, карт, чертежей и т. д.[710]

Вспоминая о своем прощании с Дзержинским и их последующих отношениях, Дмитриевский писал Милюкову:

Дз<ержинский> до последнего времени был уверен, что я передумаю.

Как раз в это время его посылали особоуполномоченным С<овета> Т<руда и> О<бороны> по хлебным перевозкам из Сибири. Это была самая важная тогда задача. Хлеба не было — в Сибири же были излишки, но по состоянию транспорта их нельзя было вывезти. Дз<ержинский> подчеркивал мне всю важность этой работы. Я соглашался, но указывал, что людей для этой работы у него более чем достаточно. Ведь фронтов не было уже, дельных коммунистов было в изобилии.

Вечером накануне его отъезда, все обдумав, я пришел к нему и принес на подпись приказ о моем перемещении за границу. Он молча подписал. Потом я провожал его, но прощание не было сердечным. Собственно, в тот момент, когда его поезд тронулся, я оборвал свою тогдашнюю «карьеру». Если б я поехал в этом поезде, т. е. и «на дальше» связал свою судьбу с его, — через пару лет я не был бы тем маленьким заграничным чиновником, каким оказался, был бы членом коллегии, возможно, в дальнейшем замнаркома какого-либо ведомства.

Дзерж<инский> усиленно выдвигал людей, к которым был привязан. Это вы можете видеть на примере Межлаука, который меня сменил на моем посту: вскоре он был членом коллегии, а затем стал во главе Главметалла и зампредом ВСНХ. Возможно, впрочем, что тогда для «карьеры» у меня все-таки не хватило бы нервов. Жуткая все-таки вещь, советская карьера! Если мне удастся написать книжку воспоминаний, я постараюсь показать это! Не зная — этого не понять. Это — борьба зверей. К тому же и здоровье мое было неважно.

Как бы то ни было, я через несколько дней уехал с Ломоносовым. Должен сказать, что Дз<ержинский> и потом сохранил ко мне хорошее отношение: прислал мне два очень трогательных письма, при встречах дружески беседовали, при всяком случае старался мне помочь, выдвинуть и пр., но все-таки надлом отношений был: он был крайне самолюбив и не мог простить, что я отказался работать «с ним».[711]

Хотя Ломоносов сначала возражал против назначения Дмитриевского, резонно опасаясь, что он приставлен к нему Москвой кем-то вроде политического комиссара, тот усыпил бдительность профессора, выразив готовность взять на себя какую-либо подчиненную роль в аппарате железнодорожной миссии. С 1 февраля 1922 г. «магистрант прав» Дмитриевский числился в ней «сотрудником для особых поручений», а с 16 февраля временно исполнял должность секретаря.[712] Но, командированный в марте в Стокгольм, Дмитриевский самовольно произвел ревизию делопроизводства тамошнего отделения железнодорожной миссии, а по возвращении в Берлин, без разрешения профессора, распорядился о снятии копий с анкет ее сотрудников, работавших в Швеции.

Ломоносов был взбешен, и у него снова возникли подозрения, что обходительный Дмитриевский приставлен к нему Дзержинским в качестве тайного контролера. Тем более, что Дмитриевский входил в комиссию по пересмотру и чистке аппарата советских учреждений в Берлине, членами которой являлись также заместитель полпреда Е.Б.Пашуканис и секретарь полпредства А.Л.Миров, более известный своей деятельностью по линии Коминтерна и Разведывательного управления Штаба РККА. Причем, как сообщал Крестинский Сталину, копия — Ленину, 28 апреля, Дмитриевский и его коллеги по комиссии явно не миндальничали: так, обследовав Бюро иностранной науки и техники (отделение Научно-технического отдела ВСНХ), они признали, что из 66 его сотрудников «19 подлежат безусловному увольнению как люди, сохранение которых на советской службе недопустимо, а 13 отнесены к категории сомнительных, то есть таких, увольнение которых желательно».[713]

Стремясь развеять подозрения разгневанного Ломоносова, Дзержинский согласился на увольнение своего «агента» из железнодорожной миссии, о чем, успокаивая профессора, написал ему 5 мая:

Уважаемый Юрий Владимирович,

Пребывание тов. Дмитриевского за границей дало результаты. Не говоря о ряде исполненных им более мелких работ, им разработаны обстоятельные доклады о работе и организации заграничного транспорта. Если тов. Дмитриевский не достиг в течение двухмесячного своего пребывания еще больших своих результатов, то, вероятно, в силу того обстоятельства, что в первый месяц пребывания за границей он, в ущерб непосредственной работе НКПС, нес органическую работу по Миссии, исполняя обязанности ее секретаря. Вероятно, это же обстоятельство способствовало созданию впечатления неопределенности его положения, помимо ряда других причин.

В настоящее время задачи тов. Дмитриевского, как представителя НКПС за границей для связи и информации, уточнены, так что, очевидно, сейчас о неопределенности не может быть и речи. Но, для внесения наибольшей ясности в положение, считаю необходимым твердо установить, против чего, надеюсь, и Вы не возражаете, что т. Дмитриевский не должен выполнять органической работы по Миссии, а отдаться исключительно работе по обслуживанию НКПС. Тогда совершенно отпадет возможность какого бы то ни было, помимо должного, истолкования его пребывания за границей; тем самым устранится повод к каким бы то ни было недоразумениям, и таковые, надеюсь, не повторятся.[714]

Отчисленный «от Миссии вообще»[715] с 16 мая 1922 г., Дмитриевский переехал через неделю в предоставленное ему помещение в берлинском полпредстве и впоследствии объяснял Милюкову:

Из аппарата Ломоносова я скоро ушел совсем, стал просто «изучать»: как раз тогда проходила реформа германского транспорта. Времени свободного у меня было много. Я мог читать. Мог изучать западную жизнь. Но все это недолго. Постепенно меня вовлекли в новую работу — и отказываться трудно было. Был голод…[716]

Оставаясь в должности уполномоченного НКПС за границей[717] до 1 марта 1923 г., когда его сменит Емшанов[718], Дмитриевский состоял также секретарем заграничного представительства Центральной комиссии помощи голодающим при ВЦИК («Помгола»)[719] и сотрудником для особых поручений при экономическом отделе берлинского торгпредства.

Но еще во время службы в железнодорожной миссии Дмитриевский получил телеграмму от своего кремлевского приятеля Горбунова, который, сообщая, что заболел и нуждается в продолжительном отпуске, предлагал ему срочно приехать в Москву с целью временно заменить его на посту управделами Совнаркома. Предстояла, отмечал Дмитриевский, «очень большая и интересная работа»:

Не только потому, что была тесно связана с Лениным, но и по сути своей: канцелярия правительства с очень большими правами, не столько формальными, сколько фактическими. На этой должности я становился бы в центре и в курсе всей государственной работы. Еще до моего отъезда за границу со мной заговаривали, не перейду ли я туда помощником Горбунова. Но тогда это было абсолютно невозможно: это значило целиком восстановить против себя самолюбие Дзержинского. Я не сразу ответил. Я знал, что если я соглашусь, то моей загранице и относительной свободе и возможности работать над собой — конец. С другой стороны, эта работа очень прельщала меня: давала большую государственную школу. По возвращении Горбунова я должен был остаться его постоянным помощником.[720]

Дмитриевский ответил согласием, но задержался в Берлине для завершения служебных дел и из-за болезни жены, перенесшей хирургическую операцию. Это вынудило Горбунова возложить исполнение обязанностей управляющего делами на своего помощника В.А.Смольянинова, который, понимая, что занял «чужое» место, встретил Дмитриевского «крайне холодно», предложив ему занять должность, еще только предполагавшуюся к учреждению, состоящего для особых поручений при председателе Совнаркома. Хотя Дмитриевский, подумав, отказался и вернулся в Берлин, впоследствии Смольянинов относился к нему по-прежнему «враждебно» и сорвал его назначение заместителем уполномоченного НКИД при Совнаркоме РСФСР.[721]

В этот же период Дмитриевский, который воспринимал большевистскую партию как «своеобразное тактическое объединение наиболее энергичных и целеустремленных людей “красного” лагеря», неожиданно осознал для себя, что, мол, «интернациональный коммунизм постепенно перерождается в учение, близкое народническому максимализму, но с более сильной националистической окраской». Эволюционирующий советский режим, полагал Дмитриевский, представляет собой «не только власть, защищавшую на известном отрезке времени, в силу определенного стечения обстоятельств, русские национальные интересы, охранившую единство большей части России», но и «вообще национальную власть, вышедшую из потребностей народной жизни в данный момент, сделанную и переделанную народом по его образу и подобию».[722]

Впрочем, данные умозаключения являлись лишь отражением увлекших тогда Дмитриевского (да и не только его!) идей эмигрантов-сменовеховцев[723], ратовавших за «приятие» революции как исторически предопределенной и поддержку ленинского режима, который объективно работает-де на возрождение государственной мощи России, а, эволюционировав, неминуемо переродится в общенациональный. Сменовеховские тезисы подводили теоретическую базу под необходимостью примирения и сотрудничества интеллигенции с властью, оправдывая «эволюцию» и «национал-большевизм» самого Дмитриевского. Правда, работая в Берлине, где с марта 1922 г. сменовеховцы издавали просоветскую газету «Накануне», Дмитриевский убедился, что их лидеры — «честные, но бесхребетные люди» — находятся под неусыпным контролем чекистов и на полном финансировании торгпредства, по поручению которого он и сам передавал в их редакцию по 2–4 тыс. долларов[724].

Назначенный 18 сентября 1922 г. заместителем заведующего отделом регулирования берлинского торгпредства с исполнением также обязанностей заведующего подотделом контроля над смешанными обществами[725], Дмитриевский вскоре перешел на уже привычную для него должность управделами, — тем более, что на этом «настаивал» Дзержинский! О своей работе Дмитриевский писал Милюкову:

У меня была специальная задача: привести в порядок громоздкий аппарат; сократить разбухшие штаты; произвести «чистку» аппарата. Для чистки была назначена специальная комиссия. В ней были и представители ГПУ, конечно. Вот отсюда, вероятно, и пошли слухи, о которых Вы сообщаете, что я был-де в ГПУ.[726] Возможно, что видели также, как считались со мной все представители ГПУ. Но последнее было вполне естественно: это были относительно небольшие чиновники; все они знали, что я был близок к их высшему шефу, Дзержинскому; знали, что я хорош и с семьей Менжинских[727].

И сокращение, и чистку аппарата я проводил очень жестко. Вы не можете себе представить, что за Авгиевы конюшни торгпредства за границей — и особенно тогда. Значительнейшая часть «спецов» — это вор на воре, бравшие взятки, принимавшие явно негодные вещи, платившие явно поднятые цены. Ведь подбор работников шел не по качеству, но по «доверительности», т. е. попросту по протекции. У многих были родственники за границей, причем часто бывало так, что родственник, в силу своего родства, устраивался на фирме, принимавшей заказы, и так обделывались дела. Штат мне удалось сократить почти наполовину. Но чистки до конца довести не удалось.

Я споткнулся на требовании удаления Шухгальтера, который, как Вы, может быть, припомните, несколько лет спустя со скандалом покинул торгпредство — и оказалось, что он «заработал» несколько сот тысяч марок. Но за ним стояла вся почти верхушка торгпредства. Старков прежде всего, тогдашний замторгпред. У меня стали портиться отношения со Стомоняковым. Сказалось и то, что у меня лично большого почтения к нему не было. Я знал из материалов, данных мне ГПУ, что он перед переходом на советскую службу, хоть и называл себя «старым коммунистом», снабжал армию Врангеля.[728] У нас были также сомнения в том, не продолжает ли его старая контора работать по-прежнему, тайком, на другое имя — и наживаться на наших заказах.

Не знаю, во что вылились бы наши отношения, если б я не заболел. У меня открылось легкое — я должен был надолго уехать. В отпуску я получил письмо Крестинского, предлагавшего перейти к нему в полпредство секретарем. Я подумал — и согласился. Работа была небольшая, но она давала мне возможность и изучить новое дело — дипломатическое, и оставляла мне вместе с тем достаточный простор для работы над собой.[729]

Но, перейдя в июле 1923 г. в берлинское полпредство, в котором снова ведал «управлением делами и делами, особо полпредом назначаемыми»[730], Дмитриевский предпринял попытку сменить место службы, для чего 5 октября обратился к секретарю ЦК РКП(б) Я.Э.Рудзутаку, которого знал еще по его работе в Цектране:

Уважаемый товарищ.

Тов. Красин предложил мне поехать с нашей делегацией в Канаду для экономической и политической там работы. С т. Янсоном[731] вопрос этот согласован и в Москве будет, очевидно, поднят тт. Фрумкиным[732] и Хлоплянкиным[733]. Но, очевидно, т. Крестинский будет возражать, так как мне он сообщил, что раньше чем через пять месяцев он меня не отпустит. Так как пять месяцев я все равно по состоянию здоровья на административной работе не дотяну, а наверно свалюсь, что вряд ли будет в чьих-либо интересах, то считаю возможным все-таки поднять вопрос о моем переводе.

Мотивы: я четыре года уже на административной работе. Истрепались нервы, ослабла память, расшатано общее здоровье. Думаю, что администратор теперь я неважный, так как прежней энергии и воли нет. В то же время образование, теоретическая подготовка, некоторый стаж позволяют мне уйти на работу по специальности: экономическую и юридическую, связанную с политической.

В 1921 году (весной) ЦК (по Секретариату) постановлял уже (обращался я через В.И.Ленина, который меня как литературного работника немного знал) освободить меня на три месяца от административной работы для написания книжки очерков революционного быта. Этим отпуском мне не удалось тогда воспользоваться. Сейчас прошу не о полном освобождении от работы, а о переводе на другую. Думаю, что это возможно и ЦК в этом не откажет. Чтобы не быть нелояльным по отношению к тов. Крестинскому, копию настоящего письма сообщаю ему. Жизнеописание свое при сем прилагаю.[734]

Но 10 октября Крестинский написал Рудзутаку, копия — наркому внешней торговли Красину, что полагает «совершенно невозможным» отпустить Дмитриевского ранее будущей весны, а по поводу его сетований на усталость не без иронии замечал:

Я должен внести некоторую поправку. В течение первого полугода своего пребывания за границей тов. Дмитриевский был свободен от административной работы, являясь уполномоченным НКПС и работником заграничного представительства ЦК Помгола. Только около года тому назад он перешел на административную работу в Торгпредство в качестве управляющего делами и на этой работе пробыл приблизительно полгода. Затем он был в двухмесячном отпуске и сейчас работает у нас на административной же, но значительно более легкой, чем в Торгпредстве, работе менее трех месяцев.

Я вполне понимаю стремление тов. Дмитриевского перейти с административной работы и этому его стремлению сочувствую. Но в таком случае тов. Дмитриевский не должен был давать свое согласие на переход из Торгпредства к нам в июле этого года. Нельзя каждые три месяца производить перетасовку работников, снимать одного, ставить другого, затем, когда работник только что вошел в работу и начинает ее налаживать, снова его снимать. Инициатива перехода тов. Дмитриевского к нам исходила не целиком от меня. В лучшем случае это была взаимная инициатива; в большей мере, по-моему, инициатива была с его стороны.[735]

Поскольку Крестинский, ссылаясь на «изрядное количество завалов как раз в области административной работы», считал недопустимой «роскошью» менять каждые три-четыре месяца своего управделами, Красин согласился с доводами полпреда[736], и Дмитриевский, смирившись с продолжением службы в Германии, 6 ноября написал Рудзутаку:

Со времени моего первого к Вам обращения многое изменилось. Соответственно изменилась несколько моя работа. Помимо административной и «дипломатической» в Полпредстве — с тт. Емшановым и Рудым работаю по транспортным вопросам. Тов. Крестинский, если не будет чего-либо экстраординарного, обещает отпустить меня в феврале. Учитывая все его соображения, на переводе сейчас ни в коей мере не настаиваю.[737]

Впоследствии Дмитриевский отзывался о Крестинском довольно тепло, указывая, что, хотя он — «чиновник — и только»[738], но «русский, русский до мозга костей человек!..» Дмитриевский вспоминал, что, когда в Берлин пришла весть о смерти Ленина, ближайшие сотрудники полпреда собрались у него: «Я пришел позже всех, уже под вечер: день был занят чем-то в городе. Все сидели, как-то потерявшись, в огромной молчаливой комнате. Слов не было. И тишина прерывалась только громкими всхлипываниями Крестинского. Плакал, как ребенок… Это было искренне, глубоко, захватывало, потрясало».[739]

А в мае 1924 г. Дмитриевский был выдвинут на должность первого секретаря полпредства СССР в Греции[740], куда отправился вместе со своим берлинским сослуживцем А.М.Устиновым (тоже бывшим эсером, но левым, и племянником П.А.Столыпина), которого назначили в Афины полпредом. Они сработались, и Дмитриевский восхищался «прирожденным блеском» Устинова — «подлинного представителя уже отмирающей расы русского кающегося дворянства», который чувствовал себя, как дома, на паркете аристократических салонов: «Плебеи нового западного мира невольно склонялись, когда он входил. Но сам он, когда, поддерживаемый обшитыми галунами лакеями, садился в дворцовый автомобиль, — он чувствовал себя мучительно неуютно, весь как-то сжимался».[741]

Впрочем, пребывание Дмитриевского в Греции не затянулось, и в ноябре его вызвали в Москву, чтобы в очередной раз назначить… управделами, но — теперь уже всего Наркомата по иностранным делам СССР! Решение об этом было принято 5 декабря 1924 г. на заседании Секретариата ЦК (в обсуждении вопроса участвовали Л.М.Каганович и В.М.Молотов, от НКИД — В.Л.Копп), который, удовлетворив «настойчивую просьбу тов. Чичерина» о перемещении управделами Б.И.Канторовича на должность старшего секретаря коллегии, утвердил Дмитриевского на вакантное место.[742]Позже он вспоминал:

За работу управляющего делами Наркоминдела я принялся с большой энергией. За границей я подотдохнул, был аппетит к работе, да и работа была довольно интересна. В моем ведении был личный состав ведомства: все вопросы маленьких назначений решались мною окончательно, остальные — «по представлению»; финансы ведомства; отдел виз и паспортов; дипломатические курьеры; все организационные вопросы (учреждение новых полпредств, консульств и т. д., текущая организация и пр.); юрисконсультский отдел (гражданские дела: легализации и пр.); все хозяйство ведомства; так наз. «Бюробин», т. е. бюро по обслуживанию иностранцев, т. е. все гостиницы для иностранцев в Москве, Ленинграде, Харькове, Одессе, Ташкенте, все дома иностранных миссий; издательский отдел и пр. Иными словами: вся не политическая часть комиссариата.

В течение двух лет напряженной работы мне удалось многого достичь. Я привел в порядок штаты, финансы, организацию и пр. Даже враги мои не отрицали всего мною сделанного. А врагов у меня, конечно, было достаточно, т. к. за границу стремились многие, мест было мало, требования мы стали предъявлять большие, к тому же я стремился обновлять состав за счет нового студенчества. Врагов создавали и хозяйственные и пр. вопросы. А главное, может быть, было в том, что я поставил себя очень самостоятельно. По конституции ведомства мое управление должно было находиться под наблюдением одного из членов коллегии, как и все политические отделы были распределены меж коллегией. Я сначала поставил дело так, что это свелось к одной фикции, а потом и формально эмансипировался, перешел в непосредственное подчинение наркому… Через два года я увидал, что мне, собственно, делать там уже почти нечего. В основе аппарат создан, достроен (я не хочу отрицать и больших заслуг моего предшественника) — дальше все больше и больше сводилось к текущей работе. Новое мог внести только новый человек.

Я стал все больше заниматься вневедомственной работой. По преимуществу при совнаркоме, в разных комиссиях и т. д. Из работ, тогда мною сделанных, отмечу разработанный мною в <19>26 году либеральный проект «тезисов» по концессионной политике. Он был без поправок принят в Политбюро, меня благодарили. Уже незадолго до моего отъезда за границу мне было поручено заняться изучением крестьянского вопроса — для выработки тезисов по крестьянской политике партии и правительства. Этой работы я не закончил. Да, если б и закончил, вряд ли, при дальнейшей перемене курса, мои тезисы прошли бы. Но изучение материалов правительства со многим меня ознакомило. Несколько раз меня пробовали перевести на другую работу. Был сначала проект назначить меня членом Центр<ального> статистического управления: ему придавали тогда большое значение. Потом стал вопрос вновь об окончательном моем переходе в аппарат Совнаркома. Но ведомство иностранных дел меня не отпускало.[743]

За время службы управделами Дмитриевский завел широкие знакомства, впоследствии очень ему пригодившиеся, среди представителей иностранного дипломатического корпуса в Москве, чему в числе прочего весьма способствовало неформальное общение с ними на ежегодно проводимых НКИД, обычно весной, вечерних приемах-балах (собиралось порой свыше трехсот человек) и больших дневных приемах по случаю годовщины Октябрьской революции, а также на устраиваемых время от времени чаепитиях у жены Литвинова (с выступлением артистов), «завтраках» и «обедах» (на 20–30 персон в честь приезжающих зарубежных дипломатов или в ответ на их «обеды») или камерных вечерних приемах с ужином, танцами и игрой в бридж. Поскольку же иностранные миссии, которых в Москве было несколько десятков, тоже устраивали обеды, балы и пр., ответственным сотрудникам НКИД приходилось вести довольно интенсивную «светскую» жизнь.[744]

Но 17 июня 1926 г. Дмитриевский был вызван к помощнику заведующего организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б) Е.Я.Евгеньеву, который неожиданно предложил ему назначение в Китай — в Мукден или Харбин. Информируя об этом коллегию НКИД, Дмитриевский напоминал, что «работал только на Западе» и условий Востока не знает. «Вообще, — писал он начальству, — я предпочитаю сейчас остаться в Москве. Против Харбина возражаю. Против Мукдена, если потребность в работнике там действительно настолько серьезна, что целесообразнее меня с нынешней работы перебросить туда, и Коллегия это твердо решит, не возражаю».[745] Но 22 июня член коллегии Стомоняков[746] уведомил ЦК, что «назначение тов. Дмитриевского на должность генконсула в Мукдене не представляется возможным вследствие невозможности освободить его от ныне занимаемой им должности управделами НКИД за отсутствием сколько-нибудь подходящей замены».[747]

Тем же летом, в июле, Дмитриевский впервые побывал на советском курорте, о чем, несколько рисуясь, вспоминал:

Звоню в ЦК партии. Говорю, что никакого специального лечения не желаю, хочу просто отдохнуть, прошу дать место в доме отдыха, только «без формальностей», т. е. без прохождения врачебной комиссии, без стояния в очередях за «путевкой» и т. д. Предлагают Крым, дом отдыха ЦК партии в Суук-Су. Отлично! Получаю «путевку» на полтора месяца, у Енукидзе — полагающуюся сумму денег; билет не нужен, так как по памяти прежней работы комиссариат путей сообщения дает бесплатный и обеспечивает отдельное купе в прямом вагоне б<ывшего> международного общества до Севастополя. Вагон сплошь занят «отпускниками». Время еще сытное, упорядоченное, едем с большим комфортом. В вагоне свежее белье, подают чай с лимоном и сухарями, минеральную воду, есть вагон-ресторан.[748]

Из Севастополя на автомобиле Дмитриевский доехал до Ялты, где не был со времен гражданской войны, и, пожив там пару дней в гостинице, отправился на пароходике дальше — в Гурзуф, откуда уже рукой было подать до Суук-Су. В доме отдыха ему выделили престижный (на одного человека!), удобный и просторный, номер (когда-то в нем останавливался царский министр В.А.Сухомлинов) в верхних апартаментах главного здания — бывшего казино, которое располагалось посредине огромного, уступами спускающегося к морю, цветущего парка. Напротив комнаты Дмитриевского жил руководитель Центросоюза Л.М.Хинчук, назначенный в ноябре торгпредом в Лондон, а в соседнем номере размещалась жена наркома внутренних дел РСФСР А.Г.Белобородова. Хотя «особо привилегированные» гости, вроде Г.Е.Зиновьева, находившегося уже, впрочем, накануне своего «заката», или сопредседателя ЦИК СССР, белорусского «вождя», А.Г.Червякова, занимали отдельные дачи, большинство постояльцев жили в разбросанных по парку двухэтажных корпусах — по два человека в одной комнате.

Среди полутора сотен отдыхающих были, в основном, люди партийносоветской верхушки — секретари губкомов и столичных райкомов, члены и ответственные работники ЦК и ЦКК, председатели губисполкомов, наркомы союзных республик, директора трестов, руководители московских учреждений. Все «одеты только в трусы», язвил Дмитриевский, в татарских цветастых тюбетейках и сандалиях на босу ногу, причем в таком виде и обедают и гуляют: ходят в Гурзуф, сидят в кафе и даже с траурными знаменами и революционными песнями собираются на митинг по поводу кончины Дзержинского. Никто не видит в этом ничего странного, и на пляже в том же Гурзуфе тысячи мужчин и женщин загорают совершенно голыми: «пляж общий — но к наготе привыкли, это никого не смущает».[749]

Хотя в Суук-Су запрещалось приезжать с беспартийными супругами, мешавшими, по мнению врачей, поправке здоровья отдыхающих, многие из них самовольно привозили своих жен, которым, за исключением старых большевичек или членов семей особо привилегированных гостей, приходилось жить в соседней татарской деревушке. Дмитриевский тоже выписал к себе жену, но, проведя две ночи в обществе «тьмы клопов и прочих насекомых», Лидия Алексеевна заявила мужу протест, и ему не оставалось ничего иного, как вступить в переговоры с администрацией дома отдыха. Жене, пояснял Дмитриевский, «сделали исключение, разрешили ей поместиться в моей комнате», но, поскольку это было «“нелегальное” деяние», в столовую она не выходила, ей приносили обед и прочее наверх.’[750]

Дмитриевский не без удовольствия вспоминал, что кормили в Суук-Су обильно и вкусно: «В 8 утра завтрак: яйца, икра, ветчина, сыр, чай, какао, молоко. В 11 часов простокваша. Затем обед из четырех блюд: суп, рыбное, мясное, сладкое и фрукты. В промежутке — чай с пирожным. Вечером ужин — из двух блюд. После ужина опять чай».[751] Первую часть дня отдыхающие проводили на пляже, а после обеда и сна отправлялись пешком в Гурзуф или устраивали дальние прогулки — либо на автомобилях, либо на моторных лодках. Под вечер, когда спадала жара, одни играли в теннис, крокет или городки, другие занимались хоровым пением или вновь шли в Гурзуф.

Вернувшись в Москву, Дмитриевский продолжил службу в качестве начальника управления делами НКИД, но чем дальше, тем больше обострялись его отношения с Евгеньевым, которому он, мол, не давал «простора» в назначениях и кандидатуры которого «часто проваливал, порой обращаясь в верхи ЦК». Дмитриевский отказывал в предоставлении должностей для сотрудников ОГПУ, Разведупра и Коминтерна, выполнявших свои задания под легальным прикрытием службы в советских загранучреждениях, поясняя, что «там, де, таких работников уже много, а изобилие может породить нежелательные политические осложнения». Внутри НКИД у него тоже было «много трений»: в частности, с партийной ячейкой и «острые» с замнаркома Караханом, вследствие чего отношения с Енукидзе тоже испортились.[752] «Во многом, — признавался Дмитриевский, — я и сам был виноват, ибо характер у меня, при внешней мягкости, довольно властный и тяжелый»:

Как бы то ни было, мне начинало становиться все труднее, и отъезд за границу становился единственным выходом. Вместе с тем росла и прояснялась моя политическая мысль. Я стал многое замечать, чего не замечал раньше. И опять настоятельной стала потребность выйти из этого водоворота текущей работы — и одуматься, осмотреться. Это не было уже мое прежнее элементарное стремление — просто учиться. Теперь возникла потребность — подводить итоги и что-то начинать. Что — было для меня еще не вполне ясно…[753]

Так или иначе, но 26 мая 1927 г. замнаркома по иностранным делам Литвинов уведомил орграспред ЦК о принятом коллегией постановлении «перевести управделами НКИД тов. Дмитриевского С.В. на должность Советника Полпредства СССР в Швеции», где полпред Копп «остался совершенно без помощника и в случае его отъезда или болезни некому его замещать». Хотя Литвинов просил «это назначение провести в срочном порядке», на его письме — резолюция: «Отложить назначение т. Д<митриевского> до осени».[754] Но упрямый Литвинов настоял на своем, хотя через пару лет партийная ячейка обвинит его в «протекционизме» по отношению к бывшему управделами НКИД![755] Рассмотрев 3 июня «просьбу об утверждении т. Дмитриевского С.В. советником полпредства СССР в Швеции», Секретариат ЦК отложил вопрос на неделю, но 10 июня все-таки согласился с предложенной кандидатурой, которую 14 июня утвердило и Оргбюро[756].

Касаясь своего назначения в Стокгольм, Дмитриевский писал:

Страну я выбрал сам — Швецию — первую попавшуюся. Мне было безразлично, куда ехать, лишь бы ехать. В Москве было уж невтерпеж. Душно становилось. А выхода мы[757] все еще не нащупывали. Но разговоры были уже. И кое-что было о них известно. Потому-то, когда в Оргбюро обсуждался вопрос о моем назначении, ЦКК и ГПУ возражали. Но они не могли ничего определенного возразить. Секретари ЦК решили меня выпустить. Сильно настаивал на моем отъезде Литвинов — иначе, он знал, я уйду вовсе из ведомства. Ему, между прочим, потом за это досталось. Об этом знают в чешском МИДе. Как бы то ни было, я уехал. Для меня была создана новая должность: советника в Стокгольме. Надо заметить: и мой внезапный отъезд и мое назначение на — никак не шедшую в сравнение с моей московской должностью — должность в Стокгольме сильно поразили иностранцев. Но они не могли знать, в чем дело, — дай в самом НКИД никто, собственно, ничего не понимал. Понимали так, что это — моя «прихоть», что я решил опять «отдохнуть»[758].

Но, официально числясь в новой должности с 21 июня 1927 г., Дмитриевский утратил доверие орграспреда ЦК, где на проходившем в октябре совещании по пересмотру заграничных кадров Евгеньев, говоря о советнике полпредства СССР в Швеции, характеризовал его так:

Лиса, чиновник стопроцентный. Я бы очень рекомендовал его на этом месте подержать подольше; вероятно, скоро начнутся разговоры о его дальнейшем выдвижении. Он этого не стоит.[759]

О том, что такие «разговоры», действительно, имели место, свидетельствует и письмо, с которым А.М.Коллонтай, тогда — полпред СССР в Норвегии, обратилась к Молотову 21 мая 1928 г.:

Дорогой Вячеслав Михайлович,

Здесь, на нашем Скандинавском полуострове, меня встретили циркулирующие слухи о том, что т, Копп не остается в Швеции (в связи с первомайским инцидентом) и что на его место намечается будто бы т. Дмитриевский (секретарь[760] полпредства в Стокгольме). Если за этими слухами кроется доля правды, то я думаю, что для дела было бы полезнее перебросить меня в Швецию, а Дмитриевского — в Осло.

Здесь, в Осло, я большего для нас достигнуть не смогу; теперь при всем старании это лишь бег на месте. В Швеции же я могу быть полезна, т. к. отношение к нам прескверное и есть большое поле для завоевания симпатий шведов к Союзу. Тов. Дмитриевский, по-моему, будет вполне подходящ для Норвегии. Это сообщение Вам на тот случай, если слухи о предстоящих переменах в Скандинавии правильны.

С самым теплым комприветом, А.Коллонтай.[761]

Но слухи об отставке Коппа оказались ложными и, Дмитриевский остался в Стокгольме, где в период борьбы с «правым уклоном» показал себя, как будто, ярым сторонником «генеральной» линии. «Внутренне, чувством, что ли, я, — признавался Дмитриевский, — во многом симпатизировал “правым”. Но я знал, что представляют собой их “вожди”: либо слабые, хотя и честные, люди[762], которые завтра же капитулируют перед более сильной волей, либо отъявленные термидорианцы…» Дмитриевский считал, что победа «правых» будет означать «конец коммунистической диктатуре», в которую, по его словам, еще верил. «Или идти вперед, — пояснял он свой выбор, — или проиграть революцию. Я предпочитал идти, как мне казалось, вперед — со Сталиным»[763].

Уже в марте 1930 г. Дмитриевский выступил с докладом о политическом положении в СССР на собрании ячейки:

Ничего не замалчивал. Говорил о восстаниях, говорил о разладе в партии, говорил о том, что разложение и усталость проникли в партию и в рабочую среду.

Центральным пунктом сделал вопрос о диктатуре в революции. Диктатура, говорил я, должна иметь цель. Бесцельной диктатуры нам не нужно. В чем же цель революционной диктатуры? В том, чтобы изменить экономику страны. Я спрашивал: уверены ли мы в том, что диктатурой мы этого добьемся и подымем благосостояние страны. Я подчеркивал: на Запад сейчас в смысле революции надеяться не приходится. Мы должны строить «социализм в одной стране». Так вот: можем мы его построить или нет? Если можем — тогда диктатура нужна. Я утверждал — я верил тогда еще в это — что можем. Но перечислял все трудности и опасности — и звал к сплочению вокруг Сталина.

Волнение не дало мне закончить доклад. Резолюция принималась потом уже, в моем отсутствии. В моем же отсутствии на меня был послан донос. Так как к этому времени победил Сталин, то меня обвиняли… в недостаточной резкости по отношению к правому уклону.

…С тех пор, в сущности, я перестал быть членом коммунистической партии. Я обобщил свой маленький опыт. Стал вспоминать. Думать вперед. Было такое ощущение, что у меня открылись до тех пор закрытые глаза. Я видел много такого, что не замечал прежде.

Я платил партийные взносы. Присутствовал на собраниях. Но делал все это механически. «Жизнь» партии меня перестала интересовать — по крайней мере, в ее отражении в маленьком стокгольмском болоте. Ячейка занималась «самокритикой». Сводили личные счеты, строили интриги. Я думал про себя. Это был период внешней инерции — и мучительных внутренних дум.[764]Тогда же, если верить Дмитриевскому, он стал говорить в среде близких людей, что, пожалуй, оставит государственную службу. Он не думал еще о разрыве с режимом, но «хотел уйти в научную работу — и за книгами выяснить все, ставшее вдруг неясным»[765].

Впрочем, еще 16 января 1930 г., то есть за пару месяцев до злополучного доклада перед стокгольмской ячейкой, Оргбюро ЦК приняло решение: «Предложить НКИД немедленно вызвать т. Дмитриевского С.В. в Москву».[766] Но Литвинов не согласился с такой формой его откомандирования из Швеции, о чем указывал в «совершенно секретном», полном таинственных недомолвок, письме от 21 января, адресованном секретарю ЦК Кагановичу, копия — Сталину:

1. Я получил выписку из протокола заседания Оргбюро за № ОБ 1177/150 о вызове в Москву тов. Д<митриевского>.

2. Вы помните, вероятно, что этот вопрос был мною поставлен по собственной инициативе еще свыше месяца тому назад, причем я сделал вполне конкретное предложение. Вы тогда ответили, что считаете вопрос весьма важным и что Вы, вероятно, поставите его даже в Политбюро; я же предлагал обсудить вопрос на небольшом совещании. Неожиданно вопрос на той неделе был поставлен в Секретариате и, когда я Вам указал на неудобство обсуждения его в присутствии чуть ли не 50 человек, Вы со мной согласились, вопрос сняли и обещали вызвать на 16-е тт. Мессинга[767], Зимина[768] и меня для обсуждения как этого, так и ряда других организационных вопросов, касающихся НКИД. Совещание, однако, созвано не было, и вчера я получил вышеуказанную выписку из протокола о состоявшемся решении.

3. Это решение вполне сходно с решением, принятым в свое время в отношении Беседовского, по поводу которого мне впоследствии делались упреки за точное его выполнение. Я убежден, что в данном случае Оргбюро не учло, ибо не знало, всех обстоятельств дела. Считая вопрос чрезвычайно серьезным и не желая принимать на себя ни малейшей ответственности за последствия, я прошу точно и конкретно мне указать, в какой формулировке и под каким предлогом я должен тов. Д<митриевского> вызвать. Буду ждать с выполнением решения Вашего ответа.[769]

Предупреждение Литвинова, опасавшегося после скандала в Париже спровоцировать такой же в Стокгольме, было принято во внимание, — тем более, что 3 февраля он снова пишет Кагановичу, копия — Сталину: Стокгольмское дело, которое мы с Вами на днях обсуждали, вновь осложнилось. Я вчера получил письмо от тов. Коппа, что он серьезно заболел и исследовавшие его врачи настаивают на скорейшей операции, подозревая даже раковую опухоль. Таким образом, тов. Копп, очевидно, выбывает из строя на несколько недель, а может быть и на месяцы. Прошу Вас учесть этот момент при дальнейшем обсуждении вопроса.[770]

Но, хотя 6 февраля Оргбюро ЦК отменило свое постановление о вызове Дмитриевского в Москву[771], это лишь ненадолго отсрочило появление «стокгольмского Беседовского». О настроениях Дмитриевского уже знали, и хотя ему пришлось замещать умиравшего от рака желудка полпреда (его оперировали в Берлине), не прошло и двух месяцев, как Политбюро вынесло окончательное решение:

Предложить НКИД сегодня (2-е апреля) сообщить по телеграфу об увольнении Дмитриевского и опубликовать завтра (3-є апреля) заметку в хронике газет о его увольнении.[772]

Во исполнение указанной директивы в московских газетах появилось лаконичное и мало что разъяснявшее сообщение: «Советник полпредства СССР в Швеции Дмитриевский С.В. Наркоминделом отчислен 2 апреля с.г. от занимаемой должности».[773] А еще через пару дней, 5 апреля, Дмитриевский пригласил к себе представителей шведской прессы и объявил, что не намерен возвращаться в Москву и останется заграницей[774], чем, естественно, крайне раздосадовал Литвинова, недоглядевшего за своим «протеже».[775] Впрочем, о пережитом тогда Дмитриевский поделится именно с Литвиновым:

3 апреля к вечеру здешние газеты получили телеграмму ТАСС о том, что я отзываюсь. Как я слышал, в тот же день о моем увольнении было оповещено Министерство иностранных дел. Не сообщили об этом только мне. Я собирался в концерт, когда узнал эту новость — в первую очередь меня касавшуюся — от одной из газет. Я сейчас же отправился в Полпредство. Оно оказалось уже на осадном положении: помимо обычного курьера охраны — гг. Аустрин, Далин, Маргулис[776].

Я хотел взять из моего персонального сейфа мои личные бумаги, рукописи и, наконец, документы на небольшие суммы, бывшие в моем распоряжении, чтобы за ночь все привести в порядок, утром все служебное и отчеты отослать миссии и быть чистым. Мне силой воспрепятствовали в этом, сославшись на распоряжение полпреда, который-де не разрешил мне ничего выносить из миссии. У меня отняли мой револьвер и ключ от сейфа, приняв на себя тем самым всю ответственность за его содержимое. Я мог, конечно, кричать, стрелять, разбить окно — все, что полагается по репертуару трагикомических фильмов. Но я быстро овладел собой: я считал необходимым сохранить полную лояльность и по отношению к своему правительству и по отношению к правительству шведскому. Скандал — с толпой и пр. — никому не был бы полезен.

4-го и 5-го я никаких извещений от полпредства не получил. 6-го я опубликовал мое заявление[777], русский текст коего прилагаю. Официального оповещения со стороны Полпредства до сих пор не получил, прочел только в газетах довольно наглое интервью Далина, в котором он между прочим говорит, что я и не отзывался, что, собственно, я только «рассчитан» и это моя добрая воля, ехать или не ехать в СССР. Вот Вам объективное изложение всей «истории». Меня и сейчас никакие «скандалы» не интересуют. Я хочу в первую очередь деловым образом произвести все расчеты с НКИД, — а затем начну новую жизнь.[778]Кстати, впоследствии Дмитриевский пояснял Милюкову:

Невозвращенцем в буквальном смысле я не являюсь. Москва знала наперед, что я не поеду обратно. И меня никто обратно и не требовал. Просто была дана за границу телеграмма ТАСС о моем увольнении. А несколько времени спустя объявили в газетах, что это «за грубое нарушение служебной дисциплины». Больше ничего придумать не могли.[779]

В заявлении «Как и почему я порвал с большевиками», от 11 апреля, Дмитриевский повторял версию, изложенную им в письме Литвинову, добавляя, что, хотя фактическим распорядителем полпредства являлся именно он (Копп после операции находился в берлинской клинике), известие об увольнении не стало, мол, для него какой-то неожиданностью:

Вопрос о том, что я не еду в Москву, был для меня уже предрешен. Знал об этом в частном порядке и полпред. Я не хотел только из своего ухода делать большой истории. За границей я хотел остаться для научной работы по истории. Мои взгляды — маленького и начинающего ученого — не подходили Москве, особенно — сейчас. Ни одна моя книга не была бы там напечатана.[780]Дмитриевский повторял, что в миссии нашел вооруженную охрану, отобравшую у него револьвер и ключ от сейфа, хотя Далин, присутствовавший при этом, в своем заявлении для прессы наличие таковой отрицал. Подытоживая, Дмитриевский замечал:

Все происшествие вызвало здесь довольно большой шум. Но любопытно: тот же представитель ТАСС заявил, что я, в сущности, и не отзывался в Москву, а просто «рассчитан». Официального сообщения полпредства или сов<етского> пра<вительства> до сих пор нет. Может быть, оно что-либо разъяснит. Лично я полемизировать не склонен. За границей есть люди, которые меня достаточно знают, — и для них достаточным объяснением явится мое сообщение стокгольмским газетам…

Но у Коллонтай, спешно командированной в Швецию в качестве поверенного в делах СССР, была иная версия произошедшего, и, приехав 24 апреля в Стокгольм, она записала в своем дневнике:

Установили, что Дмитриевский, злостный и заядлый наш враг и предатель, архи-подлый субъект, — не только чиновник-карьерист, каким он мне казался и раньше, но враг Союза, целеустремленно работающий против нас. Удивляет меня, как это наши проглядели? Только уже на одном из последних его выступлений на землячестве, незадолго до его измены, товарищи стали обнаруживать его уклон к троцкистской оппозиции. А поведение его было тогда нагло неприкрыто: использовать тяжелую болезнь Коппа, чтобы самому, в качестве шарже[781], занять место полпреда. Он усиленно стал завязывать связи и знакомства со шведами и, главное, со шведской буржуазной прессой. Перевез в свою квартиру (жил он вне здания посольства) картины и другие ценные вещи, ссылаясь на то, что он теперь поверенный в делах и должен «представительствовать». Устраивал у себя обеды со шведами, и его стали приглашать даже чиновники МИДа, чего не делали в отношении Коппа. Одним словом, обдуманно подготовлял со всех сторон свою измену. После резкого выступления против него некоторых товарищей на землячестве он сказался больным, не пришел на работу и вдруг, вечером, явился в полпредство и прошел к секретному сейфу. Шифровальщик вызвал секретаря Аустрина (он живет в той же квартире). Увидав, что Дмитриевский роется в шкафу, <тот> выразил удивление. Тут между ними произошел крупный разговор, и тов. Аустрин не выпустил Дмитриевского из шифровалки, пока Дмитриевский не отдал, или у него силой отняли, портфель. Дмитриевский этот законный поступок секретаря полпредства разрисовал в своих интервью как покушение на его жизнь, как пытки, каким мы его подвергли, и пр. и пр.[782]

В примечании к приведенной записи, сделанном почти два десятка лет спустя — в 1948 г., Коллонтай поясняла:

Дмитриевский, интеллигент прошлого времени, недолго состоял управделами Наркоминдела и, по переписке со мной мне сразу не понравился. Тон писем бюрократически-формальный и слог чиновника. Его скоро назначили в Берлин советником нашего полпредства[783]. Проездом через Берлин я его там встретила, он показался мне заносчивым с младшими и подлизой со старшими. Из Берлина его перевели в Швецию советником полпредства, о чем хлопотал Копп, считая Дмитриевского хорошим и знающим работником, а Копп уже болел и хотел помощи в работе.

Так или иначе, но Дмитриевский стал очередным высокопоставленным дипломатом-невозвращенцем, и в его заявлении для прессы от 5 апреля, говорилось:

Ввиду того, что многие газеты спрашивают меня о причинах моего отзыва от должности советника при советской миссии в Стокгольме, — я считаю необходимым сообщить следующее. О моем отозвании я узнал из газет. Причины, конечно, мне достаточно хорошо известны. Чисто формальная причина — провокация недобросовестных лиц, использовавших мой частный разговор с ними о желании уйти с дипломатической и государственной службы и остаться для научной работы за границей. Но в основе лежали более глубокие причины.

То, что случилось сейчас, должно было рано или поздно произойти. Я всегда был чужим человеком в среде коммунистических бюрократов. Мы никогда не понимали друг друга. Я пришел к коммунистам из народнической среды — из среды, впитавшей в себя традиции героической русской интеллигенции. Между мной и «стопроцентными» коммунистами лежала поэтому всегда глубокая пропасть, создававшаяся разницей морального воспитания, политических традиций, конечных идеалов. Не благо Коминтерна, но интересы России и русского народа руководили всеми моими шагами. Это знали, чувствовали.

Теперь я могу быть только благодарен провокации. Решиться на разрыв самому было психологически трудно. Двенадцать лет работы — не шутка. Отрыв от родной страны всегда невероятно труден. Если бы я уходил сам — я постарался бы сделать это без шума. Сейчас Москва сама через свое телеграфное агентство привлекла к моему отзыву общее внимание. По-видимому, это было нужно. По-видимому, это одно из звеньев в цепи заранее обдуманного плана как-то разоружить и скомпрометировать меня. Москва знала, что при настоящем положении я не поеду.

До последнего дня я честно служил советскому государству. Сомнения, колебания — их было много — были моим внутренним делом. Я никогда не выносил их за круг моих ближайших друзей. Никто из тех, кто меня здесь знает, не сможет привести ни одного примера, когда бы я не защищал интересы моего государства. Сейчас, уходя, я считаю нужным сказать: никто не услышит от меня сенсационных разоблачений государственных тайн. Не для того государство доверяло их мне. Еще недавно я писал одному из наших «сановников»: «политическую борьбу понимаю, но не выворачивание грязного белья».[784]

И, действительно, то, что выходило из-под его пера, мало походило на разоблачения Беседовского, хотя уже в апреле берлинский «Руль» начал публикацию «Моей исповеди» Дмитриевского[785], за которой последовало открытое письмо Максиму Горькому[786], от 8 августа, вышедшее затем отдельной брошюрой[787], и многочисленные статьи в той же газете [788] и парижских «Последних новостях»[789], а также книги — «Судьба России: Письма к друзьям»[790] (1930), «Сталин» (1931) и «Советские портреты» (1932). Когда-то Дмитриевский просил начальство о предоставлении ему возможности написать «очерки революционного быта», — теперь разрешения не требовалось, и казалось, что он наверстывает упущенное, сочно выписывая колоритные портреты советских «вождей», повествуя об устройстве, быте и нравах сталинской верхушки…

В «Судьбе России» Дмитриевский повторял, что считает «недостойным для человека, облеченного в свое время доверием какого бы то ни было государства, разглашать те дела, ведение коих ему доверяли», но в мыслях своих он волен. «То, что я думаю и знаю о моей стране, — подчеркивал Дмитриевский, — я не только имею право, я должен рассказать»[791]. И, многословно философствуя о судьбах России, «скованной по рукам и ногам могильщиками народной революции»[792], Дмитриевский уверенно провозглашал:

Нам нужен либеральный цезаризм: западноевропейского, но не восточного типа. Нам нужен национальный вождь, наследник и завершитель национальной революции. Но не деспот, а цезарь. Русский Наполеон. И он неизбежно придет.[793]

Быть может, иронизировал Мельгунов, русский «бонапартист» Дмитриевский лелеял честолюбивую мечту сыграть в эмиграции роль «нового Герцена», об исторической миссии которого так любил распространяться?[794]

Но, порвав с советским режимом, Дмитриевский весьма скептически воспринял намерение Беседовского объединить невозвращенцев в особую политическую группу, о чем 24 мая написал в редакцию газеты «Руль»:

Что такое «третья эмиграция»? Это — выброшенные или выбросившиеся за границу по тем или иным причинам осколки нынешней советской России. Это — люди, сознательно служившие нынешней власти и по разным причинам и по-разному с нею разошедшиеся. Основная масса “третьей эмиграции” — советские чиновники-невозвращенцы. В большинстве это — не политическая эмиграция, а скорее вовсе аполитичные люди. Их так измотала уродливая советская жизнь, что они пока что жаждут одного: как-то лично устроиться, отдохнуть, забыть и забыться[795].

Дмитриевский считал, что у «третьей эмиграции» нет и не может быть «особого и единого лица», причем никаких откровений от ее мыслящих элементов ждать не приходится: «В лучшем случае они могут принести с собой только новый оттенок политической мысли, который, возможно, даже сформулируется не в их головах, а в среде старой эмиграции, лишь на основании опыта, “свидетельских показаний” пришельцев». Ни с какой стороны, подчеркивал Дмитриевский, «третья эмиграция» не может и не должна существовать, и у нее нет иного выхода, как только слиться со «второй эмиграцией».

Об этом же говорил Дмитриевский, выступая 10 октября с докладом «Третья Россия» на очередном собрании парижского еженедельника «Дни», редактировавшегося Керенским:

Новая идеология может быть выработана только за рубежом в свободных условиях. Кем? Эмиграцией. «Третьей» и «второй» эмиграции я не отделяю. Третьей эмиграции, как принципиально обособленной группы, не признаю. Роль людей третьей эмиграции быть мостом, связующим сплачивающуюся вокруг новой идеологии третьей России эмиграцию и круги советско-партийного аппарата.

Что такое третья Россия? Это соединение внешнего величия с внутренней свободой.

Что за власть будет в будущей России? До создания новых форм демократии, отвечающих стремлению рабочего класса к власти и новому положению крестьянства, — а этих форм мы не знаем, старый же парламентаризм изжит, — у нас неизбежен цезаризм: форма переходная либеральной, внеклассовой, надклассовой диктатуры. Она обеспечит права личности, она даст величие русскому государству, даст мир, порядок и свободу всем классам его населения. Это будет третья Россия — единая, великая, свободная.[796]

Связывая ликвидацию существующего режима исключительно с перерождением советско-партийного аппарата, в недрах которого только и возможна в СССР какая-то общественно-политическая работа, Дмитриевский заявлял:

Я считаю, что компартия является тем местом, откуда начнутся будущие действия против власти. Произойдет это по соображениям как идейным, так и личным. Не надо недооценивать тех людей, которые находятся в советском аппарате. Там много дельных людей и дельцов американского образца. Эти люди, в большинстве беспринципные, пойдут охотно на ваш деловой призыв.

Утверждая, что большевистская революция была «национальной», ставившей-де своей задачей освобождение России от иностранной зависимости, ибо «стране грозила опасность быть обращенной в колонию иностранного капитала», хотя «она, по всем данным, может быть цветущей промышленной державой», Дмитриевский пояснял аудитории:

Мы полагали, что без грандиозного напряжения всех сил страны невозможен скачок к эмансипации. Этим скачком мы считали и считаем революцию. Мы делали аналогии с эпохой Петра Великого. Как тогда необходимы были жертвы и напряжение сил, чтобы перевести страну на новые рельсы, так необходимы они сейчас. Идет ли Сталин в сфере этого национального напряжения? Ленин шел — и потому он для нас Петр Великий, Кромвель, Наполеон… Сталин же большая, но тупая сила. Он с тупой последовательностью проводит абстрактные взгляды в жизнь и губит страну. Этим и объясняется тот основной разрыв, который произошел между сельскохозяйственной и промышленной базой. Этим объясняется и разрыв с внешним миром.

А по поводу организованного в Москве публичного судилища по сфабрикованному делу «вредителей» и «шпионов» из мифической «Промпартии» Дмитриевский писал в «Руле»:

Сталин не может выйти к народу и сказать: это я и моя система виноваты во всем. Спасая свою власть и свою жизнь, Сталин арестовывает несколько десятков ни в чем неповинных людей и говорит: вот преступники; это они довели страну до такого состояния; возьмите их жизнь.

Некоторых из этих людей я знаю. И я знаю — они повинны в одном только: они слишком любили страну свою и народ, чтобы бросить их в трудный момент. Они не эмигрировали за границу. Стиснув зубы, они примирились с коммунистической диктатурой, стали работать, — и это они создали все, чем гордится советская власть, что она показывает иностранцам как свои достижения.

Сейчас Сталин сплетает вокруг их имен чудовищную ложь. Это несчастные парии коммунистического строя, это люди, ни о чем не думавшие, как только о работе, гнавшие от себя политическую мысль, как смертный грех, — они, по словам обвинительного акта, повинны в грандиозной конспирации. Они якобы образовали «промышленную партию», ставившую себе задачей свержение сталинского строя.[797]

Но, клеймя сталинских «палачей» на страницах эмигрантских газет, Дмитриевский уже следующей весной напишет апологетическую, по сути, книгу о… советской диктаторе!

После возвращения из Парижа в стокгольмские «пенаты» Дмитриевский посчитал необходимым выразить свою признательность за теплый прием «многоуважаемому Александру Федоровичу», которому 30 ноября 1930 г. писал:

Вы, вероятно, махнули на меня рукой и считаете самым невоспитанным и неблагодарным существом на свете. Уже месяц, как я вернулся, и не нашел ни времени, ни случая написать и поблагодарить Вас за то внимание, что нам оказали. Но именно это внимание, именно пребывание в Париже, именно поездка наша и есть причина того, что так долго молчал. Не мог как-то собрать мыслей, не мог найти настоящего тона.

Поездка как-то перевернула меня. Вырвала из моего захолустного уединения, поставила лицом к лицу с большими и интересными людьми, заставила задуматься и о себе самом и о своих мыслях, выводах и о той обстановке, в какой эти мысли и выводы до сих пор у меня складывались.

Надо ведь сказать, что еще до ухода из миссии здесь я был в большом и постоянном одиночестве. В России — там были люди, с которыми можно было говорить своим языком, обмениваться мыслями. Здесь я был окружен ничтожеством, мелкими чиновниками, и поневоле держался особняком. Потом разрыв, общение только со шведами — очень милыми, очень хорошими, но ограниченными людьми, типичными недалекими мещанами в большинстве. А во время поездки я встретился с людьми первого, если можно так выразиться, ранга, с людьми подлинными, живыми, тонко чувствующими и много думающими.

Ясно, что это перевернуло. Ясно, что, приехав сюда, и я и жена точно в погреб какой-то попали, под землю, без воздуха, без людей. Прежде это не так замечалось. Прежде мы могли не только жить здесь, но и не замечать ненормальности нашей жизни. А теперь чувствуем себя какими-то потерянными — и бесконечно изолированными и одинокими.

А тут еще нарастание событий в России, тут еще желание не сидеть сложа руки, сознание невозможности этого — и вместе с тем связанность из-за оторванности. И сознание того, что, может быть, мои мысли и выводы несколько неправильны, искусственны — именно вследствие этой оторванности. Прежде оторванность я ценил как плюс. Я, де, живу не под давлением эмигрантской мысли, у меня живее и яснее ощущение живой России. А теперь, увидав, насколько ясное и отчетливое представление о России у Вас, например, я говорю: именно «давление», именно общение, связь постоянная — вот то, что необходимо.

И у меня, чем дальше, тем больше, нарастает желание махнуть здесь на все и переместиться в большой центр, в Париж или Берлин. Но все это, конечно, пока что разговоры и мечты. Что даст реальность — не знаю.[798]Дмитриевский «очень и очень» благодарил Керенского за присылку «Дней» («это большая отдушина для меня») и, указывая, что «с большим вниманием следил за дискуссией» по очередному его докладу[799], почтительно замечал: «Вы, по-моему, совершенно правильно поставили вопрос — и правильные делаете выводы из положения». В еще более превосходной степени Дмитриевский отзывался о статьях Керенского: «Ваши передовые (Голос издалека) последнего времени прекрасны. Совершенно правильна оценка: самое де важное в Сырцовых и ему подобных».

Жалуясь на здоровье («все время прихварываю, и работоспособность сильно пала»), Дмитриевский, тем не менее, собирался «в ближайшие “Дни” набросать небольшую статейку “в дискуссионном порядке”», дабы, пояснял он, обратить внимание на несколько «существенных моментов — и, если угодно, несколько себя “реабилитировать”». Посылая Керенскому «самый искренний привет от жены» и обращаясь к нему с просьбой «также передать привет Бунакову и Петрищеву и др.», Дмитриевский завершал свое письмо словами: «Искренне преданный Вам», — и тогда, скорее всего, это не было преувеличением.

В свою очередь Керенский (впрочем, как и Милюков!) был настолько увлечен идеями невозвращенцев, что это вызывало недоумение и даже упреки со стороны его ближайших единомышленников, а, например, Е.А.Сталинский, который представлял левое крыло партии социалистов-революционеров, выступая 28 ноября на очередном собрании «Дней», говорил:

Я ожидал, что А.Ф.Керенский даст резкий отпор Дмитриевскому, но он, вместо этого, обрушился на демократию, приписывая ей вину за то, что в России развиваются антидемократические идеи. В своем собственном докладе А.Ф.Керенский, однако, выступил с защитой тех же самых идей, которые он накануне сам называл антидемократическими. Ибо, в конце концов, выдвинутая им идея либеральной диктатуры есть не что иное, как перевод на более грамотный политический язык «либерального цезаризма» Дмитриевского. Конечно, никто не сомневается в демократичности А.Ф.Керенского и в том, что если он высказался за диктатуру, то лишь как за тактическое средство для завоевания демократии. Так он и назвал свой доклад: «Перераспределение сил — перемена тактики». Конечно, менять тактику не возбраняется никому. Но нельзя все же менять ее так часто и стремительно.[800]

Керенский настолько проникся доверием к Дмитриевскому, что даже согласился на поездку в Стокгольм для выступления в местном дискуссионном клубе, хотя и с условием, чтобы это не стоило ему «ни копейки». И Дмитриевский с готовностью взял на себя все основные финансовые расходы (!), о чем известил Керенского 14 февраля 1931 г.:

Здесь я мог бы Вам гарантировать совершенно твердо сумму в 2 500 франков. Устраивает это или нет? Плюс к этому Вам пребывание в Стокгольме, т. е. квартира и питание, ни копейки не стоило бы, поскольку Вы остановились бы у нас. Большего мне устроить не удастся — и позволю себе объяснить почему. Дело в том, что и эту сумму мне придется взять на себя. Клуб оплачивает устройство вечера и банкета, что здесь, несмотря на входную плату, тоже недешево стоит. На большее понуждать клуб я не могу и не хочу, ибо вовсе не желаю создавать у них впечатление денежной заинтересованности.

Почему я это все устраиваю, спросите Вы, не останавливаясь перед денежными затратами? Все мы работаем для одного дела. Всем нам приходится в это дело вкладывать все, что можем. Я расцениваю Ваш приезд сюда, Ваше личное влияние на людей здесь, то, что они должны будут вслушаться и вдуматься в говоримое Вами, — гораздо больше, чем несколько книг и брошюр, чем десятки газетных статей. Вот почему я считаю, что в это дело полезно вложить деньги.[801]

Правда, одновременно Дмитриевский предупреждал Керенского, что слухи о его возможном приезде в Стокгольм «всполошили московских друзей», которые, мол, по самым достоверным сведениям, получили соответствующую информацию из Парижа. «Несомненно, за Вашими шагами следят», — предостерегал он Керенского и высказывал свои догадки, почему «московские круги так беспокоятся»:

Может быть, потому что это — Швеция, где Вас еще не слышали, где выступления, подобные Вашим, производят сильное впечатление, где и без того настроение к советам не ахти какое хорошее; затем, вероятно, предполагается, что Вы не упустите возможности использовать последний московский процесс; наконец, то, что это все устраивается в контакте со мной, и, следовательно, подчеркивает, если не политическую и организационную меж нами близость, то, во всяком случае, известные добрые отношения, каковые Москве, вероятно, более чем нежелательны.

Теперь уже Дмитриевский всячески… отговаривал Керенского от поездки в Швецию, ибо, объяснял он, «рисковать ни Вами, ни успехом доклада нельзя», а «здешние власти тоже затревожились: смогут ли они гарантировать Вам безопасность». Но, убеждая Керенского, что, «может быть, в самом деле, лучше сейчас отказаться — в марте — от этой идеи», Дмитриевский, конечно, добавлял:

Очень-очень досадно мне, что, может быть, сейчас такая нужная вещь, как Ваш доклад, сорвется. Но, право, я сейчас немного побаиваюсь. Большевики разошлись — и чем черт не шутит.

Впрочем, Керенский, похоже, не испугался, и в письме от 11 марта Дмитриевский вновь проявляет свое гостеприимство:

Надеюсь, что вы не откажетесь остановиться у нас, ибо это будет и удобнее и дешевле, т. е. Вам ничего не будет стоить; квартира же у нас достаточно поместительная, нас Вы нисколько не стесните, сами тоже будете ничем не стеснены; живем мы в самом центре города, так что неудобств не будет.[802]Сообщая, что «был приглашен к завтраку советником юстиции Петреном видным здесь общественным деятелем, одним из руководителей Демократического дискуссионного клуба», — с целью еще раз обсудить все детали, Дмитриевский просил Керенского взять с собой «какой-нибудь “общественный” костюм, т. е. смокинг или фрак», и загодя прислать свою фотографию: «Мне хочется дать в одной из наиболее солидных здешних газет — в либеральной «Дагенс Нюхетер»[803] — статью о Вас».

В следующем послании, от 15 марта, Дмитриевский снова уговаривает Керенского посетить Стокгольм:

Я — человек настойчивый, Ваш приезд в высшей степени желателен, клуб ни за что не хочет отказываться — и именно хочет в марте: поэтому вчера вечером, уже после того, как я отправил Вам письмо, мы опять толковали и решили преодолеть все трудности, действительные и предполагаемые. В понедельник выясним возможность приглашения в собрание только по карточкам. Принимая во внимание, что приглашенных будет до 400 чел., что технически большая работа…, но это все, думается, преодолимо, — и тогда мы обеспечиваем наполнение зала людьми легитимированными (контроль здесь строг, карточки именные) и тем самым избегаем неожиданностей. Во вторник, по выяснении всех возможностей техники, переговорим еще с министром иностранных дел и полицмейстером. Если все обеспечим так, как хотелось бы, — нет оснований откладывать или вообще снимать доклад.[804]

Хотя с визитом бывшего премьера в Швецию так, похоже, ничего и не получилось, небезынтересно, что еще 28 февраля Дмитриевский уведомил Керенского о намечающемся визите в Париж «инженера К.», то есть Ивара Крейгера — небезызвестного миллионера, владельца компании «Шведская спичка» и 250 спичечных фабрик в 43 странах мира, а также целлюлозных, горнодобывающих, сталелитейных и других предприятий. «Он с огромным удовольствием снесся бы с Вами, — пояснял Дмитриевский, — но, к сожалению, Вашего домашнего адреса и телефона я не мог ему сообщить, а сношения через редакцию имеют всегда свою отрицательную сторону, принимая во внимание, что за Вами, более чем за кем бы то ни было, ведется наблюдение через советских агентов».[805]

Поскольку шведский «спичечный магнат» оказывал Дмитриевскому щедрую финансовую помощь, тот, «отрабатывая» ее, горячо убеждал Керенского, что «знакомство и свидание с К<рейгером> могло бы быть во всех отношениях очень полезным», и, по обыкновению, рассыпался в нежнейших комплиментах:

К<рейгер> принадлежит к числу больших Ваших поклонников. Вы, надеюсь, не будете в претензии на меня, что я в рассказах о Вас проявлял иногда присущую мне восторженность — здесь уже больше вина Ваша, Вашего влияния на людей. Я — и те, кто одинаково со мной мыслят, — наперекор стихиям всех кругов и окружений считаем, что Ваше время было самым счастливым для России и ее народа. Мы твердо верим, что наступит и возрождение этих лучших времен, — и эту уверенность я считаю нужным вносить во все круги, с какими соприкасаюсь.

Пройдет несколько лет, и Дмитриевский в очередной раз произведет «переоценку ценностей»: забыв свою недавнюю «восторженность», он напишет, что Февральская революция была «изменой», затеянной Керенскими и Милюковыми ради…«овладения победоносным еврейством Русской государственностью»![806]

В своей книге «Судьба России: Письма к друзьям», законченной уже к середине мая 1930 г. (!) и вышедшей в берлинском издательстве «Стрела», Дмитриевский утверждал, что для России неосуществим «непосредственный переход от деспотизма к подлинному народовластию», которое «нужно» и придет, «но не скоро» и, во всяком случае, не как простой слепок с европейского парламентаризма, зашедшего уже в тупик.[807] Дмитриевский с воодушевлением писал, что «нация ждет вождя и героя»[808], «русского Наполеона», который, мол, неизбежно придет «через крестьянскую армию, опираясь на национально-настроенные, стремящиеся к порядку и свободе, крестьянские массы». А это, в свою очередь, «приведет к созданию либеральной, внеклассовой, надклассовой, освобождающей и примиряющей классы и нации диктатуры», что будет означать не только «разгром коммунизма», но и «продолжение национальной народной революции».[809]

Считая Ленина «диктатором», который, являясь, мол, «большим русским патриотом»[810], сумел-де «стать вождем нации» и «шел к либерализму — к раскрепощению масс, экономическому и политическому», Дмитриевский уверял, что Сталин — тоже «большой националист», но…«националист коммунистической Евразии, России настоящего»[811]. Хотя Сталин «искренне стремится к народному благу»[812], он установил «режим террора», и в его натуре много сходного с Робеспьером. «Пусть Сталин лично честный человек, — рассуждал Дмитриевский. — Пусть он думает о народе, а не о личном благе. Но интересов народа он не понимает — и им не служит. А рядом с ним ползут могильные черви, для которых народ только предмет питания. Хотите вы служить режиму этих червей? — Я не хочу».[813] Впрочем, противопоставляя «гениально-ограниченного»[814] Сталина «чужому России» Троцкому, для которого русский народ — «только пушечное мясо»[815], Дмитриевский писал, что первый сильнее «волей и умом», лично «очень порядочный человек» и, окруженный многочисленными врагами, «умрет вместе со своим делом»[816].

Увы, начав с призыва к либеральному «цезаризму», апологии покойного Ленина и мягкой критике «обреченного»[817] — «Робеспьера наших дней»[818] — Сталина как «русских националистов» и «народных вождей», окруженных «темными иноземцами», Дмитриевский «заразился» идеологией национал-социализма и постепенно скатился до откровенного шовинизма, из-за чего его книги, написанные, как признавали многие рецензенты, «очень живо и прямо талантливо»[819], вызывали все более ужесточавшуюся критику. Но даже «самая умеренная»[820] из них, «Судьба России», с ее непомерными восхвалениями вождя большевиков со стороны, казалось бы, порвавшего с ними Дмитриевского немало озадачила эмиграцию, что отразилось и в заголовках рецензий:

«За Лениным — вслепую», «Деликатное невозвращенство», «Апофеоз Ленина» и т. д?[821]

Так, эсер М.В.Вишняк, редактировавший парижские «Современные записки» — самый известный в русском зарубежье «толстый» общественно-политический и литературный журнал, подчеркивал, что в книге Дмитриевского «меньше всего “исповеди” и больше, чем нужно, проповеди и поучения, иногда — в форме простой декларации, иногда — выспренней декламации», из-за чего, «вместо интересной, но скорбной летописи судьбы “невозвращенца”, получилась кокетливо-претенциозная — по форме и по существу — “Судьба России”»[822]. Об этом же Вишняк писал и в «Днях», указывая, что вместо ответа на психологически главный вопрос, почему автор примкнул к большевикам и почему отошел от них, всякий найдет в его книге «одни только рассуждения» и «претенциозно-кокетливое повторение многого», известного уже давно «из писаний Гредескулов, Устряловых и прочих национал-большевиков», у которых, правда, «культ Ленина все-таки не был доведен до таких поистине гомеровских и мифологически-вымышленных пределов, что у Дмитриевского», изображающего сусальный, фальшивый, никогда в реальности не существовавший образ «национально-русского Мессии»[823].

«В возвеличивании Ленина, — негодовал профессор русской истории в Праге кадет А.А.Кизеветтер, — Дмитриевский не знает пределов. Ленин — ' величайший гений, глубокий мыслитель…, тонкий сердцеведец, один из тех людей, какие рождаются однажды в несколько столетий, и так далее в том же роде. Но, кроме того, Ленин оказывается еще человеком нежнейшей любвеобильной души и горячим патриотом-националистом. Говоря о нежнейшей; душе Ленина, автор доходит порой до слащавой сентиментальности. Перед нами какой-то мармеладный Ленин, — Ленин, отраженный в кривом зеркале институтского обожания». Считая, что нельзя поклоняться Герцену и Ленину одновременно, Кизеветтер столь же саркастично оценивал и сделанный Дмитриевским «обзор русской истории с птичьего полета», ибо, пояснял рецензент, «когда дилетанты начинают с легкостью птички порхать по историческим фактам, то, кроме великой путаницы, ничего отсюда не проистекает».[824]

Заместитель главного редактора «Руля» кадет Г. А. Ландау в парижском еженедельнике «Россия и славянство» тоже язвил, что Дмитриевский «пишет с огромным размахом» («порхает и прихрамывает»!), и «с быстротой световой волны летит мысль невозвращенца по тысячелетиям, материкам и проблемам». Уличая его в фальшивой патетике, «панибратстве» с Герценом и «необоснованности» выводов, Ландау указывал, что, желая философски объяснить свое невозвращенчество, Дмитриевский переводит его в вопрос «судеб России», а уж «судьбы так судьбы: Азия в России, славяне на Карпатах, Сасаниды[825] и Византия, Иван Грозный, Гольштин-Готерны[826] и Золотая Орда, Ткачев[827], Тихомиров[828] — и Ленин», который, мол, «страстно любил Россию и был большим русским патриотом». Конечно, язвил Ландау, если Дмитриевский, который «неизменно обуреваем национальным чувством», пришел к большевикам только из-за своего «всепоглощающего патриотизма», то «какое-то принципиальное изменение должно было произойти в России, чтобы патриотизм, побудивший придти и оставаться, заставил позже уйти». В качестве такого «принципиального изменения» Дмитриевский использует смерть Ленина, и поэтому он — «гений, большой мудрец (стр. 119), герой и вождь (стр. 223), причем вождь не класса, а нации (стр. 206), национальный вождь (стр. 115)», который «любит людей, хотя на разных страницах и по разному»: то готов «ради будущих поколений принести в жертву поколения настоящие» (стр. 121), а то «раздумал», и главное для него — облегчить жизнь «сейчас, сегодня, в ближайшем будущем» (стр. 204).[829]

Хотя эсер Е.А.Сталинский также иронизировал над стремлением Дмитриевский облечь «в мундир русского патриота» даже Сталина, но, делился он призрачной надеждой, взгляды «первого “живого” русского бонапартиста» о неизбежности замены «террористической диктатуры» компартии «властью бонапартистского типа, вышедшей из недр Красной Армии и опирающейся на ее штыки», «несомненно отражают некую коллективную или групповую психологию»:

Можно допустить, с большой долей вероятности, что «либерального цезаризма», в глубине души, и жаждут многие из его бывших товарищей по службе, оставшихся в советском государственном аппарате. Да это и вполне естественно. От людей, много лет служивших ужасающему в своем деспотизме диктаторскому режиму, приобретших на этой службе определенные психологические навыки, закореневших в практике подавления самодеятельности народа, трудно ожидать перехода к демократическому мышлению, к идеалам народовластия. К тому же сам Дмитриевский в своем докладе <в Париже 10 октября 1930 г.> охарактеризовал «тех людей», как «дельцов американского типа», «в большинстве беспринципных» и готовых пойти на «деловой призыв».[830]

Но после «Судьбы России» тема «русскости» становится для невозвращенца едва ли не главной, и две следующие его книги посвящены, по сути, «прославлению Сталина и его сподвижников как героев трудной и опасной русской национальной борьбы против вредоносного засилья еврейской интернационалистской клики»[831].

В своей второй, наиболее известной, завершенной в июне 1931 г., книге о советском диктаторе Дмитриевский утверждал, что на «верхушку» власти, очищенную Сталиным от «червей термидорианского перерождения», подымаются все в большем количестве «люди народа», которые, искренне считая себя только коммунистами, стали теперь «национал-коммунистами»[832], а «многие из них стоят уже на пороге чистого русского национализма».[833] Призывая научиться «ставить Россию превыше всего» «и презрительно и гордо смотреть в лицо всему прочему миру», «любить свое отечество», как любили его генерал Корнилов и Ленин (!), Дмитриевский предрекал, что «работа предстоит черная и кровавая», так как «только с оружием в руках, но не проповедью примиренчества и пацифизма будет создан твердый порядок и утверждены национальные идеи и национальное государство».[834] Необходимо строительство «русской национальной партии», «тесно сплоченной единством мысли и действия и самой жесткой дисциплиной, строго централизованной партии-секты воинов и монахов национальной революции», ибо, пояснял автор, чтобы представлять интересы России, «надо быть русским и народным, т. е. революционным, националистом».[835]

Дмитриевский считал, что у страны есть только два пути: «либо сталинский национал-коммунизм, либо национальная империя, цезаризм», уже подготовленный-де всем ходом российской истории. Тем более, что «сталинская система есть полная подготовка цезаризма», ибо в своей положительной части «утвердила идею единоличной власти», а в отрицательной показала необходимость власти национальной и либеральной, охраняющей права личности.[836] Сталин заложил «материальный фундамент здания новой национальной империи»[837], но, увы, не является тем человеком, который «раскрепостит» страну, ожидающую «своего настоящего вождя и героя, своего либератора — Цезаря, Вашингтона, Бонапарта».[838]

Можно только догадываться, как оценил книгу Дмитриевского центральный герой его повествования, которому жена, Надежда Аллилуева, писала 26 сентября в Сочи:

Со следующей почтой, если еще не вернешься к тому времени, пошлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (это невозвращенца), сейчас не могу послать, т. к. Двинский[839] не достал ее еще, а я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе.[840]

Но, хотя советская печать никак, конечно, не откликнулась на книгу «предателя», эмигрантские рецензенты сердито раскритиковали ее. Например, Е.Д.Кускова, вновь недоумевая, почему Дмитриевский стал невозвращенцем, замечала, что «такой полноты умиления перед силой, а порой и гениальностью, Ленина и “народного вождя” Сталина и столь же глубокой и полной ненависти ко всяким там, на гнилом Западе, демократиям трудно встретить еще у какого-либо современного писателя». Иронизируя по поводу «смехотворности» «патетических поучений» Дмитриевского, будто России предопределен «либо сталинский национал-коммунизм, либо — национальная империя, цезаризм», Кускова подчеркивала, что вся его книга «наполнена этим молением о Цезаре»[841].

Другой рецензент, П.Н.Милюков, признавая изложение темы «ярким и цветистым: события драматизированы и книга читается как роман», отмечал, что интерпретация политической роли Сталина как «национального диктатора» доведена автором до абсурда, яркость изложения достигается постоянным утрированием фактов, а предисловие напоминает характер манифеста будущей «национальной партии»[842]. Правое «Возрождение» также считало, что книга Дмитриевского написана «довольно выразительно и ярко», но, определяя ее как «национал-сталинизм», рецензент В.В.Вейдле не скрывал своего удивления: «Автор, как это ни странно, желает видеть в Ленине, а до некоторой степени и в Сталине, каких-то вождей национальной России. Но доводы, которыми он хочет убедить читателя в правомерности такого взгляда, совершенно неубедительны».[843]

Язвительно предлагая эпиграф к книге Дмитриевского: «Великий Ленин — Бог, а Сталин — его пророк», редактор «Руля» И.В.Гессен замечал, что «ненависть к Троцкому у автора прямо пропорциональна преклонению перед Сталиным», который показан чуть ли не единственным «верным учеником Ильича».[844] Гессен полагал, что книга Дмитриевского «буквально пестрит противоречиями, настолько яркими и кричащими, что нельзя их объяснить даже и ударными темпами составления книги»[845]. Ведь на одной странице Сталин — «вождь, избавитель, пророк нового мира», которого готовы, «как знамя», поднять «тысячи тысяч людей», а буквально на другой — «самый страшный тиран», который «правит страхом».[846]

Гессен сопоставлял также «полутона», употребляемые Дмитриевским, когда он ведет речь о Сталине, с резкостью его суждений на другие темы, ибо он не находит другого выражения как «публичные дома политики»[847] для европейских парламентов и бурно возмущается «мещанской чернью», превозносящей якобы «оклеветавшего человечество»[848]Э.М.Ремарка — едва ли не самого популярного тогда писателя.

Даже весьма благоволивший к Дмитриевскому идеолог сменовеховства Н.В.Устрялов выражал крайнее сожаление, что в своей проповеди национальной революции «единственно интересный невозвращенец» встал «на очень дурной путь», ибо в его второй книге «речь явно идет о русском Гитлере, о фашистских “национал-коммунистических” кадрах в зарубежье»[849]. Цитируя предисловие к книге, в котором Дмитриевский ратовал за создание «партии-секты воинов и монахов национальной революции», Устрялов недоумевал:

Поистине ошеломляющий рецепт в устах человека, так удачно показавшего в своих статьях и книгах глубокую органичность советской революции, ее всемирную историчность и национальную оправданность! Непостижимая непоследовательность: на сотнях страниц проповедовать принцип «имманентности революционному процессу» — и в заключение вдруг совершить очевиднейший «трансцензус», прыжок за его пределы, не сознавая убийственного сальто-мортального его значения! Не видя, что вновь рекламируемая секта воинов и монахов, при данных условиях, фатально окажется на деле не чем другим, как 1001-й жалкой эмигрантской затеей «спасения родины» бок о бок с иностранными контрразведками.

Считая программу Гитлера реакционной, а «русский фашизм» безнадежно опоздавшим, кричащим анахронизмом, Устрялов не понимал, «как можно совместить принципиальную установку бонапартизма с организационными ужимками квази-гитлеровщины», и делал вывод:

Аналитика Дмитриевского во многом точна, его интуиции предметны и перо его остро (подчас чересчур, до «бойкости»), но тактический призыв его последней книги, его фашистские ухватки, его реклама какой-то «нашей партии» — это ложные жесты, вредная декламация, зря поощряющая иллюзии зарубежной молодежи, пустая бравада с негодными средствами.

Уже к началу 1932 г. Дмитриевский сблизился с «Союзом младороссов», которые, являясь сторонниками «надклассовой трудовой народной монархии» и выступая под экстравагантным лозунгом «Царь и Советы!», не только присягнули на верность провозгласившему себя «императором» великому князю Кириллу Владимировичу, но и подражали фашистам в их агрессивном национализме, создании полувоенной организации с культом вождя и даже внешних атрибутах (вскидывание правой руки в приветствии, форменные синие рубашки с «романовскими» значками, орденская система званий, героическая риторика и т. д.).

Впрочем, сотрудничая в газете «Младоросская искра», Дмитриевский быстро докатился до проповеди «арийского идеализма» и борьбы с «еврейским засильем»! Действительно, в первой же статье «Пути революционного национализма», формально посвященной полемике с «органом объединения пореволюционных течений» — парижским журналом «Утверждения» (Дмитриевский резко порицал его авторов за «гиперболическое раздувание приятия революции» и предостерегал от «пораженчества и капитулянтства сменовеховцев»[850]), вчерашний апологет Ленина объявлял, по сути, о своей лютой ненависти к «инородческому» марксизму, лишь слегка завуалированном антисемитизме и восторженном преклонении перед гитлеровским национал-социализмом.

Но свою статью Дмитриевский начинал с указания, что многое из того, о чем говорят «националисты-революционеры разных толков», впервые было выдвинуто именно сменовеховцами:

Они первые ощутили, что наша революция, по сути своей, — Русская. Они первые поставили проблему приятия революции как национального дела. И если бы они сумели пойти дальше — от приятия к утверждению, но к утверждению не чужого, а своего, если они бы объявили борьбу советской власти во имя национальной революции, во имя полного и беспощадного уничтожения марксизма, — тогда из сменовеховства стала бы мощная Русская национальная партия, которая со временем могла бы сплотить в своих рядах все наиболее активные элементы национального лагеря, перетянуть на свою сторону значительные слои неудовлетворенной марксизмом партийной массы в России, перетянуть и инстинктивно тяготеющую к национализму массу — и, в конце концов, взять в свои руки судьбы страны и революции. Сменовеховцы не сумели.

Дмитриевский указывал, что сменовеховцы видели ошибки большевиков, но «свято верили в эволюцию и в спасительную силу абстрактных просветительных идей», в результате чего, полностью отождествив сущую власть с народом и объявив всякую борьбу против нее «пораженчеством», «стали презираемыми и третируемыми чиновниками Советов — и только», превратились в «“идеологов” той части служилой интеллигенции, которая искала оправдания своему примиренчеству и приспособленчеству».

Но, с воодушевлением продолжал Дмитриевский, «народы всего мира начинают пробуждаться и собираться с силами для решительной борьбы с золотым[851] интернационалом антинациональных банков и бирж и взращенным ими марксизмом во всех его видах». Дмитриевский утверждал, что объединение социал-демократов и коммунистов, направленное против осознавшего свой национальный путь народа Германии, осуществляется при самой мощной поддержке пресловутого «золотого интернационала». Не зря же и Троцкий и враждебный ему кремлевский режим призывают к созданию единого фронта против фашизма, причем выступления советской и «демократической» печати в отношении гитлеровского движения буквально совпадают по тональности, а поддержка, оказываемая коммунистической Москве со стороны «антинационального» иностранного капитала и его прессы, никогда, мол, еще не была так сильна.

«Черно-красно-золотой блок против национального возрождения народов уже образован, — предупреждал Дмитриевский. — Борьба предстоит нешуточная: везде, всюду… Если падет или хотя бы ослабнет золотой интернационал, если падет засилье марксистов на Западе — падет и большевизм в России». Дмитриевский звал эмиграцию к активной борьбе, «реальной, всеми методами, всеми средствами, с привлечением всех возможных союзников, борьбе жестокой, непримиримой, на полное уничтожение марксизма, его людей и идей, борьбе за национальную Россию — народную Империю».[852]

В январе 1932 г. Дмитриевский посетил Берлин[853], а затем направился в Прагу, куда его пригласила организация «Крестьянская Россия» (основанная правыми эсерами и уже пять лет как переименованная в «Трудовую крестьянскую партию»[854]) для прочтения лекции «о новых настроениях в эмиграции и русской действительности». Но в назначенный день, 30 января, буквально за час-два до начала лекции «крестроссы» узнали о статье «Пути революционного национализма» в «Младоросской искре» и, совершенно обескураженные, обратились к гостю за разъяснениями. Дмитриевский ответил, что статья напечатана с его ведома и он уже дал согласие войти в число постоянных сотрудников газеты. В итоге перед собравшейся публикой предстал не лектор, а один из лидеров «крестроссов» С.С.Маслов, который заявил, что политик из окружения «царя Кирилла» ничего общего с их партией «не имеет и иметь не может», вследствие чего «Крестьянская Россия» прекращает всякое сотрудничество с Дмитриевским и отменяет его лекцию.[855]

Но пражские младороссы тут же пригласили невозвращенца выступить перед членами их «очагов», на собрании которых, 1 февраля, почти не было представителей республиканско-демократических кругов, демонстративно бойкотировавших Дмитриевского, но присутствовал генерал-лейтенант Н.Н.Шиллинг, произведенный в полные генералы «императором» Кириллом. И хотя в своем вступительном слове председательствующий указывал, что только ряд основных тезисов Дмитриевского, который пока еще организационно не связан с младороссами, «параллелен» их программе, призывы докладчика к национальной революции и «единодержавию» в России доказывали, как язвила пресса, что его, по сути, от монархистов-«кирилловцев» отличает лишь отсутствие их значка — «бело-желто-черного (“императорских цветов”) эмалированного флажка-жетона» с накладным романовским грифоном.[856]

Требуя «утвердить в России национализм» и, обеспечив гегемонию русских, выбросить инородческий марксизм на «помойку истории», оратор не скрывал своего полного сочувствия Гитлеру, ратуя за то, чтобы перенести на родную почву все «лучшее» из нацистских методов. Хотя Дмитриевский оговаривался, что в России нельзя проповедовать чистый расизм, как это делает Гитлер, неумеренно восхваляя его как «глашатая национальной революции», он весьма озадачил даже своих новоявленных союзников — младороссов, указывавших в прениях на недопустимость слепого подражания германскому образцу.

Дмитриевский также вновь заочно полемизировал с Устряловым и, клеймя его «профессором кафедры национального пораженчества», призывал эмигрантскую молодежь «не разводить устряловщину, а выходить на путь борьбы за русскую национальную революцию», «борьбы между интернационализмом и национализмом, коммунизмом и народным социализмом». Он уверял, что в России возможны лишь «две легальности: советская и легитимно-монархическая», и переход от первой ко второй может произойти только «бонапартистским путем» посредством серии «дворцовых переворотов», которые, завершив, «национализировав», Октябрьскую революцию, взрыхлят почву для «грядущей народной Империи».[857]

Об удивительной «эволюции» Дмитриевского «от Ленина к императору Кириллу» наперебой писали все эмигрантские издания, а берлинская газета «Наш век» утверждала, будто герой пражского скандала обратился в редакцию с просьбой «опровергнуть сообщение о его свидании с вождем германского освободительного движения Гитлером»[858]. Причем если после выхода книги «Судьба России» Дмитриевского окрестили «полуевразийцем»[859], то благодаря сотрудничеству в «Младоросской искре» стали называть «полумладороссом»[860]. Сам же он, касаясь «“странной” пражской истории», убеждал Милюкова, будто Маслов имел определенное «задание» под любым предлогом сорвать его выступление и добиться разрыва отношений с некоторыми югославскими и румынскими кругами, для чего, мол, даже послал в Бухарест одного из своих эмиссаров:

Маслов в своем пояснении о причинах отмены моего доклада и лгал и извращал самым бессовестным образом. Ложью, во-первых, было утверждение, что я якобы состоял в организации «Крестьянской России». Ни в одной из эмигрантских организаций я никогда не состоял, не состою и состоять не буду. Об этом я не раз писал тому же Маслову — и неправду, сказанную Масловым, если б это стоило, проще всего было бы разоблачить опубликованием некоторых моих писем к нему, его ко мне. Что вначале у меня было известное сочувствие к этой организации — иной вопрос. Об этом я говорил Вам еще в Париже. Но это было сочувствие к ряду положений их программы, в которой и сейчас многое мне нравится. Но люди организации — кроме Аргунова, но он ведь там только икона, — да и то, что мне пришлось с течением времени услышать и понаблюдать, меня давно уже от нее стало отвращать. Настолько, что у меня в последний приезд в Прагу была даже известная настороженность и я, в частности, просил Ксюнина[861] не сообщать Маслову точный день моего приезда.

Исказил Маслов в своем сообщении — а теперь с его легкой руки это искажение пошло дальше — вопрос о моих отношениях к младороссам. Я совершенно недвусмысленно подчеркнул ему в нашей беседе перед несостоявшимся докладом, что сотрудничество мое в «Младоросской искре» — вещь совершенно случайная; что, пока у меня нет печатного органа своего, я вынужден печататься везде, где имею возможность печататься; что везде я остаюсь самим собой; что, само собой, в организационной связи с младороссами не состою, их организацию знаю крайне слабо, их вождей не знаю вовсе лично и т. д.; что легитимистом не являюсь. Ничего из этого Маслов не сообщил, что… по меньшей мере некорректно. Тем не менее я на выступлении у младороссов — с пражскими младороссами я познакомился уже после несостоявшегося доклада, они пришли ко мне, — не счел нужным касаться Маслова и его выступления; подчеркнул только, что у младороссов я — случайный гость, что ничего общего с ними организационно не имею.[862]

Что же касается оскорбленных «крестроссов», то один из их вождей, Аргунов, комментируя новый поворот «идеологических блужданий» своего бывшего соузника (в 1917 г.) и союзника, замечал, что и раньше многое в оценках и выводах Дмитриевского казалось малодоказательным или откровенно претило, вроде изображения им «гениального» Ленина «вождем нации» и «позднейшей сентиментальной характеристики Сталина», но это объясняли неким «психологическим ушибом» автора его советским прошлым. Дмитриевский ценился как информированный свидетель и вдумчивый истолкователь происходящего в партийно-советских кругах, с которыми он, по его уверениям, не утратил связь, хотя «пламенная» защита им «грядущей диктатуры», которая непременно свергнет большевистскую власть и утвердит в стране «новый порядок», вызывала определенные сомнения. Впрочем, одно в прогнозе Дмитриевского казалось верным: если и суждено России пережить единоличную диктатуру, то обязательно демократическую и лишь в переходный период на пути от деспотизма к народовластию.[863]

Сейчас же, негодовал Аргунов, проповедник «либерального цезаризма» печатается в органе «кликушествующего монархизма» и не отрицает свою духовную связь с «верноподданными царя Кирилла»:

Он, оказывается, за легитимную монархию, за реальность ее осуществления на русской земле. И в советском аппарате и в настроениях народных масс он видит корни для возврата легитимного монарха. Поворот, с Божьей помощью, на все сто восемьдесят градусов. От возвышенного русского Наполеона, Вашингтона к прозаическому дому Романовых. От торжественного “Ave, Caesar” к смехотворному “Ave, Кирилл”.

С.В.Дмитриевский может поворачиваться, как и сколько ему угодно. Но пусть он оставит в покое доказательства, почерпнутые им из России об истинных настроениях российских народных масс, и не пытается убедить нас в том, что эти массы ждут монархизма, а не демократию и свободу. Никто отныне этим доказательствам не верит, равно как и многому тому, что казалось достоверным под пером С.В.Дмитриевского…[864]

В предисловии, датированном 12 апреля 1932 г., к своей очередной книге — «Советские портреты», изданной в том же году в Берлине, — Дмитриевский утверждал, что только императорская власть «ограждала Россию от позора рабства», не позволяя «окончательно сделать ее колонией золотого интернационала». Но в душе интеллигенции, «в значительной части вышедшей из русского дворянства или из русской рабоче-крестьянской среды», копилась ненависть к правящим верхам, «слишком уж разложенным влиянием золотого капитала», и к все явственнее зарождавшемуся под складками императорской мантии «строю порабощения русского народа международным хищническим капиталом».[865]

Дмитриевский уверял, будто народные революционеры желали лишь «овеществить начавшую забываться, стираться в сознании правящих верхов идею подлинной народной монархии — без средостений меж вождем нации и его народом», но, стремясь «не разрушить, но восстановить испытанный и освещенный веками строй русской жизни», сделали одну ошибку — «вместо того, чтобы сплотиться в осуществлении своих планов с естественным носителем исторической власти, царем, они шли против него».[866]

Считая, что Февральская революция была подготовлена «черно-красно-золотым союзом меньшевиков, либералов и международного капитала», Дмитриевский клеймил меньшевиков «агентами золотого капитала», которые «должны были, разрушив национальную Россию, передать ее в эксплуатацию своих хозяев — иностранных международных капиталистов».[867] Но, хотя, мол, «темные иноземцы», «наймиты антинационального капитала» принесли с собой «чужеродные идеи, принесли марксизм, это новое евангелие капиталистического порабощения», и, отравив своей ложью, подчинили себе «людей русской народной революции», в будущее Дмитриевский смотрел с оптимизмом:

Под ударами народной стихии с поверхности нашей страны постепенно смывается марксизм; трещит и начинает разваливаться здание коммунистической партии. Люди революции, даже на верхах власти, под давлением народа и его жизни постепенно все больше начинают сознавать себя русскими и националистами. Придет время — и наша революция окончательно очистится от всего чужого, наносного и станет тем, чем она только и могла быть: Великой Национальной революцией русского народа. Когда это совершится, русская нация неизбежно вернется к историческим формам своего бытия: к народной монархии. Кремль, колыбель и святыня нашей земли, станет опять центром великой империи русского народа.[868]

Проповедуя идею «народной монархии», Дмитриевский уверял, будто политическое завещание Ленина является, по сути, «наметкой программы русского национал-социализма, полным отречением от марксизма»[869]. Причем люди, сплотившиеся вокруг Сталина, тоже якобы «инстинктивно стремились преодолеть в себе и в жизни марксизм» (воплощение которого видели «в Троцком и в окружавшей его мрази»), желая «на место его антинациональных тенденций поставить интересы русской нации и русского государства».

А поскольку «марксистско-интернациональная клика» занимала все государственные посты, победить ее можно было только одним способом — «подчинив партийному аппарату государство и уничтожив в самой партии “демократизм”, поставив в ней волю генерального секретаря и его ближайшего окружения выше воли коллективных органов, т. е. олигархии интернационалистов». Это явилось, мол, «началом перевода революции на национальные рельсы», и если «победа Сталина была первой ступенью на этом пути», так как «сломала хребет основным силам боевого марксизма», то Молотов и люди, идущие за ним, подготовили-де почву для идеи «подлинного национализма».[870]

Рецензенты восприняли новую книгу Дмитриевского как посвященную, главным образом, «апологии “вождя” русского “национал-социализма” с его верными оруженосцами и анафеме супостатов» — «интернационалистов и семитов-марксистов»[871], характеристики и даже внешность которых намеренно давались автором в «ультрапренебрежительном и окарикатуривающим их тоне»[872]. И действительно, вот, например, отталкивающие портреты тех, кого Дмитриевский относил к представителям «антинациональных» сил:

Ярославский — «Большое тучное тело. Лицо мясистое, опухшее от неправильной жизни, от обжорства. На картофелине, заменяющей нос, пенсне, под которым поблескивают хитрые и наглые выпуклые глазки».[873] Менжинский — «Большое, ненормально полное, расплывшееся тело; развинченная походка, поникшие широкие плечи; болтающиеся руки; блуждающие и с каким-то отсутствующим взглядом глаза… Он с первого же взгляда производит впечатление больного человека».[874] Литвинов — «Когда-то упругое тело расплылось. Когда он сидит в кресле или покачивается в мягких подушках автомобиля, то кажется, что тела у него нет, а в широкие складки костюма бесформенной массой налито мягкое, податливое тесто. Лицо залито тем же тестом, обвисло, обрюзгло, губы стали пренебрежительно-отвислыми, будто у хмурого английского бульдога».[875]

Причисляя к «антинациональным» силам и «заграничное ничтожество» Коллонтай, Дмитриевский уверял, будто «дворянкой и русской она не была никогда»[876], и, уничижительно отзываясь о «советской послихе в Швеции», сравнивал ее с «трупной мухой», которая легко и уверенно «скользит по липкой крови».[877] С ненавистью вспоминая «оплывшее» и «самодовольное» лицо «мадам», ее «платье, купленное по случаю на парижских распродажах, второсортные духи во вкусе парижской горничной, меха из запасов реквизированного буржуйского добра», Дмитриевский язвил, что дворянскую фамилию брошенного мужа Коллонтай «пронесла через все дореволюционные эмигрантские каморки, пачкала его на грязном белье подозрительных отелей, трепала его всю свою неопрятную жизнь».[878]

Не лучше изображен «паразит»[879] и «нахлебник революции»[880] Луначарский (якобы еврей[881], настоящая фамилия которого «Хаимов») с его женой — актрисой Натальей Розенель: «Пожилой господин с рыжей бородкой — типичный диабетик с нездоровым, желтоватым, ожиревшим лицом. В мясистый, загибающийся книзу, нос врезалось золотое пенсне. Рядом с ним — упитанная, вызывающе раскрашенная молодая женщина. Господин в потрепанном смокинге, дама вся оголена. В прическе у нее огромное перо райской птицы, в обнаженной руке веер. У обоих удивительно самодовольный вид. Чувствуется, что люди эти ярко переживают свое великолепие, наслаждаются им».[882]

Впрочем, исповедуя «идею утилитарного использования евреев»[883], Дмитриевский не без уважения писал о грозном ревизоре Ройзенмане, а о тогдашнем лондонском полпреде Сокольникове отзывался вообще как об «одном из крупнейших людей» сталинской верхушки, «еврее — но из тех кругов еврейской интеллигенции, которые считают русское дело своим собственным, которые были еще в прежние времена культуртрегерами великорусской культуры». Дмитриевский полагал, что Сокольников «несомненно найдет самое широкое применение своим силам при всяких комбинациях будущего»[884], в то время как, например, Литвинов и «национальная Россия»…«несовместимы»[885].

Получив вожделенный пост наркома, «жадный до жизни» Литвинов ни за что, мол, «не откажется от нынешнего своего положения, будет зубами и когтями отстаивать его, стерпит, снесет все, что угодно, лишь бы остаться в своем кресле», и, являясь только «исполнителем» велений Политбюро, «как нельзя лучше подходит к грубой и циничной Москве сталинского режима». Не испытывая никакой благодарности к своему «покровителю», Дмитриевский указывал, что, мол, внутренне Литвинов остался тем же «революционным дельцом», каким был и раньше, а потому на дипломатов «смотрит так, будто они тоже скупщики краденого, тайные торговцы оружием, гешефтмахеры и контрабандисты».[886]

Высказывая сомнение в точности индивидуальных характеристик автора («возможно, в них много преувеличений, перерисовок и даже личных счетов»), соредактор парижского журнала «Новый град» Г.П.Федотов предрекал, что «Советские портреты» составят «эпоху в зарубежной политической литературе», ибо, раздвинув кремлевские стены, представляют «актеров русской революционной трагедии в их подлинный рост». Указывая, что автор книги принадлежит, видимо, к очень распространенному типу людей, которым импонирует всякая власть, о которой он пишет «с большим пафосом», христианский демократ Федотов не скрывал удивления, что в своем предисловии Дмитриевский «с неожиданным для вчерашнего большевика восторгом рисует царскую власть» («Аракчеев и Победоносцев принадлежат к числу его героев»!), но выражал надежду, что эмигрантская молодежь «не поддастся соблазну “социальной монархии” Дмитриевского или младороссов».[887]

В свою очередь представитель «советско-монархического народничества», лидер парижской группы «национал-максималистов» и редактор «пореволюционного» журнала «Утверждения», князь Ю.А.Ширинский-Шихматов отзывался о «Советских портретах» не без воодушевления: «Перед нами новый зигзаг сложного пути талантливого невозвращенца. Сначала от Цезаря к Вашингтону, теперь от Вашингтона к “народному царю”». Рецензент подчеркивал, что книга «исключительно интересна и написана, как всегда, прекрасно», ибо «Дмитриевский пишет пряно, образно, и глаз у него острый».[888]

Милюков тоже считал, что «портреты» у Дмитриевского «выходят живыми», и находил его книгу «талантливой», но довольно «странной», особенно с учетом предисловия, в котором бывший коммунист, еще недавно «“свой” человек с людьми ГПУ и советскими дипломатами», выступает «как сотрудник младоросской “Искры”, а в мечте своей — вождь “национальной” эмигрантской молодежи, не останавливающийся перед признанием монархии и монарха». Правда, оговаривался Милюков, — «народной» монархии, «народного царя», но, сокрушался рецензент:

В угоду этой идее г. Дмитриевский и ломает в своем предисловии, хуже всякого дилетанта, русскую историю, утверждая, что в этой истории работали на «народную монархию» и московские цари, и революционные деятели, бросавшие бомбы во имя «исторических начал», исправлявшие ошибки Петра. Виноваты в их неудаче интернационалисты и семиты-марксисты. Если бы г. Дмитриевский и в остальном изложении не спускался со своего котурна и не поднимался выше уровня политического мышления, то книга была бы никчемной и не стоило бы говорить о ней. Если бы, наоборот, он совершенно забыл в книге о своем предисловии, то книга была бы просто полезной и только полезной. К сожалению, он не забывает — и в свое знание советской среды вплетает теперешнюю свою эмигрантскую точку зрения. Получается нечто необъяснимое и, скажу прямо, загадочное. Ибо той степени ума, понимания, наблюдательности, которую обнаруживает бывший советский чиновник в своей книге, никак нельзя совместить с его теперешней проповедью?[889]

Милюков с иронией замечал, что, воодушевленный идеей «национализации революции», автор доказывает, будто «теперь наступает очередь победы государственного аппарата над засильем партии», и, в ожидании предстоящего переворота, делит сталинское окружение на «овец» и «козлищ», соответственно сгущая краски своих портретов. Причем, обрушиваясь на «козлищ», которыми для него являются «интернационалисты», в большинстве — еврейского происхождения, Дмитриевский, «в своем увлечении», относит к ним даже Коллонтай и Луначарского, хотя «бьет лежачих», ибо «ведь обе личности, подвергшиеся жестокому разносу автора, — падшие светила, которые никогда не вернутся к власти». В заключение, возвращаясь к предисловию книги, Милюков с недоумением вопрошал:

Так значит новый кандидат в «народные цари» — Кирилл с его младороссами? Не знаю. Мое последнее личное впечатление от г. Дмитриевского связано с его странным визитом в Прагу в январе этого года. Г. Дмитриевский здесь, на глазах у всех, занял ту позицию, на которой этот вопрос не является неуместным. Он ведет явную агитацию, не брезгует даже демагогическими приемами, чтобы выставить себя в этом новом качестве в среде эмигрантской «молодежи». Но я не могу связать этой позиции со своим прежним пониманием личности г. Дмитриевского. В серьезность и искренность этой новой утрировки прежнего поклонения Устрялову — я никак не могу поверить. Поэтому я и говорю о двух ликах г. Дмитриевского: о прежнем лике «своего» человека у Менжинских и Петерсов[890], и новом лике — националиста и монархиста эмигрантского типа. Который лик — настоящий, я не знаю и отказываюсь судить. Мне и в маскарад младороссов трудно поверить. Но здесь мы имеем маскарад в маскараде. Политическая полемика тут, очевидно, бесполезна. Остается тактика wait and see. Подождем и посмотрим.

Впрочем, младороссы тут же бросились на защиту Дмитриевского, обвиняя Милюкова в необъективности: он, мол, столь убежден в прогрессивности «республиканства», что «передовой монархизм кажется ему таким же маскарадом, как приятие этого монархизма “бывшим советским чиновником”»[891].

Ознакомившись с рецензией «На обеих сторонах баррикады», Дмитриевский обратился к «многоуважаемому Павлу Николаевичу» с обстоятельным посланием, которое начиналось так:

Только сегодня удается — оторвавшись от всякой дребедени, какую приходится писать для заработков, — написать Вам по поводу Вашей статьи, которую, как всегда, прочел с величайшим вниманием и интересом.[892]’ Опровергая «странность» своего нашумевшего визита в Прагу, Дмитриевский объяснял Милюкову, что поехал туда из Берлина исключительно по просьбе бывшего председателя Союза русских писателей и журналистов в Белграде А.И.Ксюнина, который, хотя и незнаком с ним лично, но содействовал публикации его статей, написал «восторженный отзыв» о предисловии к «Сталину» и «все толковал о необходимости ближе сойтись и сработаться». Дмитриевский приглашал Ксюнина в Берлин, но тот, ссылаясь на серьезные обстоятельства и опасаясь «чуть ли не похищения», настаивал на свидании именно в Праге, куда обещал привезти и гонорар в 2000 динар за статьи о ГПУ в белградской газете «Политика».

Поскольку визы у Дмитриевского не было, «пришлось обращаться за содействием к югославскому посланнику и телефонировать в пражское министерство», то есть поездка в Чехословакию оказалась для него чистой неожиданностью, а выступление на собрании «Крестьянской России» вообще, мол, было идеей Ксюнина, находившегося под впечатлением устроенного им в Белграде вечера «устной газеты», на который пришли-де «тысячи» с целью послушать одну из статей невозвращенца.

Дмитриевский также категорически отрицал высказанное Милюковым предположение, будто он мечтает о роли «вождя» эмигрантской национальномыслящей молодежи:

Вообще, Павел Николаевич, не мечу в «вожди». Я достаточно реален — и прежде всего в отношении себя самого. Для роли настоящего вождя — конечно, не в эмиграции — я не считаю себя подходящим. Быть «вождем» в смысле создания в эмиграции «партии» в несколько сот приверженцев — не стоит. Это не трудно, но не стоит, ни к чему. Партия должна строиться в России — и выйдет, несомненно, главным образом из кругов ныне существующей партии. Это будет своего рода «национал-коммунизм» — если хотите. Для роли вождей такого движения там есть люди — и гораздо более сильные, чем я. Я могу быть только рупором и отчасти подсобным организатором такого движения. Только. Поясняя, что речь может идти лишь «о создании групп содействия партии русской, внутренней», в отношении «прежде всего пропагандистском и т. д.», ибо «прямой активизм для заграничной среды недоступен», Дмитриевский имел явное желание произвести на Милюкова благоприятное впечатление и убеждал его в своем критическом отношении и к младороссам и к гитлеровцам:

Вы тоже, Павел Николаевич, подчеркиваете, что я — сотрудник «<Младо-росскои> Искры», отсюда — легитимист. Сотрудник «<Младоросской> Искры» я лишь постольку, поскольку там были напечатаны две мои статьи, причем одна, идущая вразрез с позицией «Искры». С таким же основанием я мог бы быть назван сотрудником ряда других органов. Моя «империя» — это то, о чем я говорил с самого начала: бонапартистского типа «цезаризм». Мне безразлично — называется ли это республикой или монархией. Просто: Государство Российское. Но известные симпатии к младороссам у меня есть. Они вносят известную свежесть. Я приветствую у них идею национальной революции. Во всяком случае, они мне кажутся более жизненными, чем весь какой-то расхлябанный и неясный Ширинский. Тем не менее, если покопаться, у нас с ними значительнейшие расхождения.

Точно также у меня есть серьезные расхождения с гитлеризмом, — хотя в целом я принимаю это движение как большой плюс для нынешней Германии и всей центральной Европы. Но и внутри гитлеризма есть разные оттенки. И, пожалуй, права была норвежская «Арбедербладет», которая недавно в статье обо мне ставила меня ближе к оппозиционной, влево идущей, группе Отто Штрассера. Но вообще я вовсе не считаю, что нам в России нужен и подходящ полностью, с германских образцов скопированный, гитлеризм. У нас есть своя история — и свои национальные мерки. У нас именно произошла определяющая судьбу всего столетия революция, — и из нее должны мы выводить нашу линию поведения. И вот: у нас прежде всего обратная линия в вопросе «расы», национальности.

Мне кажется совершенно непререкаемым, что мы в России должны настаивать на гегемонии великорусской нации и великорусской культуры как создавшей наше государство, как спаивающей его, обеспечивающей его единство. Но «расизма», т. е. исключения и порабощения других национальностей, у нас не может быть. Этого в нашей многонациональной стране, — пока что не являющейся расово-национальным монолитом, — даже по практическим соображениям допустить нельзя. Известная и государственно-правовая и еще больше культурная автономия национальных частей России нужна — при жестком централизме (и ныне осуществляемом) в вопросах имперского, т. е. общегосударственного, значения.

Недавно я видел Геринга — одного из ближайших помощников Гитлера, нынешнего президента рейхстага (сообщаю это только Вам — в самом доверительном порядке). Он развивал теорию о том, что белые расы должны объединиться как носители высшей культуры против цветных, — должны вновь подчинить их себе, стать вновь «господами». Иначе — рухнет культура. Все это от Шпенглера и др. И все это тот же Шпенглер понимает лучше — как невозможность. Ибо это — двигать историю назад. К тому же это — противоречит и истории прошлого. Я чуточку историю знаю — и знаю, например, что внесла Азия в мировую культуру. В то время, когда германо-славяне были еще варварами, — на Востоке цвела высокая культура. Задача России — обратно противоположная: осуществляя идею века, освобождать, объединять, подымать народности Азии. Только на этом пути может Россия обеспечить себе большое историческое будущее.

Я не могу разделить и того, навеянного балтийскими баронами, резко отрицательного отношения ко всем людям и ко всем установлениям нынешней России. Я считаю марксизм — и, следовательно, коммунистическую партию — ненужными и вредными сейчас для развития России. Но, стараясь упразднить их, надо быть бережными и к установлениям и к людям. По возможности больше должно быть «не растрясено». Новой катастрофы России не нужно: это только ослабит ее, откинет назад. Следовательно, вполне свободно может быть во многих частях сохранена и советская конституция, дополненная только главами о верховной власти, каковых сейчас нет, ибо конституционная верховная власть сейчас фиктивна, ее организация не обеспечивает ее стабильности; реальная же верховная власть получает свое бытие от партии, т. е. образуется вне государственного, вне конституционного порядка. Это надо изменить — использовав опыт коммунистической партии.

То же и с людьми. Не с людьми боремся мы, а с системой. Чем больше людей нынешней системы мы завоюем для будущей <России>, тем лучше. Только в этом залог успеха — и только в этом смысл бонапартистского «цезаризма», противопоставляющего человеконенавистнической классовой борьбе объединение нации, т. е. всех классов, всех слоев и всех национальностей. И еще: на смену политике террора и закрепощения личности должен придти разумный либерализм, ограждающий прежде всего частные права граждан. Все это также сильно разнится от «гитлеризма».

Пытаясь заинтересовать Милюкова своими планами написать «нечто вроде воспоминаний» — новую большую книгу, «лучшую, чем мои до сих пор», в которой будет «поменьше философии, побольше фактов», Дмитриевский горько сетовал на то, что не знает, сможет ли осилить задуманный труд:

Мои личные дела сложились исключительно плохо. Еле-еле зарабатываю на жизнь — а что будет через несколько месяцев, не знаю. Со смертью Крейтера[893] рухнули всякие планы профессуры и пр., которые прежде только отодвигались из-за «кризиса». Денег здесь, в стране, все меньше, возможности работы сокращаются. Последний месяц мне удалось выработать всего 200 крон за две статьи и некоторые заметки. И все. Хорошо еще, квартира пока что, до 1 октября, оплачена. Но дальше, что будет, — ума не приложу. А тут еще все хуже со здоровьем. Еще весной опять открылись легкие — подлечиваюсь, елико возможно, но постоянная и часто безрезультатная трепка в поисках работы и денег развинчивает невероятно. Все несчастье мое в том, что меня слишком знают, я все-таки бывший «дипломат», «писатель» и пр., — и потому получить «маленькую» работу не могу, больших нет. Вот и не знаю, смогу ли вообще «для себя» работать. И очень боюсь за будущее — особенно за семью. Потому что, если я не выдержу, — что будет с ними?.. Ну, ладно.[894]

Комментируя упрек Милюкова по поводу его «демагогии», Дмитриевский легко соглашался:

Несколько есть ее. Но разве в политической жизни без нее обходится? Ведь, Павел Николаевич, то, что Вы подчеркнули обо мне — «свой» Менжинского и Петерса — это разве в своем роде не демагогия? Ведь из книги это не следует. Скорее уже меня можно было бы назвать «своим» — психологически — Молотовым, Андреевым и пр.

В заключение Дмитриевский извинялся за длинное письмо («я пишу так редко!») и то, что печатает его на машинке: «От руки совсем не могу — каракули сейчас получаются, развинтились нервы, рука дрожит».[895] Но в ответном послании Милюков выражал недоумение, почему в трех своих книгах Дмитриевский ничего не пишет о собственной работе у большевиков, никак не опровергая продолжающие циркулировать слухи о том, что он служил в ГПУ и вообще является-де «советским агентом».[896]

Тогда, 13 сентября, Дмитриевский посылает Милюкову «целую тетрадь»[897](«для Вашего личного сведения», — подчеркивает он) с «общей схемой» своей «революционной карьеры», то есть перечислением должностей и краткой характеристикой работы, которую выполнял в 1918–1930 гг„обещая дать более подробные сведения в будущей «книжке воспоминаний».[898] По поводу же толков о себе Дмитриевский объяснял Милюкову, что «в насыщенной подозрительностью атмосфере эмиграции они всегда найдут почву для восприятия и распространения», но, видимо, «пустили слишком уже глубокие корни», ибо, с привычной лестью добавлял он, «смогли захватить отчасти даже Вас: с Вашим огромным жизненным опытом, с Вашим глубоким знанием людей». Дмитриевский пояснял, что полагал неуместным много говорить о себе:

Я не считал и не считаю свою роль в революции настолько крупной, чтобы рассказывать о ней, рассказывая о революции и ее людях. Я всегда боялся хлестаковщины и беседовщины. И если говорил о себе, то только там, где этого нельзя было избежать, где это нужно было, чтоб оттенить настроение и быт.[899]Далее, опровергая слухи по поводу того, что он — «агент ГПУ», Дмитриевский писал Милюкову:

Вы видите, что я не был рядовым коммунистом. Вы видите, что передо мной, если б я захотел, открывалась давно уже большая “карьера”. Если б в <19>30 г. я не ушел бы — я был бы сегодня либо полпредом, либо членом коллегии где-либо, либо даже замнаркома. Павел Николаевич: в моем масштабе, даже по советским понятиям, люди в «агенты» — со сколь бы то ни было широким размахом — не идут никогда, ибо у них есть все возможности удовлетворить своему честолюбию на открытой политической работе. Неужели Вы думаете, что у меня честолюбия нет? Так что же могло толкнуть меня от всего отказаться и уйти в «подполье»? Откуда же слухи — первослухи — о том, что я «агент»? Именно от советской агентуры.

Моего масштаба, Павел Николаевич, политический идейный эмигрант сегодняшнего строя только один — это я. Беседовский иное: он политический делец, он идейно не был связан с таким количеством людей верхушки, как я там. Меня невольно сейчас слушают: и люди верхушки и те тысячи сослуживцев, бывшие со мной прежде в соприкосновении, так или иначе мной интересующиеся. Меня надо скомпрометировать — и в эмигрантских и в иностранных кругах. Для чего? Чтобы изолировать, чтобы подорвать мою материальную базу и пр., чтобы лишить меня возможности писать. Это же так ясно. Скомпрометировать меня тем, что я — нечестный человек, что я украл деньги или брал взятки, нельзя — для этого меня слишком хорошо и слишком многие в России знают.

Дмитриевский напоминал, что только сейчас московская «Правда» позволила себе вспомнить о нем, да и то лишь в контексте сообщения о консервативной «Свенска Дагбладет», которая, находясь, мол, «на откупе» у миллионера Крейтера, «в течение многих лет систематически вела антисоветскую кампанию, требовала принятия мер против советского “демпинга” и была главным проводником шведского империализма в прибалтийских странах». И далее «Правда» неожиданно заявляла:

В этой газете роль главного «специалиста» по антисоветским вопросам играл небезызвестный переметчик Дмитриевский, печатавший антисоветские статьи под псевдонимом «Профессор Искра». Теперь корни антисоветского курса «Свенска Дагбладет» полностью выявились: газета просто выполняла поручения Крейгера вести борьбу против советского леса и советских спичек. «Идейные» мотивы предательства Дмитриевского получают, таким образом, достаточно яркое освещение.[900]

Впрочем, комментировал Дмитриевский, «и это дешево стоит», а изобразить его ничтожеством тоже не выходит, да и иностранцы достаточно знают его по работе. Свое письмо он заканчивал обычными сетованиями на безвыходное финансовое положение:

Я всегда относительно нуждался в деньгах, так как предпочитал жить на свой заработок. Но я всегда имел возможность взять нужное у Ивара Крейгера. Сейчас вовсе не секрет, что он всегда был готов поддержать меня. И я здесь ничего не стыжусь, так как он делал это от личного отношения ко мне, из известной веры ко мне и т. д. Но должен подчеркнуть, что я всегда предпочитал обходиться, когда только мог, своими силами. Потому порой и приходится трудно. Тогда с заработками у меня было лучше. Сейчас и с заработками плохо — и моего «мецената» нет. И верьте — не верьте, но я сейчас серьезно не знаю, как я проживу эту зиму.[901]

Увы, Милюков не проявил должного интереса к воспоминаниям невозвращенца и не помог ему в финансовом отношении, из-за чего переписка между ними прервалась. В последующем Дмитриевский отзывался о «Последних новостях» крайне враждебно, обвиняя редакцию, «евреев Милюкова», в «примирении и сотрудничестве с советско-еврейской средой», а самого Милюкова — в «смене фронта».[902] Газета платила Дмитриевскому той же монетой, высмеивая его доклады на собраниях младороссов и приверженность нацистской идеологии.[903]

В письме от 5 октября 1932 г. Дмитриевский, который болезненно переживал свою, все более усиливавшуюся, политическую изоляцию, горько жаловался Устрялову:

Я был, а сейчас особенно, одинок. В эмиграции я чужой, с иностранцами только по делам общаюсь, да и то все меньше. “Невозвращенцы”… с ними у меня ничего общего нет. Это уж сфера Беседовского и пр. Все мои идейные интересы лежат исключительно по ту сторону границы. Все привязанности — и все надежды. А сейчас нелегко.[904]

Переписка между двумя оппонентами завязалась после статьи Дмитриевского «Против пассивности»[905], напечатанной в «пореволюционном» журнале «Утверждения» как ответ на статью Устрялова «Зарубежная смена»[906], помещенную в том же номере. Вновь клеймя профессора «виднейшим спецом по разоружению русской интеллигенции», который зовет ее к политической защите сталинского режима, Дмитриевский выражал уверенность, что «активные люди зарубежья» не последуют ложному совету, ибо существующая власть есть «правительство народного разорения и истощения, национального позора и унижения».

Как можно, волновался Дмитриевский, утверждать перед миром «духовный лик» родины, «когда все русское в России топчется и унижается, когда и страной и русской культурой распоряжаются инородцы, когда весь “духовный лик” русской нации скрыт под уродливой маской интернационального, инородческого марксизма»? Оговариваясь, что «“фашизм”, конечно, это слово ни к чему, это не наше слово», и предлагая заменить его термином «революционный национализм», Дмитриевский выражал уверенность в грядущей победе над «золотым интернационалом», «коммунизмом золотого тельца», и раздраженно возражал профессору:

Устрялов больше всего недоволен моей «проповедью национальной революции». «На очень дурной путь стал Дмитриевский… Речь явно идет о русском Гитлере»… Почему о Гитлере? Откуда взял это Устрялов? Я нигде и никогда не говорил о том, что Гитлера надо переносить на русскую почву. Я не хочу этим сказать, что Гитлер — это плохо. Нет, очень даже хорошо. Он несет освобождение — социальное и политическое — немецкому народу. Он дает много полезных уроков народу всего мира. Он — последнее слово революционного национализма, в котором использован опыт всей эпохи после мировой войны. Неправда, что Гитлер реакционен, как утверждает Устрялов. Он революционен. Он вышел из тех же истоков, из тех же потребностей века, из коих вышла национальная струя нашей революции и итальянский фашизм — и он идет туда же, куда и они.

Напомню: «…Русский большевизм и итальянский фашизм — явления родственные, знамения некоей новой эпохи… И тот, и другой — вестники “цезаризма”, звучащего где-то далеко, туманной музыкой будущего». Кто это писал? Устрялов (Я. Устрялов. Под знаком революции, с. 409). Почему же сейчас он гитлеровский национал-социализм, — явление, несомненно, того же порядка, что и национальная струя в нашем большевизме и итальянский фашизм, более только современное, больше соответствующее поэтому интересам широких масс трудящихся, — почему он его отбрасывает на другой полюс? И тем не менее я никогда не скажу, что нам нужно перенесение на нашу почву Гитлера как такового, целиком. Полезное в его опыте мы, конечно, возьмем, как и он, сознательно или бессознательно, кое-что взял и у России и у Италии, — но и только. В том-то и суть национализма, что он предполагает для каждой страны — в рамках общих потребностей и идей века — своеобразный путь. Зачем нам Гитлер, когда у нас есть свое, достаточное богатое и мощное, национальное и революционное движение? Мы давно уже в революции. Нам не надо начинать новой революции, как это вынужден Гитлер.[907]

Хотя статья заканчивалась энергичным призывом: «Бойтесь устря-ловщину!»[908], в письме своему «заклятому» оппоненту, отправленном в Харбин еще 16 сентября, Дмитриевский выражал надежду, что тот не в претензии за его «весьма, признаться, заостренную» статью, написанную, мол, еще девять месяцев тому назад, и пояснял:

С тех пор много воды утекло, многое изменилось, в частности и во мне. Сейчас мне кажется, что и на этот раз Вы во многом оказались правы — хотя, все-таки, думается, не во всем. Что до меня, то я как будто заканчиваю цикл своего внутреннего «свободного» развития, идя герценовским путем: начал с крика радости при переходе границы, кончил духовным возвращением на родину. Но, конечно, это не возвращение в смысле Каноссы какой-либо, наоборот: чем ближе, сродственнее я начинаю ощущать себя живой родине, тем больший протест вызывает у меня картина ее нынешнего бытия. Но, с другой стороны, и лекарства и лекарей я ищу теперь не у постели умирающего старого Запада, но в том новом, что родила наша революция, и из того, что дает наша — русская — история. Из этого, собственно, я начал уже исходить со своего «Сталина» — но не столь ясно и не столь несвязанно, как сейчас. С этой точки зрения для меня и мои «Советские портреты» — «пройденный этап». Сейчас у меня закончена новая небольшая книжка: «Программа национальной социалистической государственности». Но не знаю, найду ли издателя для нее. Вообще мне легко находить издателя, так как мои книги идут — но не для программной книжки. Меня связали последнее время с легитимизмом. Это абсурд. Самим младорос-сам я не раз подчеркивал, в чем и почему мы расходимся. «Цезаризм» не есть легитимизм..?[909]

В свою очередь Устрялов расценил «неплохо сделанную с точки зрения журналистской», но идеологически слабую, «до убожества», статью Дмитриевского как «обычное для него самопротиворечие», где есть все: «“приятие” русской революции и “революционная” антибольшевистская трескотня, акафист “революционному" активизму — и в то же время признание, что “нам не надо начинать новой революции”, цезаризм… и подмигивание младорос-сам, квазигитлеровщине. Сумбур. Но пряно, аппетитно подано — особенно на неизощренный, невзыскательный вкус; не статья, а бочонок с отварными грибами: дух шибает в нос…»[910].

Впрочем, получив заискивающе-извинительное письмо Дмитриевского, Устрялов ответил ему 5 октября весьма любезно, советуя освободиться «от увлечения зарубежным призрачным активизмом» и преодолеть «стадию иллюзии» о предстоящем якобы благотворном переходе СССР к легитимномонархической легальности. «Не беда, — убеждал Устрялов Дмитриевского, — если, в результате, Вашим именем перестанет козырять младоросская элита. Право, ее козыри малого стоят, как и кирилловские производства в чины. Правда, одиночество — вещь не слишком и не всегда приятная; но в наличных условиях оно — скорее сила, чем слабость». Что же касается «союзников» Дмитриевского, то, замечал Устрялов, «Милюков, думается, прав, говоря о младоросском “маскараде”. По крайней мере, “Искра” клонится неудержимо в сторону самой банальной, самой скучной старосветской реакции. Недаром она братается уже и с Марковым Вторым. А эти титулы!»?[911]

Но в ответном послании от 22 января 1933 г. Дмитриевский лишь слабо оправдывался, повторяя, что пишет по преимуществу в «Младоросской искре», так как «больше негде, а высказываться порой хочется»[912]. О чем ему хотелось высказаться, стало понятно из очередной «программной» статьи — «О борьбе “контрреволюционера” Рютина», в которой, «развивая» свои взгляды, Дмитриевский утверждал, будто ВКП(б) состоит из двух противоборствующих группировок — русских народных революционеров, «рютиных», и инородческих ортодоксальных марксистов, «Кагановичей»?[913]

До середины 1930 г. Сталин был, мол, заодно с «рютиными» (и тогда они, включая Дмитриевского, гордо называли себя «сталинцами»!), но потом «явно сомкнулся с новой фалангой тех же противорусских и противо-народных элементов, какие в свое время стояли за Троцким, Каменевым, Зиновьевым», ибо только система диктатуры является залогом продления их власти и сытой жизни. Но воплощением зла является вовсе не Сталин, превратившийся-де в «полутруп», изменивший «рютиным» и окруживший себя «Кагановичами»[914], а именно последние, которые «захватили большинство командных постов в партийном аппарате, проползли в государственный, профсоюзный и народнохозяйственный аппараты; стали в партии, в государстве, в России, как у себя дома». Именно «кагановичи», по мнению Дмитриевского, «политикой разорения крестьянства создали голод в стране; сознательной бесплановостью строительства и руководства обратили промышленность из блага страны в ее бич, из ее обогатителя в разоряющего ее паразита; добились того, что страна стала раздетой, разутой, холодной».

Далее автор более чем прозрачно намекал, что «кагановичи» — это всего лишь орудие заговора мировой еврейской кулисы, так как «именно они находятся сейчас в союзе с международным антинациональным капиталом, именно они по тайным статьям своего с ним договора готовы продать ему за сходную цену Русскую страну и рабочую силу Русского народа…» А поскольку, мол, «Кагановичам в высшей степени наплевать на экономическую независимость России», они пользуются-де поддержкой «антинационального» капитала за границей и находящихся на его содержании марксистских и либеральных политических кругов, в том числе действующих в русском зарубежье.

Кстати, ту же искусственную схему, построенную на идее борьбы двух группировок в советской верхушке, «русских сталинцев», или, как уточнял автор, «если хотите, “просто русских”», и соответственно инородцев-«кагановичей», Дмитриевский проводил и в «особенно вульгарной»[915], по определению Г.П.Федотова, статье «Воскрешение Троцкого», опубликованной в «ежемесячнике утвержденцев» — журнале «Завтра»:

Русские верхи опираются и могут опираться только на внутри-русские силы: на народную массу с ее все более резко окрашивающимися в националистические тона настроениями. «Кагановичи» могут рассчитывать на победу лишь при поддержке извне. Что такое поддержка извне? Это — поддержка всех мировых противонациональных сил, включая сюда и часть интернациональных капиталистических кругов и социал-демократию. На почве какой платформы, за счет каких жертв русскими национальными интересами договариваются (или уже договорились?) с этими силами кагановичи, этого мы еще знать не можем. Но цель сговора ясна: создание единого противонациональ-ного фронта против осмелившегося по всему миру поднять голову национализма народов. В Европе — это прежде всего единый фронт против Хитлера и его движения в Германии, против аналогичных движений в других странах. В России — утверждение у власти Кагановичей, разгром всего противостоящего им, использование физической силы русских народных масс и создаваемых ими материальных ресурсов против национально-освободительного движения других стран?[916]

В статье «О борьбе “контрреволюционера” Рютина» Дмитриевский высказывал «смелое» предположение, что «рютины», конечно, не могут желать возрождения многопартийности, «демократической» олигархии в России, ибо народные революционеры всегда, мол, выступали за единовластие:

Чернышевский считал «диктатуру, или лучше наследственную неограниченную монархию», единственной и возможно лучшей формой правления в том случае, если она «сможет стать выше всех классов» и обратиться в защитника «утесняемых», т. е. рабочих и крестьян. Он объявил, правда, борьбу сущей монархии, ибо считал ее неспособной стать надклассовой. Но от идеи самодержавия — революционного — он не отказался. Эту идею — через Нечаева, Ткачева, Тихомирова — он завещал Ленину. Русские большевики — ленинцы и сталинцы — утвердили начальные формы этой идеи. И, конечно, никогда они не откажутся от нее и никогда не станут напяливать на тело России уродливый и грязный костюм капиталистической антинациональной “демократии”. Они дадут формам революционной диктатуры окончательную — не партийную уже, а государственную — отделку; заменят все противорусское и противона-родное Русским и народным. И создадут, в конце концов, подлинно народное надклассовое единодержавие, сочетающееся с идущей снизу волной советского народоправства?[917]

Но, анализируя «хитросплетения» статьи невозвращенца, правовед и социолог профессор Н.С.Тимашев указывал в «Возрождении», что «соблазнительная» схема, предложенная Дмитриевским, хотя, как видно, и созвучна настроениям младороссов (автор даже пытается вложить в уста Рютина их лозунг: «Царь и советы»!), но лишена какой-либо ценности. Ведь еще до того, как Сталин «сошелся» со зловредными «Кагановичами», именно он затеял и провел крутую расправу с «главным устоем русской национальной традиции — крепким крестьянством», посадив на места тех самых «крупных и малых разбойников», которые, по его указке, привели население России к полному обнищанию?[918]

«Борьбу в недрах партии двух групп, отличающихся скорее всего по темпераменту, — замечал Тимашев, — группы более осторожных с группой склонных идти напролом, но при том двух групп, ставящих одинаковые конечные цели и живущих одним мировоззрением, г. Дмитриевский превращает, с одной стороны, в борьбу двух этнических начал, с другой стороны — в борьбу между людьми с полярно противоположными настроениями — национальным и антинациональным». Более того, Тимашев высказывал подозрение, что все искусственные построения невозвращенца имеют сугубо практическую цель: «г. Дмитриевскому очень хочется стать полноправным членом национального стана эмиграции, но очень не хочется приносить покаяния в старых грехах, и потому-то он и стремится показать, что еще семь лет тому назад он, а заодно с ним и Сталин, делал русское национальное дело!»

Правда, младороссы снова поспешили вступиться за своего союзника и, отвечая Тимашеву, писали, что видят в Дмитриевском «наиболее яркого и талантливого из “невозвращенцев”, деятельность которого в эмиграции наносит наибольший ущерб сталинской верхушке», и, хотя они не знают, будут ли всегда с ним единомышленниками, но признают его сотрудничество в своей газете «весьма ценным»[919]. Как бы в подтверждение сказанного в том же номере «Младоросской искры» была напечатана очередная статья Дмитриевского — «Реввоенсовет», в которой автор, вспоминая похороны М.В.Фрунзе, давал, как всегда, живые портреты тогдашних первых лиц Красной Армии (особенно ему импонировал А.С.Бубнов — «Русский “сталинец”», «Русский и честный человек») и делился своей заветной мечтой о том времени, «когда на авансцене Русской истории появятся военные фигуры. Когда смолкнет разноплеменный бедлам. Будет чисто; тихо. Русские лица. Короткая ясная речь. Напряженная и дающая результаты работа».[920]

Хотя «Младоросская искра» выходила нерегулярно, следующий ее номер, за январь 1933 г., тоже «украшала» большая статья Дмитриевского — «О советских Кольцовых» (стремящихся-де «разложить, доконать, физически и морально, Русскую эмиграцию»). Уничижительно изображая «первого писателя и первого фельетониста марксистских властителей России», то есть М.Горького («отпраздновавшего сорокалетний юбилей своей общественной проституции») и М.Кольцова («алчной поволокой застланы живые выпуклые глаза: ищут новых дел, новой поживы»), Дмитриевский писал, что, несмотря на «разницу внешности, возраста, расы», оба, мол, «привыкли черпать свою жизнь исключительно в смраде общественного разложения». Сравнивая их с «червями», которые «привольно гнездятся» в мутных залежах «гнили на перерождаемом революцией теле России», мешая «пробиться наружу здоровому, народному, творческому», Дмитриевский заявлял, что российская почва «стала слишком горяча» под ногами «темных элементов советской власти», ибо «весь мир начал пробуждаться — и стремится под знамена нового народного национализма».[921]

В том же номере «Младоросской искры» было напечатано письмо Дмитриевского в редакцию:

В № 162 «Дней», в отчете о собрании, я прочел, как некий М.В.Вишняк — очевидно, один из редакторов издающегося в Париже на русском языке журнала «Современные записки», — сказал: «Наиболее честные невозвращенцы — не типа Дмитриевского, конечно — раскрыли…»[922] — Я попросил бы Вишняка в свою очередь раскрыть: что означает его талмудически темный намек — «не типа Дмитриевского»?..[923]

Эсер Вишняк, с которым Дмитриевский редактировал в 1918 г. газету «Возрождение», не заставил себя ждать с ответом, помещенным на страницах тех же «Дней», в котором расставил, что называется, все точки над і:

Я имел в виду, что среди невозвращенцев имелись и имеются самые разнообразные «типы»:

порвавшие с большевизмом и порвавшие лишь с большевиками;

порвавшие с ними только внешне и организационно и порвавшие с ними и внутренне, духовно;

занимавшие у большевиков скромные амплуа «совработников» и облеченные доверием правящей верхушки «партийцы» на командных должностях;

порвавшие с большевиками по убеждению и ушедшие от них случайно, по мотивам «шкурным»;

ушедшие от них с «капиталом», помещаемым и после ухода в финансовые операции, связанные с советами, и покинувшие советскую службу нищими, обреченные и в будущем на нищенство.

И т. д. и т. д.

Говоря общее, я различаю — и не в отвлеченном только порядке — среди невозвращенцев людей: совершенно честных политически, честных более или менее и совсем бесчестных.

С.Дмитриевского к категории «наиболее честных» я, действительно, не причислял и не причисляю. И вот по каким основаниям:

1) Потому что этому противоречит самый факт двойного перевоплощения С.Дмитриевского: из активного антибольшевика в большевика-партийца и отсюда в фашиствующего антисемита.

2) Потому что не только в качестве партийца С.Дмитриевский был морально-политически долгие годы связан с Чекой — «все мы чекисты», говорил патрон Дмитриевского Сталин, и по сей день не утративший его симпатий, — но и, по должности управдел<ами> Наркоминдела, он имел ближайшее касательство к отделам виз и, так называемых, «дипкурьеров».

3) Потому что, порвав с большевиками, С.Дмитриевский тотчас же заявил, что он — не как иные прочие: его мораль и патриотизм запрещают ему конкретные разоблачения режима, и отрекается он отнюдь не от всего своего большевистского прошлого.

4) Потому что, порвав с большевиками, С.Дмитриевский не перестает, в меру сил, реабилитировать и Ленина, и военный коммунизм, и террор, и сталинскую систему как якобы исторически бывшие необходимыми для России.

5) Потому что, и уйдя от большевиков, С.Дмитриевский продолжает взывать: «Научитесь так, как они (большевики)…пользоваться всеми средствами для достижения поставленных целей… Станьте жесткими, жестокими, циничными, непримиримыми, нетерпимыми».

6) Потому что даже те, кто отнесся к С. Дмитриеве кому с доверием — я никогда не был в их числе, — и те вынуждены были печатно выразить сомнения относительно странной «двуликости» г. Дмитриевского: «своего» человека у Менжинских и Петерсов и — монархиста эмигрантского типа.

7) Потому что я не мог не считаться ни с признанием С.Дмитриевского, что он и ему подобные «лгали, унижались и подличали» (см. его книгу «Судьба России»), ни с его советом — «Остерегайтесь предателей и непроверенных людей!» (см. его книгу «Сталин»).

Вот мой ответ — краткий, но откровенный, «без черемухи». И в заключение — вопрос на вопрос, благо, «талмудическая» моя сущность все одно разоблачена:

Неужели сам г. Дмитриевский, «наедине с собой», серьезно считает себя, былого исполнителя велений Ленина и Сталина, а ныне вульгарного антисемита, в угоду своей болезненной идее обратившего в еврейство даже Луначарского и Коллонтай, неужели он на самом деле причисляет себя к «наиболее честным»?..[924]

Кстати, Устрялов, ознакомившись с последними статьями Дмитриевского, тоже поинтересовался, чем объясняется их «антисемитский душок» и «что это — тактика или “идеология”»?[925] Хотя переписка с Устряловым, похоже, на этом тоже оборвалась, Дмитриевский ответил своим оппонентам в статье «Не антисемитизм, но русскость», появившейся в «Младоросской искре» уже в феврале.

Полемизируя с одним из ближайших сотрудников Керенского — эсером С.М.Соловейчиком, который на собрании «Дней» назвал Дмитриевского «открытым антисемитом», тот, не соглашаясь с такой, мол, упрощенной характеристикой своих взглядов, запальчиво возражал, что много правильнее было бы считать его «открытым Русским», то есть борющимся за восстановление гегемонии русской нации, угнетаемой и унижаемой в России инородцами. Впрочем, утверждал Дмитриевский, и «сами Русские люди, в подавляющем большинстве, начали понимать, что быть Русским — это вовсе не вопрос подданства, но нечто гораздо большее, ко многому обязывающее, но многое и дающее: вопрос расы, крови»[926]

В отношении же сугубо «частного», еврейского, вопроса Дмитриевский формулировал свои взгляды так:

Еврейская нация в пределах России была до сих пор на особом положении. Она не участвовала подобно большинству других, даже чужеродных нам народов, в исторической работе по созиданию нашего государства. Наоборот, эта нация в значительной части способствовала разрушению государства Русского в его исторических формах, как способствует сейчас в значительной мере и осуществляет порабощение Русской нации. Всему этому были причины. В прошлом у еврейства было мало оснований любить Русское государство. Вместе с тем, будучи исторически чужды ему, как и Русской нации и ее культуре, они не могли по-должному ни понимать, ни ценить их — и их разрушения было им не жалко.

Все это было. Все это есть. Но вовсе не значит, что в наших планах о будущем мы должны настраиваться враждебно по отношению к еврейству. Вопроса о мести за что бы то ни было не должно быть, ибо это значило бы только вновь разрывать ров меж нами и еврейской нацией, вновь накапливать несправедливости, обиду, вражду. Зачем? К чему? Вот почему, если в будущем у нас вспыхнут стихийные еврейские погромы, мы не станем, конечно, их оправдывать, как это до некоторой степени делали народовольцы, но примем все меры к тому, чтобы погасить, подавить их в корне. Наша общая задача в отношении еврейской нации должна быть та же, что и в отношении прочих, чужеродных Русским, национальных меньшинств: создание для нее таких условий жизни, в которых она могла бы вести на территории нашей страны спокойное, обеспеченное, ничем не стесненное существование — и могла бы оказаться полезным сотрудником в осуществляемом Русскими дальнейшем строительстве их государства и их культуры. Этим сказано все.

Но мы не можем допустить политической и культурной гегемонии еврейской нации над Русской. Это уродливое явление в значительном масштабе имело место в нашей культурной жизни уже до войны. Еще в большей мере сказалось оно уже во всех областях жизни нашего государства в эпоху революции. Этого не должно быть. Или — или. Если гегемония Русских, то никакой другой — и ни в какой области жизни!.. Меня спросят, почему я говорю только о политической и культурной гегемонии. А экономическая жизнь? Здесь Русская революция уничтожила зависимость России от международного капитала. Следовательно, здесь гегемоном неизбежно должен быть и будет тот, в чьих руках политическая власть в стране. Таковы мои взгляды. Если кому угодно называть меня в какой-то их части “антисемитом” — пожалуйста! Но только: не выдумывайте, что это для меня основное и определяющее. Ибо это уже неправда. Не антисемитизм, но Русскость, открытая Русскость — вот в чем суть, вот к чему я зову!..

Но, комментируя рассуждения Дмитриевского относительно «вопроса расы, крови», редакция журнала «Новый град» решительно осудила его «материалистически-биологическое понимание нации»:

Ясно, что Россия имеет право на русскость, но забота о чистоте, красоте и правдивости нашего национального лица не имеет ничего общего с неонемец-кой выдумкой о древнерусской крови. Этот биологический материализм, отрицающий чужекровного инородца, ни на йоту не духовнее социологического материализма, отрицающего буржуя. В особенности нелеп он в применении к России, державное величие которой исторически связано с этнографическим богатством населяющих ее народностей. Этого факта не отрицает, впрочем, и Дмитриевский. Его открытая русскость, как он ни оговаривается, все же лишь обратная сторона скрытого антисемитизма. Что русские евреи не участвовали в созидании русского государства, это верно, но разве их участие в русской культуре и русской революции не дает им права на ту же степень русскости, которой Дмитриевский как будто бы не отрицает за прибалтийскими немцами…[927]

Под впечатлением победы гитлеровской партии в Германии, поддавшись было «соблазну» национал-социализма в дни, как определял «Новый град», «позорного наступления семидесятимиллионного немецкого народа на шестьсот тысяч евреев», младороссы «выписали» в Париж «национал-большевицкого теоретика русского антисемитизма — Дмитриевского».[928]13 марта он выступил перед французской аудиторией, а на следующий день — с докладом «О русском революционном национализме» в переполненном зале Musee Social на rue Las-Cases, где преобладали восторженные, охваченные праздничным настроением, молодые люди в провансальских темносиних беретах и с романовскими значками на отворотах пиджаков.[929]

«Окрылены младороссы, — иронизировал репортер «Возрождения» Л.Д.Любимов. — Радостно возбуждены младоросские вожди. Окруженный бывшими сановниками империи, эмигрантскими “фон Папенами” и “Гутенбергами”[930], благодушно беседует эмигрантский “Хитлер” — А.Л.Казем-Бек. И, словно адъютанты, сопровождают его младоросские Геббельсы, Фрики[931] и прочие…»[932] Но вместе с гордостью за победу гитлеровцев, язвил журналист, младороссов охватило, видимо, желание «быть точь-в-точь как германские национал-социалисты», ибо трудно иначе объяснить «наскоро состряпанную теорию», которую преподнес аудитории заезжий невозвращенец — «англизированный господин, еще молодой, в темно-зеленой рубашке, худой и лысеющий», с нарочито «изящной жестикуляцией» и «несколько томным голосом».

Хотя речь Дмитриевского неоднократно прерывалась рукоплесканиями, большинство младороссов восприняло ее с явным недоверием, — тем более, что, как свидетельствовал корреспондент «Последних новостей» Н.П.Вакар, доклад представлял собой «гладко написанную журнальную статью (сработанную в значительной степени при помощи клея и ножниц)», и в своем желании угодить аудитории «спина оратора слишком просительно изгибалась», а его голос звучал чересчур сладко и елейно.[933]

Начав с пространного выражения благодарности за предоставление ему «младоросской трибуны», являющейся-де «одной из немногих отдушин, какие есть сегодня у свободной Русской мысли», и вызвав гром аплодисментов сравнением Казем-Бека с Гитлером, Дмитриевский заявил, что существуют только два пути — «либо побеждать под знаменем национал-социализма, либо погибать на бастионах правой и левой реакции». Докладчик убеждал младороссов, что «если он молится еще, может быть, разными с ними словами», то, Затем, в течение получаса, Дмитриевский обозревал «народную» историю, которую в предшествующем столетии определяли, по его мнению, два общественных процесса, устремлявшихся-де к одной национально-социальной цели, но так и не слившихся в единую силу: «русское народно-революционное движение», представленное А.И.Герценом, М.А.Бакуниным и Н.Г.Чернышевским, и «русский монархический цезаризм» в лице императоров Павла I и Николая I, нашедший свое программное выражение в триединой формуле: «Православие, самодержавие, народность». Уверяя, что «основное назначение христианства — противостоять культуре иудаизма», и называя своей целью борьбу за «русскость» и возрождение «арийского идеализма», Дмитриевский уповал на скорое появление «русского Бонапарта», который, возглавив национальную революцию, перекинет мост к «твердому берегу» — наследственной монархии.

Хотя по мере того, как говорил Дмитриевский, «многих слушателей стало охватывать изумление», дружные аплодисменты, раздававшиеся по команде младороссов, создавали впечатление, будто «зал пребывает в трогательном восторге», но дальше, свидетельствовал Любимов, «началось нечто совсем странное»:

Не считаясь ни с историей, ни с элементарными истинами, С.В.Дмитриевский принялся доказывать, что идея русскости, гегемония русских в русской культуре была животрепещущей идеей первой половины девятнадцатого века. Идея эта пошла на убыль после Крымской кампании, начатой по инициативе «инородческого» международного капитала, страшащегося того, как бы Николай I не объединился с Бакуниным и русскость бы не восторжествовала. Мла-дороссы вновь все разом зааплодировали. Никто из них, видимо, не вспомнил, что идеей империи было именно объединение разных народов. Хитлеровский «расизм» задавил их и обезличил….[934]

Под одобрительные рукоплескания младороссов докладчик объявил «изменой» Февральскую революцию 1917 г.[935], вину за которую возложил, естественно, на «чужеродные элементы с нерусскими именами», лишившие русских… «русскости»! Для большей убедительности Дмитриевский процитировал юбилейную книжку «Современных записок», напирая на нерусские фамилии авторов и ставя в вину М.А.Алданову, что он начинает роман с «французской фразы»! Видимо, Дмитриевский упустил из виду, что так же начинается «Война и мир» столь некогда почитавшегося им Л.Н.Толстого. А вот как описывал упомянутый эпизод Вакар:

С многозначительным ударением Дмитриевский оглашает еврейские имена и отчества героев. «И это, — восклицает он, — русская литература? Отображение культурного лица эмиграции?..» Даже Сирин, хотя он и носит фамилию Набоков, «денационализировался в этой компании»: «Воспитанный среди обезьян, он сам стал обезьяной». Может ли Россия ждать добра от этих людей? Ведь если бы «февральская измена» была доведена до конца, они «продали бы Россию международному капиталу», превратили бы ее в «африканское Конго»… «Правильно поступили французы, выбросив из окон дворца Сен-Клу своих Вишняков и Кагановичей!» Над аудиторией проносится тень «Сионских протоколов». Эта часть речи г. Дмитриевского имеет наибольший успех.[936]

Уже после окончания собрания некоторые из присутствовавших указывали докладчику, что величайшему гению русской литературы вряд ли бы пришлись по душе «московитские» заявления Дмитриевского, на что он «кокетливо улыбнулся и, разведя руками, заявил: “Я не очень-то долюбливаю Пушкина…”».[937]

18 марта перед той же аудиторией Дмитриевский выступил с докладом «Прогулка по правящей Москве», начав со сравнения себя с В.Г.Белинским, на которого «тоже нападала демократия того времени», но, подобно великому критику, он, мол, не сдастся, даже несмотря на «обстрел» изданий, «монополизировавших общественное мнение эмиграции». Затем в течение получаса оратор пытался объяснить, почему «отказался от мягкого кресла полпреда» и как это вышло, что он бросил свой якорь «на внешнем рейде младоросской гавани», отказывая всем другим организациям, которые зовут-де его стать их «вождем». Выпады против демократов и антисемитские намеки докладчика по-прежнему имели шумный успех у обладателей «провансальских беретов», вызывая их смех и рукоплескания[938].

«Меня обвиняют, — ехидно возражал Дмитриевский, — что я охаял всю русскую литературу. Это неправда: русской литературы я не касался… А та, о которой я говорил, может быть и талантлива, но нам-то она не нужна»! Дмитриевский повторял, что он — «не погромщик», но решительно не согласен с происходящим в России «погромом русской нации», хотя борьба за «русскость» сводилась у него опять же к борьбе с «еврейским засильем». На замечание из зала, что разве не евреи убили М.Урицкого, В.Володарского и даже стреляли в Ленина, докладчик пренебрежительно бросил, что не верит, будто террористами двигали «патриотические чувства», а на вопрос, правда ли, что Россию превратят в «новую Палестину», ответил предложением отправить в Биробиджан «Современные записки» с «Последними новостями».[939] Этим он вызвал новый взрыв хохота и неистовые аплодисменты младороссов, отметивших в своей газете совпадение основных положений «революционного национализма» Дмитриевского с установками их собственной программы.[940]

Об отношении к столь кардинальной эволюции политических взглядов «русского бонапартиста» со стороны той части эмиграции, которой претили его оголтелый национализм, нескрываемый антисемитизм и профашистские настроения, пожалуй, ярче всего говорит убийственно презрительное стихотворение Дон Аминадо, снабженное вдобавок, в качестве эпиграфа, пушкинскими строками: «От дедушки-болвана / Какого ждать добра?»[941]:

Правда, в «Младоросской искре» тут же появилась заметка на «злобу дня», в который указывалось, что «развязный стихоплёт Дон Аминадо страшно разозлился на С.В.Дмитриевского и посвятил ему целое “стихотворение”, о художественных достоинствах которого можно судить хотя бы по его началу». Иронизируя относительного того, что «муза, видимо, изменила “испанцу” из “Последних новостей”», ибо «он разражается дальше уже площадными ругательствами», «Младоросская искра» ядовито вопрошала: «Можно ли сомневаться в разложении парламентаризма, раз сами его сторонники уже не могут оставаться в пределах тех выражений, которые принято называть “парламентскими”?»[945]

Уже в мае, ссылаясь на помещенные в «Последних новостях» отчеты о парижских докладах невозвращенца, рецензию на его новую книгу и стихотворный фельетон Дон Аминадо (вновь укорявшегося за то, что он ругает невозвращенца «“сукиным сыном”, переведя это выражение на французский язык, вероятно, из нелюбви к отечественной грубости»), «Младоросская искра» напечатала статью «Покойники высказываются», автор которой, Я.Н.Горбов, делал глубокомысленный вывод, что «как Хитлера, так и Дмитриевского не “прияли” только потому, что они не демократы»[946].

Но в октябре 1933 г. Дмитриевский разразился статьей «О самом важном», от которой даже младороссы посчитали необходимым отмежеваться, сопроводив ее редакционным примечанием под символичным заголовком: «Расизм или Национализм?»:

Печатая статью своего сотрудника С.В.Дмитриевского по жгучему «еврейскому вопросу», «Младоросская искра» отмечает, что младоросская идеология не является «расистской».

Младоросское движение основано на национализме — начале, в котором, по преимуществу, утверждается примат духа, культуры. Расизм — начало, в котором, по преимуществу, утверждается примат крови, — не может быть объединяющим началом в огромной и разноплеменной России.

В силу сказанного «еврейский вопрос» не переносится младороссами в плоскость расизма и рассматривается ими в Русской действительности как вопрос «меньшинственный». Отношение к Русскому еврейству в Молодой России и его положение среди народов Империи будет зависеть от него самого и от его собственного отношения к России.[947]

Но что же такого особенного написал Дмитриевский в своей пространной статье, если даже его союзники разглядели в ней проявление «расизма»? Ведь тем самым «Младоросская искра» соглашалась с редакцией «Нового града», пенявшей ей, что «русскость» Дмитриевского «не соединима» с «верою в дух»[948], а отражает лишь пагубное влияние зоологического антисемитизма гитлеровской партии с ее «изуверским отношением» к еврейскому населению Германии[949].

Увы, отбросив прежнюю «умеренность», Дмитриевский писал о «самом важном», то есть о якобы порабощении «арийских» народов «темными» силами «победоносного» еврейства, из-за чего «Эйнштейны и им подобные — “гордость человечества”», местечковый Шагал «заменил Рафаэля», а клоун Чаплин стал «великим» актером. «Подумайте только, — сокрушался вчерашний большевик, — на сто шестьдесят миллионов населения Русской страны приходится что-то три с небольшим миллиона евреев, но на музыкальном конкурсе всей страны выделяются и премируются только евреи!» Возмущаясь тем, что новое поколение «культурного слоя» России «будет преимущественно еврейским», Дмитриевский уверял, будто именно «еврейские поработители» уничтожают «миллионы носителей чистоты Русской крови» и оттесняют их от управления государством, из-за чего фактическим властителем в СССР является уже не Сталин, а Каганович, мечтающий-де о роли «вполне самодержавного кагана России»![950]

Вину за укрепление в стране «еврейской власти» Дмитриевский возлагал на международный еврейский финансовый капитал, поспешивший, мол, устранить и самого Ленина, когда тот якобы «стал отходить от марксизма, переходить на Русские пути, становиться тем самым опасным еврейству»! Последнее звучало уже как чистый бред, но Дмитриевский серьезно объяснял, что «капитализм есть создание еврейства», а «цели еврейского капитализма и еврейского коммунизма одни: уничтожить все, сколько-нибудь экономически и духовно самостоятельные, слои арийских народов и сделать своим рабочим скотом прочую их массу».

Все это писалось уже после того, как евреи в Германии были изгнаны из всех государственных, научно-образовательных, культурных и медицинских учреждений, лишены права заниматься производством, торговлей, юридической практикой и т. д. Но Дмитриевский оправдывал действия гитлеровцев, с иронией заявляя, что когда, мол, «проснувшийся и обретший свое подлинное мерило ценностей народ выбрасывает Эйнштейнов за ненадобностью» и «ради своего и общечеловеческого освобождения ссаживает с мест и лишает их ужасающего влияния некоторое число хищных паразитов, — это уже “преступление против культуры”, об этом трубят все иерихонские трубы, и в Лиге господствующей нации стоит вой и плач, как на реках вавилонских». Правда, отнюдь не «еврейские поработители», а именно чистокровные «арийцы» из столь восхищавшей «не погромщика» Дмитриевского гитлеровской партии будут поголовно и изобретательно уничтожать миллионы ни в чем неповинных людей, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков, только лишь потому, что они родились евреями…

После статьи «О самом важном» дружественный союз между Дмитриевским и младороссами распался, ибо они не только не поддержали его антисемитский «расизм» и воинственный «активизм» в отношении сталинского режима, но и, учитывая притязания Гитлера на российскую территорию, встали на позицию «оборончества», выраженную формулой: «Освободиться внутри и защититься вовне». А Дмитриевский еще в мае 1932 г. в связи с дебатировавшимся тогда вопросом о войне с Японией, отвечая на анкету «Младоросской искры» по поводу допустимости интервенции против СССР, открыто заявил, что не видит в этом ничего плохого. «Во всем мире, — пояснял он, — образовался теперь фронт национальных сил, ведущих ожесточенную борьбу с марксизмом-коммунизмом. Почему же русским национальным силам нельзя включиться в этот фронт и в его рядах не начать искать и не найти союзников?»[951]

Дмитриевский считал, что война желательна и полезна, ибо даст выход национально-революционной энергии народа, быстро превратившись в гражданскую, освободительную. «Зарубежный политик, профессор Милюков, боится ее, — иронизировал Дмитриевский. — Не дай бог, говорит он, чтобы Русские стали опять стрелять в Русских. Неверно, не Русские будут стрелять в Русских, но Русские в коммунистов-марксистов. Громадная разница». Полагая, что «в обстановке войны удастся освободить часть русской территории и сделать ее базой национально-освободительного движения», Дмитриевский «всячески приветствовал» идею создания «буферного» государства при обеспечении в нем «русской и народной власти»[952], а свою позицию в отношении интервенции обосновывал так:

Положим, моя страна порабощена чужеземными завоевателями. Я от имени стремящегося к освобождению народа заключаю договор с другими иностранцами, чтобы при их помощи вытеснить завоевателей, поднять народное восстание против них. Изменник я своему народу? Нет. Но ведь примерно то же происходит сейчас в нашей стране. Те же чужеродные завоеватели, ненавистные народу, при помощи части иностранцев властвуют в ней.[953]

Правда, всего через несколько месяцев, Дмитриевский напишет Милюкову, что тот, мол, его неправильно понял:

Собственно ведь то, что я мыслю себе под «буферным» государством, не совсем подходит под это определение — и совсем не подходит под то, что разумеют зарубежные некоторые генералы и политики. Для меня «буферное» государство это временный отрыв части русской территории не извне, не силами иностранных штыков, а изнутри, частями отколовшейся красной армии. Отчасти, повторяю, но только отчасти, могут быть использованы в таком временном государственном образовании некоторые национальные круги заграничной молодежи. Но вовсе не значит, что такое новое образование должно призвать себе, как варягов, русскую эмиграцию. При всем этом я исхожу не из того, из чего, как я слышал, исходят некоторые «активные» генералы, что Япония разобьет СССР, а из обратного положения, что при единоборстве Россия рано или поздно выйдет из борьбы победительницей. И вот в этом случае, если бы такая борьба сразу не привела бы к полному сдвигу и переменам внутри России, возможно образование временно отделенной государственной ячейки. Но все это планы весьма смутно отдаленные и в общем мало в данный момент, при новых комбинациях и новой расстановке сил и внутри и вне страны, вероятные.[954]Неизвестно, обращался ли уже тогда Дмитриевский в посольство Японии, с которым впоследствии наладит активное сотрудничество, но, еще юля в переписке с Милюковым, он явно не ограничился пустой риторикой в отношении прозвучавшей в его «анкете» идеи о заключении «договора» с «иностранцами» (прежде всего, единомышленниками из гитлеровской партии) с целью освобождения России от тех, кого считал ее «чужеродными завоевателями». Во всяком случае, уже 31 июля 1933 г. германский посол в Стокгольме информировал Берлин о том, что невозвращенец Дмитриевский, являющийся-де весьма авторитетным специалистом в области национал-социализма и еврейского вопроса, обратился к прослужившему несколько лет в Москве атташе Курту Брунхофу для обсуждения возможности совместных действий в борьбе против режима «Кагановичей».[955]

В прилагаемом 7-страничном отчете с изложением содержания беседы отмечалось, что СССР, по убеждению Дмитриевского, является одной из главных опор антигерманского фронта, создаваемого враждебными Гитлеру силами с целью политической изоляции и фактического уничтожения страны победившего национал-социализма. Это подтверждается-де ускоренным экономическим и военным сближением СССР с Францией и его участием в создании блока «малых держав». В дальнейшем ожидается прогресс и в отношениях с США, ибо лица, считающиеся наиболее влиятельными советниками американского президента, принадлежат к тем самым кругам, которые в свое время сделали все от них зависящее, чтобы революция в России стала возможной, и с самого начала поддерживали Троцкого как своего агента. Характерно, продолжал Дмитриевский, что под давлением этих кругов Троцкий склонен пойти на мировую с Кагановичем, ставшим-де настоящим «еврейским диктатором России», а якобы состоявшиеся в 1932 г. переговоры их представителей в Копенгагене доказывают, что американские «спонсоры» поставили своей задачей «объединение и мобилизацию всех еврейских сил в России».

Дмитриевский считал, что единственный способ воспрепятствовать столь зловещим планам заключается в превращении СССР в национал-социалистическое государство, которое тогда бы неизбежно «маршировало плечом к плечу с Германией» и стало естественным союзником Японии, а блок трех этих держав составит непобедимую силу, вполне способную определять весь ход мировых событий. И, хотя еще преждевременно рассматривать возможности, вытекающие из развития такого сценария, то есть «образования русско-германского национал-социалистического блока», можно предположить, что проблемы, связанные с перенаселенностью территории рейха, были бы решены мирным путем. Ведь для освоения российских просторов «в интересах обеих наций» потребуется огромное количество немецких специалистов, и, направляя мощный поток колонистов в свои восточные районы, СССР обеспечит Германию различными видами сырья, способствуя таким образом укреплению экономической мощи союзника.

Атташе Брунхоф указывал, что, хотя, на первый взгляд, идея превращения СССР в национал-социалистическое государство кажется фантастической, у Дмитриевского нет, мол, ни малейших сомнений в реальности этого плана, который, по его словам, вытекает из широко распространенной среди русского населения ненависти к евреям, самонадеянно примеряющим-де на себя «роль правящего класса». На основании собственного опыта и наблюдений Дмитриевский пришел к твердому убеждению, что Россия более, чем любая другая страна, подготовлена для восприятия национал-социализма, и настоящий момент особенно благоприятен. Русская революция, с очевидностью доказав, что марксистская идеология способна только ввергнуть страну в разруху, нищету и голод, вызвала в русском народе неимоверный прилив столь не достававшего ему ранее национального чувства, осмысление еврейского вопроса.

«Ненависть к марксизму и антисемитизм достигли в современной России беспрецедентных размеров», — уверял Дмитриевский, указывая, что низшие и средние звенья партийно-государственного аппарата становятся теперь наиболее восприимчивым объектом пропаганды национал-социалистических идей, ибо чувствуют угрозу своему положению. Ведь в то время, как еврей Каганович встал у кормила власти, Сталин остается-де совершенно инертным, «влияние его равно нулю», а все ключевые посты в СССР систематически замещаются евреями, в руках которых сосредоточилось руководство политической полицией, армией, внешней политикой, торговлей, промышленностью и сельским хозяйством. Кроме того, садился Дмитриевский на своего конька, евреи контролируют искусство, литературу, науку и даже «заняли 76 % всех высших академических должностей». Но такое недопустимое положение не ускользнуло от внимания русского народа, который ведет, мол, постоянную незримую борьбу с евреями. Ситуация усугубляется чисткой, затеянной Кагановичем в партии с целью устранения враждебных ему элементов[956], а это лишь увеличивает число недовольных.

Дмитриевский заявил о своем намерении основать журнал (ежемесячный или выходящий раз в две недели), который объяснит русским людям, «к чему надо стремиться, за что бороться и под какие знамена вставать». То есть издание займется пропагандой национал-социалистических идей, уделяя значительное внимание теории и практике гитлеровского движения как с целью иллюстрации эффективности его применения в Германии, так и для противодействия антифашистской контрпропаганде, которая ведется в советской печати и большинстве эмигрантских изданий. Дмитриевский говорил, что если именно он возьмется за редактирование такого органа, то это получит общественный резонанс в партийно-государственных кругах и будет способствовать организации ядра будущего русского национал-социалистического движения. Но выпускать журнал следует не в Германии, а в третьей стране — такой, например, как Швеция, — дабы избежать вероятных обвинений в связи редакции с официальным Берлином. Считая также «желательным в интересах дела» издать серию книг по идеологическим вопросам русского и германского национал-социализма, Дмитриевский просил немцев об оказании ему финансовой поддержки, подчеркивая, что успех проекта будет «и в интересах Германии».

На возражения Брунхофа, что официальный Берлин не может поддержать пропагандистскую кампанию против московского режима, с которым имеет давние политико-экономические связи и которому предоставил кредиты на миллионы марок, Дмитриевский ответил, что с учетом существующей международной ситуации у Германии просто нет иной альтернативы. События последних недель доказали, что СССР под влиянием своего «еврейского диктатора» Кагановича переходит на сторону Франции, одновременно пытаясь восстановить отношения с еврейскими финансовыми тузами в США. Если те пойдут на уступки, то Москве придется заплатить за это присоединением к антигитлеровскому фронту, и единственный способ предотвратить такое развитие событий — утверждение национал-социализма в СССР.

Отчет Брунхофа был направлен германскому послу в Москве «русофилу» Герберту фон Дирксену, который в докладе в Берлин, от 14 августа 1933 г., не указывая на то, что реальным правителем России является все же Сталин, и не подвергая сомнению тезис Дмитриевского относительно якобы тесного союза между еврейскими банкирами в США и еврейскими большевиками в СССР, доказывал, что любая поддержка русского национал-социализма стала бы фатальной ошибкой для Германии. Предупреждая МИД, что в обозримом будущем идеи Дмитриевского не имеют шанса на успех, фон Дирксен отвергал саму возможность создания массового движения против системы власти в СССР путем контрабандного ввоза туда нацистской литературы.

Более того, ссылаясь на опыт своей многолетней службы в Москве, германский посол считал, что за Дмитриевским, настроения которого несомненно известны в ОГПУ, установлено самое тщательное наблюдение с целью выяснения его контактов. «Уже это, — подчеркивал фон Дирксен, — является вполне достаточной причиной для того, чтобы запретить дальнейшие встречи германских официальных лиц с Дмитриевским. Поддержку Дмитриевского с его идеями могут расценить здесь как решающее доказательство враждебных намерений Германии, что станет самым надежным способом для полного разрушения германо-советских отношений». На Вильгельмштрассе рекомендации фон Дирксена приняли, видимо, во внимание…

Но 1 августа 1934 г. в Берлине возобновилось издание эмигрантской газеты «Новое слово», содержание очередного номера[957] которой свидетельствовало, как негодовало советское полпредство, о том, что, несмотря на его протесты, «организация и деятельность “русских национал-социалистов” в Германии до сих пор не прекращены».[958] Примечательно, что в упомянутом номере была напечатана большая, на двух страницах, статья Дмитриевского «О том, чего не нужно», в которой он вновь гневно разоблачал и клеймил врагов национал-социализма:

Это — не подлинная, не народная, не национальная, не арийского мира Европа, какова она, по сути, есть и должна быть, — но фальшивая, фантастическая, выдуманная и сделанная вековечным врагом арийства — еврейством, принятая за действительность и за идеал «просвещенной» денационализированной чернью, всеми подлинными идиотами и подлинными проходимцами, Европа грязи и разврата еврейских банков и бирж, порочной «демократии», кровавого «социализма», классовой эксплуатации и классовых противоречий, лживой науки, гнойной морали, — Европа еврейской «культуры».[959]Столь же злобно был настроен Дмитриевский и по отношению к отвергшей его эмиграции, ибо, доказывал он, это — «Русские в атмосфере, созданной нашими “либералами”, “просветителями”, “западниками”, нашей собственной верхушечной чернью, собственными идиотами и мерзавцами, чужеродными идеями и чужеродной кровью растленными, родину забывшими, самобытность национальную потерявшими, возжелавшими сами быть “европейцами” — и потому равно далекими и России, и Европе, и всему арийскому миру». Считая, что спасение — «и наше, и всех других» — возможно только через «всемирную общность арийскую», ибо «под кнутом нынешних чужеродных властителей Русской земли» население ее «теряет самое большое свое достояние, чистоту своей арийской крови», Дмитриевский нравоучительно пояснял:

Надо знать: нацию создает, самобытность ее определяет не внешнее, не случайное, но то, что внутри нас и вечно, — кровь. Нация — это раса. Историческая раса. Сильна, чиста кровь — сильна нация; слаба кровь, отравлена — нация погибает. Все наше несчастье в том, что мы — слои Русской нации, исторически призванные к руководству, — это все забыли. За это и платимся. От того и уродливый противонациональный и противонародный поворот нашей революции. От того и позорная бесполезность полутора десятка лет «национальной» борьбы. От того, несмотря на эту борьбу, и нет сейчас России, а есть колония чужеродных врагов — СССР.

Призывая вернуться «на свою, на Русскую, на Русско-Азиатскую почву», Дмитриевский предлагал «всем: и тем, кто физически сейчас на Русской земле, и тем, кто за ее рубежами», — «очиститься от всего чужого» (по рецепту Гитлера!?), ибо, возмущался автор:

Если русскими называть всех тех, кто по паспорту или по анкете числится Русским, если Русским называть все то, что создавалось на пространстве Русской земли и на Русский счет, хотя бы и не Русской кровью и духом, если Русское все, что Русскими буквами печатано и подписано, — тогда, конечно, вся культура наших последних десятилетий Русская.

Но тогда и «Последние новости», и «Сегодня», и «Современные записки», и т. д. — Русские газеты и журналы, и все политические партии наши — Русские, и Винавер, и Вишняк с Соловейчиком, и Бунаков — Русские, и Милюков делает Русское дело, и Ландау с Варшавскими — Русские публицисты и «националисты»; тогда и Блок — Русский поэт, и Венгеровы, Айхенвальды, Адамовичи и пр. — Русские критики, и Эренбург[960] и Алданов — Русские писатели, и Марк Шагал — Русский художник, и балет Йосса[961] — Русский балет и т. д. и т. д. Все тогда Русские, вся та свора чужеродцев, что проникла последние десятилетия во все поры Русской жизни, все отравляла, все искажала.

Дмитриевский уверял, что «единственная сила, которая начала и может довести до конца дело возрождения мира, — силы национального социализма», ибо «сегодня есть освобожденная национальной революцией Германия, сегодня Япония освобождает Азиатский Восток» (!), и «еврейско-капиталистической мировой власти грозит смертельная опасность», из-за чего она ищет союзника в лице СССР. Но, сетовал Дмитриевский, «в связи с той перестройкой, какая произошла в рядах мирового еврейского империализма, национальная волна революции в России прибита книзу», и «совершенно нельзя надеяться в данный момент на эволюцию советских верхов — преимущественно сплошь почти сейчас еврейских». Отсюда, мол, «всякие признания и договора, отсюда старания ввести СССР в Лигу Наций», признание его «сочленом “цивилизованного” мира». Зато, негодовал Дмитриевский, «посмевшую освободиться Германию» и «посмевшую освобождать других Японию» «надо всеми мерами душить, как надо душить, — в частности, в Русской среде — всех тех, кто с ними, кто за них, за арийский мир, за арийскую победу». Это уже было о себе, любимом…

Но и в профашистском «Новом слове» Дмитриевский оказался тоже не ко двору, о чем не без издевки писали столь ненавистные ему «Последние новости»:

В августе 1934 г. «Новое Слово», наконец, начало выходить под редакцией Дурова. Прежде всякого иного действия новоиспеченный редактор срочно вызвал из Стокгольма в Берлин величайшего теоретика русского расизма С.В.Дмитриевского. Для бывшего управляющего делами Наркоминдела настал долгожданный исторический час. К этому часу С.В.Дмитриевский готовился уже с конца 1932 г., когда, своевременно оценив обстановку, он выпустил на шведском языке пространный труд о Гитлере. Для него «Новое Слово», разумеется, являлось только трамплином для деятельности более высокой и почетной. Едва оглядевшись в Берлине и написав две-три статьи, С.В.Дмитриевский помчался в Нюрнберг представлять Россию на заседавшем там международном антисемитском конгрессе[962]. Что именно разыгралось в Нюрнберге, в точности неизвестно. Но С.В.Дмитриевского на конгресс не пустили. Не задерживаясь больше в Берлине, он немедленно проследовал назад в Стокгольм.[963]

Еще 31 марта 1931 г., отмечая, что Дмитриевский «недавно опять выступил с клеветнической статьей», Коллонтай успокаивала себя: «Он собирается эмигрировать в Париж. Здесь его карта бита. От него отшатнулись его прежние друзья, и ни белогвардейцы, ни консерваторы шведские уже не могут его использовать».[964] В другой записи, от 25 ноября, Коллонтай вновь клеймила невозвращенца: «Худший враг наш — мерзавец, изменник Дмитриевский, он все еще в Швеции и под псевдонимом изредка пишет в правой прессе. На очереди мои повторные демарши убрать его отсюда». В примечании к дневнику Коллонтай уверяла, будто «в следующем году Дмитриевский уехал во Францию»[965], но это уже была заведомая ложь.

Несмотря на кратковременные поездки в Париж, Прагу и особенно часто в Берлин, Дмитриевский по-прежнему жил в Стокгольме, где работал над своей новой книгой о… Гитлере! Кстати, сообщая об этом еще в декабре 1931 г., рижская «Сегодня» указывала, что в сочувствии невозвращенца к нацистскому «вождю» Германии нет, мол, ничего странного, ибо вся предыдущая литературная работа говорила о «колебаниях симпатий г. Дмитриевского между коммунистическим сталинизмом и крайне правым национализмом».[966]

В 1933 г. первая из семи глав книги «Гитлер» вышла отдельной брошюрой[967] в переводе, с предисловием и даже прочувствованным стихотворением одного из лидеров шведских национал-социалистов Карла-Эрнфрида Карлберга в его издательстве “Svea Rikes Forlag”. В 1934 г. он же выпустил книгу полностью[968], но выбора у автора, по сути, не было: никто из респектабельных издателей не желал теперь сотрудничать с Дмитриевским ввиду его репутации певца гитлеризма и обличителя «еврейского заговора». А ведь «Судьба России»[969] и «Сталин»[970] увидели свет в крупнейшем шведском издательстве “Albert Bonniers Forlag”, владелец которого, Карл-Отто Бонниер, происходил из еврейской семьи, перебравшейся из Дрездена в Копенгаген и оттуда в Стокгольм еще в начале XIX века. Да и переводчиком упомянутых книг был еврей Иосиф Ривкин — основатель левого авангардистского журнала “Spectrum”, познакомивший шведского читателя с произведениями И.Бабеля, И.Ильфа и Е.Петрова, В.Инбер, И.Эренбурга и других советских писателей.

В своей книге, изображая Гитлера «ниспосланным Богом народным канцлером Германии» и «великим провозвестником» идей, которые «освободят человечество», Дмитриевский тепло рассказывал о «рождении, борьбе и победах немецкого национал-социализма» и, с воодушевлением описывая «героическую» жизнь своего кумира — «спасителя немецкого народа и всей цивилизации», останавливался, главным образом, на событиях 1919, 1923 и 1933 гг. Автор также давал живые портреты «нациста номер два» Германа Геринга[971], главного пропагандиста Йозефа Геббельса, «философа расизма» Альфреда Розенберга (выходца из России!) и специалиста по «расовой доктрине» Вальтера Дарре. «У Дмитриевского скорее религиозное отношение к личности Гитлера», — отмечает профессор славистики Гётеборгского университета Магнус Юнггрен:

Гитлер послан Богом. Он создал великую идею. Поражает нацистская дисциплина: немцы всецело подчиняются Гитлеру, ибо он выражает волю народа. И этот народ никогда не будет заниматься еврейскими погромами, так как без кровопролития совершает замечательную революцию. Если же евреи победят, то это будет означать порабощение человечества и конец национальной культуры?[972]

В 1935 г. в том же “Svea Rikes Forlag” Карлберг выпустил еще одну книгу Дмитриевского — «Люди и дела»[973], в качестве переводчика которой значился “S.Holmgard”. Но за псевдонимом скрывался не кто иной, как сам автор, а о характере книги говорят названия и тематика ее глав: «Люди переходных времен» (о Наполеоне), «Создатель нации» (о Костюшко), «Пилсудский», «Кромвель», «Народный вождь без народа» (о Гарибальди), «Трагедия Толстого», «Евангелист смерти» (о Марксе), «Жизненная драма Карла Маркса», «Страница из жизни Маркса», «Из детских лет Троцкого», «Политические ошибки еврейского империализма», «Об антисемитизме» (Дмитриевский полемизировал со шведским ученым еврейского происхождения, защищая «святого» черносотенца С.А.Нилуса, издавшего и прокомментировавшего «Протоколы сионских мудрецов»), «К психологии еврейского империализма» (о «гениальном» создателе «нордической теории» Х.С.Чемберлене), «Фальшивая романтика» (о фильме «Ротшильды»), «О карьере Ротшильдов», «Ужин в революционное время» (о планах «советизировать» Германию в 1923 г.), «Предок русской революции» (о М.Натансоне), «Герои или злодеи?» (о народовольцах), «Красная война» (о борьбе советского правительства против буржуазного мира), «Фуше русской революции» (о Г.Ягоде), «Политический ужин с музыкальным десертом» (о приеме в китайском посольстве в Москве), «Чичерин» (о «слабом» и «боязливом» идеалисте, окруженном большевистскими циниками), «Обыкновенная советская история» (о жене полпреда В.Довгалевского, состоявшей-де агентом ГПУ), «Новые люди» (о писателе А.Авдеенко, недавнем беспризорнике).

После выхода книги «Дела и люди» Дмитриевский оказался почти в полной изоляции (но отнюдь не «блестящей», которую ему некогда желал Устрялов[974]), ибо шведская демократическая печать окрестила его «русским мракобесом», а эмигрантские «Последние новости» с издевкой провозгла-! сили «величайшим теоретиком русского расизма»[975]. Не найдя понимания у соотечественников, Дмитриевский все больше писал для консервативной; “Svenska Dagbladet” и симпатизировавшей нацистам “Nya Dagligt Allehanda”, і в которой, зачисленный в штат ее постоянных сотрудников, проработал до середины 1936 г. Той же осенью, по предложению бывшего главного редактора “Svenska Dagbladet” 72-летнего Хелмера Кея, Дмитриевский (вместе с еще одним известным шведским журналистом, тоже большим поклонником фашизма, доктором Бьёргом Брилиотом) стал одним из учредителей и фак-; тически руководителем информационного агентства “Interna Service” («Вну-; тренняя служба»), которое до 1941 г. выполняло заказы ряда крупных американских, британских и скандинавских компаний, в том числе “L.M.Eriksson”, “ASEA” и т. д.[976]

Но параллельно Дмитриевский сотрудничал в изданиях шведских единомышленников Гитлера — журналах “Den Svenske Nationalsocialisten” («Шведский национал-социалист») и “Sverige Fritt” («Свобода Швеции»), — и принимал участие в деятельности финансировавшегося Карлбергом нацистского общества “Manhem”: на его собраниях он выступил с докладами? «Россия — неизвестная страна» (4 декабря 1936 г.), «Заговор против царя» (19 марта 1937 г.), «Неизвестный Сталин» (13 ноября 1939 г.).[977] В начале второй мировой войны Дмитриевский возобновил свои отношения и с германскими нацистами: во всяком случае, 20 сентября 1940 г. шеф главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих проинформировал министра иностранных дел Йоахима фон Риббентропа о встрече одного из своих агентов с «поборником русского национал-социализма».[978] Но Дмитриевский, который по-прежнему уверял, будто сохранил некие «контакты» в Москве, был озабочен, похоже, не столько свержением ненавистного ему режима «Кагановичей», сколько укреплением советско-германского альянса.

Подход Москвы к международным делам, подчеркивал Дмитриевский, определяется пактом Сталина-Гитлера, следствием которого стало изгнание огромного количества евреев с ключевых государственных постов. Но евреи пока еще превалируют на нижнем этаже «коммунистической машины», а «долгосрочной целью кремлевских лидеров является альянс с еврейской плутократией и создание мирового фронта против Германии». Правда, если в июле 1933 г. Дмитриевский говорил Брунхофу, что главная задача русского национал-социалистического движения заключается в «устранении еврейского правящего класса», то в сентябре 1940 г. он убеждал агента Гейдриха, что заменить евреев в СССР пока еще невозможно из-за недостатка квалифицированных работников.

Но евреи, остающиеся на государственной службе, уверял Дмитриевский, готовы к сотрудничеству с Германией «ради своей карьеры», а враждебные настроения сталинского руководства к нацистам будут преодолены, если Гитлер не совершит фатальную ошибку, развязав войну против СССР. В случае, если этого не случится, сотрудничество между Берлином и Москвой будет становиться год от года теснее и со временем приведет к кардинальной трансформации всей структуры сталинского государства, в котором неизбежно восторжествует национал-социализм. Таким образом Германия избежит военного столкновения и будет в состоянии влиять на СССР мирным путем, что особенно важно, ибо «разрушение советской державы представляет опасность для всего Запада, а мощная Россия необходима Европе как бастион на Дальнем Востоке».

Гейдрих считал, что цель Дмитриевский заключается в том, чтобы создать впечатление, будто никакой военной угрозы со стороны СССР не существует. И, естественно, задаваясь вопросом (который, впрочем, и по сей день остается без ответа!), действует ли Дмитриевский по собственному побуждению или по чьему-то приказу, Гейдрих высказывал предположение, что и «новейшая секретная информация» из Москвы, на которую ссылается невозвращенец, и вообще все его якобы «тесные» контакты с советскими чиновниками могут быть не более чем вымыслом.

В период войны Дмитриевский подвизался в Стокгольме при посольстве Японии, которая, являясь союзницей нацистской Германии, еще в апреле 1941 г. заключила с СССР пакт о взаимном нейтралитете и исправно соблюдала его. Но, числясь «советником по европейским и русским социальным и культурным вопросам» (или, как сказано в его некрологе, «культурным атташе»[979]), Дмитриевский работал дома, куда один из японских дипломатов, некто доктор Кода, «весьма образованный», приходил слушать рефераты и военно-политические комментарии невозвращенца.[980] Тогда Дмитриевский сравнительно благоденствовал, но после разгрома фашизма оказался на положении безработного изгоя и сетовал, что умрет с голоду, если не произойдет чуда.[981] Ему приходилось распродавать нажитое имущество, картины жены…

В 1946 г. Дмитриевскому отказали в предоставлении шведского гражданства, хотя за него ходатайствовал экс-министр иностранных дел Кристиан Гюнтер, и лишили пособия по безработице: не имея желания заниматься физическим трудом, он неоднократно отвергал вакансии на разных фабриках, которые ему предлагало бюро по трудоустройству. Семья выжила лишь благодаря авансу в тысячу крон, выданному издательством под будущую книгу Дмитриевского, но, бедствуя, он по-прежнему занимал большую пятикомнатную квартиру в одном из самых престижных кварталов Стокгольма.

Уже в апреле 1947 г. Дмитриевский обратился к своему влиятельному знакомому, министру социального обеспечения Густаву Мёллеру, с просьбой о содействии в получении им хоть какой-то интеллектуальной работы. Тот переадресовал Дмитриевского к новому министру внутренних дел Моссбергу, который принял его весьма любезно и дал совет заняться историкоархивной деятельностью. Но, увы, несмотря на высокую протекцию, комиссия по делам иностранцев упорно отказывала Дмитриевскому в разрешении поступить на службу в Государственный архив Швеции, напоминая о прежних связях невозвращенца с нацистами, его антисемитизме и филиппиках в адрес западных демократий.

В ответ Дмитриевский слабо оправдывался, что он лишь предрекал эпоху «цезаризма», которая всегда следует, как переходный период, за большими историческими потрясениями, но ведет-де к торжеству «новой демократии». Что же касается обвинений его в антисемитизме, то, являясь последовательным националистом в отношении любого народа, он никогда, мол, не испытывал особой неприязни к евреям, а ныне только приветствует создание ими своего государства с ассимиляцией тех из них, которые откажутся от переселения на историческую родину. Наконец, объясняя свое увлечение гитлеровским нацизмом, Дмитриевский указывал, что считал и по-прежнему считает Германию «сердцем» европейского континента, его главным «бастионом» против коммунизма.[982]

В 1948 г. под старым псевдонимом “S.Holmgard” вышла последняя книга Дмитриевского «Мы, Русские…», снова на шведском, в которой автор, цитируя чуть ли не всех крупных отечественных историков, глубокомысленно рассуждал о прошлом и будущем «арийской» России.[983] «Он начинает с языческой Руси», — передает содержание книги профессор Юнггрен:

«Русь», по его мнению, — славянское слово, связанное с реками, водой, но означающее и «свет». Русские же люди, разумеется, — светловолосые «западно-арийцы», хотя, как поясняет Дмитриевский, в последнее время слово «ариец», к сожалению, не популярно из-за того, что им слишком злоупотребляли в политических целях. Вместе с татарским игом Россия включила в свою культуру и «восточно-арийские» элементы, «Туран». Дальше автор рассуждает о «диктатуре Петра», имперской политике царей и большевистской диктатуре, указывая, что, возможно, каждая из них была исторически необходимой. Дмитриевский считал, что наступила пора демократизации России, и мечтал о «русско-туранской демократии, построенной на основе дисциплинированного арийского индивидуализма, свободе личности и новом праве частной собственности, ограниченной лишь требованиями общности».[984]

Предрекая, что «туранец» Сталин еще надолго останется в умах русских людей, Дмитриевский вспоминал, что видел в Тухачевском «народного спасителя», способного возглавить «национальную революцию» в СССР, и сообщал о тайном финансировании большевиками движения евразийцев[985].

В 1949 г. в качестве внештатного сотрудника Дмитриевский был все же принят на службу в Государственный архив Швеции, в котором до конца своей жизни занимался описанием и переводом документов Новгородской приказной избы, вывезенных завоевателями при их отступлении из России в XVII веке. Получив в 1957 г. заветное шведское гражданство и успев отметить свой 70-летний юбилей, Дмитриевский скончался 23 мая 1964 г., удостоившись некролога в газете “Svenska Dagbladet”[986], в которой некогда столь активно сотрудничал. Его жена, Лидия Алексеевна, одна из картин которой и поныне украшает православный собор в Стокгольме, ненадолго пережила мужа и умерла 31 марта 1967 г., а дочь Мария, вышедшая замуж за шведа и подарившая родителям трех внуков — Урбана, Стефана и Хелену, скончалась в возрасте 84 лет в 2002 г. Небезынтересно, что внуки националиста Дмитриевского, которые вспоминают его как «скрытного, но доброго старика», ни слова не понимают по-русски…[987]

О первой реакции полпреда СССР в Норвегии А.М.Коллонтай на разрыв С.В.Дмитриевского с советским режимом известно из ее личного дневника, в котором 9 апреля 1930 г. она записала:

Невероятно и непонятно, откуда эти измены? Что за этим кроется или, вернее, кто? Все у нас ошарашены, особенно те, кто знал его лично. Мне он всегда казался “чужим нам” и карьеристом. Но стать предателем, это же просто невероятно. Неужели он белогвардеец?[988]

Еще недавно убеждавшая Молотова, что Дмитриевский является вполне «подходящим» кандидатом для назначения его полпредом в Осло, Коллонтай не находила себе места:

Тяжело ударило по нашим советским учреждениям предательство Беседовского, но еще возмутительнее от измены Дмитриевского в Стокгольме. Советник нашего полпредства, на виду у всех, о нем имелись лестные отзывы, у него “большие связи” среди шведской общественности, и этот негодяй не просто ушел, а умышленно шумно, со скандалом, с использованием шведской прессы, стал наглым предателем, врагом Советского Государства. Может ли быть что-нибудь более позорное и преступное? Я вся дрожу, когда читаю газеты.[989]Но гораздо более интересно, как повлияла стокгольмская «измена» на рядовых служащих, и, хотя после войны Коллонтай тщательно отредактировала свои дневники, она показала ту обстановку «взаимного недоверия и подозрений», которую наблюдала в Осло:

Сотрудники начинают сомневаться чуть ли не в самих себя, наговаривают друг на друга от нервности или сводят личные счеты, пуская в ход клевету. Землячество превратилось сейчас в место разоблачений, обвинений, наветов и личной склоки… Рьянее всех взялся за разоблачения торгпред[990]. Всех подозревает у себя же в торгпредстве, но и допекает меня доносами-подозрениями на моих же сотрудников: «Вы ему верите? Вы это отрицаете? Вот увидите, что я прав, вы же поплатитесь за свое доверие». Только что ушел торгпред, как за ним является его заместитель вместе с экспортником, и оба полны догадок-подозрений на счет самого торгпреда: «Это следующий кандидат в невозвращенцы». В своем рвении и, кстати, сведении личных счетов с торгпредом его зам и экспортник дошли до того, что ночью взломали стол торгпреда и сделали обыск в его кабинете (без приказа). Ничего не нашли и теперь дрожат…[991]Столь же нездоровая атмосфера охватила тогда большинство советских загранучреждений, — тем более, что уже буквально через две недели в Стокгольме произошел рецидив «заразной болезни» — «ушел из полпредства, как всегда вечером, и больше не вернулся»[992] военно-морской атташе СССР в Швеции и Финляндии, в прошлом — кадровый флотский офицер, артиллерист и крупный штабной работник, беспартийный Александр Александрович Соболев. Вскоре оказалось, что он тоже перешел на положение невозвращенца, чему немало «посодействовал» его личный секретарь, занимавший ранее аналогичную должность при военном атташе в Афганистане, — вчерашний чекист К.К.Довгалло, который, находясь под впечатлением истории с Г.З.Беседовским, заподозрил своего начальника в измене.

Оскорбленный недоверием и установленной секретарем тайной слежкой, Соболев, узнав в апреле о своем предполагаемом откомандировании в Москву для занятия «ответственного поста» в Военно-морских силах РККА, решил, что все это неспроста, и посчитал за лучшее последовать «изменническому» примеру Дмитриевского, о чем и заявил в открытом письме, направленном в редакцию «Последних новостей»:

Настоящим сообщаю, что, отказываясь выполнить распоряжение советского правительства — вернуться в СССР, прошу не считать меня больше в составе советской миссии и советским гражданином. Мне хорошо известно, что таковой отказ влечет за собой смертный приговор. Но иного выхода у меня нет.

Не будучи никогда членом коммунистической партии, я во всей своей заграничной работе занимал особое положение. Говорить о нем не стоит. Не обращаясь к свидетельствам г-на Дмитриевского, который связан своим долгом, и не касаясь таких фактов, как то, что за пятилетнюю службу за границей я ни разу не был, например, в отпуске, я кое-что, известное и в Швеции, могу указать.

Там Utrikesdepartement[993] знает, что моя жена не прибыла в Швецию одновременно со мной; ему известно также, что она приехала без дипломатического паспорта, что в течение года не вносилась в списки членов дипкорпуса. И эти факты могут служить свидетельством, что для меня одного из всей миссии имелась какая-то особая, небывалая в нормальных условиях, обстановка.

Я не буду подробно затрагивать причины своего внезапного отозвания. Я — как беспартийный — никогда не имел права участвовать на заседаниях ячейки партии — того органа, который фактически объединяет всех заграничных работников-партийцев. Как беспартийный я был совершенно изолирован от политических вопросов, и даже обсуждение вопросов моей личной жизни производилось в мое отсутствие.

В феврале месяце с.г. я был аккредитован в Финляндии — факт, подтверждающий, что тогда еще ничего не было, — и выехал в Гельсингфорс. В мое отсутствие, в ночь с 3 на 4 февраля, секретарь Довгалло домогался войти в мою квартиру, разбудив мою жену и требуя впуска; впущен он, конечно, не был.

Мне неизвестно, как разбиралось потом это «дело», но выдвинутые против меня обвинения были столь серьезны, что уже в конце марта мой секретарь не протягивал мне руки, игнорируя мое присутствие, а один из членов миссии (кстати, упомянутый и в деле г-на Дмитриевского) рассказал мне «сон», из которого явствовало, что я срочно отзываюсь в СССР.

Только сейчас факт отозвания официально сообщен и мне. Как беспартийный специалист я хорошо понимаю, что значит факт внезапного отозвания как для моей жены (уже ранее «выделенной»), так и для меня самого. А угрозы по адресу жены я уже слышал и раньше.

Отказываясь поэтому ехать в СССР, я прошу шведскую нацию, столь высоко ставящую право и справедливость, дать моей жене и мне, хотя бы на короткий срок, убежище и защиту. Не имея средств, я принужден все равно буду жить там, где смогу работать. Я надеюсь, что какая-либо держава или Лига Наций даст мне эту возможность.

Те сведения служебного характера, кои были мне доверены, принадлежат моей родине — России, и ради нее я буду хранить их так же свято, как и раньше, до дня моей смерти. Ни в какую полемику вступать не стану; лишь угрозы и клевета могут вынудить меня сказать что-либо. Если же моей жене или мне суждено стать жертвами, то общественному мнению будет известно, жертвами кого мы явились.[994]

Сын присяжного поверенного, Соболев родился 12(24) февраля 1890 г. в Москве и, окончив в 1910 г. петербургский Морской корпус, был произведен в мичманы. После успешного прохождения в 1914 г. артиллерийского офицерского класса новоиспеченный лейтенант флота плавал на линкоре «Император Павел 1-й» и, назначенный его старшим артиллеристом, едва уцелел в дни кровавой расправы над офицерами, которую учинили матросы после свержения монархии. В апреле 1917 г. Соболев был произведен в старшие лейтенанты, но, вынужденный в феврале 1918 г. оставить службу, уже в сентябре устроился помощником делопроизводителя в Главном морском хозяйственном управлении. Пройдя регистрацию как бывший офицер, он получил назначение в Морской генеральный штаб, в котором в феврале-июле 1919 г. состоял помощником начальника отделения и недолгое время исполнял должность флаг-артиллериста штаба командующего всеми Морскими силами Республики.

Командированный в августе 1919 г. на Восточный фронт, Соболев возглавил оперативный отдел штаба Волжской военной флотилии и, назначенный в феврале 1920 г. старшим флаг-секретарем при штабе командующего Морскими силами Республики, в кабинете не задержался: уже с марта служил помощником начальника морского отдела штаба Юго-Западного фронта по оперативной части, а с сентября — начальником оперативного отдела штаба Морских сил Черного и Азовского морей. В ноябре-декабре 1920 г. Соболев командовал Морскими силами Каспийского моря, а позже, с января 1921 г. по ноябрь 1922 г., являлся начальником их штаба (об участии краснофлотцев в боевых действиях в северной Персии он расскажет в одном из своих очерков, напечатанных в парижском «Возрождении»[995]).

В мирное время Соболев трудился в оперативном управлении Штаба РККФ и морском отделе Военно-исторической комиссии в качестве ее ученого секретаря и редактора по истории гражданской и первой мировой войн, причем написал достаточно объективную, даже с точки зрения своих эмигрантских оппонентов, работу о боевых действиях красного флота[996]. Затем, с января 1925 г., Соболев занимал должность военно-морского атташе СССР в Турции, откуда в августе 1928 г. был переведен в Швецию.[997]

Но, хотя, по всем отзывам, Соболев вел себя в Стокгольме «безукоризненно и по службе и по образу жизни»[998], уже 17 апреля 1930 г. Ворошилов сокрушенно докладывает Сталину, что информация о невозвращенчестве военно-морского атташе в Швеции, аккредитованного в феврале также и на Финляндию, подтвердилась. Его письмо об отказе от возвращения на родину появилось 16 апреля в стокгольмской “Svenska Dagbladet” и в тот же день перепечатано финскими газетами. «Соболев А.А., — подчеркивал Ворошилов, — беспартийный, по социальному происхождению — потомственный почетный гражданин… Инвалид, не имеющий одного глаза. К своей работе Соболев всегда относился исключительно добросовестно. Никаких реальных причин, которые могли бы его понудить к отказу возвратиться в СССР, не было».[999]

Появление «третьего Беседовского»[1000] было воспринято уже как поистине скандал «в квадрате»: еще один «изменник» — и не какой-то рядовой служащий, а лицо, выполняющее секретные задания Наркомата по военным и морским делам СССР, в том числе по линии разведки. «Никому ни слова, никакой записки, — взволнованно помечает Коллонтай в своем дневнике 21 апреля. — Наши стали его разыскивать, но очевидно бежал и скрылся. Квартира заперта, соседи ничего не знают. Пока поиски безрезультатны. И в стокгольмском полпредстве царит неразбериха и паника, два невозвращенца за две недели».[1001]

Полпред в Финляндии И.М.Майский был взволнован не меньше, чем Коллонтай, и еще 19 апреля написал М.М.Литвинову, что стокгольмские инциденты роняют престиж советских дипломатов, ставя их в «чрезвычайно тяжелое положение». За последние недели приходилось-де не раз ловить в глазах визитеров немой вопрос: «А ну-ка, кто из этих мерзавцев завтра сбежит?» Да и в глазах партии «над всеми заграничными работниками повисает какая-то тень сомнения, которую психологически легко объяснить после Беседовского, Дмитриевского, Соболева, Церера и др.», а это «еще тяжелее, чем отношение иностранцев». Майский считал, что «положение требует каких-то решительных мер, могущих разрядить все более сгущающуюся атмосферу»:

Прежде всего, нужно принять самые срочные меры к ликвидации того развала, который сейчас царит в Стокгольме. «По соседству» мы знаем в Гельсингфорсе довольно много о том, что там творится. Положение вкратце можно суммировать так. Тов. Копп тяжело болен и, вероятно, еще долго не сможет заниматься делами. На него сейчас рассчитывать не приходится. Он лежит в больнице, ему запрещено читать газеты, и он, кажется, даже не знает о бегстве Соболева. Полпредством фактически управляет 3-й секретарь т. Аустрин. Часть полпредских служащих (машинистка, шофер) продолжают поддерживать связь с Дмитриевским.

Развал аппарата настолько полный, что в этот раз никто из служащих не выехал даже встретить дипкурьеров. Значительное количество полпредских и торгпредских работников столуются и частью живут в каком-то полубелог-вардейском пансионе, чуть ли не обедают за одним столом с белогвардейцами. В советской колонии сейчас — паника и разложение. Я не могу ручаться за все детали только что изложенного, но в основном картина соответствует действительности.

Я полагаю, что нужно срочно и решительно действовать. Прежде всего назначить в Стокгольм какого-либо «хозяина». Либо, например, возложить обязанности «хозяина» (в чине врид полпреда) на т. Богатина[1002], либо прислать человека извне, из СССР или из какого-либо другого полпредства. Но только немедленно. Далее, придется, очевидно, произвести крупную смену в личном составе полпредского аппарата, послать «соседа», подтянуть землячество. Кстати, общественная жизнь советской колонии в Стокгольме все время была почти на точке замерзания. Люди жили так разбросанно и изолированно, что друг друга почти не знали.

Сегодня из Гельсингфорса в Стокгольм, по распоряжению т. Ворошилова, уехал наш военный атташе т. Шнитман с миссией «уговорить» Соболева вернуться. Я отношусь очень скептически к возможности достигнуть тут каких-либо положительных результатов, но зато т. Шнитман сможет дать полную информацию обо всем происходящем в Стокгольме.[1003]

Полагая, что «настало время, когда надо было бы произвести тщательный пересмотр всех наших работников за границей (независимо от партпровер-ки)», Майский ратовал за создание в НКИД «особо секретной и особо ответственной комиссии (с участием, по крайней мере, двух членов Коллегии и ответственного представителя ЦК), которая просмотрела бы одного за другим всех заграничных работников и со всей тщательностью отобрала бы из них тех, которых можно оставить». Предупреждая Литвинова, что «для НКИД, как ведомства, было бы лучше самому выступить с такой инициативой, чем дожидаться пока эта операция придет извне», Майский предлагал также введение «института разъездных инструкторов БЗЯ, регулярно посещающих заграничные организации».

Но уже 20 апреля Политбюро согласилось «с предложением НКИД о временном назначении т. Коллонтай по совместительству поверенным в делах в Швеции с тем, чтобы в течение ближайших двух недель был решен вопрос о полпреде»[1004], а 22 апреля советником полпредства утвердили помощника заведующего 2-м Западным отделом НКИД Н.Я.Райвида[1005]. Поэтому, ознакомившись с предложениями Майского, Литвинов ответил ему 26 апреля со сдержанной насмешкой:

Слухами полна вся земля, а не только Финляндия, так что слухи о Стокгольме, совершив лишь краткую остановку в Гельсингфорсе, докатились до Москвы. Вообще к подобным слухам, распространяемым главным образом дипкурьерами, не следует относиться с полным доверием, ибо они часто преувеличивают и искажают события. Все меры нами приняты, в Стокгольме находится в качестве врем<енного> поверенного в делах т. Коллонтай, а сегодня туда выезжает новый советник тов. Райвид. Дело Дмитриевского и Соболева скоро рассосутся, и ничего страшного не случится. Некоторые из Ваших предложений давно осуществляются. Могу Вас заверить, что если бы они были осуществлены и год тому назад, то это нисколько не избавило бы нас от дел Беседовского, Дмитриевского и других. Не разделяю я совершенно Ваших соображений о значении БЗЯ и о разъездных инструкторах.[1006]

Но осторожный Майский, согласившись, что «нет и не может быть абсолютной гарантии против повторения таких историй, как история с Беседов-ским, Дмитриевским и пр.», счел нужным перестраховаться и возразил главе ведомства:

Тем не менее мы не можем все-таки относиться к данному процессу по-толстовски. Да мы и не относимся. То, что Вы сообщаете о мерах, принимаемых сейчас НКИД, это доказывает лучше всего.

И далее, подчеркивая, что СССР проходит через определенную стадию развития, когда «различные неустойчивые, обывательские, карьеристские элементы, присосавшиеся к партии», отходят от нее «со скандалами или без», полпред не без вызова заявлял:

Вы в Москве, вероятно, не так чувствуете и замечаете эффект Беседовщины на отношение к нашим заграничным работникам иностранцев (до коммунистов включительно), а мы это здесь испытываем на своей шкуре. И я не согласен с Вами, когда Вы пишете, что «дела Дмитриевского и Соболева скоро рассосутся». Конечно, рано или поздно рассосутся, но не думаю, чтобы уж так скоро.[1007]Коллонтай, приехавшую в Стокгольм 24 апреля, встретили секретарь полпредства А.А.Аустрин, торгпред С.Р.Богатин, который ей сразу не понравился, и жена В.Л.Коппа — Леонтина Карловна. Они сообщили, что полпред безнадежен (Копп скончался в берлинской клинике 27 мая), а Дмитриевский оказался «подло-зловредной фигурой предателя, всюду, где может, вредит»[1008]. Оставшись без руководства, полпредство фактически бездействует, работники потеряли голову, и, познакомившись с ними, Коллонтай сама убедилась, что все они, от машинистки до секретаря атташе, — «какие-то странные, запуганные, неохотно отвечают на самые простые вопросы»[1009]. Созванное тем же вечером собрание «землячества» показало, что партийцы охвачены «растерянностью и страхом»: как бы ни поплатиться перед Москвой (проглядели двух «изменников»!), и потому — «истерические настроения, женщины плачут и клянутся в верности советской власти».[1010]

В полпредстве Коллонтай ждали две телеграммы — от Литвинова, требовавшего сделать все возможное, чтобы прекратить газетную шумиху вокруг невозвращенцев, и от руководства Наркомвоенмора, которое, не понимая, чем вызван уход Соболева, просило: «постарайтесь вернуть его». На секретном совещании, устроенном 25 апреля в шифровальной комнате полпредства, военный атташе в Финляндии Л.А.Шнитман, присланный в Стокгольм со «специальной миссией», с жаром убеждал Коллонтай: «Я сумею извлечь Соболева из засады, доставлю его в Союз живым или трупом». Посланцу из Гельсингфорса вторил и Довгалло, который, узнав, что скрывавшийся где-то Соболев вернулся, наконец, к себе на квартиру, задорно объявил: «А я проникну к нему. Если этот мерзавец нас не впустит, мы с Вами, тов. Ш<нитман>, подстережем его на улице и, если уговоры не подействуют, у нас есть доводы и посерьезнее. Акт самообороны, так сказать…»[1011]

Хотя, сославшись на свою «особую» миссию, Шнитман ответил, что обойдется без помощи Довгалло, Коллонтай запретила им любые «дикие выходки», решив обратиться к Соболеву с посланием, выдержанным в относительно дружеском тоне: генеральный консул В.М.Смирнов приглашал беглеца вернуться в полпредство для сдачи дел. «Даю Вам мое коммунистическое слово, — приписала Коллонтай, — что мы Вас не задержим». Но, хотя послание было передано в руки жены бывшего атташе, сам он так и не откликнулся[1012], а на упрек Коллонтай, почему не составлена опись содержимого его сейфа, Довгалло живо возразил: «У Соболева порядок такой, что одним глазом увидеть можно, что все бумаги на месте». Это подтвердил и шифровальщик: «Соболев никогда ни одной бумаги из шифровалки не уносил, строго придерживался инструкции…»

По-прежнему недоумевая, что привело военно-морского атташе к невозвращенчеству, Коллонтай сделала попытку выпытывать у Довгалло, не было ли между ними каких-то личных счетов, и тот, смутившись, резко ответил, что, мол, «не он виноват, если Соболев на него зол, а Соболев как был подлец, так подлецом и остался». Все разъяснила прибежавшая тем же вечером к Коллонтай заплаканная жена Довгалло, молившая пожалеть ее «дурака-мужа», больного да контуженного. «Пришел он от вас сегодня, — рассказывала посетительница, — и сразу говорит: “Я ей, Коллонтай, всю правду сказал, и про карту, что Соболев в кармане носил”. Я ему: “Постыдись, ты же знаешь, что эту карту, шведскую туристскую карту, мы вместе с Соболевым покупали в магазине”. А он выхватил из кармана револьвер и в меня целится: “Ах ты, мерзавка подлю-щая, я давно знаю, что ты с ним путалась. Обоим вам настал конец”».

Но зазвонил телефон, Довгалло отвлекся, и его жена, сунув мужнин револьвер себе за пазуху (на всякий случай!), сбежала из дома. «Вот, — клялась она, — перед богом и перед партией: никогда у меня с Соболевым никаких шашней не было. Я с женой его дружила. К ним же ночевать бегала, когда на мужа болезнь находила. Он раз меня избил чуть ли не до смерти. Выдумал, что я со шведским офицером в ресторане кутила. Да ведь я-то его жалею. Он же контуженный, за советскую власть кровь проливал». Из рассказа женщины Коллонтай поняла, что после «измен» Беседовского и особенно Дмитриевского «нервы у Д<овгалло> расходились, и стал он к Соболеву приставать то с этой картой, то с чем другим».

Кстати, в примечании к дневнику Коллонтай пометила, что по возвращении на родину Довгалло признали «нервнобольным» и «поместили в соответствующую больницу».[1013] Но если это и правда, то лишь часть ее: до июля 1937 г. Довгалло оставался в распоряжении Разведупра, в котором последнее время занимал должность секретного уполномоченного 1-го отдела (агентурная разведка на Западе). Уволенный в запас за связь с «врагами народа», Довгалло устроился военным цензором, но в декабре того же года был арестован, а еще через пять месяцев — расстрелян.

Сетуя 28 апреля 1930 г., что «люди теряют хладнокровие, поддаются личным антипатиям, видят “измену” там, где ее нет, и могут этим толкнуть политически нестойкого человека на опасные шаги, продиктованные страхом», как это и произошло с Соболевым[1014], Коллонтай записывала в своем дневнике: Наркоминдел прислал согласие на мое предложение заявить в ноте МИДу, что Соболев отозван и больше никакого отношения к нам не имеет. Это заявление стало тем более актуальным, что «Свенска Дагбладет» инсинуирует, будто Соболев вовсе «не бежал» от нас, а что все это нами подстроено, это маскировка. Соболев — «советский шпион», который останется в Швеции под видом политического эмигранта, чтобы «служить» СССР (ссылка на лживую антисоветскую книгу Думбадзе[1015]).

Посетив 28 апреля министра иностранных дел Эрнста Трюггера, Коллонтай заявила ему, что бывший атташе является «военным дезертиром», который подлежит выдаче согласно международному праву, а на указание, что шведские власти относят Соболева к политическим беженцам, которым дается право убежища, возразила: «Он не сдал своих дел, не передал ни счетов, ни числившихся за ним денег. Мы можем иметь основания считать его уголовным преступником».[1016] Но в советском банке в Стокгольме денег Соболева не оказалось, требование о его выдаче было отклонено, а шведские социал-демократы, к огорчению Коллонтай, «встали на защиту невозвращенцев», что вызвало ее гневную реплику: «Моралисты — дураки!»[1017]

В то же время Коллонтай мучительно размышляла над вопросом, в чем причина столь участившихся случаев невозвращенчества:

Когда дело идет о таких типах, как Дмитриевский и Беседовский, занимавших посты на виду иностранцев, дело ясно. Это заядлые враги советского строя и нашей партии. Они втерлись к нам, прикинувшись «нашими», и их, недостаточно проверив, послали за границу. Это то, чего они хотели, — снюхаться с врагами Союза, продаться им, чтобы вредить нам всем, чем могут. Тут дело ясно. И от таких предателей и изменников родины может и спасет нас на будущее время еще более тщательная проверка людей, отправляемых за границу.

Но меня заботит другое: именно случаи бесшумного невозвращенотва более мелких, менее ответственных работников наших советских учреждений. А такие измены имели место и в Берлине, и в Лондоне, и в Париже. Почему безупречный Соболев (так его аттестует начальство) стал невозвращенцем? Почему Ш<ейнман> в Берлине отказался ехать на Родину? Почему жена Г. (служащего в <обществе> «Нафта») говорила мне дрожащим голосом, что она «боится, не отзовут ли ее мужа». Боятся, вместо того, чтобы радоваться возможности возвращения на родину. Это ненормально.

Но, упоминая о «политической неподготовленности» советских людей к заграничной обстановке с ее «внешними приманками жизни: магазины переполнены дешевкой, рестораны и кафе через каждые пять шагов, театры и кино в изобилии», и твердя об «усилении провокационной работы реакционных сил», клевещущих на СССР и пытающихся-де «завербовать» неустойчивых служащих или их жен, которые могут оказаться «очень зловредными по своей глупости и политической отсталости», Коллонтай пылко доказывала, будто «первая и главная причина» невозвращенчества заключается в существовании… партийной оппозиции:

Мы не должны забывать, что мы, т. е. единственное в мире советское государство, — это крепость, осажденная врагами, капиталистическим миром. И что враги ищут лазейки, чтобы ослабить именно наше единство и партдисци-плину. При отсутствии единства мыслей и воли, при повторных дискуссиях среди руководящих товарищей о правильности линии партии и принятых постановлений, — у менее ответственных сотрудников в полпредстве, партийных или беспартийных, появляются сомнения, неуверенность в безошибочности партийных установок.

Усвоив московские директивы, Коллонтай надеялась, что, «когда партия очистит свои ряды, выберет для заграницы лучших и крепких людей, тогда эти вредные “инциденты” исчезнут».[1018] Но верила ли недавняя бунтарка в то, что писала, сваливая всю ответственность за невозвращенчество на уже разгромленную и капитулировавшую оппозицию, или, перестраховываясь, считала необходимым еще раз подчеркнуть свою личную преданность Сталину, лояльность проводимой им «генеральной линии? Пока же, 2 мая, Коллонтай писала «дорогому Иосифу Виссарионовичу»:

Напряженно-вредная атмосфера вокруг полпредства в Стокгольме начинает разряжаться, хотя я убеждена, что Д<митриевский> еще долго из-за угла будет нам пакостить. Обезвреживание его будет происходить по мере поднятия престижа полпредства.[1019]

Впрочем, несмотря на кадровую чистку, в которой Коллонтай в июне приняла личное участие[1020], и назначение торгпредом пользовавшегося доверием «вождя» бывшего наркома просвещения Грузии Д.В.Канделаки, борьба со стокгольмскими «изменниками» не закончилась.[1021] Так, уже 10 июля Политбюро согласилось с предложением Литвинова по поводу очередного беглеца, некоего Фридмана, и вынесло постановление: «Разрешить полпредству СССР в Швеции заявить официально шведскому правительству, что в случае возвращения Фридмана в СССР — добровольно или вынужденно — он не будет судиться по статье, карающей высшей мерой социальной защиты».[1022]

А в октябре в Стокгольме появился еще один «изменник» — конструктор Ленинградского телефонного завода «Красная заря» Анатолий Парфенович Дубровин. Командированный в Швецию по договору с фирмой «Эриксон», он перестал бывать в торгпредстве, съехал в «ночлежный дом», а сослуживцу, посетившему его для товарищеского внушения, объявил, что не вернется в СССР, ибо там ему «грозят Соловки». До этого в разговоре с одним из инженеров Дубровин обмолвился, что ожидает приезда во Францию своей жены — иностранной подданной, с которой заблаговременно развелся. Проигнорировав требование явиться в торгпредство за выездными документами, Дубровин пополнил ряды невозвращенцев.[1023]

Не скрывая, что рассматривался вариант похищения Соболева, Коллонтай писала:

Самое главное, что я тут сделала для нашего престижа, это — удержала необузданные планы «горячих голов». Но это было очень нелегко. Приходилось применять то строгость начальника, то дипломатию. Приказам они, конечно, подчинялись, но потом выдумывали новые планы[1024], как бы выкрасть Соболева, и уже начали действовать за моей спиной.

Лишь после телеграммы Литвинова, одобрившего взятую Коллонтай линию поведения «против выдумок тт. Ш<нитмана> и Д<овгалло>», первый из них вернулся в Гельсингфорс, а второй, мол, «как-то сразу пришел в норму и оказался совсем симпатичным и здравым человеком»[1025] (попавшим, впрочем, в психиатрическую больницу!).

Радуясь, что «газетная шумиха вокруг Дмитриевского и Соболева прекратилась», Коллонтай с удовлетворением помечает 7 мая:

О Соболеве ничего не слышно. Но наш милейший адвокат Георг Брантинг (сын старика[1026]) установил, что не в советско-шведском банке «Экономибола-гет», а в чисто шведском банке находятся несколько десятков тысяч на личном счету Соболева. Брантинг послал Соболеву повестку о возврате этих сумм полпредству, иначе против него будет возбужден уголовный иск.[1027]

А уже 18 июня Коллонтай записывает: «Соболев будто хочет уехать во Францию, но он под уголовным судом, который мы затеяли против него из-за денег на его текущем счету».[1028] Одновременно в эмигрантских газетах продолжалось муссирование вопроса, не инсценировано ли невозвращенчество Соболева и не является ли он «советским шпионом». Тем более, что руководитель казачьего хора в Стокгольме заявил, будто жена Соболева, которая, мол, уже в течение шести лет состоит «агентом ГПУ», предлагала ему 4 тыс. долларов, если он возьмет ее во Францию под видом хористки.[1029]Неудивительно, что заведующий правовым отделом берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт (уже сам решившийся стать невозвращенцем!) записывает 1 мая в своем дневнике:

Очень подозрительно невозвращенство коммунистов Д<митриевского> и С<оболева>. Первый из них всю свою большевицкую карьеру фактически провел по линии ГПУ. Второй — вообще личность сомнительная. Весьма возможно, что обоих умышленно вырядили в невозвращенцев, чтобы скомпрометировать невозвращенство и затруднить, таким образом, положение остающихся за границей. Берлинский полицей-президиум и без того неохотно выдает разрешения на право жительства невозвращенцам. Начальник иностранного отдела прямо заявил, что они опасаются, не скрываются ли под видом невозвращенцев агенты ГПУ или просто коммунисты-агитаторы.[1030]

Версию о «шпионстве» Соболева поддержал, как уже говорилось выше, и недолгое время прослуживший в торгпредстве СССР в Турции невозвращенец Е.В.Думбадзе. В своей книге он утверждал, будто не раз встречал Соболева, являвшегося-де «ближайшим помощником» вице-консула В.М.Андерсона («по существу, уполномоченного Разведупра на Ближнем Востоке»), в помещении генерального консульства «на заседаниях комячейки» (?), а жена военно-морского атташе вообще, мол, — «ответственная сотрудница ОГПУ»[1031]Хотя Соболев отверг инкриминируемое ему «шпионство» и обратился с опровержением в редакцию парижских «Последних новостей», там, увы, не решились на сотрудничество с «подозрительным» невозвращенцем, и 24 сентября он пенял П.Н.Милюкову:

Многоуважаемый Павел Николаевич,

Прошло уже 8 дней, и, так как от Вас нет ответа на мое письмо, пишу еще раз. Как Вы уже знаете из этого письма, я сделал попытку опровергнуть обвинения, и в том числе и через «Последние Новости», но газета, по-видимому, не считает возможным мое «письмо в редакцию» поместить.

При таких условиях, конечно, какой-либо «ответ» через газеты вообще невозможен, и дело будет оставаться в старом положении. Тут я хотел бы отметить, что такое положение вполне удовлетворяет как раз ГПУ. Последнему прекрасно известно мое действительное положение и то, что доказывать, что я «работаю с большевиками», невозможно иначе как через специально подосланных (или подкупленных) людей, а доказать это вообще немыслимо.

Цель его другая — не дать мне возможности ни что-либо опубликовывать, ни заработать этим путем на жизнь; для чекистов, которые следят за нашим каждым движением, хорошо известны и наши материальные ресурсы, и продажи, и «сжимание» расходов. Секрета тут нет (для них — при слежке), и я могу сказать, что срок примерно в 4 месяца отделяет нас от того времени, когда не останется ничего. Все усилия чекистов и сосредоточены на том, чтобы «выиграть» это время, — заставить его «промолчать».

Поэтому то, что вы отложили опубликование моей статьи (их, между прочим, у Вас — три, а не одна: две по «китайскому» вопросу и одна о кр<асной> армии) создает положение, удовлетворяющее ГПУ как раз на 100 %. Больше ничего и не требуется. Именно поэтому «обвинения, опубликованные в этой шведской газете», как Вы уже знаете из посланного Вам письма и в редакцию Вашей газеты статьи, и есть достаточное оружие, раз им верят. Почему «ответ» не появился тогда же — Вам известно, почему «ответ» не появился теперь — это тоже Вы знаете (т. к. это зависело от «П<оследних> Н<овостей>»).

Но, по-видимому, «ставка» «Последних Новостей» — не на «3-ю эмиграцию» в целом, а на ее «коммунистическую часть». С моей точки зрения, это очень существенно; и очень существенно и для компартии, т. к. обеспечивает представление об инакомыслящих в СССР только как о «несогласных коммунистах». Лучшее для компартии трудно и придумать. Устраивает это ее вот почему.

Основная причина ненависти населения в СССР к «партийцам» заключается в том, что они не считаются ни с мнениями, ни с интересами, ни с самим существованием тех, кто не входит в партию. Это не люди даже, а просто «беспартийная сволочь». По этому-то можно выгнать «кулака», сняв даже сапоги, на улицу из дома и предоставить его своей участи.

Это не только причина ненависти населения СССР к коммунистам, но и причина того, что никакая эволюция от компартии, пока та существует, оказалась невозможной. При НЭПе, когда в руках населения были экономические возможности, шанс на эволюцию был бы, если бы не существовало этого «безграничного презрения» к «беспартийной сволочи». Мне известна масса случаев, когда что-либо делалось явно абсурдно и даже явно преступно, лишь бы не посчитаться с мнением беспартийного.

Вот теперь ряд коммунистов порвали с властью — а избавились ли они от этого презрения к «беспартийной сволочи», от той манеры «не считаться» с ней, которую они имели. Ибо только это есть признак их разрыва с «системой». То, что Сталин сменил Троцкого и будет сменен, скажем, Кагановичем, — ровно ничего не изменит. Это вопрос политический.

А вот вопрос личный: считается ли Е.Думбадзе, писавший <воспоминания> (кстати, интересно знать, когда он все напцсал — до моего ухода или после; была ли его книга «сдана в печать» уже 15 апреля — она ведь еще не вышла), с «беспартийной сволочью» вообще? Или это не люди? Имейте в виду, что «беспартийная сволочь» относится к советским людям; заграничные — это «иностранцы», и к ним отношение (можно сделать «дела») совсем иное.

У меня, например, имеется такой документ — «вопросник», составленный Эрзскианом[1032] для адвоката. Он составлен был для всех: и Беседовского, и Дмитриевского, и меня, и т. д. Там есть такой пункт: «“беспартийная сволочь” не допускается…» Эрзскиан автоматически употребил «термин» партийца. Посмотрели бы Вы на изумление финского консула (он «удостоверял» подлинность моего показания суду), когда он наткнулся на такой шедевр.

При таком отношении «партийцы» и не только <такое> написать способны. Впрочем, вопрос о Е.Думбадзе (если только это действительно выдержки из его книги) совершенно ясен: или он не был в Константинополе на службе «чека», либо — если был — то состоит на ней и сейчас. Ибо нет такого «чекиста», который не знал бы фамилию «делегата Разведупра» (т. е., говоря официально, «резидента»). Назвав «Андерсона», он мог преследовать только одну цель: скрыть фамилию настоящего «резидента»: все-таки свой, «партиец», да еще «пришьют», пожалуй, за такое разоблачение; лучше уж «разоблачить» Соболева, все-таки — «беспартийная сволочь».

Это все, что я хотел написать. Вы были так добры к нам, что я считал своим долгом написать откровенно все. Совершенно иной вопрос — мои «отношения» к «Последним Новостям». Я вел себя по отношению к ним совершенно лояльно и достаточно самоотверженно даже. Я отказался от сотрудничества там, где работал, и еще потом отклонил сделанное мне предложение.

В течение 1½ месяцев я ничего не заработал, а не есть человек не может. Поэтому я вправе спросить «П<оследние> Н<овости>», будут ли они теперь помещать мои статьи или наличие «обвинения» или «подозрений» этому препятствует (хотя подозрения, высказанные рядом газет против, например, Агабекова[1033], и на которые он не ответил, помещать его статьи не препятствуют).

Это чисто газетное дело, и я очень прошу мне ответить. Я буду ждать — и смогу оставаться без заработка до 30 сентября (это уже будет 1½ м<еся>ца) — и далее буду считать, что «Последние Новости» не желают иметь со мной дела. Если бы я был состоятельным человеком (как «невозвращенцы» из партийцев, за счет партбилета скопившие «детишкам на молочишко»), я, может быть, мог бы ждать и дольше, но теперь я никак не могу.

Это все относится только к редакции «П<оследних> Н<овостей>». Павла Николаевича Милюкова, как я уважал и ценил еще там, в нашей стране, так же уважать и ценить буду, пока жив. Что же касается того, что Вам пришлось «связаться» с людьми, находящимися «под подозрением», то я могу дать честное слово, что никакого греха в этом отношении на нас нет, и все подозрения ничего не стоят, если бы их стали разбирать. Да и вообще наше положение здесь столь тяжело, что выжить долго вряд ли удастся, а после смерти само собой разумеется, что «подозрения» должны будут отпасть, и никто Вас, Павел Николаевич, обвинить в «сношении с большевиками» не сможет.

Вы были единственным человеком, говорившим с нами по-человечески, но, видимо, кончилось и это.

Остаюсь глубоко уважающий Вас А.Соболев.[1034]

Указывая Милюкову, что «отказался от сотрудничества там, где работал», Соболев имел в виду парижское «Возрождение», которое еще в мае напечатало его ответ шведской коммунистической газете[1035], а затем предоставило возможность «объясниться» с большевиками. Именно на страницах «Возрождения» были опубликованы первые очерки, записки и воспоминания «бывшего советского морского агента»[1036], причем, касаясь своего разрыва с большевистским режимом, Соболев с горечью писал:

Нет и не было у меня «партии», но была всегда у меня «моя страна», Россия. Потому и трудно мне было порвать с ней. Очень трудно. И теперь плачу я, вспоминая свою страну. Но я плакал и в день, когда уходил. Плакал, но все-таки ушел, — ибо больше терпеть не было сил.[1037]

Соболев печалился, что даже смерть не вырвала бы его из флотских рядов, но это сделали «партия» и особенно «партийцы», присвоившие себе право мыслить за всю Россию:

Ленин сам писал, что «партия, которая изменит настоящие условия смычки с деревней (т. е. уничтожит НЭП), покончит самоубийством». Но партия решилась и на XV съезде перешла в «наступление». Наступление, которое теперь привело к «выкорчевыванию остатков капитализма в стране». С партией наступали и все «недовольные» и «обиженные». А таких тоже было немало. НЭП жестоко обидел человеконенавистников и лодырей, в свое время использовавших революцию. Неважно, что тогда было лозунгами партии, — важно то, как эти люди — худшие в России — лозунгами пользовались.

Тысячи людей этих ненавидят «пузатую мебель» — не потому, что «мещанство» это, а потому, что пыль с нее каждый день стирать надо; сами стирать пыль не хотят, мебель поэтому иметь не хотят, но другим, кто пыль стирает, завидуют. Тысячи женщин, может быть, ненавидят «старый быт» с его «кухней»: не хотят сами готовить, принуждены обедать в «общественной столовой» — сами знаете, что это такое, — вот и завидуют, почему другой есть чисто и хорошо может.

Завистники везде есть. Завод с его «сдельной» платой, и крестьянское поле, требующее в нужный день работы до одури, — бесконечное поле для зависти. Зависти со стороны худших, неспособных, ленивых, потерявших свою «профессию», к тем, кто способнее, трудолюбивее и держится своего ремесла. И вот, когда «партия» объявила «войну капитализму», все эти не только двинулись с партией, но и составили ее «авангард».

Соболев указывал, что «как ни тяжел диктат “партии”, режим “партийцев” — во сто крат тяжелее»: когда простой человек присваивает себе право мыслить за всю страну, «он того, кто права этого не имеет, — за человека перестает считать вовсе». Решительно не соглашаясь с утверждением Дмитриевского, будто в сталинской России зреет «евразийский национализм», Соболев полагал, что «тот клич, который объединил рвачей, завистников и лодырей и бросил их в деревню, был совсем не “даешь Европу”», ибо, наоборот, «они шли против нации, против ее преданнейших и старательнейших работников», «шли, как писали партийные газеты, “за коммунизм”, а на самом деле — для самих себя и своей личной выгоды».[1038]

Хотя Соболев прекратил свои отношения с «Возрождением» ради сотрудничества в «Последних новостях», редакция их, опасаясь скомпрометировать себя «неразборчивыми» связями, так и не напечатала ответ невозвращенца на предъявленное ему одной из шведских газет (с подачи того же Думбадзе!) обвинение в «шпионаже» в пользу СССР. Поэтому Соболеву не оставалось ничего иного, как возобновить им же самим прерванное сотрудничество с «Возрождением»[1039], в котором в 1931–1932 гг. регулярно появлялись его обзоры о событиях в Китае.

Но еще 25 сентября 1930 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в составе председательствующего В.В.Ульриха и членов П.А.Камерона и М.А.Поволоцкого в «открытом судебном заседании» объявила вчерашнего краснофлотца «вне закона», признав его виновным «в измене Союзу ССР и в перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства», а также…«в присвоении государственных средств в сумме 1 191 американского доллара»![1040] А уже 11 октября Литвинов написал Молотову:

Обращаю Ваше внимание на сегодняшнюю шифровку из Стокгольма. Дело сводится к тому, что у быв. военного атташе Соболева при уходе от нас осталось на текущем счету в нашем шведском банке несколько тысяч долларов. Деньги принадлежат не ему лично, а Реввоенсовету. До последнего времени Соболев этих денег не трогал, но после опубликования приговора Верх<овного> Трибунала, в котором Соболев обвиняется, между прочим, и в растрате, он явился в банк в сопровождении сыщика и потребовал выдачи ему вклада. Банк в выдаче денег отказал, основываясь на письме полпредства, в котором банку сообщается о государственной принадлежности денег. Теперь нам сообщают, что дело передано Соболевым адвокату, который уже официально обратился в банк.

Формально банк является шведским учреждением, подчиненным шведским же законам. Распоряжение полпредства о невыдаче денег формально обязательной силы для банка не имеет, поскольку нет судебного решения о принадлежности денег, и поэтому банк обязан деньги выдать. На суде доказать принадлежность денег государству вряд ли удастся, не говоря уже вообще о нежелательности процесса в шведском суде. Мы распорядились о невыдаче денег, пока не будет вчинен иск. Но адвокат требует окончательного ответа не позже 15-го сего месяца. НКИД не может, конечно, дать санкцию на выдачу государственных денег невозвращенцу, объявленному вне закона, без санкции ЦК. Прошу поэтому поставить вопрос на срочное разрешение.[1041]

На письме наркома — резолюция Молотова:

Поручить комиссии в составе тт. Литвинова, Уборевича[1042] и Янсона (с заменой т. Крыленко) в течение 2-х дней рассмотреть вопрос и представить свои предложения на утверждение ЦК.[1043]

Но комиссия по «делу С<оболева>»[1044], дополненная Пятаковым как председателем Госбанка[1045], не согласилась с мнением главы НКИД о «нежелательности» судебной тяжбы, и 13 октября, опросом членов Политбюро, было вынесено секретное постановление:

а) Предложить полпредству немедленно начать процесс в суде и наложить арест на деньги С<оболева> в банке в сумме, установленной приговором Верховного Суда.

б) Не возражать против выдачи банком вклада С<оболе>ву за вычетом вышеозначенной суммы.

в) Поручить Реввоенсовету немедленно представить в НКИД все документальные данные, включая отчеты самого С<оболева>, устанавливающие факт растраты, упомянутой в приговоре Верховного Суда.

г) Просить шведский банк отказать в оплате полностью чека С<оболева> со ссылкой на письмо полпредства и копию искового прошения, если к 15-му <октября> полпредству не удастся получить от следователя исполнительного листа на предварительное исполнение.[1046]

Удовлетворив просьбу стокгольмского полпредства, шведские власти наложили секвестр на банковский счет Соболева.[1047] Но слушание его дела в суде, которое началось 27 ноября, растянулось почти на четыре месяца, и, хотя бывший атташе доказывал, что не получал жалование с 28 февраля, сумма вчиненного ему иска возросла более чем вдвое — до 2 579 долларов.[1048]

Тогда же Соболева вновь обвинили в шпионской деятельности в связи с неведомо как попавшим в газету “Nya Dagligt Allehanda” письмом начальника Разведупра РККА Я.К.Берзина, от 6 апреля 1930 г., с приказом добыть, легальным или нелегальным путем, чертежи нового 62-миллиметрового артиллерийского орудия, производившегося на заводах шведской компании “Bofors”. Подвергнутый допросу, Соболев не отрицал подлинности документа, но ссылался на то, что, став невозвращенцем, не приступил к исполнению возложенного на него задания, вследствие чего предъявленное ему обвинение в шпионаже было снято.[1049]

Тем не менее уже 31 марта 1931 г. довольная Коллонтай записывает в своем дневнике:

Дело Соболева закончилось в суде в нашу пользу. Молодец Георг Брантинг!

Он — верный друг Союза. В шведском суде доказано, что деньги, находившиеся в банке на имя Соболева, принадлежат советскому полпредству. Главное, хорошо то, что все это в прессе не вызвало шумихи. Соболев собирается уехать в Бельгию. Нигде не выступал, ничего не писал.[1050]

Действительно, Соболев поселился в Брюсселе, и на обвинение шведской газеты “Aftonbladet” («Вечерний листок»), уверявшей будто он «живет и действует за счет Советов», с горечью замечал, что литературная работа является единственным источником его существования.[1051] А в письме от 5 ноября 1933 г., адресованном в рижское «Сегодня», бывший атташе отрекомендовывал себя так:

Я — «невозвращенец» А.Соболев, и в течение минувших трех лет много моих статей по различным вопросам (красная армия, события в Китае, Ближний Восток) было помещено в различных русских зарубежных и иностранных газетах и журналах. Из первых могу указать «Возрождение», «Часовой»[1052], «Русский Инвалид» (Париж), «Русский Голос» (Белград), «Морской журнал» (Прага); из вторых — “Vor Flotta” (Швеция), “Suomen Sotilasaikakauslehti” (Финляндия), «Морски Сговор» (Болгария), “La France Militaire” (Франция) и т. д. «Разногласия» в вопросе о желательном развитии «маньчжурского» конфликта привело, в частности, к прекращению моих статей в «Возрождении» и «Русском Голосе», где я был долгое время «китайским обозревателем».[1053]

Указывая на свою более чем трехлетнюю службу «в Ангоре и Константинополе в качестве советского военного и морского атташе», Соболев предлагал статью о первом турецком президенте Кемале Ататюрке, которого знал лично, но в газете «Сегодня» она так и не появилась…[1054]

В постановлении «О состоянии партийных организаций и советских аппаратов в Западной Европе», принятом, не без влияния стокгольмских «измен», 23 апреля 1930 г., Политбюро констатировало «наличие в значительных размерах элементов разложения и бытового загнивания в среде партийцев и даже отдельные факты прямого предательства со стороны некоторых коммунистов», а также общую «засоренность аппаратов заграничных учреждений чуждыми и предательскими элементами», что, мол, «особенно ярко сказалось в отказе от возвращения в Союз со стороны ряда ответственных беспартийных работников».[1055]

Полагая «совершенно недопустимым» замедление с реализацией постановления «О реорганизации внешнеторгового аппарата в Европе», от 15 декабря 1929 г., которое предусматривало «максимальное сокращение штатов» («минимум на 50 %») за счет ликвидации торгпредств в одних странах и превращение их в филиалы берлинского торгпредства в других, Политбюро категорически настаивало на выполнении поставленной задачи не позднее середины мая 1930 г. Заграничной инспекции НК РКИ и торгпреду СССР в Германии И.Е.Любимову поручалось «в двухмесячный срок произвести негласную проверку всего беспартийного состава сотрудников торгпредства и подконтрольных организаций» с удалением «из аппаратов всех сомнительных и ненадежных лиц», равно как и «разложившихся» коммунистов, «не оправдавших на заграничной работе доверия партии», на основе выводов и решений проверочной комиссии.

Это означало новую чистку, хотя, по сведениям А.Ю.Рапопорта, только в берлинском торгпредстве с конца января до середины мая 1930 г. было уволено не менее 300 сотрудников.[1056] Но отправка их на родину проходила отнюдь не гладко, о чем, если верить парижскому «Возрождение», признавался «случайному», принятому-де за одного из «своих», собеседнику еще бывший торгпред К.М.Бегге:

У нас здесь в течение многих лет служили два беспартийных инженера, братья Кнышинские, — петербургские технологи. И тот, и другой в Берлин попали в свое время по командировке из СССР. Оба работали очень старательно, ни в чем плохом их никто не обвинял; они в Берлине обжились, и старший даже здесь недавно женился. Месяца два тому назад старший Кнышинский, без моего ведома, был вызван в Москву. Ему дали большие прогонные деньги, поставили визу, и он поехал туда через Варшаву, но по дороге сбежал: под предлогом свидания с больным отцом заехал в Белосток и был таков…

Тогда младший брат, справедливо опасаясь, что ему придется объясняться за поступок старшего, подал моему заместителю заявление об откомандировании его в Москву. Это происходило в мое отсутствие. Когда я вернулся из поездки в СССР, — чтобы оградить себя от неприятных объяснений, я сам приказал Кнышинскому немедленно, не дожидаясь ответа из Москвы, отправиться туда. Я сделал то, что мне предписывал долг. Но Кнышинский, подобно старшему брату, забрав командировочные деньги, тоже остался за границей. И все они здесь такие у меня. Как я могу заставить беспартийных уезжать в Москву? Пожив немного на свободе, никто не хочет снова обрекать себя на нищету и на возможность столкновений с ГПУ.[1057]

Не подвергая сомнению произошедшее с Кнышинскими[1058], трудно поверить, чтобы Бегге столь разоткровенничался. Но в своей записке «К вопросу о подборе штатов для заграницы», от 12 ноября 1929 г., торгпред действительно упоминал об имевших место арестах «спецов», возвращающихся из Берлина, из-за чего другие, откомандировываемые в Москву, уже призадумываются, а не рискуют ли и они попасть «на Лубянку». Торгпред приводил и конкретные примеры:

Инженер Холодовский, по нашему мнению и по тем сведениям, которыми располагало торгпредство, являлся в высшей степени порядочным человеком и работником, но, несмотря на это, по приезде в СССР был арестован. Правда, в скором времени его выпустили, но с запрещением выезда за границу. Поскольку спецовская среда сама прекрасно знает, какие из работников являются порочными и какие честными, постольку такой арест произвел чрезвычайно тяжелое впечатление на ту часть специалистов, которая ведет себя безукоризненно. Следующий случай — со специалистом по спичкам т. Гроссманом, который, по нашему мнению, несомненно был опорочен агентами шведского синдиката. Несмотря на наши указания, Гроссман по приезде в СССР был арестован и, хотя, правда, в скором времени выпущен, но опять с запрещением выезда за границу…[1059]

Впрочем, случаи освобождения невиновных были единичны, и если судебный процесс по так называемому Шахтинскому делу, о котором в мае-июле 1928 г. буквально ежедневно писала советская пресса[1060], еще казался обывателю чем-то исключительным, то, начиная с мая 1929 г. газеты с пугающей регулярностью сообщали о якобы раскрытии все новых и новых «контрреволюционных» организаций «вредителей» и «шпионов» в различных отраслях промышленности и продовольственном снабжении, на транспорте, в научно-академических кругах и т. д.[1061] Один судебный процесс сменялся другим, оглашались суровые приговоры — «концлагерь», «расстрел» и с учетом переполнявших советскую прессу злобных филиппик по адресу «недобитого классового врага», «социально-чуждых элементов», «явных и скрытых оппортунистов», возвращающиеся из заграницы «спецы» резонно опасались, что против них тоже уже заготовлены «обвинительные» материалы, которые, если и ни на йоту не соответствуют действительности, не спасут от ареста или, в лучшем случае, увольнения и безработицы.

Тем более, что еще в июне 1929 г. в СССР развернулась шумная кампания по «чистке советского аппарата от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом, мешающих бороться с волокитой и ее прикрывающих, высокомерно, по-чиновничьи, по-бюрократически относящихся к насущным нуждам трудящихся, от растратчиков, взяточников, саботажников, вредителей». В рамках столь широкомасштабной «чистки» органам рабоче-крестьянской инспекции давалось право выносить постановления, «обязательные для государственных учреждений и предприятий», о «запрещении» службы, временно или навсегда, во всех или определенных звеньях советского аппарата.

Хотя «вычищенные» подразделялись на три категории, самой ужасной считалась первая: к ней причисляли лиц, оценка деятельности которых показывала-де «абсолютную невозможность их исправления и безусловность вреда, наносимого их работой в советском аппарате интересам рабочего класса», что означало увольнение «без права работы в советском аппарате». Фактически человек получал «волчий билет», лишавший его «права на получение выходного пособия, а также пособия по безработице и всех видов пенсионного обеспечения». Причем бирже труда, куда «вычищенного» ставили на «особый учет», запрещалось направление его «на работу в какие бы то ни было советские, хозяйственные, кооперативные и прочие предприятия и организации социалистического сектора», то есть несчастного обрекали, по сути, на голодную смерть.[1062]

«Интеллигенция подавлена. Идет попросту истребление спецов», — записывал в своем дневнике А.Ю.Рапопорт[1063], который уже наверняка знал об участи своих «неосторожных» сослуживцев, вернувшихся из Берлина в Москву.[1064]Ведь даже партиец А.Л.Маковский, который в течение ряда лет возглавлял импортный директорат торгпредства, несмотря на полученную им ответственную должность заместителя начальника управления заграничных операций Наркомата внешней и внутренней торговли СССР, в декабре 1929 г. был арестован и с помощью, как оказалось, «незаконных методов» следствия «сознался» во «взяточничестве, шпионаже и вредительстве».[1065]

Другой крупный советский чиновник — старый меньшевик, вчерашний глава Русско-германского торгового акционерного общества «Русгерторг» В.В.Гомбарг, был назначен в Москве зампредседателя правления Всесоюзного химического синдиката и членом Высшей арбитражной комиссии при СНК СССР. Но вскоре он также оказался «на Лубянке», и уже 11 июня 1930 г. замнаркома торговли РСФСР Н.Б.Эйсмонт с недоумением информировал Сталина: «Мне доставлена записка Гомбарга, арестованного несколько месяцев тому назад, в которой он просит вмешательства сверху и сообщает, что по отношению к нему и его жене применяются пытки с целью заставить сознаться во взятках, в которых, как он заявляет, он невиновен».[1066]Еще один известный меньшевик, член импортного директората берлинского торгпредства А.Г.Галлоп, включенный в Москве в правление акционерного общества «Химимпорт», был тоже арестован и сгинул в Соловецком концлагере.

Понятно, что, считая партийцев, решившихся за границей порвать с московским начальством, не более чем «ценными союзниками», ибо, острил Н.М.Волковыский, «коалиция не требует влюбленности и интимной взаимной близости своих членов», — русская эмиграция совсем иначе относилась к беспартийным невозвращенцам из «интеллигентской» и «буржуазной» среды, некогда вынужденным пойти на службу к большевикам, морально подчас немало претерпевшим от них и всегда находившимся под реальной угрозой подвергнуться чекистским репрессиям за мнимое «взяточничество, шпионаж и вредительство». Говоря о такого рода «беглецах» сталинского режима на диспуте «Третья эмиграция (проблема невозвращенства)», устроенном берлинским Союзом русских журналистов и литераторов 27 мая 1930 г.[1067], Волковыский объяснял:

Эти советские служащие, эти спецы — не герои. Они такие же обыкновенные люди, как вся беженская масса. Десять лет тому назад перед одними стояла опасность голодать или потерять голову. Теперь перед другими встала опасность расстрела или Соловков. Каждый имеет право спасать свою жизнь, и как закрывать перед ними двери?[1068]

Характерно письмо недавнего служащего Лейпцигского отделения торгпредства АТ.Миллера, который, отказавшись в июне от возвращения в СССР из-за «доносов» партийных сослуживцев, но, переживая разрыв с родиной и мучаясь угрызениями совести, обратился 12 сентября к своему бывшему начальнику — зампредседателя правления Всесоюзного пушного синдиката А.К.Сташевскому:

Артур Карлович!

Казалось бы, человек, перейдя на положение невозвращенца, должен, по меньшей мере, забыть о том, кому служил, а может быть, и начать приобретать капитал на различных разоблачениях и продаже коммерческих сведений. Я не могу забыть, кому я служил, не говоря уже о том, что и по сие время всякий Ваш неуспех я переживаю, как переживал во время работы.

Почему это? Ведь я материально сегодня устроен много лучше, чем в торгпредстве. Потому, что за 13 лет я сроднился с людьми, которые делают великое дело: их психология мне более понятна, чем тех, кому я служу теперь, и нахожу, действительно, что только в среде рабочей социалистической республики можно найти людей, истинно преданных интересам <дела>, людей, с которыми, хотя и живешь в тяжелых материальных условиях, но знаешь, что создаешь что-то.

Почему я не поехал? Я писал уже Скворцову[1069], что я не лгал, когда говорил, что собираюсь поехать, купил вещи. Только в последний момент, испугавшись доносов, которые на меня делали Вшивков[1070] и Ковалев (честность последнего у меня под большим сомнением), я, под давлением родственников, решил остаться. Поверьте мне, что я был честен, даже больше: я — до последнего времени — не встречался с родственниками, чтобы избежать разговоров о невозвращении, избежать разговоров, что я имею общение с буржуазным элементом.

Поверьте мне, что я не имел ранее намерение бросить работу. Я мог это сделать ранее, так как с первых дней моего приезда родственники предлагали мне и работу и материальную поддержку. Вы там правы, говоря, что я — до мозга костей интеллигент. Именно это и заставило меня испугаться возможных трудностей. Сейчас я каюсь, что поступил так, — больше в жизни, несмотря на тяжелую атмосферу, я такой созидательной работы не получу. Каюсь, повторяю, несмотря на то, что я не имею материальных лишений и сегодня имею работу на продолжительное время.

Мне тяжело и сейчас, что именно в Ваших глазах я не оправдал доверия, мне тяжело, что я навсегда должен расстаться с мыслью честно служить великому делу. Думаю, что Вы поверите искренности моих слов, — я ни о чем Вас не прошу, я ничего от Вас не хочу, — высказал же перед Вами те мысли, которые вот уже три месяца мучают меня, и мне легче на душе. Если бы люди, чья совесть чиста, знали, как тяжело потерять родину, невозвращенцев в этой категории бы не было.[1071]

Но особенно много шума в Берлине вызвало невозвращенчество известного дореволюционного писателя, автора скандальной «Леды», Анатолия Павловича Каменского. Недавний эмигрант-сменовеховец, вернувшийся на родину лишь в 1924 г., проживший там целую «пятилетку» и выпущенный за границу в творческую командировку, Каменский, оказавшись в Берлине[1072], дал громкое интервью, в котором заявил о своем разочаровании советской действительностью:

Посчастливилось мне получить годичный отпуск. Но обратно я вернусь только тогда, когда ценность личности будет признана, когда каждому будет дана возможность заниматься своим трудом, словом — когда «они» перестанут существовать.[1073]

Вслед за первым интервью московский гость выступил на собрании, организованном Союзом русских журналистов и литераторов, с «крамольным» рассказом о том, как живут «под красным прессом», мучаясь и убивая себя от безысходности, писатели в СССР.[1074] А еще через пару недель Каменский разоблачил советское «литературоведение», поведав скандальную историю о фабрикации текста «липовой» поэмы Н.А.Некрасова «Светочи»[1075], но, конечно, ни словом не упомянув о том, что имел к этому самое непосредственное отношение. Пересылая «фельетончик негодяя Каменского» заместителю председателя ОГПУ Ягоде, взбешенный Горький писал ему: «Весьма удивлен, что эту вошь выпустили за рубеж».[1076]

В «фельетончике» рассказывалось о «радостной находке» Демьяна Бедного — старинной тетради со списком расширенного варианта некрасовской поэмы «Дедушка», незамедлительно опубликованного в газете «Правда»[1077]. Хотя Бедный заявлял, что «новые строки и варианты прежде известных строк придают поэме совершенно иной вид — произведения, пронизанного революционным пафосом»[1078], экспертиза установила, что запись «прекраснейших строк» сделана уже после 1917 г. Впоследствии Каменский признался К.И.Чуковскому, что вместе с приятелем досочинил «поэму» за Некрасова и, переписав «Светочи» в ветхую тетрадь, изготовленную в семидесятых-восьмидесятых годов XIX века, сдал ее в букинистический магазин, в котором часто бывал книголюб Бедный…[1079]

Каменский родился 17(29) ноября 1876 г. в Новочеркасске в чиновничьей семье, учился в гимназии в Астрахани и, окончив юридический факультет столичного университета, в 1903–1909 гг. служил в Министерстве финансов. Тогда же в разных журналах стали появляться его рассказы, многие из которых подвергались жестокой критике за «бульварный» стиль. Став одним из признанных лидеров эротического течения в русской беллетристике, исследователем «психологии и психопатологии страсти», Каменский успел до революции издать три тома своих рассказов (особенно бурные споры вызвала его «Леда»), роман «Люди», драму «Завтра» и около трех десятков киносценариев.[1080]

Летом 1918 г. писатель уехал в Киев, откуда перебрался в Одессу, затем — в Бердянск и, наконец, оказался в Севастополе, где организовал театр «Коломбина». Но одна из поставленных им пьес была признана «порнографической», и Каменскому грозила высылка из Крыма, отмененная по личному распоряжению Врангеля. Эвакуировавшись из Ялты в Константинополь вместе с остатками белой армии, Каменский поселился в Берлине, но, помыкавшись в эмиграции, в 1924 г. решил, что его «ждут» в советской России. Вспоминая о своем возвращении, Каменский не без иронии рассказывал:

Уезжал я в чаянии попасть в страну, по которой так безумно стосковался и где, кроме того, для искусства делается все, царствует полная свобода творчества… Ведь именно в этом меня торжественно уверяли и берлинский отдел Наркомпроса, и чиновники полпредства, и редакция «Накануне»… Уверяли, что старых писателей не много, что им в СССР «почет и место»…

Ехал я, окрыленный радостью, в предчувствии небывалого творчества, охватившего всю страну; но первые же мои впечатления от Москвы показали, что все обещания были обманом: невероятное хамство, взаимная озлобленность, подавленность — это внутренне, а внешне — грязь, беспорядок, нищета, — и это, несмотря на то, что приехал я в самый расцвет НЭПа! Характерным показалось мне то, что все мои старые знакомые встретили меня как свежего человека, которому можно излить свои обиды, муки, разочарования…

И на первых порах встала вся разница между Европой, где существует личность, и Москвой, где все принижено, согбенно… В итоге я почувствовал себя таким чужим, что в первый же день, вернувшись в номер гостиницы, буквально заплакал: все-все, чем меня прельщали, было ложью, и дальше на протяжении пяти лет я почувствовал всю тяжесть этой лжи.[1081]

Упоминая об отвратительных условиях жизни в Москве — недостатке продуктов, хулиганстве на улицах, перенаселенности убогого жилья, «взаимных доносах с целью завладения площадью», а, главное, о подавляющей всё «казенщине» в общественной жизни, Каменский с горечью сетовал: «Все разговаривают тоном взаимного озлобления, легкой возбуждаемости, почти все обуреваемы психозом страха, взаимного недоверия, предчувствия голода, — это неописуемо вкратце, это настоящий сумасшедший дом!» Каменский жаловался, что писатель в СССР находится под неимоверным давлением «социального заказа», из-за чего ему, мол, не оставалось ничего иного, как заниматься правкой «безграмотных пролетарских рукописей», лишь урывками работая над собственными пьесами — «Гибель Пушкина» и «Технология любви» (о «половой распущенности» советской молодежи).

Вырвавшись из Москвы в Берлин и перебравшись оттуда в Париж, Каменский сотрудничал в органе невозвращенцев — журнале «Борьба», печатавшем отрывки из его романа «Свет во тьме»[1082], фрагменты которого публиковались также в «Последних новостях»[1083]. А в 1932 г. Русский зарубежный камерный театр поставил новую пьесу Каменского «Озорство», о которой пресса сообщала:

Действующие лица — немцы, а между ними в центре — русская художница Агни Горичева, предающаяся озорству, чтобы поиздеваться над «филистерами», заскорузлыми мещанами. Она подменивает собой прогремевшую своими «шалостями» мистификаторшу, которая появляется в разных местах в черном трико, облегающем тело, в маске; то выкидывает шутку в парламенте, то на костюмированном балу; иногда шутка носит характер кражи, но оставшаяся неизвестной посетительница возвращает ожерелье собственнице. «Дама в черном» глумится над обществом, не посягая, однако, на его основы… Агни попадается полиции, но одновременно в Мюнхене ловят подлинную «черную даму».[1084]Впрочем, пьеса была признана «неудачной», ибо, как замечал рецензент, «автор имел доброе намерение иллюстрировать драматически ничтожество усилий артистического “озорства", направленного против обыденной, простой. человеческой морали; но ошибка заключалась в том, что все «озорства» остались сами в пределах этой “обыденщины”».

Хотя на родине Каменского предали остракизму[1085], эмиграция недоумевала, из каких источников черпает он деньги на свою широкую жизнь в Париже, и литератор Н.Н.Брешко-Брешковский недвусмысленно намекал, что «казачок»-то, мол, заслан:

Рестораны, кинематографы, театры, ужины, встает в час дня… Коллеги спрашивают: «Анатолий Павлович, на какие средства живете?» — «А видите ли, я привез с собой очень много валюты. Гонорар за целый ряд литературных работ…» И, как всегда, ничего не поймешь в китайских глазах. Недоумение растет. Начинается «разведка». Раз в неделю на квартире одной из своих подруг Каменский устраивает фестивали. Лукулловские ужины, шампанское ящиками. Съезжаются какие-то неведомые люди, бражничают до рассвета… По словам других, каждое первое число Каменский отправляется в пригород Нейи и там, в одном из уединенных кафе, получает от кого-то несколько тысяч франков. За что? За свою агентурную службу.[1086]

Брешко-Брешковский уверял, будто чекисты дали Каменскому секретное задание, во-первых, следить за эмиграцией и ее прессой, что объясняет, мол, его частые посещения редакций «Возрождения» и «Последних новостей», а, во-вторых, «проникнуть в масонские круги» (в феврале 1932 г. писатель был принят в ложу «Астрея»[1087]). Обвинения по поводу его связей с ОГПУ косвенно подтверждал и тот факт, что уже летом 1934 г. Каменский засобирался в Москву, о чем сообщал, например, журналист В.Н.Унковский:

Незадолго до отъезда Каменского я его встретил на одном из парижских бульваров и с ним имел беседу.

— Как поживаете? — спросил я.

— Через десять дней возвращаюсь в СССР, — огорошил он меня. — Вы удивлены… Но я не порывал с Советской Россией и все время в эмиграции проживал по советскому паспорту. Еду в Москву на определенное амплуа как работник Госиздата. На этом амплуа я состоял там и до отъезда в эмиграцию… Моя роль — править рукописи пролетарских писателей, предназначенные для издания. Но, кроме того, конечно, я намерен там продолжать свою литературную деятельность, которая приостановилась здесь, в Париже и Берлине. У меня есть планы. Между прочим собираюсь заняться романом из эмигрантской жизни — «Пощечина» — действие происходит среди русских беженцев в Константинополе… Два месяца назад я женился и в Советскую Россию поеду со своей женой…[1088]

Унковский пояснял, что первым браком Каменский был женат на известной актрисе Варваре Костровой, которая много раз играла в его «Леде», появляясь на сцене «совершенно обнаженной». Но уже несколько лет он находится с ней в официальном разводе, а новая жена Каменского — «из мира русской парижской богемы»: ее часто видели на Монпарнасе в легендарной «Ротонде» и кафе «Дом». Так или иначе, но Каменский вернулся в СССР и, в отличие от другого «возвращенца» — поэта А.Б.Ярославского, расстрелянного на Соловках[1089], - не был наказан за «измену» и, более того, уже в следующем году вновь посетил Францию!

Увы, 3 сентября 1938 г. Каменский, числившийся тогда консультантом Союза советских писателей при книжных магазинах Литфонда, был арестован по обвинению в «шпионаже и антисоветской агитации». Следствие продолжалось семь месяцев, и 3 апреля 1939 г. Особое совещание при НКВД СССР осудило писателя к 8-летнему заключению. Каменский отбывал его в Ухтижемлаге (в Коми АССР), где 10 октября 1940 г. был повторно арестован по обвинению «в клевете на советскую власть». Приговоренный 30 марта 1941 г. к 10-летнему заключению, он скончался 23 декабря того же года в лазарете поселка Ветлосян недалеко от Ухты. Место захоронения Каменского до сих пор не установлено…[1090]

После шумных скандалов в Париже и Стокгольме проблема невозвращенчества перестала быть только внутренним делом сталинского режима и, выплеснувшись на страницы мировой прессы, стала темой для обсуждения даже в зарубежных парламентах. В Лондоне, например, поводом для этого послужили официальные уведомления за подписью генерального консула И.А.Лычева, разосланные двум десяткам «вычищенных» из советских за-гранучреждений «спецов», со строгим предписанием о выезде их в Москву в 7-дневный срок и угрозой о применении к ослушникам высшей меры наказания в соответствии с постановлением ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г.[1091]

Но запугивание лондонских невозвращенцев вызвало протесты в газетах, запросы в палате общин и совещания кабинета министров, что вынудило полпредство оправдываться и даже созывать пресс-конференцию. Пытаясь, весьма неловко, разъяснить смысл драконовских новаций советского законодательства, заместитель генерального консула И.И.Спильванек убеждал журналистов, будто ничего сенсационного в разосланных уведомлениях нет, после чего был, конечно, высмеян эмигрантским фельетонистом:

Несмотря на объяснения генерального консульства, 7 мая 1930 г. стал «русским» днем в палате общин, где министр внутренних дел лейборист Джон Роберт Клайне заявил, что полпредство предъявило ему список с указанием фамилий 27 невозвращенцев, из которых И стали таковыми за последний год.[1093] Министр заверил депутатов, что почти всем бывшим работникам советских учреждений, уволенным со службы до принятия “Lex Bessedovsky”, разрешено проживание в Англии, причем то же относится к 5 новоиспеченным невозвращенцам, а ходатайства еще 6 находятся в стадии рассмотрения.

В числе лиц, упомянутых в списке полпредства в связи с их нежеланием вернуться на родину, наверняка значился и недавний генеральный представитель Госторга[1094] РСФСР в Лондоне. Родившийся в 1884 г., Федор Феофилактович Ионов получил высшее агрономическое образование, служил в земстве, в 1905–1914 гг. состоял в партии социалистов-революционеров, а в 1917 г., проживая в Петрограде на Лиговской, занимал должность секретаря правления «Общества оптовых закупок для потребительских обществ». Во время гражданской войны Ионов оказался в белом Крыму, где тоже работал в кооперации, но, ссылаясь на ее «внепартийность», отстаивал-де «необходимость снабжения Врангеля» и не присоединился к протесту общественных организаций в связи с расстрелом пяти большевиков-подпольщиков.[1095]

Тем не менее в 1921 г. Ионов был принят кандидатом в члены РКП(б) и, включенный в декабре в заграничную делегацию Всероссийского центрального союза потребительских обществ[1096], с февраля 1922 г. состоял одним из директоров конторы Центросоюза в Лондоне. Побывавшая там в 1924 г. инспекционная комиссия Совнаркома осталась Ионовым весьма довольна: «Коммунист. Дело свое знает. Администратор неплохой. Оставить на месте».[1097] В другой его характеристике говорилось: «Имеет солидный общественный стаж. Работает много и энергично. Умело выполняет ударные задания оперативно-хозяйственного характера. Плановость в работе проявляет слабо, перегружает себя чрезмерно работой…»[1098]

Но из партии трудолюбивого директора «вычистили», что означало неминуемый крах советской карьеры, и уже 10 января 1925 г. бюро фракции РКП(б) в правлении Центросоюза решило: «Считать необходимым освободить Ф.Ф.Ионова от занимаемой им должности директора Центросоюза Ин-глянд Лимитед».[1099] Попытка апеллировать к Москве успехом не увенчалась, и 4 марта пленум Партколлегии ЦКК постановил:

1. Признать, что тов. Ионов за время своего пребывания в качестве кандидата в рядах РКП(б) ничем не проявил себя как член коммунистической организации и фактически не был коммунистом.

2. Признать, что тов. Ионов поступил не по-коммунистически, накопив долг в 1200 ф. стерлингов, несмотря на получаемый высокий оклад жалования (около 600 руб. золотом в месяц).

3. Не считать тов. Ионова членом коммунистической партии.[1100]

Но председатель Центросоюза Л.М.Хинчук, напоминая, что уволенный характеризовался всеми «с самой лучшей стороны», обратился с просьбой о его трудоустройстве к наркому внешней торговли Л.Б. Красину, заместитель которого, М.И.Фрумкин, написал 14 марта секретарю Партколлегии ЦКК Е.М.Ярославскому, что давно знает Ионова и доверяет ему «гораздо больше, чем всякому другому спецу».[1101] Поскольку Фрумкин ходатайствовал о разрешении оставить Ионова в Лондоне (с целью использовать его в дальнейшем в Нью-Йорке), тот был назначен генеральным представителем Госторга РСФСР в Великобритании. Но уже 8 октября 1927 г. комиссия по рассмотрению лиц, командируемых за границу госучреждениями, постановила: «Предложить т. Микояну — при первой возможности получения визы у английского правительства для другого лица в качестве представителя — заменить Ионова».[1102]

А 10 мая 1928 г. в связи с обвинением в финансировании британских коммунистов, предъявленным Московскому народному банку в Лондоне, Политбюро вынесло решение: «Постепенно пересмотреть состав ответственных работников беспартийных с целью устранения тех, кто себя не зарекомендовал лояльно по отношению к СССР». Среди лиц, подлежавших замене в трехмесячный срок, значился и Ионов[1103], но он предпочел невозвращенчество…

На шумиху в зарубежной прессе относительно лондонских невозвращенцев сталинский режим ответил новыми приговорами Верховного суда СССР, который, осудив заочно двух бывших коммунистов — Беседовского и Миллера-Малиса, получил, видимо, задание «уравновесить» их беспартийными «спецами», для чего уголовно-судебная коллегия в составе В.А.Антонова-Саратовского (председатель), Г.И.Бокия и И.А.Погосяна рассмотрела И июня 1930 г. дела двух «спецов» из парижского торгпредства — Н.М.Байтина и М.А.Штромберга.

Наум Моисеевич Байтин родился в 1883 г. в Витебске и, начав осваивать «сырьевое дело» 15-летним подростком, еще в 1904 г. вступил в РСДРП. Позже он служил в разных фирмах, по заданиям которых неоднократно, в 1908–1913 гг., выезжал в Германию для сортировки пушнины. Призванный в апреле 1917 г. в армию, Байтин уже через месяц был избран в исполком совета рабочих и солдатских депутатов Красного Села, а после демобилизации, работая с мая 1918 г. сортировщиком на кожевенном заводе в Рязани, вступил в РКП(б) и вошел в исполком местного совдепа и президиум губернского совнархоза.

С января 1920 г. Байтин состоял членом коллегии Харьковского губернского продовольственного комитета, но в августе 1921 г. перешел консультантом в экспортное управление Наркомвнешторга РСФСР и в октябре был командирован в его Северо-Беломорское управление для работы по прежней специальности, то есть — сортировщиком сырья. В декабре того же года Байтин занял должность зампредседателя правления треста «Северопушнина», а в июле 1922 г. — директора-распорядителя Северо-Беломорского управления Госторга и заместителя уполномоченного НКВТ РСФСР, в качестве представителя которого в мае 1923 г. был включен в правление акционерного общества «Кожсырье».[1104]

Но уже в апреле 1924 г. проверочная комиссия «вычистила» Байтина из РКП(б) как обывателя, «оторвавшегося от партийной жизни и потерявшего связь с массами».[1105] Попытка обжаловать решение «проверкома» оказалась тщетной: Партколлегия ЦКК подтвердила исключение Байтина из рядов РКП(б), что предполагало, естественно, и лишение ответственной должности. Позже он служил помощником директора-распорядителя Пушно-сырьевой конторы Госторга РСФСР и консультантом мехового отдела лондонского «Аркоса». Хотя 19 марта 1925 г. комиссия ЦК по акционерным обществам подняла вопрос о «целесообразности оставления т. Байтина на работе за границей», тогда, что называется, пронесло, и в октябре 1927 г. он получил назначение в парижское торгпредство, где, работая уполномоченным «Пушно-госторга», одно время даже заведовал пушно-сырьевым отделом.

Летом 1929 г. Байтина командировали в Москву на совещание в «Пуш-ногосторге», но он, под благовидным предлогом, уклонился от поездки, памятуя, что в 1926 г. тоже приглашался «на “деловое совещание”, и ГПУ едва выпустило его обратно за границу после мучительных и унизительных допросов». Отказ, казалось, сошел Байтину с рук, и он ушел в отпуск, но в сентябре последовал новый вызов в Москву. Тогда Байтин заявил торгпреду Н.Г.Туманову, что никуда не поедет, мотивировав это, как писали газеты, «контрреволюционной» оценкой политического режима в СССР, где ему, мол, «нечего делать»: он — уже не молод, а издевательства над «спецами» изрядно надоели.

Впрочем, иной версии придерживался Ройзенман, который, возмущаясь 3 ноября положением в парижском торгпредстве и, в частности, в его пушно-сырьевом отделе (с товарооборотом свыше 6 млн. рублей), писал Орджоникидзе:

Во главе этого отдела стоит партиец Наумов (по заявлению членов ячейки — пьянствовал), по существу пушным делом не занимающийся и всецело доверившийся специалисту Байтину, являвшемуся одновременно уполномоченным Пушгосторга. Этот «специалист», связанный с рядом спекулятивных фирм и получавший от них взятки, систематически, в течение ряда лет, продавал нашу пушнину по пониженным ценам. Несмотря на то, что его преступная деятельность была выявлена инспекцией Торгпредства еще в феврале 1929 г., он, при недопустимом попустительстве работников Торгпредства, еще свыше шести месяцев продолжал бесконтрольно хозяйничать в пушном отделе, а доклад <о Байтине> в это время, в течение девяти месяцев, гулял по рукам ответственных работников, и до моего приезда никто еще даже не удосужился его прочитать.[1106]Уволенный за «нарушение служебной дисциплины», Байтин потребовал выплаты причитавшихся ему «ликвидационных» и полугодового жалования, но бывшее начальство не пошло на мировую. Тогда Байтин и бухгалтер Глеб Третьяков, нанятый за границей и тоже отказавшийся от поездки в Москву, обратились в парижский суд по трудовым конфликтам[1107], который, увы, 19 декабря объявил себя некомпетентным в данном разбирательстве ввиду неподсудности ему торгпредства[1108]. Попытка Байтина обжаловать это решение тоже не удалась, и 15 ноября 1930 г. гражданский суд департамента Сена отослал истца «к надлежащей юрисдикции», возложив на него и судебные издержки.[1109]

Но после увольнения Байтина прошло еще более полугода, прежде чем в Москве решились на организацию процесса в Верховном суде СССР[1110], и столичная пресса сообщала:

Обследованием работы пушно-сырьевого отдела было установлено, что Байтин в целях личной наживы допускал недоброкачественные сделки, подлоги в калькуляциях, взяточничество и другие действия, направленные во вред интересам пушно-экспортирующих организаций. Так, например, некоторым покупателям он предоставлял возможность без риска с их стороны выбирать любой товар и при последующем отказе не требовал возмещения убытков, предоставлял льготы в платежах, давая возможность оплачивать товар через несколько месяцев после покупки. Таких случаев было много в практике Байтина.

Несмотря на категорические предписания «Пушногосторга», Байтин систематически самовольно сбавлял цены на пушнину на 25–30 % ниже фактурных цен, причем это снижение производилось лишь для определенных покупателей. За это Байтин получал от фирм «комиссионное» вознаграждение. В каждом таком случае, насчитывавшихся десятками, государство несло убытки в несколько тысяч долларов. Зная, что по возвращении в Москву он должен будет держать ответ за свою преступную деятельность, Байтин отказался вернуться в СССР.[1111]Второй подсудимый, Михаил Андреевич Штромберг, который родился тоже в 1883 г., но в Одессе, и учился в Париже, с 1914 г. преподавал в Московском коммерческом училище, а после революции — в Московском и Таврическом университетах, в 1922–1924 гг. — в Московском промышленноэкономическом институте, работая также в редакции «Торгово-промышленной газеты». С июня 1925 г. Штромберг служил в парижском торгпредстве как специалист по лесоматериалам, но, говорилось в его приговоре:

По прошествии некоторого времени со стороны заинтересованных организаций Союза ССР, экспортировавших во Францию лесную клепку, стали поступать жалобы на работу Штромберга, которая, как правило, приносила убытки вышеуказанным организациям. В связи с этим было произведено расследование, которое дало ряд фактов, свидетельствующих о том, что Штромберг, будучи должностным лицом, совершал в личных корыстных целях недоброкачественные сделки, брал взятки с иностранных фирм и совершал ряд преступных действий, прямо направленных к нанесению убытка советским экспортирующим организациям. Такого рода преступная деятельность вызвала <в июне 1929 г.> предложение органов государственной власти выехать в Москву для отчета и объяснений. Штромберг уклонился…

На суде утверждалось, что только по двум сделкам обвиняемый нанес государству убыток в 70 тыс. рублей, а вызванный свидетелем экономист «Союзлеса» Могилевкин заявил, будто все операции Штромберга носили характер «измены или величайшей глупости». Считая, что он «без личной заинтересованности, конечно, не мог бы допустить таких больших скидок с базисных цен», какие делал некоторым французским компаниям, свидетель оценивал стоимость убытков, нанесенных махинациями подсудимого, не менее чем в 400 тыс. рублей.

Заклейменные «взяточниками и предателями»[1112], Байтин и Штромберг были объявлены «вне закона» как виновные «в измене и перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства».[1113] Но если Байтин промолчал (сообщалось, что, не получив разрешение остаться во Франции, он уехал с женой в Германию, где «вошел участником в одно коммерческое предприятие»[1114]), то Штромберг, защищая свое имя и репутацию, обратился 14 июня с открытым письмом в редакцию «Последних новостей»:

Милостивый сударь, г. Редактор.

Ввиду того, что в газетах были помещены сообщения советского агентства, и для того, чтобы мое молчание не было истолковано ложно, прошу Вас не отказать дать место нижеследующему.

Кто знает меня по моей прошлой деятельности в России, тот никогда не поверит, чтобы я был способен предать интересы государства, хотя бы и советского. Деятельность моя в Москве, с 1906 по 1919 годы, в качестве литературного работника, преподавателя Московского коммерческого института и приват-доцента Московского университета у всех на виду. Жившие в Крыму с 1919 по 1921 годы знают также мою работу в Таврическом университете и в крымской кооперации. На советской службе, как в России, так и за границей, я работал всегда лояльно в качестве так называемого «специалиста», хотя начальству было известно, что я ни в какой мере не приемлю советского режима.

Весной 29 года мне предложено было выехать в Москву, но не для «отчета», как сказано в Вашей газете, а для представления доклада о «лесном рынке во Франции»… При этом начальство уверяло меня, что поездка продлится максимум 2–3 недели и что торгпредство приложит все усилия к тому, чтобы меня поскорее отпустили обратно в Париж, где моя работа признается-де «крайне необходимой и ценной»… Всякий, кто хоть немного знаком с современной советской действительностью, поймет, почему я отказался от поездки в Москву; причины эти я, впрочем, с полной определенностью изложил своему начальству. Всякий поймет также, почему советскому правительству понадобилось приписать моему отказу мотивы не общеполитического, а личного характера.

Примите уверения в совершенном почтении и преданности.[1115]

Чем руководствовались в Кремле, выбирая «образцовыми» подсудимыми Байтина и Штромберга? Почему, к примеру, в Москве не устроили столь же «открытого» суда над упоминавшимся выше Ф.Ф.Ионовым или его парижским коллегой — генеральным представителем Госторга РСФСР во Франции? Уроженец Белостока, выпускник Рижского политехнического института, Леон Николаевич Гольдштейн уже свыше десяти лет находился на советской службе, а до назначения в 1925 г. в Париж занимал должности уполномоченного Центросоюза в Харбине и коммерческого директора Госторга в Москве. Вызванный 1 июня 1930 г. в СССР, 60-летний Гольдштейн ответил, что не вернется…[1116]

Или почему в газетах не появилось сообщение о приговоре (да и вообще существовал ли он?), вынесенном бывшему директору советско-германской компании воздушных сообщений «Дерулюфт» Адольфу Самойловичу Давыдову? Караим по национальности, выпускник Петербургского политехнического института, служивший до революции в управлении «Трубочного завода Барановского» и «имевший отношение» к известному обществу «Пар-виайнен», Давыдов после революции обосновался в Крыму, где с 1918 г. и вплоть до эвакуации врангелевцев занимал должность коммерческого директора Севастопольских кораблестроительных мастерских.

Но, оказавшись в берлинской эмиграции, Давыдов, по приглашению Красина, уже в 1922 г. поступил на службу в акционерное общество «Дерулюфт», наладившее регулярное авиасообщение между Германией и Россией. Находясь в родственных отношениях с членом Главного концессионного комитета при Совнаркоме СССР М.И.Скобелевым, директор авиакомпании пользовался, казалось бы, абсолютным доверием большевиков и, проживая с семьей в Шарлоттенбурге, неоднократно бывал в Москве, Ленинграде и Тифлисе. Но в конце 1929 г. Давыдову вдруг отказали в визе для возвращения в Германию, и, вынужденный прибегнуть к «обману», он едва вырвался из советской «западни» на немецком самолете. Произошедшее так повлияло на Давыдова, что он «нервно захворал», а на приглашение вернуться в Москву ответил, что такая поездка окончательно подорвет его здоровье. На размышление директору дали трехнедельный срок, но, даже не дождавшись его истечения, ультимативно потребовали, чтобы он выехал в СССР.[1117]

Давыдов отказался, но, уволенный со службы, был, тем не менее, приглашен на международный авиационный съезд в Стокгольме, где выступил с докладом, хотя советские представители и сорвали утверждение его постоянным докладчиком Международной ассоциации воздухоплавания, на чем настаивал ряд зарубежных делегаций. Но, поскольку уволили директора без выплаты положенного ему по контракту жалования, он начал судебную тяжбу с правлением общества «Дерулюфт», в которой интересы невозвращенца представлял видный немецкий адвокат, депутат рейхстага от социал-демократов и бывший министр юстиции, доктор Отто Ландсберг.

Хотя окружной суд принял решение в пользу Давыдова, которое в марте 1931 г. было подтверждено апелляционной инстанцией[1118], в январе 1932 г. дело передали на рассмотрение высшего суда в Лейпциге, где бросить тень на порядочность уволенного директора попытался вызванный в качестве свидетеля «красный венгр» Юлиус Ленгиель — бывший заведующий отделом смешанных обществ и член совета торгпредства СССР в Германии. Но Давыдов представил суду «письменное удостоверение» о том, что всегда «охранял интересы общества», вел переговоры об авиасообщении с Латвией, Литвой и Эстонией и, доказав свою «хорошую коммерческую и техническую осведомленность», содержал всю отчетность в «безупречном порядке». А поскольку Ленгиель проговорился, что Давыдову «угрожали в СССР неприятности», суд признал, что «ни от одного разумного человека нельзя требовать, чтобы он при таких условиях ехал в Москву».[1119]

Еще один невозвращенец, врач «советской выучки», 31-летний Сергей Григорьевич Щербаков, трудился в восточном Китае, куда в 1927 г. был командирован Нижегородским государственным университетом и Московским тропическим институтом для изучения местных болезней. Работая в консульстве СССР в Кашгаре, Щербаков и его жена, тоже — медик, подвергались, по их словам, унизительным притеснениям, ибо, поясняли они:

Мы, беспартийные специалисты, уже становимся по ту сторону «советского барьера», как только начинаем «сметь свое суждение иметь», а тем более, если протестуем против советских безобразий. Тупоумным неучам, сидящим теперь во главе большинства учреждений СССР за границей, не по «себе», когда они видят проявление свободной критикующей мысли.[1120]Откомандированный на родину, Щербаков решил остаться в Китае и, сообщая 6 февраля 1930 г. о своем и жены выходе из советского гражданства, с вызовом пояснял консулу:

Травля, бесчеловечное надругательство над личностью, игнорирование самого элементарного уважения к человеку со стороны известных вам лиц и полное безразличие к нашей судьбе со стороны вас, как представителя СССР в Кашгаре, и, наконец, беспримерное в истории советской колонии вышвыривание нас в трехдневный срок без объяснения причин, желание ваше по возвращении в Союз сделать нас в лучшем случае «желтобилетниками» — все это привело нас к мысли, что нет надежды на защиту наших гражданских прав как со стороны вашей, так и со стороны общественного мнения, которое молчит. Ввиду изложенного остается одно — уйти из членов указанного «общества» и остаться там, где будет хотя бы минимальное уважение к нам как к людям. Не совершив никакого уголовного преступления, мы с тем большим чувством собственного достоинства можем продолжать смело смотреть в глаза каждому, как делали это раньше.

В тот же день Щербаков и его жена обратились к губернатору Кашгарского округа с просьбой взять их под свою защиту. Узнав об этом, консул заявил, что за супругами не числится никаких провинностей, и ему непонятен их поступок, но, так как те подтвердили, что не вернутся в СССР, потребовал выдачи Щербакова как якобы связанного с «киргизским аксакалом Джанибеком», восставшим против советской власти. Доктор был взят под стражу, и генерал-губернатор Синьцзяна пообещал консулу, что арестованный предстанет перед судом, но — китайским, в случае, если будут предъявлены какие-либо доказательства связи его с повстанцами. Сам Щербаков считал, что, поскольку он, работая в течение двух с половиной лет в консульстве, был свидетелем «всевозможных темных комбинаций», ложное обвинение потребовалось исключительно с целью заткнуть ему рот и для запугивания других служащих, которые вздумали бы последовать его примеру.

Почему же в Москве не решились на оглашение судебных приговоров по делам Гольдштейна, Давыдова, Ионова, Щербакова и сотен других «спецов», отказавшихся от возвращения на родину? Только ли потому, что фамилии их, в отличие от Байтина и Штромберга, не склонялись с высоких трибун партийными вождями? Поиск ответа на вопрос, почему «советское правительство опубликовало лишь незначительную часть приговоров», мучил, конечно, и самих невозвращенцев. Но, пожалуй, наиболее близок к истине был один из них, который объяснял это желанием режима, с одной стороны, «скрыть перед общественным мнением своей страны скандальный факт все растущего числа невозвращенцев», а, с другой, — лишить их возможности «ссылаться на формальное постановление Верховного суда, чтобы легализовать себя за границей как политических эмигрантов, пользующихся правом убежища».[1121]

Но если информация об «изменах» беспартийных «спецов» строго дозировалась и фактически не проникала в советскую печать, то что же говорить о невозвращенцах из коммунистической среды, на которых 1930 г. стал поистине «урожайным»? Например, 7 июня «тройка» Партколлегии ЦКК в составе И.И.Короткова, Г.С.Мороза и А.Ф.Никанорова утвердила решение бюро ячейки советских учреждений в Персии об исключении из рядов ВКП(б) «за отказ вернуться в СССР» бывшего чекиста-контрразведчика, члена ВКП(б) с января 1921 г., Гарри (Гарегина) Никитовича Ананикова (Ананикяна).[1122]

Происходивший из армянской семьи, переселившейся в Россию из Турции, Анаников родился в 1901 г. в Ялте и по окончании церковно-приходской школы и городского училища в Тифлисе, работал в Крыму сапожником. В марте 1917 г. он записался добровольцем в армию, участвовал в июньском наступлении на австрийском фронте в качестве пулеметчика и к моменту демобилизации, в апреле 1918 г., состоял уже в должности взводного командира 1-го революционного полка. До июня 1919 г. Анаников партизанил на Кубани, потом служил в органах ВЧК и военной разведки, а после советизации в ноябре 1920 г. Армении был временно откомандирован в республиканскую Красную Армию. Но его, как старого комсомольца, с 1918 г., почти сразу же избрали ответственным секретарем Александропольского уездного комитета и членом ЦК Коммунистического союза молодежи Армении.

Впрочем, приехав осенью в Ялту, чтобы навестить родных, Анаников возбудил ходатайство о своем возвращении «в органы Чека», которое было удовлетворено. В октябре 1921 г. его назначили заместителем начальника военно-контрольного пункта Ялтинского пограничного особого отделения при Крымской ЧК, а в январе 1922 г. — секретным помощником уполномоченного иностранного отдела Севастопольской ЧК. Затем, под конспиративным именем «Гарри Голобуда», Анаников работал в «закордонной группе» КП(б) Украины: сначала — резидентом в Турции, где, арестованный, две недели просидел в «английской контрразведке», а потом — в Болгарии.[1123]

Зачисленный осенью 1924 г. в московский Институт востоковедения, Анаников окончил его арабский сектор и получил назначение в Персию. С 1927 г. он служил в должности секретаря консульства СССР в Кермане, где консул А.А.Лактионов хвалил его за «самое добросовестное и вдумчивое отношение к служебным обязанностям и максимальную продуктивность работы», «должную выдержку и такт», успехи в деле изучения персидского языка и местной экономики. Лактионов подчеркивал, что поведение Ананикова как партийца — «безукоризненное», вследствие чего «он безусловно сможет с честью и заслуженно занять должность советского консула».[1124]

Увы, еще в период внутрипартийной дискуссии 1926 г. Анаников примкнул к левой оппозиции и, подписав «платформу 83-х», сделался, по его выражению, «адептом троцкистского учения». В октябре 1928 г. он обратился в тегеранское землячество с покаянным заявлением, в котором писал, что, ознакомившись с материалами XV съезда ВКП(б), убедился: политика Троцкого есть губительный для СССР «вариант организации второй партии».[1125]Хотя Анаников объявил о своем «безоговорочном уходе от оппозиции», вместо повышения по службе его перевели на ту же должность в Ахваз, где «старый контрразведчик», как он себя называл, не сработался с консулом Д.Р.Ипполитовым, которого, стремясь «подсидеть», обзывал «пьяницей, дураком и т. д.».[1126]

Но 23 ноября 1929 г. общее собрание партийной ячейки посчитало, что действия Ананикова, «выражающиеся в склочных интриганских моментах, в попытках дискредитации консула, а также в попытках поссорить между собой других земляков с не земляками, требуют самого сурового осуждения». Хотя 3 декабря бюро тегеранского «землячества» исключило Ананикова из партии, признав его «дальнейшее пребывание за границей недопустимым», тот посчитал себя несправедливо обиженным и отказался от возвращения в СССР, о чем уже 29 января 1930 г. уведомил ЦКК. Тем более, что еще раньше Анаников женился на персидско-подданной армянке — свояченице бывшего сотрудника тегеранского полпредства некоего Аракеляна, также оставшегося за границей.[1127]

Никак не прокомментировала советская пресса и очередную «измену» в Париже, где невозвращенцем объявил себя другой «старый контрразведчик» — Николай Павлович Крюков-Ангарский. Потомственный почетный гражданин, он родился в 1889 г. в Ельце в семье полкового оружейного мастера, но еще гимназистом связался с эсерами, о чем позже сообщал:

В 1905 г. примкнул к революционному движению; был активным организатором обще-ученической забастовки, членом стачечного комитета, за что, равно и за произведенную химическую обструкцию, постановлением педагогического совета гимназии был исключен и оставлен в гимназии настоянием родительского комитета. В 1906 г. — секретарь центрального бюро ученической организации, член боевой организации противопогромной самообороны, член боевой организации партии социалистов-революционеров в г. Ельце Орловской губ. В августе 1907 г. арестован за экс<проприацию> и убийство черносотенца — члена «Союза русского народа».[1128]

Но судебные материалы представляют Крюкова скорее не идейным эсером, а великовозрастным хулиганом-второгодником, который, попав в «дурную» компанию, решился на откровенный разбой. Упоминаемая им «экспроприация», всколыхнувшая тихий патриархальный Елец, произошла 23 августа 1907 г. на Большой Чернослободской улице, где около полудня двое злоумышленников совершили нападение на местного почтальона: один схватил его за горло, а другой, Крюков, приставил револьвер к виску, грозя пристрелить. Повалив жертву, налетчики выхватили из почтальонской сумки пакет, в котором оказались 644 рубля с полтиной и бланки денежных переводов, и, пытаясь скрыться, бросились в сторону женского монастыря. «Грабитель высокого роста, — говорилось в обвинительном заключении, — бежал впереди, другой злоумышленник, ниже его ростом, — сзади. Оба имели в руках револьверы и отстреливались от погнавшейся за ними толпы народа».

Хотя рабочий Козьмин, мимо которого пробегали налетчики, схватил отстававшего гимназиста «поперек туловища», Крюков трижды выстрелил в него в упор, попав в шею, бедро и смертельно ранив в живот. Всего он выпустил из браунинга шесть пуль, поцарапав щеку еще одному из преследователей. Убегая, «экспроприаторы» выронили пакет с деньгами, и, хотя сообщник Крюкова оторвался от погони, юркнув в калитку Рождественской богадельни, сам гимназист был настигнут рабочим Рязанцевым и городовым Рыковым, в которого и выпустил последнюю пулю. Но, промахнувшись, он закричал: «Сдаюсь!», бросил свой револьвер и поднял руки. Разъяренная толпа едва не растерзала юношу, но городовой отбил его и, «окровавленного», повел в лечебницу Красного Креста.[1129]

Пройдя несколько сажен по Рождественской улице, раскаявшийся горе-экспроприатор добровольно указал дом, где в квартире мещанина Николая Мямлина, сразу же вслед за тем арестованного, оставил свою гимназическую форму. При обыске полиция обнаружила у Крюкова программу РСДРП и три лиловых штемпеля с надписью: «Группа мирного шебуршения», как, по его объяснению, гимназисты называли свой кружок, организованный ими для самообразования, но превратившийся в «компанию на выпивку в складчину»!

В ходе следствия Крюков сознался, что совершил нападение вместе с неким Карлом, который, проживая в Ельце по чужому паспорту на имя крестьянина Нила Петровича Овсянникова, вел дружбу с местными эсерами, а раньше участвовал-де во многих экспроприациях и даже ограбил пароход в Риге. Крюков встречался с Карлом у Мямлина, к которому часто приходил за книгами, и последние дни много общался с «экспроприатором», жалуясь на безденежье и сетуя, что не может вернуть ему накопившийся долг. Ведь, познакомившись с двумя лихими грузинами, которых его сообщник подбил на ограбление мануфактурного склада, гимназист хранил у себя похищенные ими деньги, но часть суммы… растратил, а еще 80 рублей у него украли в Москве, куда он ездил, по поручению Карла, для приобретения двух браунингов, в чем, правда, тоже не преуспел.

Кроме того, срезавшись на экзамене, Крюков не был переведен в 7-й класс, что, по словам матери, «сильно подействовало» на юношу, который даже подумывал о переводе в орловскую гимназию. Поскольку отец выделял ему из своего жалования по 20 рублей, которых было явно недостаточно для завершения образования, а Карл, требуя вернуть долг, уговаривал Крюкова на участие в «эксе», стремление решить финансовые проблемы толкнуло гимназиста на преступление. Впрочем, мать защищала сына, указывая, что «убивать он никого не хотел, и если это случилось, то против его воли». Да и вообще: «Коля был мальчик хороший, откровенный, прямой и честный, водки никогда не пил», «отличался редким участием к бедным и всегда просил подавать нищим», а на ограбление пошел, мол, «под влиянием дурных людей».[1130]

Приговоренный 6 февраля 1908 г. к каторжным работам сроком на 13 лет и 4 месяца, Крюков был заключен в Орловскую центральную каторжную тюрьму, откуда в августе 1910 г. обратился со «всеподданнейшим» прошением к «Всепресветлейшему, Державнейшему, Великому Государю Императору Николаю Александровичу»:

Ваше Императорское Величество,

Да простится мне несчастному, лишенному прав, осужденному в каторгу дерзновенная всеподданнейшая моя мольба о моем помиловании.

Я осужден к 13 годам каторжных работ Временным военным судом в г. Орле. Тяжело преступление, мною совершенное, но до сего времени я не могу понять, как мог я согласиться на это преступление. Воспитанный дома в строгих правилах глубокого уважения, любви и горячей преданности к престолу, церкви и отечеству, я мечтал скорее стать самостоятельным и служить опорой и источником радостей своим родителям.

Отец мой — болезненный человек — служит свыше 30 лет классным оружейным мастером в Гусарском Нежинском полку, был в последней войне на Дальнем Востоке и является для меня лучшим примером честной службы престолу. За время его отсутствия я подпал под дурное влияние злых и порочных людей — мне не было тогда еще 18 лет и я учился в 6-м классе Елецкой гимназии. Воспользовавшись моей молодостью и слабохарактерностью, отсутствием за мною надзора, злые люди повели меня на страшное преступление. С тех пор прошло почти 3 года.

Все это время я пробыл в тюрьме, сначала в одиночном заключении и 2 последних года на каторге. Все дни и ночи я стараюсь постичь, какая страшная, непонятная для меня сила могла заставить меня совершить то, что противно всей моей натуре, всему моему воспитанию, взглядам и убеждениям. Все это время я бесконечно мучаюсь, каюсь в совершенном и не нахожу себе сам оправдания.

Ваше Императорское Величество,

Проливая нескончаемые слезы о своей молодой погубленной жизни, я с покорностью несу тяжкое испытание, наложенное на меня карающей десницей его за грехи мои, но бесконечна тяжела участь моих родителей, которым я, старший сын, должен был служить опорой в их престарелой жизни, источником радости в их старости. И перед высшим пристанищем любви, правды и милости на земле, распростираясь ниц перед престолом Вашего Императорского Величества, изнемогая от страданий за родителей своих и от бесконечного раскаяния за совершенное преступление, я молю о помиловании меня.

Горячие молитвы за Ваше Императорское Величество и весь царствующий дом я ежедневно буду возносить к всевышнему, и, искушенный уже однажды, я ныне твердым во всех искушениях буду преданнейшим слугой Вашего Императорского Величества.

Всеподданный Вашего Императорского Величества Николай Крюков.[1131]Прошение было оставлено без последствий, а тюрьма, как известно, мало кого исправляет. Впоследствии Крюков объяснял:

В каторге, благодаря имевшемуся ранее, довольно определенно выраженному, уклону к социал-демократической теории, с каковой познакомился в кружках обще-ученической организации, — сошелся с большевиками, каковым стал сам вполне определенно и сознательно. Этому помогло совместное сидение в одиночке (около двух лет) со старым боевиком — большевиком Михаилом Кадомцевым, совместно с которым мы интенсивно готовились к активной революционной борьбе по освобождению и изучали военное дело для умения вести вооруженные восстания.[1132]

Но, так как мать неоднократно подавала слезные прошения о помиловании непутевого сына[1133], по «высочайшему повелению» от 14 августа 1916 г. срок каторжных работ ему сократили на треть и отправили на поселение в Восточную Сибирь — на Ангару, где его, дабы отличить от сосланного на Лену однофамильца, прозвали Крюковым-Ангарским. Устроившись помощником волостного писаря, он уже подумывал о побеге и строил планы освобождения Кадомцева, все еще томившегося на каторге, но — монархия пала, и об их последующей деятельности Крюков писал так:

Мы стали порознь (но в связи) подготавливать почву для «доделывания» революции, для чего в то время, как Михаил стал группировать в Павлограде Екатеринославской губернии группу бывших каторжан и боевиков в милиции, я с ведома Тихона Ивановича Попова (старого большевика, бывшего главного комиссара Госбанка), который меня знал с 1907 г., поступил в Александровское военное училище, чтобы проникнуть в офицерский состав гвардии, что и исполнил с некоторыми другими товарищами. Окончив училище 1 октября 1917 г. и прибыв, после совещания с М.Кадомцевым, из Павлограда в Москву в гвардейский Петроградский полк прапорщиком, попал как раз к Октябрьской революции; в несколько дней взял полк в свои руки, агитировал за выступление против Керенского и выступил против казаков Керенского под Петроград — Пулково. Тут же был выбран в полковой комитет, в котором председательствовал, а затем был избран командиром этого полка, каковую должность (совместно с другими) занимал до его расформирования в апреле 1918 г., когда перешел в Красную Армию…[1134]

Крюков уверял, будто еще «примерно с 1909-10 года стал большевиком», а после каторги «действовал как член партии»:

Для удостоверения моей политической физиономии как большевика я, в конце 1917 г., привез от бывшего секретаря Петроградского комитета партии Т.П.Попова рекомендательные письма тт. Аванесову и Вл. Бонч-Бруевичу и был зарегистрирован в ячейке полка, но вследствие утери бумаг уехавшим секретарем официально значусь с февраля 1918 г., когда ввиду протекающей мобилизации и предстоящего расформирования военной организации при ЦК и ожидающегося наступления немцев на Петроград остро понадобилась формальная возможность удостоверить принадлежность к партии.[1135]После расформирования полка вчерашний каторжанин был поставлен «комиссаром над упраздненными судебными установлениями» и «заведовал следственными камерами»[1136], но тот же Попов рекомендовал его Троцкому, который назначил Крюкова «военным комиссаром Военного совета Воронежского района».[1137] С 18 июня 1918 г. Крюков состоял военкомом штаба Воронежского отряда, с 5 августа — Южного участка завесы, с 11 сентября — Южного фронта, являясь одновременно, с 15 августа, комиссаром 1-й Воронежской пехотной дивизии. Затем, с 15 октября, Крюков служил помощником начальника отдела военного контроля (контрразведки) Южного фронта, а с 13 ноября по 2 февраля 1919 г. — комендантом уездного Козлова, в котором располагался тогда фронтовой штаб. В последующем Крюков занимал должности инспектора пехоты штаба Каспийско-Кавказского фронта и 11-й Отдельной армии, инструктора информационного отдела штаба Восточного фронта, уполномоченного командующего войсками внутренней службы Туркестанского фронта и т. д.

После окончания гражданской войны Крюков служил в аппарате Реввоенсовета Республики и учился в Военной академии РККА (бывшей Академии Генштаба), ячейка которой даже избрала его членом «партийноследственной (этической) комиссии». Тогда же он обратился в МК РКП(б) с просьбой о «зачислении» ему партстажа с марта 1917 г., которую поддержал и старший брат его погибшего друга, состоявший командующим войсками и членом коллегии ГПУ. «Работая с т. Крюковым, — писал Эразм Кадомцев, — определенно заявляю, что он ничего эсеровского не имел, и со слов брата мне известно, что т. Крюков делал все как большевик с начала Февральской революции, и потом лично знаю его по работе с августа 1919 г. Присоединяюсь к его просьбе».[1138]

Кадомцеву вторил и член ЦКК Компартии Туркестана Григорий Андреев (Андрея), назначенный вскоре начальником 1-го отделения Восточного отдела ОГПУ, который еще в ноябре 1921 г., являясь членом Центральной комиссии по очистке и проверке личного состава КПТ, обратился в партийную фракцию Военной академии:

Настоящим рекомендую т. Крюкова как честного и преданного члена РКП, которого надо расценивать не как молодого коммуниста, а как старого революционера-боевика и каторжанина; тов. Крюков — хороший организатор и быстро ориентируется в сложных вопросах; т. Крюкова я знаю давно, так как на каторге он был вместе с моими товарищами-большевиками; с т. Крюковым я работал вместе в штабе Восточного фронта в Информотделе и в ТуркЧеКа, где ему поручалась конспиративная работа, известная только отдельным лицам; еще рекомендую т. Крюкова, как хорошо знающего все виды разведки.[1139]Поскольку бюро ячейки Военной академии поддержало ходатайство Крюкова[1140], 22 мая 1923 г. Партколлегия ЦКК засчитала ему партстаж с 1917 г.[1141]Но, уже заканчивая учебу, Крюков вместе с еще тремя слушателями побывал у Сталина:

Говорили о нуждах Красной Армии, от которой мы фактически не отрывались за время прохождения академии. Указывали на необходимость принятия некоторых мер со стороны ЦК партии. Что же вы думаете! Сталин со всем соглашается. Наши мысли — его мысли. Но, оказывается, ЦК ничего сделать не может, так как во всех недочетах Красной Армии виноват только Троцкий. Вопрос о Троцком фактически уже решен в ЦК. Его снимут с поста народного комиссара по военно-морским делам, как только это будет возможно. Но сейчас его снять нельзя, а он не позволяет ЦК корректировать себя и всегда ставит ультимативно свой уход. Какой вывод подсказывал нам и, в частности, мне Сталин? Только один: «Песенка Троцкого спета. Перестаньте ориентироваться на него. Передайте это своим товарищам. Ориентируйтесь только на меня и вам будет хорошо». Я этого не сделал! Я не хотел быть помощником Сталина в его желании деморализовать мозг Красной Армии — красных генштабистов и превращать их в орудие борьбы Сталина против Троцкого.[1142]

Но, отказав Сталину в поддержке, Крюков поставил крест и на своей военной карьере, а формальный повод для этого, конечно, быстро нашелся. После окончания академии Крюков-Ангарский (в диплом ему по ошибке записали «Ангорский») в должности командира батальона проходил войсковую стажировку в 442-м стрелковом полку, расквартированном в бывших Спасских казармах около Сухаревской площади. Там Крюков, припоминал начальник политуправления столичного военного округа Б.А. Бреслав, «в те годы, когда всякие напитки были запрещены, на Пасху добыл много вина и в полку стал продавать его по довольно высоким спекулятивным ценам»:

Полковая ячейка возбудила дело, и окружная военная парткомиссия исключила Крюкова-Ангорского за это дело из партии. Но так как он окончил академию с группой очень хороших парней-партийцев, как, например, т. Штро-дах, то вся группа тогда явилась и коллективно просила о его восстановлении, чтобы ему этот случай простить, и он был восстановлен.[1143]

Назначенный командиром полка, Крюков был демобилизован уже в октябре 1924 г., после чего служил управделами и секретарем правления треста «Северолес», где, по утверждению того же Бреслава, не только «подхалимствовал Данишевскому[1144] и готов был все, что угодно, сделать, чтобы лишь “угодить” хозяину», но и всецело «поддерживал спеца Либермана»[1145], который «остался за границей при его и Данишевского содействии».[1146] В июне 1926 г. Данишевского перевели в Банк для внешней торговли, куда он взял с собой и Крюкова, вновь назначенного управделами и секретарем правления, избранного членом партбюро. В характеристике за подписью ответственного секретаря ячейки Внешторгбанка говорилось, что Крюков «политически вполне развит и выдержан», «проявил себя опытным администратором с большой волей и настойчивостью», «хороший товарищ» и, главное, «никаким уклонам не сочувствовал».[1147]

Командированный, по рекомендации Данишевского, во Францию для работы генеральным секретарем правления и начальником административного управления советского “Banque Commerciale Pour Еuroре du Norde”, Крюков покинул Москву 2 января 1929 г. Но бюро ячейки Внешторгбанка предупреждало, что Крюков «не обнаружил своей партийной активности, и тем самым вызывает сомнение пригодность его для использования на заграничной работе, требующей партийной выдержанности и политической устойчивости». Хотя бюро подчеркивало, что «не имеет оснований рекомендовать т. Крюкова как партийца, удовлетворяющего требованиям заграничной работы», формального отвода со стороны ЦКК или ОГПУ не последовало, и Крюкова выпустили в Париж, решив «присмотреться» к нему «в ячейке на месте».[1148]

В правлении созданного в мае 1925 г. «Банка для Северной Европы» («Эй-робанка»), являвшегося французским только по статусу, председательствовал бывший управляющий отделением Внешторгбанка в Ростове-на-Дону С.А.Мурадян, о котором Крюков отзывался как о «ярком типе беспринципного шкурника, лодыря, паникера и труса, готового в любую минуту предать интересы дела ради личного благополучия».[1149] В состав правления входили также член Французской компартии С.В.Познер, польский подданный, и беспартийный «спец» В.Ф.Кемпнер, а пост директора занимал будущий невозвращенец Д.С.Навашин.

До лета 1929 г. Крюков спокойно трудился в банке, но Бреслав, его давний недоброжелатель, был назначен заместителем торгпреда СССР во Франции. Знакомясь еще в Москве с протоколами парижской ячейки, Бреслав увидел, что в ее состав входит и столь, видимо, чем-то досадивший ему Крюков, и решил во что бы то ни стало избавиться от него. Поэтому, обращаясь 17 августа в БЗЯ при ЦК ВКП(б), он уничтожающе писал о Крюкове:

Вообще этот тип — подхалим к сильным, бюрократ и грубо нахален к «малой братии», карьерист и с авантюристическими наклонностями. Ничего идейного за душой у него нет. Мне бы не хотелось, чтобы он там работал, поскольку я туда еду. Я бы очень просил отозвать его оттуда, но прошу сохранить в секрете от него мою записку, иначе он может устроить мне какую-нибудь гадость.[1150]Не ограничившись этим, Бреслав уже из Парижа обратился 25 августа к секретарю Партколлегии ЦКК Ярославскому:

Здравствуй, дорогой Емельян!

Хотелось бы много написать обо всем, но, к сожалению, невозможно — нет времени. Пока у меня к тебе такая просьба. Здесь в нашем Банке работает в качестве управделами некто Крюков-Ангорский (или Ангарский). Я его лично знаю сравнительно давно — с 1922 г. Он тогда окончил нашу Академию Генштаба и в полку, где проходил стажировку, продавал на Пасху вино, за что был полковой ячейкой исключен из партии, но восстановлен благодаря просьбе т. Штродаха и др., окончивших Академию вместе с ним.

Здесь я еще узнал, что он — бывший каторжанин Орловского централа. В общество политкаторжан не вступает, подавал (в 1915 г.) военному министру <прошение> о зачислении его в армию и отправке на фронт. В 16 г. ушел в ссылку, в 17 г. после амнистии, во время керенщины, добровольно вступил в старую армию и был направлен в Питер в школу прапорщиков и т. д. Очень много странного в его рассказах. Очень прошу тебя навести архивную справку о нем и уведомить меня о ее результатах. Пока крепко жму руку.

С товарищеским и коммунистическим приветом, Б.Бреслав.[1151]

Увы, разысканные, по распоряжению Ярославского, судебно-следственные материалы по делу бывшего «экспроприатора» ставили жирный крест на его советской карьере, ибо, как указывалось в протоколе «Проверочной комиссии ЦКК ВКП(б) по чистке торгпредства и полпредства в Париже», от 27 марта 1930 г., выяснилось, что Крюков «участвовал в уголовном ограблении и на допросе выдал эсеров». Подчеркивая, что Крюков «в партийной жизни пассивен, политически малоразвит, над собой не работает», комиссия постановила снять его с заграничной работы и произвести «чистку» в ЦКК.[1152] О дальнейшем Крюков рассказывал следующее:

12 мая я должен был уехать в отпуск в Жуан Ле Пен, но был вызван председателем правления банка Мурадьяном, ставленником Микояна: «Мне нужно съездить в Швейцарию. Отложи свой отпуск, а то в банке не останется ни одного партийного человека». Пришлось подчиниться. А 20 мая Мурадьян переменил тактику. Он заговорил о том, что ему надо было бы съездить в Москву, да некогда… Как бы невзначай он спросил, не хочу ли я вместо Жуан Ле Пена съездить на родину. Я наотрез отказался. На следующий день опять разговор с Мурадьяном: «Из Москвы получено распоряжение — тебе нужно туда поехать в двухнедельный срок».

Для вида я согласился и начал сдавать все дела и отчетность, так как знал, что в Москву все равно не поеду. Нужно было обеспечить уход так, чтобы меня потом не могли обвинить в растрате. 30 мая Мурадьян сказал: «Получена телеграмма. Тебе нужно ехать в Москву в двухдневный срок. Денежную отчетность сдавай члену правления Познеру, а все остальное Е.В.Дивильковской, жене первого секретаря полпредства»…

Наконец, наступил день отъезда в Москву. С утра пришла Дивильковская. Она сама была перепугана, чего-то боялась. Когда я стал сдавать ей дела, она вдруг стала умолять: «Отпустите меня… У меня дома ребенок…» Несчастная, видимо, что-то знала. Под расписку я сдал все — бумаги, денежную отчетность и т. д.

В 11 часов утра в здании банка появилась зловещая фигура «заведующего личным составом торгпредства», самого активного чекиста Максимова. Человек этот обладает огромной физической силой: глядя на него, кажется, что одним ударом кулака он может вола свалить. До сих пор Максимов никогда в банке не бывал… Я заметил, что Максимов не вынимает руку из кармана, в котором обычно носит револьвер. Подойдя ко мне, он мрачно сказал: «Ты никуда не уходи. С тобой еще будет разговор».

Я вышел в соседнюю комнату и выглянул на улицу. Там стоял большой посольский автомобиль. Времени терять было нельзя. Я вышел на улицу, покружил по соседним улицам, чтобы сбить с толку возможных преследователей, и позвонил по телефону Беседовскому. Несколько минут спустя тот приехал с несколькими верными людьми. Было решено, что я еще раз вернусь в банк, а они останутся у дверей и будут наготове: при малейшей тревоге примут нужные меры… От Максимова можно было ждать, чего угодно. Так и сделали.

Я зашел в банк, отдал ключи от сейфов и вздохнул спокойно, только очутившись на улице… Кошмар для меня кончился — я вновь почувствовал себя свободным человеком.[1153]

А уже 5 июня в парижских газетах появилась заявление Крюкова-Ангарского, который, напоминая о своих прежних «высоких» должностях, объяснял свое невозвращенчество так:

На протяжении последних лет я неоднократно задумывался — правильно ли я поступаю, оставаясь в рядах В КП? Кругом я видел бюрократизм и угнетение трудящихся масс вместо обещанной им свободы, а доказательства от будущего меня не убеждали. Сначала я думал, что зло — в людях, в преступных руководителях партии, но затем пришел к заключению, что дело в системе и что система подавления трудовых масс не может не дать тех страшных результатов, к которым привела страну теперешняя диктатура. Моя политическая деятельность и личный опыт заставили меня давно поставить перед собой прямо вопрос — могу ли я дальше быть членом ВКП. Разоблачения последнего времени, не явившиеся для меня, впрочем, чем-то новым, только подтвердили правильность моего решения. Перед лицом своей совести я принял твердое решение оставить ВКП и посильно бороться за свои политические идеалы рука об руку со всеми теми, кто стремится демократизировать советскую систему.[1154]

В Москве вопрос о секретаре правления «Эйробанка» был решен 11 июня опросом членов Партколлегии ЦКК — Ярославского, Короткова и Трилис-сера, которые, учитывая, что новый беглец «опубликовал в белой печати в Париже заявление о несогласии с Советской властью и партией и отказался вернуться в СССР», постановили:

Крюкова-Ангорского Н.П., как изменившего Советскому Союзу, как предателя рабочего класса, исключить из рядов ВКП(б).[1155]

Тогда же Ярославский пишет Орджоникидзе: «Тов. Серго, я предлагаю опубликовать в печати о Крюкове. Но вопрос стоит не только о нем…» Называя фамилии невозвращенцев, исключенных из партии, Ярославский спрашивал: «Не лучше ли сразу их всех перечислить под одной рубрикой и опубликовать?» Председатель ЦКК ответил: «Я не возражаю, только надо поговорить с Секретариатом ЦК». Но Сталин придерживался, видимо, иной точки зрения, и 20 июля Ярославский пометил: «Отложить опубликование», а ниже приписал: «Согласовано с Политбюро».[1156]

Впрочем, пытаясь сохранить лицо, Навашин заявил журналистам: «Мы знаем о выходе нашего генерального секретаря из ВКП(б). Хотя наш банк и французский, мы не можем держать у себя людей, афиширующих свое враждебное отношение к нашему главному клиенту. А, как вы знаете, нам много приходится работать с советскими торговыми предприятиями. Выбора у нас не было: не желая разоряться, мы предпочли расстаться с г. Крюковым-Ангорским».[1157]

Вслед за этим полпредство сообщило, что беглец якобы не состоит на советской службе с декабря 1928 г., когда он, мол, перешел на работу в банк на avenue de Ореrа.[1158] Тогда Крюков потребовал выплаты причитавшегося ему за девять месяцев жалования в размере 200 тыс. франков, поручив защиту своих интересов адвокату Долинеру. Но администрация банка, еще вчера уверявшая, будто он является французским, предложила уволенному напрямую обращаться со своими претензиями в Москву.[1159]

Открыто порвав со сталинским режимом, Крюков сначала активно сотрудничал в журнале «Борьба»[1160], где, помимо своей «декларации», опубликовал ряд полемических статей и очерков, причем в воззвании «К рабочим и крестьянам» гневно вопрошал:

А не являются ли теперешние диктаторы могильщиками революционных завоеваний? А разорение деревни, основы нашего хозяйства, — это не контрреволюция? А полная бесхозяйственность и возрастающий бюрократизм — это завоевание революции? А тысячи провокационных преступлений, в которых самим диктаторам, не говорю — совестно, а просто неудобно признаться перед теми же рабочими, именем которых все делается, — это достижение революции? Где же хоть признаки свободы мысли, печати или примитивного уважения человеческого достоинства? Этого ничего нет не только для рабочих и крестьян, правительством которых диктаторы смеют называться, этого нет и для членов правительственной партии, которую кучка насильников уже давно превратила в бездушный аппарат, удерживаемый от окончательного разложения самыми гнуснейшими методами шпионажа и провокации Государственного Политического Управления…

В парижских «Последних новостях» появилась также серия очерков невозвращенца под общим заголовком «На советской службе»[1161], перепечатывавшихся рижским «Сегодня» и нью-йоркским «Новым русским словом».

А 11 июля Крюков выступил с докладом «Этапы развития Красной Армии» на очередном собрании еженедельника «Дни»[1162], и вот как ядовито описывал бывшего «генштабиста» один из эмигрантских репортеров: «Небольшой, цветущий, пухленький мужичок, гладко прилизанный, лет от 30 до 50. Налитые розовые щеки, нос пуговкой, глаза — щелки. Новенький пиджак, едва сдерживающий складки жира. Короткие руки, непроизвольно попадающие в карманы и так уже из них не вылезающие…»[1163] Отвечая на вопросы, докладчик все больше оправдывался или напускал туману:

В конце 1924 года я ушел из армии вместе со многими генштабистами. Мы ушли по причинам военно-организационным, и этот вопрос о нашем уходе обсуждался даже в Политбюро. Но, перейдя из армии на гражданскую службу, я относился к политическому строю положительно и думал, что все дело лишь в людях, а не в системе. К этому должен прибавить, что не так легко расстаться с людьми, с которыми так много работал.

В 1927 году выход из партии принял бы большие размеры, если бы он при нынешних условиях не был равносилен гражданской и политической смерти. Поступая в компартию, никто не был предупрежден, что выход из нее влечет такие тяжелые последствия. В уставе партии такого пункта не было, хотя фактически он применяется. Ввиду этого в компартии теперь много таких лиц, которые хотя и продолжают там пребывать, но в основном расходятся с партией. Многие из них думают, что возможно исправление положения методами оппозиционной борьбы, другие больше не верят и выбирают революционный путь борьбы.

Будучи в партии, я никогда не был предателем и провокатором. Я приехал за границу с целью больше не возвращаться, и если не порвал с большевиками раньше, то только благодаря одной провокации, которая угрожала не только одному мне. Уход мой от большевиков за границей я не могу рассматривать как уход в безопасное убежище. Это не так. За границей не только укрываются от режима. Оттуда и борются против него…[1164]

Впрочем, уже в 1931 г. Крюков посчитал за лучшее не искушать судьбу и, что называется, не высовываться: он демонстративно вышел из группы «Борьба»[1165], изменил фамилию. Но его попытка затеряться в Париже не очень-то удалась, и в «Последних новостях» появилась даже такая курьезная заметка: «Бывший директор советского банка в Париже Д.Навашин и бывший генеральный секретарь того же банка Н.Крюков-Ангорский, перешедшие в прошлом году на положение невозвращенцев, открывают под Парижем… колбасную фабрику».[1166]

После долгого молчания, 5 мая 1936 г., Крюков появился на собрании журнала «Новая Россия» (заменившего почившие «Дни») в прениях по докладу А.Ф.Керенского «Чего хочет новая Россия и что нужно для ее обороны?». Доказывая, что «русский трудовой народ борется не против советской власти, которая для него является символом свободы, а против диктатуры коммунистической партии», Крюков ратовал за «подготовку страны к обороне против немцев и японцев». Считая, что «настоящие русские по духу должны сказать — она моя — и мой долг ее защищать!», оратор призывал к «демократическому завершению русской социальной революции как революции национальной», и сетовал, что в СССР запрещено быть русским:

Конечно, там еще можно говорить в прошедшем времени о русской литературе, о русской культуре, но громко и открыто сказать: «я — русский человек» — определенно страшно…[1167]

Еще раз о Крюкове-Ангарском вспомнили в начале 1937 г. в связи с убийством его бывшего сослуживца Навашина, но, допрошенный в качестве свидетеля, он не смог ничем помочь следствию…[1168]

Отмечая, что «бегство со сталинской службы за границей усиливается», Керенский с ликованием писал в «Днях»:

Беседовский оказался той ласточкой, которая сделала весну. Обычно сов<етские> чиновники разрывают со службой, когда им предлагают «по делам» явиться в Москву. Иногда невозвращенцы уходят, не дожидаясь такого приглашения. Наконец, бывают случаи патологические…[1169]

Керенский имел в виду почти детективную историю[1170], о которой в июне 1930 г. с упоением писали чуть ли все газеты русского зарубежья. Ее героем стал вчерашний партиец Михаил Васильевич Наумов — выходец из крестьян, который родился в 1898 г. на Смоленщине, получил «низшее» образование и, начав свою трудовую жизнь 12-летним подростком, продолжил ее на заводах Петрограда в качестве «полировщика металла». В 1918–1923 гг. Наумов служил в Красной Армии, затем работал на «холодильнике» Госторга РСФСР, а в марте 1926 г. был командирован во Францию в качестве… «спеца по пушнине»[1171].

Но в протоколе заседания «Проверочной комиссии ЦКК ВКП(б) по чистке торгпредства и полпредства в Париже», от 27 марта 1930 г., указывалось, что за время своего пребывания за границей «товаровед» Наумов «никакой партийной литературы не читал, партийно над собой не работал» и, главное, «на чистку не являлся три дня; есть предположение, что он в Союз не вернется».[1172] А вот как описывал свое общение с членами «проверкома» сам товаровед:

Все ли собрания ячейки вы посещали, товарищ Наумов? — Нет, не все… — Та-а-ак. А выписываете ли вы «Большевик»? — Нет, не выписываю. — Гм… Кстати, о советской печати. Вы получаете ведь «Правду»? — Получаю. — Как же это случилось, что у вас на квартире лежат 16 нераспечатанных номеров? Значит, как газета с почты получается, так она и лежит? — Нет, товарищ Беленький, вы не думайте… Дело в том, что моя жена тоже получает «Правду»… — Оставим это, товарищ Наумов. Расскажите нам лучше, отчего вы не присутствовали на всех последних спектаклях нашего любительского кружка при полпредстве. — Так… Не приходилось… — Хорошо. Можете идти, товарищ[1173].

Почувствовав в груди неприятный холодок и осознав, что уйти, это значит собственными руками затянуть петлю на своей шее, Наумов попытался ухватиться за последнюю соломинку: «Может быть, у вас есть еще вопросы… Я готов осветить…» И наткнулся на холодный ответ: «Нет, зачем же… Вы ведь ничего не можете добавить к сказанному…» В итоге комиссия ЦКК в составе З.М.Беленького и П.Ф.Сахаровой вынесла решение об исключении Наумова из ВКП(б) «как разложившегося и абсолютно оторвавшегося от партии». [1174]

А в начале апреля Наумова командировали в Лейпциг, не проставив в паспорте обратную визу, но пообещав выслать ее следом, под предлогом того, что месячная «норма» торгпредства на Кэ д’Орсэ уже исчерпана. Покончив с делами за несколько часов, Наумов тщетно ожидал визу для возвращения в Париж и через три дня, не выдержав, позвонил в торгпредство. Но там сухо пояснили, что она еще не получена, хотя, впрочем, это уже не имеет значения, поскольку ему придется, вероятно, прямо из Лейпцига отправиться в Москву. Такая перспектива Наумова совершенно не устраивала, вследствие чего, наведавшись во французское консульство и без труда получив там заветную печать, он выехал в тот же день в Париж, разминувшись с телеграфным предписанием об отзыве его в СССР. Но в торгпредстве были крайне недовольны своеволием Наумова, и 5 июня, подчинившись, он сел в московский поезд, хотя позже оправдывался:

Что сталинская клика ведет страну к гибели — мне было ясно, но что я должен был сделать? Выйти на собрании ячейки и заявить, что нужно свергать диктатуру Сталина и ГПУ? Но ведь в составе парижской ячейки до 50 % агентов этого самого ГПУ, и каких агентов — самых гнусных, беспринципных, заботящихся только о своей карьере. Убедить эту банду я не смог бы — только бесполезно рисковал бы головой. Остаться за границей и отказаться от возвращения в Москву? Но что я мог этим доказать — я, рядовой член ВКП?..[1175]Считая, что эмигрантские политики так ничему и не научилась, Наумов признавался, что если бы те взялись за реализацию своих политических программ в новой России, то он «стал бы защищать ненавистный сталинский режим с оружием в руках». Правда, за границей уже были «невозвращенцы», но их представляли типичными «мошенниками», которые, обеспечив себя материально, боятся справедливого наказания, ожидающего их на родине. «Даже в день моего отъезда, — припоминал Наумов, — когда я узнал из газет, что тов. Крюков-Ангарский отказался ехать, меня вызвал управделами, потащил к секретарю ячейки, где оба доказывали, что Крюков — уголовный элемент, и я решил, что мне с этими людьми не по пути. Я думал, что бороться со сталинским режимом нужно в России, ибо освобождение рабочих и крестьян от ига диктатуры должно придти изнутри. Вот почему я поехал…»

В купе вместе с Наумовым оказался один из торгпредских служащих с женой и дочкой и неизвестный господин, принятый ими за француза, который всю дорогу подремывал и, казалось, совершенно не интересовался общими разговорами. Недалеко от бельгийской границы Наумов решил исследовать пакет, который один из сослуживцев попросил его передать своей семье, и, обнаружив в числе прочего довольно большой перочинный нож, сунул его в карман, высказав опасение, как бы советские таможенники не подумали, будто он везет контрабанду. Тут-то и оказалось, что молчаливый попутчик, который вдруг прокомментировал реплику Наумова, — чистокровный русский, чем все были неприятно поражены, и в купе воцарилось долгое молчание, не прерывавшееся до Льежа, где тот сошел. Но вместо него в вагоне появились два субъекта, которые, по мнению Наумова, уже откровенно следовали за ним по пятам и особенно нервничали, когда он выходил из поезда в пальто на перрон.

Отсутствие в паспорте въездной визы в СССР, что выяснилось уже в пути, также не прибавляло оптимизма, и Наумов решил, что его арестуют прямо на советской границе. Поэтому, едва только поезд остановился в Варшаве, он выскочил на перрон и, стремительно пройдя через вокзал, предъявил на выходе свой билет с указанием, что ему, мол, нужно на несколько минут в город. Его выпустили, и о дальнейшем Наумов рассказывал так:

Оглянувшись, я заметил, что оба наблюдателя проделали то же самое. Началась гонка по улицам незнакомой мне Варшавы. Несмотря на все уловки, к которым я прибегал, чекисты неотступно следовали за мной, и только после полутора часов этой изнурительной охоты мне удалось ускользнуть от их внимания, быстро завернув за угол на каком-то оживленном перекрестке. В изнеможении я опустился на скамейку на какой-то аллее. Когда первое радостное ощущение избегнутой опасности прошло, я начал отдавать себе отчет в том, что мое положение продолжает оставаться тяжелым. В чужой стране без документов (ибо визы на въезд в Польшу у меня не было), с ограниченным запасом денег в кармане — что мне было делать?

Но судьба распорядилась так, чтобы в эту минуту на той же аллее появился единственный варшавский знакомый Наумова. Отвечая на расспросы, беглец откровенно рассказал приятелю обо всем, после чего тот, осуждая мнительность и преувеличенные страхи Наумова, ибо мало ли кто мог за ним следить, стал горячо убеждать его в необходимости одуматься и ехать дальше, так как в противном случае он действительно подвергается риску применения к нему репрессий со стороны Москвы. Поскольку Наумов пребывал в крайне подавленном состоянии, он легко поддался на уговоры знакомого, который, проявив недюжинную энергию, сводил его в консульство и на вокзал, послал телеграмму на пограничную станцию о задержке багажа отставшего пассажира, достал ему билет на вечерний поезд и т. д.[1176]

Вспоминая самую драматическую часть своего путешествия по территории Польши, Наумов писал:

Я расположился в отделении третьего класса и собрался уже было вздремнуть, когда мое внимание было привлечено двумя субъектами, вошедшими из соседнего вагона и устроившимися рядом со мной. Наученный предыдущим опытом, я решил проверить, насколько моя персона интересует незнакомцев, и прошелся несколько раз по вагону: тотчас же один из них последовал за мной, в то время как второй занял наблюдательный пост у выходной двери. Все еще не доверяя себе и опасаясь, что я снова становлюсь жертвой своей мнительности, я вышел на площадку; немедленно рядом со мной вырос непрошенный спутник и, облокотившись на оконную раму, в упор стал глядеть на меня.

Вообще, если во время путешествия по Бельгии и Германии чекисты еще стеснялись и старались выполнять свою миссию незаметно, то здесь, по мере приближения к советской границе, они заметно осмелели и действовали совершенно открыто и беззастенчиво. Уведомленные о моем выезде из Варшавы, они решили на этот раз во что бы то ни стало не упускать меня из виду и вели себя так, как если бы я уже был их арестантом, а они — жандармами, меня сопровождающими. Часы, проведенные в этом вагоне, останутся для меня самым тяжелым воспоминанием. Я метался, как в мышеловке, надеясь незаметно пробраться в соседний вагон, а оттуда, при первой же остановке, сойти на перрон. Наивная надежда! Чекисты не отступали от меня ни на пядь.

Наступила ночь. Поезд, раскачиваясь и пронзительно свистя, полным ходом мчался к советской границе. Каждый поворот колес приближал меня к роковой развязке… В полутемном вагоне маячили тени наблюдателей, настораживавшихся при малейшем моем движении. Я мысленно решил: если до границы станций больше нет — я погиб. Если же поезд еще раз остановится — я сойду во что бы то ни стало. Все, что угодно, но только не эта мучительная езда на убой… Прошло еще полчаса — и поезд загрохотал на стрелках. Мы подъезжали к какой-то маленькой станции — если судить по слабому освещению и незначительным размерам зданий. Я решительно встал, прошел через вагон и направился на площадку.

Охранники немедленно бросились вслед, причем один из них обогнал меня в коридоре. Когда я достиг выходной двери, он уже стоял передо мной. «Куда вы?» — «Мне нужно сойти». — «Нечего сходить! Поезд сейчас тронется». И он стал меня проталкивать обратно в коридор. В это время поезд, которому полагалось простоять на станции две минуты, действительно тронулся. У меня оставалось еще несколько мгновений, чтобы спастись. Я оглянулся назад — второй чекист спешил на помощь своему товарищу. Я быстро прошел на площадку соседнего вагона, распахнул дверь и повис на ступеньках. Вагон в этот момент проходил мимо конца станционной платформы. Локомотив набирал ход и медлить было нельзя. Я отпустил поручни и прыгнул в пространство. Почти одновременно сильный удар кулаком обрушился мне на затылок.

Когда теперь, два месяца после этих событий, я пытаюсь мысленно вернуться к моменту прыжка и восстановить в памяти всю обстановку, я затрудняюсь ответить на вопрос — как именно и с какой целью чекист меня ударил? Возможно, он хотел ухватить меня за шиворот, чтобы не дать спрыгнуть, но не рассчитал движения. Но может быть и так, что охранники, видя, что добыча ускользает из их рук, решили, по крайней мере, не дать мне уйти живым. В этом случае толчок в шею был рассчитан на то, чтобы я, потеряв равновесие, свалился под колеса вагона. Нужно сознаться, что только чудом план этот не удался, и я, пролетев над промежутком, отделяющим вагон от перрона, грузно упал на камни. Как в тумане, передо мной промелькнули две тени. Были ли это чекисты, последовавшие за мной, чтобы не покидать меня до конца? Возможно. Во всяком случае, польская полиция установила по показаниям очевидцев, что с поезда спрыгнул, кроме меня, еще один человек, который так и остался необнаруженным: убедившись, что я остался жив, чекист счел, вероятно, благоразумным скрыться.

Опомнившись от первого потрясения, я встал на ноги и огляделся. Вокруг меня было темно — только вдали мигали фонари станции. Какой-то человек бежал ко мне, размахивая руками. «Чекист!», — мелькнула у меня дикая мысль. Я бросился в противоположную сторону. Раздались свистки, крики. Люди в солдатских шинелях загородили мне дорогу. Позже я узнал, что Белоподляска — местечко, где разыгрались эти события, — представляет военный интерес; вполне естественно, что столь необычное появление постороннего человека вызвало общую тревогу. Но тогда, в тот момент, я жил как бы в нереальном мире: инстинкт самосохранения покрывал в моем сознании все остальное, не давал возможности размышлять.

Бежать, спастись от лап палачей — такова была единственная мысль, меня занимавшая. И когда меня сзади схватили крепкие руки, у меня не было даже времени сообразить, что это — польские часовые. «Попался, погиб, увезут в Москву!» — молнией мелькнуло в моей голове. И, предпочитая немедленную смерть долгой агонии в застенке ГПУ, я выхватил из кармана нож… и нанес себе подряд четыре удара в живот. Солдаты вырвали нож из моих рук и тем самым спасли мне жизнь. Я обливался кровью, и меня немедленно доставили в госпиталь.[1177]

Наумов перенес хирургическую операцию, но полиция заподозрила его в шпионаже и допытывалась, куда делся «сообщник» беглеца. Тем более, что, когда он лежал в госпитале, на его имя пришло письмо из Братиславы, в котором некий доброжелатель выражал сожаление, что Наумов «попался», и советовал ему «пробираться сначала в Чехословакию, а потом — в Москву». Наумов доказывал, что письмо исходит от ГПУ, желающего его скомпрометировать, и в конце концов ему поверили, выдав разрешение на временное проживание в Польше, но он поспешил с отъездом в Париж, где вступил в группу «Борьба». Объявив о своем намерении бороться со «сталинской кликой» всеми доступными способами, ибо, не имея ничего общего с рабоче-крестьянскими интересами, она установила в СССР настоящее «крепостное право», Наумов объяснял свой поступок так:

Когда я понял, уже перед границей, что ничего полезного в России сделать не смогу, а буду схвачен на рубеже, я решил покончить самоубийством. Мне ничего больше не оставалось: то, во имя чего я боролся 12 лет, погибло, и, вместо царства добра и справедливости, в России торжествует произвол худший, чем во времена царизма… Потом уже, в Париже, я понял, что я не одинок и что издыхающий сталинский режим прибегает к своему излюбленному средству: провокации и клевете против «третьей эмиграции», ставящей себе задачу организовать за границей центр для свержения сталинского самодержавия и установления свободной советской республики.[1178]

Но, ради объективности, стоит отметить, что окончательная версия побега от чекистов, представленная Наумовым в журнале «Иллюстрированная Россия», разительно отличалась от первоначальной версии, изложенной им корреспондентам польских изданий. Вот, например, как передавали его рассказ «Последние новости»:

На бельгийской границе в мое купе вошли какие-то два субъекта. Оглядев меня с ног до головы, они вступили со мной в беседу. При проверке паспортов я заметил, что документы у моих спутников советские. “Чекисты”, — решил я про себя. Когда процедура проверки закончилась, моих спутников уже не было. Они внезапно пропали. Уже в Германии в моем купе появился новый подозрительный субъект. То же самое повторилось и в Польше. Я понял, что за мной следят агенты ГПУ, и решил остаться в Польше. Обратился за разрешением…, но получил отказ. Тогда я решил твердо про себя, что в Москву не поеду. В этом решении я укрепился, когда увидел, что чекист, подсевший ко мне в Польше, не спускает с меня глаз. На ст. Бяла я спрыгнул с поезда. Чекист — за мной. Я упал на железнодорожное полотно и был бы неминуемо раздавлен подходившим встречным поездом, если бы не мой чекист. Это он меня вовремя поднял с полотна. Тогда я выхватил нож и нанес себе два удара в живот. К счастью, подоспели польские полицейские. Чекист мгновенно исчез, а меня отправили в госпиталь.[1179]

В окончательной версии многие детали описанной истории выглядели совершенно иначе, в связи с чем возникал резонный вопрос, когда Наумов говорил правду и говорил ли вообще.[1180] Тем более, что староста парижского землячества переслал в Москву некое заявление Наумова, составленное им накануне своего бегства…

Хотя самой животрепещущей темой эмигрантской прессы оставалось таинственное исчезновение генерала А.П.Кутепова, похищенного, как многие полагали, чекистами с целью убийства или нелегальной переправки в СССР, тем не менее, чуть ли не ежедневно на первых полосах газет появлялись сообщения о все новых и новых советских беглецах, отказывающихся от возвращения в Москву. Неудивительно, что очередная поэтическая сатира Lolo, навеянная известным стихотворением М.ЮЛермонтова «Воздушный корабль», так и называлась — «Бегут»:

Мировая печать не без изумления констатировала, что невозвращенчество «принимает характер эпидемии», ибо «почти не проходит дня, чтобы ряды “третьей эмиграции” не увеличивались новыми пришельцами». Причем бегут не только заподозренные в «уклонах» и «разложении», но и «стопроцентные» коммунисты, а «советские круги в Париже потрясены новой неожиданной “изменой”: отказался ехать в Москву ответственный чиновник торгпредства, рабочий от станка, правоверный коммунист, пользовавшийся до сих пор неограниченным доверием, Сосенко!»[1182]

Кирилл Андреевич Сосенко родился в 1895 г., тоже получил «низшее» образование и начал свою трудовую биографию 12-летним подростком, устроившись на одесский пробочный завод. Мобилизованный в 1914 г., он служил матросом на Черноморском флоте, в гражданскую войну был начальником пулеметной команды и возглавлял охрану побережья в Николаеве, а позже работал мастером на том же пробочном заводе «Большевик» в Одессе. В 1925 г. Сосенко вступил в партию и, командированный в Германию «для приемки пробковой коры»[1183]’, с июля 1926 г. заведовал «пробковой группой» в берлинском торгпредстве.[1184] В январе 1927 г, его перевели на ту же должность в Париж, и полуграмотный рабочий, как иронизировали «Последние новости», «руководил многомиллионными закупками, ездил по делам службы в Испанию, в Алжир, ворочал миллионами и считался в ячейке “глубоко своим парнем”».[1185]

Заграничную карьеру Сосенко прервала чистка личного состава торгпредства, ибо вердикт проверочной комиссии, от 27 марта 1930 г., гласил: «Над собой партийно не работает. В партийной жизни пассивен и политически отсталый. Считать проверенным. Ввиду продолжительного пребывания за границей с заграничной работы снять. Предложить т. Сосенко ликвидировать политнеграмотность».[1186] Но, получив строгое предписание об отъезде в Москву не позднее начала июня и сдав дела своему заместителю, Сосенко обратился к торгпреду с заявлением, от 28 мая, в котором писал:

Я окончательно разочаровался в политической линии, проводимой в последние годы партией, которая целиком и полностью направлена на закабаление рабочих и крестьян и благодаря которой рабочий класс постепенно зажимается в кольцо страшного невиданного рабства, конца которому в ближайшее десятилетие, по моему глубокому убеждению, не предвидится, и наступит ли он вообще когда-нибудь, в этом я сильно сомневаюсь.

За свое пребывание за границей я неоднократно убеждался, что руководящая верхушка, которой еще, может быть, верит рабочий класс и в способность которой также и я когда-то верил, является почти целиком прогнившей до основания гнусным подхалимством и карьеризмом, охвачена в своих стремлениях единственной целью: какими бы то ни было способами удержаться в этот страшный период проделываемого опыта — «устройства социализма в одной стране» — на жирных местах, которые обеспечивали бы ей привилегированное положение и полное удовлетворение всех потребностей. На остальных этой верхушке наплевать и наплевать также на то, что из рабочего класса, благодаря этому опыту, высасывают последние капли пота и крови, не давая взамен ничего, кроме таких же обещаний рая небесного после смерти, как и раньше обещали капиталисты.

Несмотря на мою малую осведомленность, я мог бы привести десятки тысяч примеров той черной несправедливости, которая творится последние годы по отношению к рабочему и крестьянину. В то же время имеются многочисленные прохвосты, которые незаслуженно одарены всеми благами революции. Все, кто ознакомится с содержанием этого письма, конечно, наружно осудят меня, ибо сочувствие вызовет немедленную репрессию, но я уверен, что, если у кого еще сохранилось хоть чуточку порядочности, тот в душе поймет меня. Сосенко подчеркивал, что отказывается от «привилегированного» положения, которое имел бы в СССР, меняя его «на неизвестность, на трудную жизнь эмигранта в чужой стране», однако, несмотря на все трудности, которые ему суждено еще пережить, будет чувствовать себя не рабом, а свободным человеком. «Никаких разоблачений, — успокаивал он Москву, — делать не собираюсь, так как никаких тайн не знаю».[1187]

«Предательство» Сосенко обсуждалось 6 июня на общем собрании членов парижского «общества взаимопомощи», в ходе которого были заслушаны речи 19 партийцев. Все они возмущались, что, хотя «в прошлом Сосенко представлял собой пример колеблющегося и малосознательного члена партии (выбывал из ВКП и вновь возвращался)», но, «тем не менее, был пропущен органами, контролирующими посылку за границу», а «в Париже, как выяснилось из прений, разлагался, о чем было известно многим землякам (пьянство, барский образ жизни)».[1188]

Но о том, какую «растерянность, взаимное озлобление и деловой паралич» внесли Сосенко и другие невозвращенцы в повседневную жизнь советских загранучреждений, рассказывал один из беспартийных «спецов», командированный по службе в берлинское и парижское торгпредства:

Собственно деловая жизнь замерла. Происходили непрерывные заседания и обсуждения при закрытых дверях, и от всякого сотрудника, приходившего по делу, отмахивались. Долгими часами приходилось ждать, пока тебя впустят к кому-либо из сановников, вечно перегруженных тайными совещаниями в связи с невозвращенцами.

В Берлине, где я был по очень срочному и важному поручению, я не мог сколько-нибудь обстоятельно поговорить ни с одним крупным сановником: все спешили от меня отделаться. Все спасали свою шкуру. Под громкие разговоры о том, как смертельно надоела заграница и как нестерпимо хочется уехать в Москву, все втихомолку плели интриги, сводили счеты, обвиняли других, строчили доносы и стремились выгородить и спасти себя, чтобы только еще остаться за границей. В Берлине только и разговоров было, что о невозвращенцах и ближайших кандидатах в них. Называли самые крупные имена в числе последних…

Еще более нервную атмосферу застал я в Париже. Здесь после дела Беседовского, а затем — дела Сосенко, взаимные озлобления и обвинения дошли до высшей точки. Почти открыто говорили друг о друге с ненавистью и презрением. Если по адресу Беседовского отделывались ссылкой на его бывшее эсерство и принадлежность к интеллигенции и отсюда, в качестве рецепта, предлагали «орабочить» персонал, то по отношению к Сосенко эти казенные доводы должны были умолкнуть. Сосенко был прислан именно как рабочий, он — бывший рабочий, бывший красный матрос, таким образом вдвойне «краса и гордость», и вдруг эдакий пассаж![1189]

Некоторое время Сосенко сотрудничал в журнале «Борьба»[1190], но уже в начале 1931 г. рассорился с Беседовским и вышел из его группы.[1191]

Если подавляющее большинство невозвращенцев не представляло серьезной опасности для сталинского режима, то поистине эффект разорвавшейся бомбы вызвало предательство вчерашнего начальника Восточного сектора и действующего нелегального резидента ИНО ОГПУ в Турции и на Ближнем Востоке.

Георгий Сергеевич Агабеков родился в 1895 г. в семье кузнеца-кустаря в Асхабаде, где, окончив гимназию, в 1914 г. был мобилизован в армию. Произведенный в 1917 г. в прапорщики, он служил командиром взвода и переводчиком с турецкого языка при штабе 46-го запасного полка на Румынском фронте, но уже в марте 1918 г. вступил в Одессе в красногвардейский отряд. Позже Агабеков воевал на Восточном фронте с колчаковцами и, переведенный в 1920 г. с должности военкома батальона войск внутренней службы в Екатеринбургскую ЧК, состоял там помощником уполномоченного по борьбе с контрреволюцией, заведовал секретной агентурой, а с 1922 г. трудился в контрразведывательном отделе ГПУ Туркестана, одно время — резидентом в Бухаре[1192].

Но в автобиографии Агабеков крайне лаконичен: «С 1920 г. работаю в сов<етских> учреждениях… До отъезда за границу работал членом Городского райкома гор. Ташкента и секретарем бюро ячеек <ОГПУ>, откуда и был откомандирован в распоряжение ЦК РКП и дальше, через НКИД, в Кабул»[1193]. Назначенный в 1924 г. помощником заведующего бюро печати полпредства, Агабеков служил в Афганистане по линии ИНО ОГПУ, хотя в официальной переписке об этом, конечно, ни словом не упоминалось. Когда, например, предполагался его перевод в Тегеран на пост легального резидента в Персии, административно-организационное управление Наркомата внешней и внутренней торговли СССР запрашивало ЦК:

Наркомторг просит санкционировать откомандирование тов. Агабекова для работы в Торгпредстве СССР в Персии в качестве инспектора. До настоящего времени тов. Агабеков работал в Кабуле по линии Наркоминдела, одновременно выполняя функции уполномоченного Торгпредства по Кабульскому району. Со стороны Наркоминдела возражений к его переходу не встречается[1194].

Проработав в Персии с октября 1926 г. по апрель 1928 г., Агабеков был поставлен во главе сектора по Среднему и Ближнему Востоку в ИНО ОГПУ, а в октябре 1929 г. под именем Нерсеса Овсепяна приехал в Стамбул в качестве нелегального резидента в Турции и на Ближнем Востоке, включая Сирию, Палестину и Египет. Но, заняв, как писал Троцкий, «место, еще не остывшее после Блюмкина» [1195], многократно, казалось бы, проверенный чекист без памяти… влюбился в 20-летнюю Изабел Стритер, у которой брал уроки английского языка.

Уже в январе 1930 г., вступив на путь измены, Агабеков предложил свои услуги британскому военному атташе, пообещавшему сообщить об этом лондонскому начальству, но, поскольку родители Изабел, желая уберечь ее от навязчивого ухажера, отправили дочь в Париж, окончательно бросил службу и, покинув 19 июня Стамбул, устремился вслед за любимой. Прибыв 26 июня во Францию, он уже четыре дня спустя написал заявление для прессы, в котором сообщил о своем невозвращенчестве:

В последние годы я стал замечать, что революционный энтузиазм в СССР стал переходить среди коммунистических низов в подхалимство и бюрократизм, выражаясь в заботу о сохранении своих мест и боязнь лишиться куска хлеба.

Среди коммунистических верхов вопрос о революции свелся к борьбе за портфели. В то время, как эта привилегированная группа варится в собственном соку и, бросая революционные фразы о свободе и пр., на самом деле тушит всякое проявление свободы, — в это время рабочий класс приносит колоссальные материальные и моральные жертвы для осуществления преступнофантастической пятилетки и физически истребляется, а крестьянство загоняется в колхозы и разоряется дотла, ибо, фактически разрушая индивидуальное хозяйство, сталинское правительство не дает взамен ничего. Результаты этого — перманентный голод в такой аграрной стране, как Россия.

В области внешней политики — лживые революционные призывы к рабочим Запада. Одновременно с провозглашением лозунга «освобождение угнетенного Востока» сталинское правительство ведет империалистическую политику в Китае, Персии, Афганистане и на всем Ближнем Востоке, что я докажу фактами в своей готовящейся к печати книге. В области торговли я считаю преступным, при наличии фактического голода в России, вывоз из СССР продуктов и трату вырученных денег на наполнение карманов сов<етских> чиновников и поддержку компартий чужих стран.

С режимом, создающим невыносимую жизнь громадному 150-миллионному народу СССР и властвующим силой штыков, несознательности армии и неорганизованности классов рабочих и крестьян, я обещаю отныне бороться. Я имею сотни честных друзей — коммунистов, сотрудников ГПУ, которые также мыслят, как и я, но, боясь мести за рубежом СССР, не рискуют совершить то, что делаю я. Я — первый из них, и пусть я послужу примером всем остальным честным моим товарищам, мысль которых еще окончательно не заедена официальной демагогией нынешнего ЦК. Я зову вас на борьбу за подлинную, настоящую, реальную свободу.[1196]

На вопрос журналистов, атаковавших беглого чекиста 1 июля, не боится ли он мести вчерашних сослуживцев, Агабеков — «небольшого роста, жгучий брюнет с густыми сросшимися бровями, с упрямым взглядом, сдержанный в движениях и в речи», — спокойно ответил:

— Конечно. Хотя, как знать… Убив меня, они ничего не спасут. Книга моя готова, сдана переводчикам и — буду ли я жив, убьют ли меня — появится в печати. Но, как правило, конечно, должны были бы убить. Как Беседовского…

— Но ведь Беседовский жив?

— Жив, понятно… Но… я сам должен был его убить. Когда в Москву пришла телеграмма о бегстве Беседовского, меня вызвал Трилиссер, начальник иностранного отдела ГПУ. В то время я имел назначение в Индию, ставить там работу ГПУ.

— Вам придется сделать круг, — объявил Трилиссер, — заехав в Париж и ликвидировать Беседовского.

Я сказал: хорошо. Что я мог сказать? Отказаться — значит тюрьма и смерть. Приготовился к отъезду. На следующий день снова вызов к Трилиссеру. Оказывается, Политбюро обсудило дело Беседовского и постановило его не трогать. Беседовский уже выступил с разоблачениями в печати, и «ликвидация» его не могла принести пользу, грозя сверх всего вызвать серьезные осложнения с Францией. Приказ был отменен.[1197]

Вслед за этим в журнале Беседовского появилась статья Агабекова «Разложение ГПУ»: невозвращенец вновь объяснял, почему решился на разрыв с ведомством, в котором прослужил десять лет. Он сетовал, что там царит подхалимство и карьеризм, методы борьбы свелись к подкупу, развитию повсеместного шпионажа и провоцированию тех, кто неугоден власти, а сами чекисты превратились в орудие Сталина, заставившего их заниматься удушением рабочих и крестьян, террором внутри самой партии.[1198]

В том же номере журнала было опубликовано письмо, в котором бельгийские единомышленники группы «Борьба» горячо приветствовали вчерашнего чекиста:

Дорогой товарищ, Георгий Сергеевич! С чувством великого удовлетворения узнали мы о том, что Вы покинули честно и мужественно «стан ликующих и обагряющих руки в крови»… Горячо приветствуем Вас на новом пути. Мы дружески и товарищески понимаем Ваше душевное состояние сейчас, ибо и сами переживали подобное… Но мы не сомневаемся, что Вы мужественно перенесете все то, что выпадет на долю честных товарищей, которые, сознав что больше нельзя терпеть и работать с «ними», уходят, за что, конечно, найдется немало охотников бросать в них камнями. Но не падайте духом. Вы находитесь среди друзей, много переживших и Вас хорошо и тепло понимающих. Будем вместе бороться против насильников до победы над ними![1199]

Далее следовали подписи членов исполкома партии «Воля Народа» Е.В.Думбадзе и Г.А.Соломона, явно не предполагавших, что за въезд во Францию по чужому паспорту Агабекова уже 9 августа вышлют в Бельгию, где он поселится в Брюсселе под фамилией «Арутюнов».[1200] Большую поддержку ему оказал тогда В.Л.Бурцев, который, гневаясь по поводу высылки «раскаявшегося» чекиста, уверял, что лично для него «искренность г. Агабекова несомненна», и с сожалением замечал: «Часть нашей эмигрантской прессы (например, “Возрождение”) набросило тень на мотивы его эмиграции. Некоторые партийные лица, а также члены некоторых разведок (главным образом, английской), тоже ведут агитацию против него и выставляют его человеком двойной игры».[1201] Правда, даже внешность Агабекова не вызывала ни симпатии, ни доверия, и, как вспоминал Седых, «по виду это был “восточный человек”, лицо было изъедено крупной оспой и при разговоре он постоянно отводил от собеседника глаза, смотрел в сторону».[1202]

Поскольку с 22 сентября в «Последних новостях» началась публикация мемуаров Агабекова «ОГПУ: Записки чекиста»[1203], которые вышли в конце того же года в берлинском издательстве «Стрела» и, переведенные на разные языки,[1204] впоследствии неоднократно переиздавались, у Бурцева накопилось много вопросов к информированному автору. Отвечая, Агабеков (который, сокрушался Беседовский, «не вступил в группу “Борьба”, так как не разделяет платформы и тактики группы»[1205]) писал 20 ноября Бурцеву из Брюсселя: Вчера узнал от Д<умбадзе>, что Вы опять скоро приедете сюда и сейчас уже мы поговорим по душам. Но до Вашего приезда я хочу поделиться парой мыслей по существу Вашего письма. Вы правы, что мы расходимся в оценке многих политических вопросов, но что мы сходимся лишь на одной борьбе со сталинским режимом, то этого мало. Мне думается, что мы сходимся также на принципе установления демократии в СССР и, главное, мы сходимся на борьбе с ГПУ с желанием сокрушить это учреждение, этот железный обруч на всем населении СССР.

Вот тут-то и начинается различие нашей оценки эмиграции. В то время, как Вы их идеализируете, я считаю, что борющаяся эмиграция недостаточно усвоила себе задачи борьбы (отсюда и трудности единого фронта), что она личное ставит выше общего и, главное, недостаточно активна (отсутствие организованности), идейный разброд, много вождей без армии и пр. Все эти минусы я выдвигаю не для того, чтобы отойти от нее, но чтобы работать над их устранением. И Вы знаете, как я ожидал приезда сюда Беседовского для обсуждения этих вопросов. И в результате… Вы читали его никчемное письмо в «Посл<едних> Нов<остях>».

Наконец, то, что для Вас я являюсь только источником для черпания фактов (архивом), я не согласен. Я хочу быть не только справочником, куда заглядывают по мере интереса и надобности, а активным членом по борьбе с теми, кто против моих идеалов. Я пытался и пока пытаюсь не выделяться из общей массы 3-ей эмиграции, работать с Беседовским, но если это не удастся, то я начну один, а там, может быть, найдутся и товарищи… Что касается Вашего желания пользоваться моими сведениями, то все, что я имею и буду иметь, всегда с готовностью представлю в Ваше распоряжение.

Всегда уважающий Вас, Г.Агабеков.[1206]

Кстати, московский знакомый и корреспондент Е.Д.Кусковой — зампредседателя легально существовавшего в СССР общества «Помощь политическим заключенным» МЛ.Винавер, который, надо полагать, немало контактировал с высокопоставленными чекистами и хорошо знал их отношение к разоблачениям Агабекова, подчеркивал, что «его книжка осторожнее, чем Беседовского, скажем, и менее врет он, чем Беседовский». Винавер не понимал, почему Кускова отказалась от сотрудничества в газете Милюкова «из-за Агабекова», ибо «чем он большая сволочь, чем Беседовский или Дмитриевский, писавшие и пишущие в “Последних новостях”».[1207]

В 1931 г. издательство «Стрела» выпустило вторую книгу Агабекова «ЧК за работой»[1208], и тогда же ОГПУ разработало сложную операцию по ликвидации предателя, которому через подставное лицо посулили солидное вознаграждение за организацию вывоза из СССР двух женщин. Конечной целью операции было заманить Агабекова на борт греческого судна «Елена Филомена» в румынском порту Констанца для отправки на родину или, в крайнем случае, физического уничтожения. Но из этого ничего не вышло, так как ушлый Агабеков не только обманул своих похитителей, но и помог румынской полиции арестовать большинство из них. Поскольку события в Констанце активно комментировались всей мировой прессой[1209], чекистское руководство получило нагоняй от Политбюро, которое, заслушав 28 января 1932 г. информацию Сталина «О деле А<габекова>», постановило: «Предложить ОГПУ впредь подобные операции согласовывать».[1210]

Комментируя эту нашумевшую историю, Думбадзе писал:

В сущности, с самого начала «констанцского дела» Агабеков прекрасно разобрался в нем. Он решил воспользоваться готовящимся ему «ударом», чтобы обратить его себе на пользу и снова создать вокруг себя шум и выудить часть денег, ассигнованных «на его ликвидацию». Он легко мог сразу отказаться от попытки «вывоза» кого-либо из России, зная прекрасно, что никаких возможностей у него для этого нет. Если бы он искренно предполагал, что ему серьезно предлагают это предприятие, Агабеков не взял бы никаких денег, боясь скомпрометировать себя в Европе, где он все-таки в первое время чувствовал себя еще не совсем дома.

Но, зная, что деньги идут из какой-то темной организации, которая едва ли сможет на него жаловаться, Агабеков рискнул и выиграл. Одновременно эта «история» помогла ему завязать хорошие связи с румынской политической полицией. Таким образом приобретался новый рынок для сбыта «тайн ГПУ». Правда, запас сведений уже истощался, но все же осталось знание техники советских аппаратов. Если принять во внимание, что шум, поднятый вокруг него, слегка вскружил ему голову, то понятно, что он пришел к выводу, что если сведений нет, то есть Агабеков, который может их сфабриковать.[1211]Но одному управиться было трудно, поэтому к исполнению своих задумок Агабеков привлек Думбадзе, которого, обладая-де колоссальным самомнением, рассчитывал использовать в игре в качестве «пешки», для чего соблазнял его «постоянной работой» в сигуранце и серьезным улучшением материального положения. Описывая содержание предложенного Агабековым «грандиозного плана», Думбадзе сообщал:

Мы, Агабеков и я, должны были раскрыть и передать в руки властей резидентов ГПУ в Румынии. Причем эти резиденты ГПУ должны быть сфабрикованы нами по следующему способу: нужно было найти здесь, в эмиграции, людей, которые или из авантюр или искренно желают служить в заграничном ГПУ. Завербовать их, снабдить их от имени ГПУ соответствующими инструкциями и послать на места. Отсюда руководить ими и в удобный момент передать властям “с документальными данными”. Вербовать их, конечно, тоже через подставных лиц и так, чтобы при аресте они ни в коем случае ничего, кроме приблизительных примет и кличек, назвать не могли.

Но, порвав с советским режимом «исключительно по соображениям идейного характера», Думбадзе уже давно следил за деятельностью Агабекова, которая, по его мнению, сводилась к «самой беспардонной авантюре, непрерывно связанной с провокацией и предательством», и была построена «исключительно на почве хищничества и жажды легкого обогащения». Полагая, что надо это «беспощадно прекратить», и имея целью разоблачить Агабекова, собрав неоспоримые доказательства его проделок, Думбадзе, после долгих размышлений, дал согласие помочь авантюристу и позже вспоминал:

После того, как я «договорился» с Агабековым, я написал в Париж В.Л.Бурцеву и предупредил его обо всем. Кроме того, я поставил в известность об этом еще и моих друзей.

Первое, что предпринял Агабеков, — послал письмо в Румынию (в сигуранцу) и сообщил туда, что он имеет в ОГПУ (в Москве) одного преданнейшего человека, который там занимает довольно ответственный пост. Этот «его человек» готов давать ему (Агабекову) информацию большой важности. Но для получения от него информации необходимо ему (Агабекову) послать в СССР из Брюсселя своего человека, который свяжется в Москве с информатором. Для этого «дела», конечно, нужны деньги…

Румыны настолько заинтересовались, что выслали в Брюссель своего агента, который, кстати, оказался старым знакомым Агабекова по «констанцской истории». Этот агент снабдил Агабекова приличным количеством франков и… довольный уехал обратно. Никто, конечно, в СССР не поехал — «поехали» только румынские деньги в карман Агабекова…

Но, как человек «добросовестный», Агабеков, через некоторое время, послал в сигуранцу фотографию одного из своих знакомых. В препроводительном письме он извещал сигуранцу, что лицо, изображенное на карточке, и выехало в СССР. В действительности это был Н., ни в какую Россию не ездивший. Жил и живет в Брюсселе, не подозревая, что его карточка фигурирует в архиве румынской полиции. Но деньги, выданные Агабекову румынским агентом, были настолько крупны, что позволили Агабекову сделать предварительные затраты для создания страшных «резидентов» ГПУ.

Так как румыны хорошо знали почерк Агабекова, «донесения», получаемые им будто бы из Москвы, по его указаниям переписывались, в основном — химическими чернилами, Думбадзе. Он же через своих знакомых достал в Варшаве несколько почтовых конвертов с польскими штемпелями, в которые вкладывались сфабрикованные в Брюсселе «донесения» из СССР, переправлявшиеся затем в Румынию. Одновременно Агабеков вербовал сам, по телефону, и через подставных лиц подходящих ему людей, одного из которых, «молодого эмигранта, авантюриста, соблазнившегося ежемесячным жалованием в полторы тысячи франков», послал нелегальным «резидентом ГПУ» в Румынию, а другого — в Париж.

«Во время вербовки этих агентов и посылки им инструкций Агабеков, — пояснял Бурцев, — несмотря на свою осторожность, дал в руки Думбадзе много бесспорных, уличающих его, документов»:

Когда эти документы были у Думбадзе, он, не говоря об этом Агабекову, раскрыл глаза посланному им в Париж резиденту, еще не уехавшему из Брюсселя, и доказал ему, что он, так охотно пожелавший работать с ГПУ, в данное время работает не с ГПУ, а только с Агабековым, который готовится его предать для личных своих целей. Тогда же Думбадзе попросил меня приехать в Брюссель… Агабеков не хотел признавать предъявленных ему обвинений, но документы ясно доказывали его провокацию. Затем у меня же в отеле состоялась очная ставка Думбадзе с Агабековым в присутствии некоторых членов брюссельской колонии. Для всех присутствующих провокация Агабекова была вне сомнения. Он, если и не признавал обвинений, то в сущности и не настаивал на своей невиновности…[1212]

Бурцев корил себя в том, что ошибся в Агабекове, который, являясь, по его определению, «типичнейшим чекистом» и, в полном смысле слова, «человеком крови», жившим в период своей работы в ГПУ вне норм общечеловеческой морали, то есть «обманом, убийством и провокациями», остался таковым и за границей. Впрочем, после опубликования разоблачительной статьи в газете «Общее дело», Агабеков, как вспоминал Бурцев, обиженно упрекал его: «Зачем Вы меня обвинили, да еще вынесли это на страницы печати. Ведь я имел в виду обвинить большевиков и тех, кто с ними работает…»[1213]

Но, дискредитировав себя, Агабеков в поисках денег пустился, что называется, во все тяжкие, не гнушаясь финансовыми аферами и откровенным криминалом. В октябре 1935 г. его арестовали по делу бандитской шайки из двенадцати «воров-взломщиков и подделывателей ценных бумаг», которое слушалось в марте 1936 г. в одной из исполнительных камер уголовного суда Брюсселя. Причем вместе с Агабековым на скамье подсудимых оказался еще один выходец из России (правда, фламандского происхождения) — Николай Ванвикенруа, ранее уже приговаривавшийся за кражу к тюремному заключению. Суть дела, как сообщали бельгийские газеты, заключалась в том, что в ночь на 27 апреля 1934 г. преступники ограбили квартиру биржевого маклера Ришара Боннамо, из сейфа которого были похищены ценные бумаги (в количестве 327 акций) и почтовые и гербовые марки на крупную сумму. Обвинение считало, что Агабеков и Ванвикенруа принимали в разбое непосредственное участие: у обоих полиция обнаружила похищенные акции.

Но Агабеков не ограничился одной кражей и в ночь на 30 марта 1935 г. вместе с несколькими подельниками совершил еще три — в магазине «Фо-сика», откуда были украдены 20 фотоаппаратов и 17 стило, и в обществе «Мютюалите Эндепандан» и помещении «Национальной федерации перестрахования комбатантов», где в общей сложности были похищены еще 103 акции. Шайка совершила и ряд других краж, а ее преступная деятельность продолжалась вплоть до осени 1935 г., то есть до ареста налетчиков, трое из которых оказались к тому же рецидивистами. Помимо участия в воровстве, Агабеков обвинялся также в подлоге, однако, благодаря, видимо, заступничеству влиятельных покровителей, был осужден лишь за хранение краденых ценных бумаг, отделавшись, по сути, только легким испугом.[1214]

Но арест, судебный процесс и газетная шумиха привели не только к окончательному разрыву и разводу Агабекова с вернувшейся на родину Изабел, но и скомпрометировали его перед спецслужбами Бельгии, Болгарии, Великобритании, Германии, Голландии, Румынии и Франции, агентом которых он успел стать. Поэтому 4 сентября 1936 г. отчаявшийся Агабеков отправил покаянное письмо в Москву! Сообщая некоторые, известные ему, сведения о деятельности зарубежных разведок, он заявлял:

Моим единственным желанием сейчас является хоть немного умалить тот вред, который я принес Советской власти своим предательством. Этим документом я, видимо, отдаю себя вполне сознательно на Ваше усмотрение, и, как бы суров ни был Ваш приговор, я ему подчинюсь беспрекословно. Но я просил бы только одного, это умереть на работе. Умереть с сознанием, что я принес хоть какую-нибудь пользу своей Власти и своей Родине.

И далее постскриптум:

Дадите ли мне возможность быть Вам полезным или нет, нисколько не изменит моего решения, высказанного здесь. Разница лишь в том, что в первом случае я буду помогать Вам регулярно, а во втором я буду ждать случая, чтобы нанести наибольший удар по врагам Сов<етской> Власти.[1215]

Но, как сообщают биографы Агабекова, запоздалое покаяние осталась без ответа, и в декабре 1937 г. был подготовлен новый план ликвидации предателя, который, наконец, сработал во время его нелегального приезда в Париж. Туда бывшего чекиста заманили, видимо, очередным авантюрным проектом, обещавшим большие деньги. Во всяком случае, в мае 1938 г. Агабеков неожиданно появился у Бурцева, объяснив свой визит безотлагательным и важным делом:

Обстановка не подходила для немедленного разговора. Агабеков пригласил меня придти в какой-то отель около Лионского вокзала. Не доверяя этому человеку, я отказался идти к нему на квартиру и предложил встретиться на одной из станций метро. «Не можем же мы говорить на улице», — возразил Агабеков.

«Оттуда мы отправимся в какое-нибудь кафе по моему выбору». Он согласился. Через час мы встретились в метро Сен-Мишель. Поднялись по лестнице, а затем я повел его в одно из кафе. Я был убежден, что никакой ловушки мне тут нет и что мы можем говорить совершенно спокойно.

Агабеков сообщил, что завязал сношения с очень важными чекистами из Москвы. «Они обещали передать мне для опубликования чрезвычайно важные сведения. Согласны ли вы этим заняться и использовать материалы, которые я вам достану?»

Предложение было соблазнительным. Но я ответил, что сделаю это с величайшим удовольствием только в том случае, если буду убежден в подлинности документов и в точности сообщенных сведений. После долгого разговора с Агабековым я сказал ему: «А не думаете ли вы, что чекисты подготовляют для вас ловушку? Один раз они вас уже пытались затащить к себе на борт парохода».

Агабеков с горделивой улыбкой сказал: «Ученого учить. Я не таких еще обманывал». В этот вечер мы условились о дальнейшем плане действий. Было условлено, что через день Агабеков известит меня о том, как идет его работа. А затем он либо сам приедет во Францию, либо назначит мне день, когда я должен буду приехать к нему на свидание в Бельгию.[1216]

Но после разговора с Бурцевым, содержание которого тот сообщил некоторым из своих друзей, Агабеков бесследно пропал, и больше его никто не видел. Так и осталось тайной, имел ли новый замысел, о котором он поведал Бурцеву, какую-то реальную основу.

Хотя бельгийская полиция упорно опровергала версию об убийстве Агабекова[1217], не подлежит сомнению, что, исполнив приказ Москвы, чекисты все-таки перехитрили самоуверенного авантюриста. Соблазнившись выгодным предложением, он, по сведениям П.А.Судоплатова, взялся за организацию вывоза драгоценностей, принадлежавших одной богатой армянской семье. Но посредничавший в сделке греческий торговец оказался «ликвидатором» НКВД Пантелеймоном Тахчиановым, который заманил Агабекова на явочную квартиру, заколол ножом и, спрятав бездыханное тело в чемодан, вывез его из Парижа и выбросил в реку. Труп Агабекова так никогда и не нашли…[1218]

Среди высокопоставленных советских чиновников, перешедших в 1930 г. в ряды «невозвращенцев», оказался и вчерашний торгпред СССР в Финляндии, который, пользуясь расположением своих кавказских земляков — кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б) и наркома внешней и внутренней торговли СССР А.И.Микояна[1219] и председателя ЦКК ВКП(б) и наркома рабоче-крестьянской инспекции СССР Г.К.Орджоникидзе, не только жестоко обманул их доверие, но и «прославился» в скандальной криминальной истории…

Сурен Ерзинкян родился 2 февраля 1881 г. в Тифлисе в семье местного священника, который, являясь по происхождению крестьянином известного своим древним монастырем села Ахпат[1220], стал видным деятелем армяно-григорианской апостольской церкви. Его сын тоже получил религиозное образование, но, окончив в 1901 г. Тифлисскую армянскую духовную семинарию (в ней будет учиться и Микоян), уехал в Париж, где поступил на историко-филологический факультет Сорбонны. А, так как юноша явно не торопился на родину для исполнения своего воинского долга, в уклонении от призыва ему невольно посодействовал сам верховный патриарх и католикос всех армян Мкртич 1-й (Хримян), который 3 августа 1902 г. обратился с посланием к «благословенному пастырю проживающих в Европе армян епископу Георгию Ютуджиянцу»:

Податель сего, Сурен, сын протоиерея Езника Ерзинкяна, пастыря армянского Ванского собора в Тифлисе, ныне изучает в Европе богословие и уже зачислен в законном порядке в ряды духовных российских армян.

Сим кондаком[1221] патриаршим поручается Вашему преосвященству по представлении перед Вами упомянутого Сурена Ерзинкяна, студента богословия, возвести его в сан архидиакона и выдать ему кондак о рукоположении.[1222]Впрочем, сам Ерзинкян утверждал, что «никогда не был духовным лицом и никакого касательства к церкви не имел», а рукоположение его являлось не более чем фикцией, «обычным бытовым явлением для освобождения от царской повинности».[1223] Поскольку, объяснял Ерзинкян, «в 1902 г., когда призывался, я категорически отказался вернуться в Россию (был студентом в Париже)», отец использовал свои связи и, «проделав целую процедуру формальностей (конечно, не без подложных удостоверений, приходско-попечительских приговоров, кондака и пр. — всего, что полагалось по закону того времени в таких случаях), освободил меня раз и навсегда, по 79-й статье закона, якобы как “диакона” своего собора, от воинской повинности. В этом деле ему помог друг — ктитор[1224] того же собора Исаак Соломонович Бугданов, известный гласный Тифлисской городской думы и председатель воинского присутствия».[1225]

Но, оправдывался Ерзинкян, «никогда никакого идеологического единения и союза я не имел с моим отцом — редактором-издателем реакционноклерикальных органов «Овив» и «Овит»[1226]. Основан журнал в конце 1905 и в начале 1906 гг., когда даже меня не было в России; я был тогда студентом Сорбонны. Вернувшись из Парижа домой, я потребовал от отца закрыть свой журнал и, когда он не согласился, уехал навсегда из дому, прервав всякие сношения с отцом. Был в ссоре целых семь лет и, по просьбе матери, “помирился” за два дня до его смерти». Отец скончался летом 1917 г., но многолетняя ссора не помешала сыну оставаться на иждивении «клерикала».[1227]

Хотя Ерзинкян указывал, что в 1903–1907 гг. «принимал участие в большевистской студенческой организации», реальным опасностям революционной борьбы он предпочел учебу в Швейцарии, где продолжил образование на юридическом факультете Женевского университета. Правда, Ерзинкян гордился, что в 1905–1906 гг. «дрался и судился с “лидерами” специфизма», то есть Армянской социал-демократической федерации[1228], которые, ссылаясь на «специфические условия каждой нации», как и руководители Бунда, отстаивали принцип федеративного построения РСДРП по национальному признаку. Но Ленин заклеймил «спецификов» как «бундовскую креатуру», «шайку литераторов-дезорганизаторов» и «подонков женевского болота»[1229], а Ерзинкян обрушился на них в прокламации «Ответ третейского суда Михаилу Богдатьеву, Газару Тер-Газаряну и Ко»[1230].

После окончания в 1912 г. юридического факультета Ерзинкян «остался приват-доцентом там же, при университете», предполагая «заниматься профессорской научной работой». Но в мае 1914 г. он приехал в Тифлис, чтобы повидаться с родными, и застрял в России из-за разразившейся первой мировой войны. Надеясь на ее скорое завершение, Ерзинкян рассчитывал, что уже через пару месяцев вернется в любимую Женеву. Увы, война затягивалась, и ему пришлось не только искать заработок, но и подтверждать свой швейцарский диплом, для чего до весны 1917 г., представляя несколько журналов по юриспруденции, вчерашний «приват-доцент» окончил «экстерном в Москве гимназию и юридический факультет».[1231]

«Февральская революция, — признавался Ерзинкян, — меня абсолютно не тронула. Парламентский строй меня не увлек. Я стремился пробраться в Швейцарию».[1232] Вообще он признавался, что если бы не Октябрьский переворот, то стал бы «университетским работником где-нибудь за границей», «влез в науку, а не большевизм»[1233]. Но вместо тихой Женевы 36-летний Ерзинкян попал в бурлящий революционный Тифлис, где, устроившись помощником присяжного поверенного, в мае-июне 1918 г. официально вступил в партию. Вынужденный бежать в советскую Россию в связи с оккупацией Грузии немецкими войсками, он вернулся в Тифлис в марте 1919 г. и, «исключенный меньшевиками, как большевик, из сословия присяжных поверенных», работал секретарем редакционно-издательской комиссии при подпольном Кавказском крайкоме РКП(б).[1234]

Укрывшись в сентябре в родовом селе Ахпат, оказавшемся тогда на территории Лорийской «нейтральной» зоны[1235], Ерзинкян председательствовал в исполкоме ее «самочинного» совета крестьянских депутатов и уездном комитете партии, издавал газету «Голос дорийского крестьянства» (вышло пять номеров) и даже командовал вооруженным отрядом, отбиравшим землю у помещиков. В конце концов смелого армянина схватили и заключили в Метехский тюремный замок, но уже в мае 1920 г. он вышел на волю по условиям недолговечного мира, заключенного между РСФСР и Грузинской демократической республикой. Высланный из ее пределов, Ерзинкян обосновался в накануне советизированном Баку, где руководил Кавказским отделением Российского телеграфного агентства и Азербайджанским государственным издательством. В конце того же лета он приехал в Москву как представитель издательской комиссии при ЦК КП(б) Грузии и, ходатайствуя 31 августа о предоставлении «небольшой субсидии» основанному им «Социалистическому издательству», горячо убеждал ЦК РКП(б):

Я еще раз прошу дать мне материальную возможность расширить и поставить на должную высоту мое издательское дело, дабы мы могли использовать в нужной мере все легальные возможности для создания и распространения на Кавказе партийно-советской, на вид — невинной, литературы, значение которой громадное и не всегда достаточно оценивается многими нашими товарищами в Закавказье.[1236]

Получив «материальную помощь» и вернувшись в ноябре в Тифлис, Ерзинкян организовал издание армянской газеты «Кармир астх» («Красная звезда»), которая после советизации республики в феврале 1921 г. стала органом ЦК компартии, Ревкома и ЦИК Грузинской ССР. Назначенный ответственным редактором правительственного официоза, он занял также должность полпреда Армянской ССР, но 1 ноября президиум Кавбюро ЦК РКП(б) посчитал «необходимым исключение тов. Ерзинкяна из партии»[1237], и позже тот пояснял:

За резкую статью против меньшевиков в 1921 г. в редактируемой мной в Тифлисе «Кармир Астх» был на 10 месяцев исключен из партии и вновь восстановлен по ходатайству Заккрайкома, имея в виду <мои> революционные заслуги.[1238]

В дальнейшем Ерзинкян, использовавший псевдонимы «Лорян», «Ком-грич» (т. е. коммунистическое перо), «Ахпатеци» (т. е. житель Ахпата), «Ахпат-Лорян», «Маро», «Мароян», «Марсарян», «Саро», «М.Сароян», «Сармарян», «Е.Сурен» и т. д., всего — более сорока[1239], оставался главным редактором газеты «Кармир Астх», переименованной в 1923 г. в «Мартакоч» («Боевой призыв»). Хотя в январе 1925 г. Ерзинкян был переведен в Баку, где, возглавив армянское издание республиканского официоза — газету «Коммунист», основал Дом армянского искусства[1240] и выпустил по одному номеру литературных журналов «Айартун» и «Вышка», уже в 1926 г. он вернулся в Тифлис. В последующие несколько лет Ерзинкян редактировал газеты «Заря Востока», орган крайкома, и «Мартакоч», состоял директором Закавказского телеграфного агентства.

В этот же, «кавказский», период увидели свет с десяток брошюр и книг Ерзинкяна, выходивших под псевдонимом «Е.Сурен» на армянском языке, в том числе: в 1923 г. — «Литературно-критические статьи»[1241] и «Красный Ах-пат (1902–1923)» (оба издания отпечатаны в типографии «Саро-Маро»), в 1925 г. — «На литературном фронте» и «Жан Жорес: жизнь и деятельность», в 1926 г. — «Кающаяся армянская интеллигенция», в 1927 г. — «На литературном фронте»[1242], «Две точки зрения по вопросу об армянских общинах», «Из прошлого революционной эмиграции и студенчества», «Сурен Спандарян: несгибаемый большевик», «Аршак Зурабян (его роль в рабочем движении Закавказья)».[1243]

Но, увы, столь, казалось бы, успешно складывавшаяся карьера партийного литератора рухнула в одночасье! Ерзинкян, взбешенный «гнусной клеветой» о своем «рукоположении в архидиаконы», которую «возводил» на него сам первый секретарь ЦК КП(б) Армении А.Г.Иоаннисян, припомнил ему участие в «банкете» с пением «Боже, Царя храни!», устроенном в 1916 г. «дашнаками и царскими генералами» в честь посетившего Эривань поэта В.Я.Брюсова. О данном эпизоде рассказывалось в фельетоне «Две тенденции», который, появившись в феврале 1927 г. в газете «Мартакоч» (№ 26–31) за подписью «Е.Сурена», стал предметом длительного партийного разбирательства. В июле того же года Иоаннисян был снят с должности, и Ерзинкян, ставя это себе в заслугу, впоследствии писал:

Гнусная кампания, будто я когда-либо в действительности был церковнослужителем, не впервые выдвигается контрреволюционерами-дашнаками, известным армянским черносотенцем-публицистом Давидом Анануном и его покровителями из наших рядов — бывшим секретарем компартии Армении Ашотом Иоаннисяном и его кликой, использовавшими против меня вышеизложенное обстоятельство моего освобождения от царской воинской повинности. Я вел с 21 по 27 год, целых 6–7 лет, борьбу против наших национал — коммунистов (внутрипартийных спецификов), то есть Ашота Иоаннисяна и его клики. Они не раз ставили этот вопрос и снова ставят его из мести, так как мое разоблачение их двурушничества немало способствовало отстранению от руководства этой комнационалистической теплой компании, идеолог которой, будучи учителем Эчмиадзинской духовной академии и сотрудником католикосского «Арарата», еще в 1916 г. в общественных клубах, стоя, подтягивал известное «Боже, царя храни!» Мною исписаны два тома о них, о национал-специфическом руководстве, под заглавием «Наши разногласия»[1244](том 1-190 страниц, том 2 — 240 страниц). Во втором томе я между прочим открыто ответил Ашоту Иоаннисяну на его клевету о моем «церковном служительстве».[1245]

Но уже 20 октября 1927 г. партколлегия Закавказской краевой контрольной комиссии ВКП(б) постановила:

Ввиду того, что документальными данными опровергается возведенное на т. Иоаннисяна обвинение, считать его реабилитированным.

Тт. Макинциану[1246] и Ерзинкяну объявить выговор, первому — за дачу неправильных сведений, второму — за помещение в прессе статьи, основанной на непроверенных слухах.[1247]

В наказание за свою оплошность Ерзинкян был снят с партийнолитературной работы и откомандирован в Москву в распоряжение ЦК ВКП(б).

Рассмотрев 3 февраля 1928 г. «просьбу НКТорга об освобождении от работы торгпреда в Финляндии т. Трифонова В.А. и утверждении торгпредом т. Ерзинкяна С.Е.», Секретариат ЦК постановил: «а) Удовлетворить, б) Внести на утверждение Оргбюро и Политбюро».[1248] Возражений со стороны Оргбюро не последовало, и 9 февраля Политбюро санкционировало предложенное Микояном назначение, которое 17 февраля провели через Совнарком СССР.

Приехав в Гельсингфорс[1249], новоиспеченный торгпред смело взялся за незнакомое дело, но, как докладывал в апреле 1929 г. член комиссии НК РКИ Абезгауз, при обследовании советских учреждений в Финляндии выяснилось, что Ерзинкян — «коммерсант плохой» и «работы торгпредства не знает». Он, по мнению инспектора, «не сумел по-деловому связаться с фирмами и, увлекшись режимом экономии, занялся мелочными вопросами переустройства комнат, перегородок, пересаживания <служащих> и т. д., на что убивал все свободное время в ущерб изучению и охвату своей оперативной работы».[1250]

Помимо этого между торгпредом и его замом А.Л.Банквицером, с одной стороны, и полпредом С.С.Александровским, с другой, возникла «типичнейшая склока», выразившаяся во «взаимном игнорировании друг друга, постоянной травле» и «дискредитации на почве несерьезных мелких недоразумений и личного самолюбия». Например, «когда т. Александровскому где-то пришлось официально заявить, что торгпред является “коммерческим атташе” при полпредстве, или когда т. Банквицера, кажется, не на тот стул посадили на банкете, а на другой вовсе не пригласили, и т. д., - на этой почве поднялась склока». Причем, несмотря на искреннее стремление полпреда «оздоровить» столь ненормальные отношения, Ерзинкян и Банквицер ответили ему «полным бойкотом».

Но в Москве посчитали, что в конфликте виноват Александровский, который не сработался и с предыдущим торгпредом. Еще в ноябре 1927 г., жалуясь, что Трифонов игнорирует полпредство как «ненужное, никчемное, бюрократическое учреждение», Александровский сетовал, что торгпред избегает его, проявляет враждебность и отказывается от участия в приемах, ибо не имеет, мол, времени на такие «пустяки». Александровский характеризовал Трифонова «почти пещерным человеком», который «никуда не ходит, не посещает обычных приемов, чаев и т. д., не поддерживает никаких индивидуальных знакомств», и «все у него построено на деловых отношениях в четырех стенах его кабинета». Поскольку в своих письмах от 5 декабря 1927 г. и 5 января 1928 г. Александровский указывал, что поведение торгпреда становится просто невыносимым, и, ставя в категорической форме вопрос о его отзыве из Финляндии, грозил в противном случае подать в отставку, самоучку Трифонова (бывшего слесаря) сменил блестяще образованный Ерзинкян (юрист и журналист), но, увы, характер у него оказался не лучше…[1251]

Обладая большим самомнением, Ерзинкян, сетовал Абезгауз, «мелочен, не терпит критики», падок на женщин («скомпрометировал себя в глазах всего аппарата интимной связью с женой заместителя торгпреда») и «всячески афиширует свои якобы громадные связи в центре с “большими людьми”, особенно с тов. Микояном». В свою очередь Банквицер[1252] — «нервный, больной, неуравновешенный, обращаться со служащими не умеет, раздражает их своей высокомерностью», «занимается интригами, склоками, большой болтун», и «всегда кичится именем Серго <Орджоникидзе>, что он с ним работал на фронте и… может любой вопрос поставить в ЦКК». Кроме того, коллектив торгпредства был «деморализован» начавшимся сокращением штатов, которое Ерзинкян осуществляет «путем вызова к себе сотрудников с немедленным откомандированием в СССР, не давая им даже опомниться»: в 1928 г. из 70 служащих уволили 33, в 1929 г. — еще 12, что способствовало развитию «подхалимства, наушничества, угодничества и страха перед начальством».[1253]

Но в резолюции бюро «землячества», принятой по докладу торгпреда в январе 1929 г., говорилось лишь о достигнутых успехах — «жесткой рационализации» аппарата с очищением его от «сомнительных антисоветских элементов», экономии валютных средств за счет борьбы с посредничеством, снижении накладных расходов на 43 %, сокращении наполовину арендуемых площадей и т. д.[1254]

Сам Ерзинкян весьма гордился результатами своей деятельности и 19 февраля с энтузиазмом докладывал Молотову и Орджоникидзе: «Мне пришлось сократить аппарат Торгпредства почти на 60 %: было 57 сотрудников (штатных и внештатных) — оставлено только 25, транспортную часть с 12-ти свел до 4-х, обслуживающий персонал с 11-ти доведен до 6-ти».[1255]Правда, Ерзинкян сокрушался, что, проводя курс на снижение «аппаратнонакладных расходов», он столкнулся с глухим сопротивлением партийной ячейки (состоявшей из 20 коммунистов, в том числе 10 в полпредстве, 8 в торгпредстве и конторе уполномоченного Нефтесиндиката и 2 жен-«домохозяек»). Указывая на «оппозицию» своим планам по сокращению численности аппарата, Ерзинкян жаловался начальству:

Если Вы просмотрите протоколы нашего бюро ячейки (они наверно сохраняются в БЗЯ), то увидите, что не раз ставился на бюро вопрос «об эксплуатации труда в Торгпредстве» — в то время, как годами у нас в учреждении сидели десятками лодыри и паразиты; о моем «военном коммунизме в Торгпредстве» — за беспощадное выметание всех ненужных и вредных для работы элементов; о моем «игнорировании общественных организаций» — когда месткому не удавалось навязать сверхурочные часы или восстановить сокращенные должности.

Возмущаясь, что почти 90 % заграничных работников, которым «хочется отдохнуть, хочется лечиться, хочется одеться, хочется спокойно и сытно жить», «тепло проводят свои дни и годы за границей», Ерзинкян считал необходимым «покончить с той установившейся традицией и подходом, что работа в Торгпредстве и Полпредстве есть просто отдых и лечение, нечто вроде курортно-санаторного приятного времяпрепровождения», ибо, негодовал он: «Я поснимал более 40 человек за 9 месяцев, и, за очень редким исключением, возврат свой в СССР они считали несчастьем для себя, чуть ли не целой катастрофой».

Но первыми кандидатами на сокращение оказывались именно те, которые имели смелость возражать торгпреду. Поэтому одна из служащих, Л.А.Гелле, подвергавшаяся, по сведениям ИНО ОГПУ, «неоднократным преследованиям Ерзинкяна», была уволена им в день отъезда ее в отпуск в Ригу, после чего стала невозвращенкой. Другому служащему, товароведу А.Б.Михальскому, направившему в НК РКИ заявление с описанием существующих в торгпредстве порядков, Ерзинкян угрожал «ссылкой на Соловки», из-за чего тот при увольнении также отказался от возвращения в Москву.[1256] О «невыносимой» атмосфере, установившейся при Ерзинкяне, свидетельствовало и перлюстрированное чекистами письмо «сокращенного» им заведующего экспортным отделом, бывшего торгпреда СССР в Польше и Италии, беспартийного С.Г.Горчакова:

Самодурство, сумасбродство, самодержавный произвол, беспринципность, безудержность и разнузданность (фаворитка, спихивающие друг друга фавориты, беспрерывные мелкие интриги), атмосфера глухой склоки — вот яркие выпуклые черты обстановки здешней работы… Я всегда с большим трудом расстаюсь с делом, но в этом случае реакция у меня значительно слабее, то ли от того, что слишком уж непереносима создавшаяся обстановка, подобной которой я одиннадцать лет не наблюдал…[1257]

Инспектор Абезгауз считал, что Ерзинкян «создал вокруг себя штат малопригодных для дела, но “послушных” сотрудников» (вроде заведующего транспортной частью, в прошлом — коменданта Смольного и Кремля, П.Д.Малькова) с приближением к себе одних, получавших «подачки в виде повышения оклада», и ущемлением других, из-за чего, например, товаровед И.Таубман, самостоятельность и прямота которого раздражали начальство, был «сослан» в Выборг в качестве торгового агента. Хотя Абезгауз считал целесообразным сменить весь руководящий состав торгпредства (а при обсуждении выводов комиссии НК РКИ на партсобрании Ерзинкян обругал инспектора «законченным мерзавцем»!), Москва ограничилась лишь отзывом Банквицера и Малькова, покинувших Финляндию в сентябре.[1258]

Но еще в конце мая 1929 г. в Гельсингфорсе появился новый полпред СССР в Финляндии И.М.Майский — старый политэмигрант и уже опытный дипломат, служивший ранее советником в лондонском и токийском полпредствах, но имевший весьма серьезный «изъян» в партийной биографии. В прошлом — меньшевик, член коллегии министерства труда «буржуазного» Временного правительства и управляющий ведомством труда «белогвардейского» Комитета членов Учредительного собрания (т. н. «самарской Учредилки»), Майский вступил в большевистскую партию только в 1921 г.

Отправляясь в Финляндию и зная о плохих отношениях, сложившихся у Александровского с Ерзинкяном, Майский поставил себе целью «принять все меры к изживанию подобной ненормальности и к налаживанию с торгпредом дружной и согласованной работы». Тем более, что Микоян, который принял Майского накануне его отъезда из Москвы, тоже говорил о необходимости ликвидировать «гражданскую войну» между полпредством и торгпредством, пообещав со своей стороны «повлиять» на земляка.[1259] И действительно, сообщая ему 17 мая о встрече с Майским, нарком предлагал Ерзинкяну «провести черту за всеми теми ненормальностями, которые были в отношениях между торгпредом и полпредом до этого, и начать дружную работу, взаимно помогая друг другу, информируя и постоянно сохраняя необходимый деловой контакт…».[1260]

Позже Майский уверял, что прилагал максимум усилий для налаживания добрых отношений с торгпредом: «Я был чрезвычайно осторожен в своих шагах. Я тщательно избегал чем-нибудь задеть самолюбие т. Ерзинкяна. Я иногда пренебрегал даже собственным самолюбием для того, чтобы мелочами не осложнять наших отношений. И первый период как будто бы я имел успех».[1261]

Но уже к началу осени 1929 г. отношения с торгпредом безнадежно испортились, о чем в письме от 4 ноября, с пометками «совершенно секретно» и «только лично», полпред уведомил члена коллегии НКИД Б.С.Стомонякова. Он жаловался, что Ерзинкян «бойкотирует» землячество и, несмотря на инструкцию БЗЯ, обязывающую полпреда и торгпреда принимать участие в партсобраниях, упорно их игнорирует. Ерзинкян, сокрушался Майский, «не был даже на том заседании землячества, где обсуждался вопрос о деле Беседовского», а на вопрос секретаря партбюро о причине неявки торгпреда, заявил, что «никто не может заставить его ходить на те собрания, на которые он не считает нужным ходить».

Но из приватной беседы выяснилось, что Ерзинкян просто «обиделся»: бюро ячейки не согласовало с ним, когда и в какой очередности будет заслушивать доклады оперативных отделов торгпредства. «Я лично, — пояснял Майский, — долго убеждал т. Ерзинкяна успокоиться, не обращать внимание на мелочи, не нарушать земляческую дисциплину и не вносить разлад в нашу спокойную товарищескую атмосферу. Мои убеждения, однако, не пошли впрок: т. Ерзинкян волновался, кричал, что никого не боится, что ему на всех наплевать и т. д.».

Отзываясь о торгпреде как о человеке «вообще крайне неуравновешенном, резком, самодурном», ибо «сегодня никогда нельзя знать, что он сделает завтра», Майский предупреждал, что Ерзинкян стал все больше сторониться общественной жизни, «замыкаться, неизвестно куда исчезать»:

По характеру он вообще человек малообщительный, сугубо подозрительный, колючий, что, впрочем, как-то странно уживается в нем с большой болтливостью там, где не надо. Он, например, страшно неконспиративен в разговорах по телефонам, в разговорах со своими сотрудниками, иностранцами и пр. К секретности шифровок он тоже относится весьма легкомысленно: забывает их на столах, разбрасывает и т. д. Торгпредскому шифровальщику т. Глазкову с ним прямо мука.

Но все-таки раньше т. Ерзинкян поддерживал известный контакт с другими товарищами. Жил он на одной квартире со своим заместителем т. Банквицером (до его отъезда в Москву), заходил ко мне, присутствовал на заседаниях бюро и землячества. Теперь же, параллельно с бойкотом организации, он как-то совсем уединился: встречался только с одним — двумя беспартийными спецами, земляков почти не видел (тем более, что почти со всеми торгпредскими земляками он в плохих отношениях), ко мне тоже перестал ходить. Изредка мне удавалось только затащить его к себе, буквально на аркане, да и то ненадолго.

Наши деловые отношения с т. Ерзинкяном, которые никогда не были особенно легкими в силу указанных особенностей его характера, тоже стали осложняться. У нас, например, существует условленное свидание раз в неделю для обсуждения различных дел, — т. Ерзинкян последнее время норовит, под всякими предлогами, от него уклониться. Мне часто бывают нужны те или иные материалы о работе торгпредства, — т. Ерзинкян всегда их обещает и почти никогда не дает.

Но существовало еще одно деликатное обстоятельство, заставившее Майского написать Стомонякову, а именно «странная близость», обнаружившаяся как раз в сентябре-октябре 1929 г. между Ерзинкяном и финской гражданкой Арвидой Эрола — «бывшей артисткой Мариинской оперы в Петрограде, женщиной уже бальзаковского возраста, но еще эффектной и красивой»[1262], из-за который торгпред совершенно, что называется, потерял голову.

Помимо чрезмерного самолюбия, обидчивости и весьма неуравновешенного характера, Ерзинкян был непостоянен в любви и легко поддавался женским чарам, сыгравшим, увы, отнюдь не последнюю роль в его последующих злоключениях. Еще до поездки за границу торгпред обзавелся четырьмя детьми от трех женщин, и, став впервые отцом еще в 1916 г., ежемесячно посылал по 40 руб. некоей даме по фамилии Бромберг на содержание их общего ребенка, жившего с матерью в Ленинграде. Ерзинкян платил также алименты своей первой жене (родной сестре архитектора Каро Алабяна, еще с юности дружившего с Микояном), которая, родив в 1920 г. близнецов — Capo и Маро[1263], трудилась главным санитарным врачом в Звенигороде.

Следующей подругой любвеобильного кавказца стала юная Доротея Меграбьян — дочь тифлисского священника, которая, работая в 1923–1925 гг. бухгалтером в редакции газеты «Мартакоч», писала стихи, рассказы, и, по ее словам, «кое-что даже печаталось». Новая избранница была на двадцать лет моложе Ерзинкяна и жаловалась на навязанную ей «гаремную» жизнь: «В первый же день нашего сближения он заставил меня бросить работу. Мы уехали в Баку». Доротея переживала, что «лишена возможности общаться с людьми, появляться в театре, на концертах». Муж не отпустил ее даже на похороны матери: «обряд был церковный», а он «находил, что его жена не смеет участвовать в подобных процессиях». [1264]

Откомандированный в октябре 1927 г. в Москву, Ерзинкян рассчитывал, что, получив там новое назначение, дней через десять вернется за женой и их 11-месячной дочерью, вследствие чего оставил семье всего 200 рублей. «Прошел месяц, другой, третий, — вспоминала Доротея, — его не было, и денег не было. За это время я получила от него несколько писем, в которых он описывал свое затруднительное материальное положение. Он писал, что условия работы сложились так, что ему приходится голодать, и я, конечно, как беспредельно преданная жена и друг, верила ему и сама, с грудным ребенком на руках, еле-еле перебивалась».

В феврале 1928 г. Доротея получила от мужа еще 200 рублей и письмо, в котором он сообщал, что назначен торгпредом в Гельсингфорс, но, может быть, поедет туда сначала один, так как хочет «предварительно посмотреть, что за место — Финляндия». Больше писем не было, и Доротея, распродав, по совету Ерзинкяна, всю их обстановку, «довольно скудную», и перебравшись к отцу, в июне заняла деньги и отправилась в Москву, откуда связалась с мужем по телефону.

«Я настаивала на проезд в Финляндию, — поясняла Доротея, — но он заявил, что малейшая моя подобная попытка поведет к разводу. Он убеждал меня вернуться в Тифлис, чтобы сохранить дружеские и супружеские отношения. Он выслал мне 200 рублей на обратную дорогу и обещал в конце августа приехать в Тифлис непременно. До приезда обещал мне присылать ежемесячно от 100 до 150 рублей. Я продолжала еще любить, мне было очень трудно потерять его, и я поверила ему и вернулась обратно в Тифлис».

В июле-августе Ерзинкян прислал жене еще 300 рублей, после чего забыл о ней окончательно: ни на одно из десятка писем, отправленных ему в Финляндию в течение последующих пяти месяцев, он не ответил. Поэтому в декабре 1928 г. отчаявшаяся женщина обратилась в Закавказскую краевую контрольную комиссию с просьбой найти управу на фактически бросившего ее без средств мужа, в связи с чем секретарь Партколлегии ЦКК Ярославский телеграфировал Ерзинкяну: «Вами в Тифлисе оставлена семья (жена и ребенок) в тяжелом материальном положении. Предлагаю Вам немедленно обеспечить семью (ребенка). О результатах сообщить…»[1265]

Но торгпред ответил, что давно уже не живет с Доротеей, с которой, мол, «разошелся еще в 27 г. в сентябре», и не считает ее больше своей женой, хотя, утверждал он, «дочурке, двухлетней Тее, я посылал аккуратно, через каждые 2–3 месяца, по 100–150 рублей». Признавая, что «последний перевод сделан в конце августа (150 р.)», Ерзинкян пояснял, что, «оставляя себе минимально необходимое», распределяет деньги между всеми своими детьми и живущей в Тифлисе 73-летней «старухой-матерью», из-за чего впредь сможет переводить дочери не более 40 рублей в месяц.[1266]

Разрыв с Доротеей объяснялся очередным романом торгпреда, сошедшегося с женой своего заместителя, с которым жил на одной квартире. Ерзинкян настолько подпал под влияние новой подруги, что, по мнению служащих торгпредства, она могла добиться увольнения каждого из них, вследствие чего все перед ней «заискивали». Ерзинкян выполнял любую прихоть «фаворитки», и, когда в Выборге, куда он взял ее с собой в командировку, даме понравилась «обстановка» в конторе торгового агента, мебель эта, негодовал Абезгауз, «тотчас же, по ее капризу, была перевезена обратно, в Гельсингфорс, к ней на квартиру для ее личного пользования».[1267]

Но, расставшись со своей пассией, вынужденной уехать с мужем в Москву, торгпред снова влюбился: Ерзинкяна охватила поистине гибельная для него страсть к финской оперной диве! Арвида родилась 21 июня 1893 г. в Сестрорецке в семье часового мастера Ааро Нисканена, который служил в знаменитой фирме «Павел Буре», являвшейся «поставщиком Двора Его Императорского Величества». Когда дочери исполнилось шесть лет, ее мать умерла, и отец, повторно женившись, привел в дом мачеху. Получив среднее образование в Выборге, 17-летняя Арвида вышла замуж за своего преподавателя Эро Эрола — местного агронома, ставшего известным как поэт и драматург. Обладая хорошим голосом — сопрано, девушка училась в Петербургской консерватории и пела в труппе императорского Мариинского театра, но из-за революции предпочла финское гражданство и, родив в 1919 г. сына Илерми, уехала с ним в Париж для совершенствования вокального мастерства. После возвращения на родину Арвида Эрола выступала в Финском оперном театре и к моменту знакомства с Ерзинкяном находилась уже в состоянии бракоразводного процесса.

Но, признавая, что Эрола «весьма красива и эффектна», Майский предупреждал Стомонякова:

Официально она занимается кой-какой коммерцией, в частности торгует антикварными вещами, являясь представительницей каких-то французских фирм.

Неофициально она является финско-английской разведчицей.

По антикварным делам она имеет отношения с торгпредством. В марте даже ездила по этим делам в Ленинград, хотя нашу визу получила с большим трудом: ей три раза отказывала Москва, и только благодаря особым настояниям торгпреда виза ей была в конце концов дана. Как велика коммерческая выгода, получаемая нами от операций с Эрола, не знаю. Торгпред все время говорит о сделках на сотни тысяч и миллионы рублей, но их пока не видно. Как-то торгпред мне заявил, что за прошлый год Эрола купила товара на 6 тыс. долларов. Может быть.

Так вот за последние шесть недель Эрола почти ежедневно бывает в служебное время у торгпреда и просиживает в его кабинете буквально часами. Иногда торгпред в это время никого к себе не пускает. Иногда, наоборот, в присутствии Эрола ведет все дела торгпредства, принимает доклады от своих работников, дает им распоряжения, инструкции и т. д. Бывает, что в присутствии Эрола он «распекает» провинившихся. Недавно в его кабинете разыгралась возмутительная сцена, когда он с криками и угрозами набросился на шифровальщика т. Глазкова только за то, что тот строго выполнял правила конспирации, предписанные ему законом.

А Эрола в это время сидела в кабинете торгпреда и наблюдала. Вообще эта хитрая разведчица стала какой-то неотъемлемой частью торгпредского кабинета. Она все видит и все знает. Известно ли торгпреду, что Эрола — разведчик? Известно. Не говоря уже о прошлом, я сам его об этом предупредил.[1268]Действительно, в сентябре 1929 г. Ерзинкян обратился к Майскому за визой для поездки Эрола в Ленинград, пояснив, что от этого зависит успех сделки на предметы антиквариата стоимостью до 2 млн. рублей. «Я, — подчеркивал Майский, — отказался выдать визу на месте, но запросил НКИД, присовокупив, что поддерживаю ходатайство торгпреда ввиду крупности сделки».[1269]Хотя Ерзинкян «сильно обиделся», в визе Эрола отказали с указанием на то, что она — «разведчица», но, ознакомившись с шифровкой, взбешенный торгпред заявил Майскому, что «все финские коммерсанты, которые ездят к нам, — тоже разведчики, однако визы они получают».

Правда, через пару дней Ерзинкян снова зашел к полпреду и, довольный, сообщил, что связался по телефону с заведующим Ленинградской конторой Госторга Я.П.Бронштейном, заверившим его, будто «соседи», то есть руководители ленинградского ОГПУ, не возражают против визита Эрола в СССР. Поверив торгпреду, Майский вновь телеграфировал в НКИД о выдаче ей визы, но «на эту шифровку не получил даже ответа».[1270] Так Эрола и не попала в Ленинград, а отношения с торгпредом, сетовал Майский, еще больше испортились:

Несмотря на столь большую внимательность, проявленную мной по его адресу, Ерзинкян с этого момента возненавидел меня и стал мстить мне за Эрола, где и в чем только мог. Он начал избегать меня и перестал ходить на наши еженедельные субботние свидания, где мы обычно обменивались информацией и решали различные текущие дела. Он начал бойкотировать парторганизацию (отказывался приходить на заседания ячейки и бюро), ибо я жил в хороших отношениях с ней. Он отказывался снабжать меня необходимыми сведениями и справками касательно работы торгпредства. Он стал распространять среди беспартийных сотрудников торгпредства самые дикие слухи про меня и мою жену, в частности «по секрету» сообщал то одному, то другому из них, будто бы я требую откомандирования их в СССР за «неблагонадежность» и что только благодаря его, Ерзинкяна, «связям» в высоких кругах они еще до сих пор сидят на месте. Он, не только не согласуя со мной, но даже не уведомляя меня, стал непосредственно, минуя полпредство, обращаться по различным делам в министерства и другие финские учреждения.[1271]

Хотя Ерзинкян, сокрушался Майский, прекрасно знает о негативном отношении «соседей» к Эрола, она по-прежнему «вечно» торчит в его кабинете, из-за чего «получается картина: торгпред бойкотирует организацию, ссорится с земляками, уходит от своих, а одновременно почти ежедневно часами проводит время в обществе финско-английской разведчицы». Предупреждая, что никто в полпредстве не знает о содержании его письма, Майский просил у Стомонякова «доброго совета», что делать и как держаться в такой ситуации, ибо, пояснял он, «всякая моя попытка поговорить на данную тему с торгпредом может иметь самый неожиданный результат, особенно принимая во внимание кавказский темперамент т. Ерзинкяна».[1272]

Извещая Стомонякова о «все возрастающей неприязни» к нему со стороны торгпреда, Майский высказывал опасение, как бы это не привело к каким-либо «нежелательным результатам». И они, конечно, последовали: 2 ноября 1929 г., без всякого предварительного согласования и даже в тайне от полпреда, Ерзинкян устроил пресс-конференцию о будущих советских заказах в Финляндии. «Текст интервью, — жаловался Майский, — не прислан мне до сих пор, хотя со времени дачи интервью прошло уже два дня». Узнав о его содержании из газет, полпред был не только жестоко уязвлен, но и чрезвычайно расстроен, что «такая выигрышная тема, как 10-миллионные заказы СССР в Финляндии, так плохо использована», ибо в интервью торгпреда «есть то, чего не нужно было бы говорить, и нет того, что нужно было бы сказать».[1273]

«Я совершенно отказываюсь понимать, — негодовал Майский, — мотивы, руководившие т. Ерзинкяном в его партизанском выступлении. За все время моего пребывания в Гельсингфорсе я всегда старался вести работу в тесном контакте с торгпредом. Я всегда осведомлял его о всех своих более важных встречах и разговорах, о всех своих сколько-нибудь значительных демаршах». Майский вновь и вновь просил Стомонякова, чтобы Ерзинкяну категорически указали на «абсолютную необходимость согласованной работы с полпредством», ибо, предупреждал он, «я ни за что не смогу отвечать, если каждый советский дипломат в Финляндии станет без моего ведома, на свой риск и страх, давать газетные интервью».

Хотя Майский позвонил Ерзинкяну и попросил его зайти в полпредство для важного разговора, тот, как обычно, пообещал и не явился, а через несколько дней, не предупредив, уехал в Петрозаводск и оттуда в Москву. «Перед отъездом, — возмущался полпред, — он даже не нашел нужным зайти ко мне, попрощаться, информировать, почему и на какой срок едет и кого оставляет заместителем…»[1274] Таковым, как выяснилось, был оставлен новый заведующий экспортным отделом — беспартийный «спец» Н.Р.Кастль, опасавшийся брать на себя ответственность за все, что выходило «за рамки мелкой текущей рутины». Поэтому 2 декабря Майский пожаловался Стомонякову, что торгпредство без Ерзинкяна «вот уже месяц бездействует», из-за чего «невольно создается впечатление о полной несерьезности» советских заказов, а «версия наших врагов о “блефе” как будто бы получает подтверждение».[1275]

Выражая недоумение и относительно самого стиля работы торгпреда, Майский сообщал, что, несмотря на попытку свести его с генеральным директором Национального акционерного банка Юхо Кусти Паасикиви и бывшим министром финансов Ристо Рюти (впоследствии оба станут президентами Финляндии), «т. Ерзинкян как-то странно от знакомства уклонялся». У него, мол, «вообще существует такой взгляд, что торгпредские работники должны сидеть в четырех стенах и дожидаться, пока торговля сама к ним придет, а не искать способов к завязыванию и укреплению живых отношений с фирмами». Только благодаря этому, замечал Майский, «мог получиться такой поистине скандальный факт, что, проработав полтора года в Финляндии, торгпред остался незнаком с директором того самого “Национального Банка” (Паасикиви), который финансирует почти всю торговлю с СССР и в котором мы держим свои деньги».

Умело подрывая деловую и политическую репутацию своего недруга, Майский, конечно, не преминул уведомить НКИД и о присланных ему из БЗЯ документах о принадлежности Ерзинкяна к духовному званию. Вопрос об этом был снова поднят в связи с постановлением ЦКК от 28 августа 1928 г., которая, отменив решение Закавказской контрольной комиссии о «реабилитации» Иоаннисяна, поставила «на вид» ему и Макинциану…«за присутствие на банкете, устроенном дашнаками в Эривани»![1276] Но обиженный Иоаннисян, работавший тогда в Институте К.Маркса и Ф.Энгельса в Москве, пожаловался в ЦКК, что Ерзинкян сам является «не заслуживающим доверия партии элементом — бывшим студентом богословия и архидиаконом армянского собора в Тифлисе, упорно скрывающим от партии свое темное прошлое».[1277]

Для подтверждения своих обвинений Иоаннисян представил фотокопии патриаршего кондака и письма «благословенного пастыря проживающих в Европе армян», который в 1905 г. извещал католикоса: «За семь лет своего епископата рукоположил я в архидиаконы одного лишь тифлисца Сурена Ерзинкяна…»[1278] В этой связи, отменив 16 апреля 1929 г. «постановку на вид тт. Иоаннисяну и Макинциану», ЦКК закрыла их дело ввиду его «давности и невозможности проверить, а также противоречивости показаний», но одновременно поручила Закавказской краевой контрольной комиссии изучение «материала, представленного т. Иоаннисяном в отношении члена ВКП(б) т. Ерзинкяна». Во исполнение сего 12 июля в Москву был послан ответ, что «документы, представленные т. Иоаннисяном в отношении посвящения т. Ерзинкяна в дьяконы, у ЗККК сомнений не вызывают»[1279], и 7 октября следователь ЦКК обратился в БЗЯ с просьбой «опросить Ерзинкяна»[1280], переадресованной в ноябре секретарю землячества и полпреду СССР в Финляндии.

Но Майский, полагая «совершенно неудобным» опрашивать торгпреда в Гельсингфорсе, предупреждал, что в случае, если обвинения подтвердятся, то Ерзинкян «подлежит весьма суровой ответственности», и, мол, «рискованно подымать с ним разговор на столь щекотливую тему за границей, а надо вызвать его для этой цели в Москву».[1281] Решив воспользоваться предъявленным Ерзинкяну обвинением, дабы раз и навсегда убрать его из Гельсингфорса, полпред убеждал Стомонякова, что «по такого рода деликатным делам надо вызывать в Москву»[1282], прозрачно намекая на возможность невозвращенчества торгпреда.

Майский ссылался и на другие, как ему казалось, подозрительные факты: сестра бывшей жены Ерзинкяна неожиданно привезла в Финляндию его детей, живших в Звенигороде, причем близнецов Capo и Маро сорвали с места уже после начала школьных занятий, и, хотя сначала предполагалось, что пребывание их у отца не продлится дольше месяца, вскоре пошли разговоры о том, что они останутся с ним. Помимо этого «странная близость» с «разведчицей» Эрола и покровительство связанным с ней лицам, а также «систематическая линия на замещение всех командных высот беспартийными», что, может быть, замечал Майский, «объясняется просто трудностью для т. Ерзинкяна, при его горячем и автократическом характере, работать с земляками, но возможно, что тут им руководили и какие-либо иные мотивы». Майский указывал, что не считает себя вправе делать «выводы, окончательно порочащие т. Ерзинкяна»:

Я не исключаю возможности, что все отмеченные странности допускают вполне легальное объяснение. Приговор можно выносить лишь после всестороннего рассмотрения дела, а такого рассмотрения пока еще не было. Однако уже сейчас с полной определенностью можно сказать, что все приведенные выше факты (плюс еще ссора т. Ерзинкяна с землячеством, о чем я Вам уже писал) выглядят довольно подозрительно.

В такой обстановке я делаю уже вполне определенный практический вывод — виновен т. Ерзинкян или не виновен, но дальнейшая его работа за границей невозможна. Поэтому я со всей решительностью ставлю вопрос о том, чтобы т. Ерзинкян больше не возвращался в Финляндию. Такое странное исчезновение торгпреда может, конечно, создать здесь некоторую неловкость, но лучше эта неловкость, чем риск каких-либо более серьезных последствий.

Майский предупреждал НКИД, что заранее снимает с себя всякую ответственность за возможные последствия в случае возвращения Ерзинкяна в Гельсингфорс, хотя бы и для сдачи дел. Но Микоян, ознакомившись с переданными ему Стомоняковым «конфиденциальными письмами» Майского о «ненормальных отношениях между полпредом и торгпредом», уже и сам пришел к выводу о необходимости снятия Ерзинкяна и, пересылая в ЦКК полученные из НКИД документы, пояснял Орджоникидзе:

Я не мог сомневаться в правильности фактов, которые сообщает т. Майский, и на основании этих писем пришел к выводу, что нам необходимо отозвать т. Ерзинкяна из Финляндии, хотя должен подчеркнуть, что в отношении его личной честности и преданности партии у меня никаких сомнений не имеется. В деловом же отношении, по свидетельству наших работников, работа торгпредства поставлена неплохо: во всяком случае, имеются значительные улучшения против того, что было до т. Ерзинкяна, — обороты расширены, штаты решительно сокращены и работа улучшена, чего мы не имеем во всех торгпредствах.[1283]

Микоян считал, что Ерзинкян просто «немного зарвался, проявил неосторожность как в отношении бывшей артистки Эрола, так и в случае с интервью», не сумев организовать дружную работу ни с Александровским, ни с Майским. Но, хотя Микоян писал Орджоникидзе, что «пришел к выводу о целесообразности заменить т. Ерзинкяна», он указывал, что в беседе с ним торгпред привел «много фактов, отрицающих факты, сообщенные т. Майским, и таких фактов, мимо которых нельзя пройти». Поэтому Микоян счел необходимым ознакомить Ерзинкяна с…«конфиденциальными письмами» Майского в Москву, хотя, оправдывался нарком, «должен извиниться перед т. Стомоняковым», ибо «заранее не спросил его разрешения, но думаю, что ничего плохого в этом нет».

Полагая, что столь неприятное дело «решать без партийных органов невозможно», Микоян просил Орджоникидзе дать поручение разобраться во всех представленных документах и «в срочном порядке, может быть с вызовом т. Майского из Гельсингфорса, рассмотреть затронутые в письмах щекотливые вопросы».

Понятно, что в личном послании «товарищу Анастасу», от 29 ноября 1929 г., Ерзинкян решительно отрицал «лживые» обвинения Майского и, забыв о своей «любви», с жаром заявлял:

Я утверждаю самым категорическим образом, что торгующая антиквариатом бывшая артистка Мариинского театра Эрола годами путалась в полпредстве и с полпредской публикой до моего приезда туда в 1928 г. Никто другой, как я, получив от наших, заслуживающих доверия, покупателей сведения о ней, предупредил (задолго до приезда Майского), что Эрола связана с финской контрразведкой, что ее отец “работает” в Раяйоках[1284] и пр. Одновременно предупредил всех ответственных работников торгпредства и канцелярию о необходимости быть начеку, когда она появляется в учреждении (а к нам лезет много подозрительных подобных субъектов).

Я впервые обратил внимание (об этом говорил в Москве и с Трилиссером), что делающий темные дела с нашим отделением Нефтесиндиката и ближайший сотрудник и «друг» (так величали его) представителя «соседей» в Финляндии, белоэмигрант, получивший финское гражданство не зря, бывший ярославский купец Кир<илл> Павл<ович> Бутузов ведет двойную игру и «свой» человек в финской контрразведке.

Я предупреждал также, что любовник известной эстонки Вуолиоки[1285](почему-то она пользуется особым вниманием полпредства), бывший британский морской атташе в Петрограде при Бьюкенене[1286], Гранфельд близко связан с английской контрразведкой и что систематическое посещение им финско-советской границы и Ладожского побережья ловко прикрывается лесными делами эстонки Вуолиоки. Я весьма отрицательно относился к неоднократным визитам Майского (с ночевкой на 2–3 дня) в имение к “бывшему и будущему дипломату” Гранфельду.

Майскому следовало бы давно (и я советовал ему) избавиться от своей квартирной финки-прислуги, молодой и красивой, Хилии, которая недавно только снята (ясно, что была связана с финской охранкой). Радикально очистив от финнов торгпредство (недаром меня одно время считали “финноедом”), я добиваюсь замены всех своих курьеров и уборщиц нашими земляками…[1287]

Правда, став невозвращенцем, Ерзинкян будет утверждать прямо противоположное (!), то есть представлять себя едва ли не единственным защитником служивших в торгпредстве финских граждан, о чем тогда же напишет в эмигрантской газете:

Чека находила, что я не выполняю ее оперативных заданий через аппарат торгпредства, не снимаю с работы всех финнов, которые, без исключения (коммунисты или беспартийные), считались на службе <охранки>; не увольняю, несмотря на настояния Майского и Красовского[1288], якобы «провокатора» финна П.Янне, а на самом деле — ценного работника; не сокращаю другого, якобы тоже «провокатора», финна Мартикайнена, ценного работника транспортной части, близкий родственник которого, тоже Мартикайнен, был арестован в Сов. России по подозрению в шпионаже в пользу Финляндии[1289]; не откомандировываю в Сов. Россию товароведа И.Таубмана, якобы связанного через машинистку Нефтесиндиката Калануцкую с финской охранкой; отказываюсь того или иного финна перебросить «по делам торгпредства» в Белоостров или Петербург, чтобы там, по известной чекистской терминологии, «пришить какое-нибудь дело»; не кормлю из средств торгпредства вредных торгпредству, но полезных для Чека, «добрых людей» из финнов или кое-кого из русских провокаторов, и т. д. Вот, в общих чертах, некоторые из оснований моей «связи с финско-английской контрразведкой».[1290]

Но в письме от 29 ноября Ерзинкян горячо убеждал Микояна в том, что, «выбросив из торгпредства всех мало-мальски ненадежных и подозрительных типов», создал «в высшей степени сплоченный и работоспособный аппарат», в котором царит, мол, «прекрасная товарищеская атмосфера для деловой работы», а всякая «попытка верхушки полпредства привить склоку получает должный отпор». Впрочем, торгпред не только защищался от «наветов», но и сам переходил в наступление, обличая, конечно, «меньшевизм» полпреда: Утверждаю, что я был на докладе Майского о Беседовском и привел с собой директора нашего банка в Стокгольме Маргулиса, прервав с ним совещание о наших финансово-коммерческих операциях. Но вскоре ушел к себе, так как, несмотря на всю ура-коммунистическую фразеологию, от доклада Майского, по обыкновению, воняло гнилым меньшевизмом, и я не хотел выступать по такому вопросу и дискредитировать его, — тем более, что он и без того считается у нас и в финских кругах «липовым большевиком»: наши беспартийные не величают его иначе как «бывший меньшевик», а в финской прессе с особым удовольствием в первый же день его назначения (до приезда Майского в Финляндию) было отмечено, что он — «бывший меньшевик, культурный человек».

На докладе о Беседовском необходимо было подчеркнуть и поставить со всей большевистской прямотой, что измену несут нам чуждые, втершиеся в партию, интеллигенты-мещане, выходцы из меньшевистской и эсеровской партий, и что наша большевистская дипломатия только тогда будет в надежных руках, когда она будет представлена самим рабочим классом, подлинными пролетариями на ответственных постах (полпред, секретарь, консул и пр.) и что нельзя орабочить НКИД курьерами. Это мое большевистское убеждение, но этого нельзя было сказать, и я предпочел уйти к себе под предлогом головной боли.

Должен заметить, что в ячейке создалось положение, когда избегают слово «меньшевик», чтобы не обидеть полпреда, боятся по-настоящему крыть меньшевиков и наш русский меньшевизм; предпочитают невинное, академическое, западноевропейское словечко «социал-демократия», чтобы не вышло неловко и пр. Ясно, что <такой> человек (которому 46–47 лет и <который> почти до 40 лет был меньшевиком, а после «прихода с боем» <в партию> проводит свои годы в Лондоне, Токио и Гельсингфорсе) краснеет, как рак, когда кто-нибудь из выступающих кроет русских меньшевиков по-настоящему.[1291]

Как «типичный карьерист», желая «иметь за собой» поддержку бюро ячейки и понимая, что все более или менее сознательные партийцы считают его «липовым» большевиком, Майский, возмущался Ерзинкян, «под каким-то глупым предлогом» добился проведения досрочных перевыборов. Ему удалось провести в партбюро новых людей — двух курьеров охраны плюс стажера и переводчика, карелов по национальности, — «товарищей политически неграмотных, безвольных и безмолвных», а также свою жену Агнию Александровну. Считая «главным злом» именно «полпредиху», Ерзинкян указывал, что она — «женщина бальзаковского возраста, мечтающая только об омоложении, но на одно ухо глухая, — баба злая, истеричная, взбалмошная, властная», которая «держит под каблуком несчастного соглашателя-мужа, командует им», а «все сотрудники и жены сотрудников знают, что надо угодить ей, если хочешь быть на хорошем счету: ее мнение — все».

Но, продолжал Ерзинкян, заполучив «подручное» партбюро, члены которого «после каждого заседания приглашались Майским на чай или ужин, что особенно льстило курьерам», полпред решил, что надо овладеть еще и «массой», то есть беспартийными сотрудниками. Поэтому для них по субботам устраивались «вечера», на которых публика «фокстротировала» до двух часов ночи «под дирижерством “статс-дамы” Майской». Кроме того, полпред начал выписывать «дипломатическими посылками до десятка громадных ящиков (по квадратному метру каждый) всякого рода спиртных напитков, как-то: водку, зубровку, коньяк, белое и красное кахетинское вино, портвейн и прочее». Все это реализовывалось через кооперативную комиссию (лишавшую такого удовольствия служивших в торгпредстве финских граждан в связи с «сухим законом» в стране), вследствие чего, негодовал Ерзинкян, получилось, с одной стороны, «сплошное пьянство», а, с другой, распространение по городу слухов, будто русский посол «торгует спиртом».

«Я, — подчеркивал Ерзинкян, — не скрывал своего отрицательного отношения к спирту и фокстроту. Я запретил выписывать через торгпредство спирт и всегда демонстративно уходил к себе, что очень не нравилось Майским, в особенности — “хозяйке вечера”». Ерзинкян указывал, что всегда держал «полпредиху» на почетном расстоянии от дел торгпредства («даже тогда, когда она старалась через бюро навести страх и беспорядок на наше учреждение»), «не раз одергивал ее, когда она пробовала диктовать свою волю», и даже как-то осадил на общем собрании ячейки: «Не забывайте, что вам не удастся навязать нам вашу диктатуру».

Вернувшись 6 декабря в Гельсингфорс для сдачи дел партийцу З.М.Давыдову, назначенному исполнять обязанности заместителя торгпреда, но прибывшему в месту службы лишь в двадцатых числах, Ерзинкян легко перетянул его на свою сторону, ибо старался, из чувства самосохранения, не афишировать свои отношения с Эрола. Кроме того, Давыдов, по отзыву встречавшегося с ним Рапопорта, прежде служил помощником губернского прокурора и, представляя собой «молодого человека, без юридического образования, со всеми ухватками, свойственными уездному “льву”, и с культурой парикмахера», в деловом отношении был «бестолков и в себе не уверен».[1292]

Во всяком случае, в письме Микояну, от 3 января 4930 г., Давыдов заступался за торгпреда: «Считаю, что поведение т. Ерзинкяна как партийца-коммуниста здесь, в Финляндии, вне всякого упрека. История с покупателем антиквариата гражд<анкой> Эрола и ее связи с торгпредством никакого подтверждения не получают и, как видно из разговоров даже инициаторов этого заявления, являются лишь предположениями и догадками с их стороны». Давыдов указывал, что политика Майского в отношении торгпреда, «мягко выражаясь, субъективна и пристрастна», а бывший секретарь ячейки Пастухов, являвшийся одним из активных участников травли Ерзинкяна, совершенно не внушает доверия и даже привлечен к партийной ответственности «за изнасилование в пьяном виде малолетней няни» — 14-летней прислуги. Самое главное, подытоживал Давыдов, что хорошая работа и честность Ерзинкяна «не вызывают ни у кого никаких сомнений», и уход его с поста торгпреда будет «очень вредным для дела».[1293]

Но Микоян уже подыскал для земляка должность в Москве, подписав накануне, 2 января, приказ № 200 по Наркомату внешней и внутренней торговли СССР, согласно которому Ерзинкян назначался председателем «оргбюро» только еще создававшегося Всесоюзного внешнеторгового объединения «Утильэкспорт».[1294] Сам торгпред в послании Орджоникидзе, от 3 января, убеждал «дорогого товарища Серго», что вовсе не дорожит заграничной работой, но, пояснял Ерзинкян:

Я стараюсь добросовестно выполнить мой долг перед партией и оправдать твое и т. Анастаса ко мне доверие. Я ввожу в курс нового своего зама тов. Давыдова и в конце января приеду в Москву: у меня отпуск, который я хочу посвятить выяснению правды и клеветы.

Я очень прошу уделить внимание моему делу, лично ознакомиться с моим письмом т. Анастасу и, если хватит времени, лично почистить хоть одного торгпреда и полпреда, чтобы реально представить себе, что за гнусная атмосфера вообще царствует в наших учреждениях за границей и какая адская стойкость требуется от нас, чтобы не опуститься до лжи и гнусности.

Тов. Серго, я не люблю беспокоить наших товарищей. За все годы моей работы под твоим руководством я едва ли больше одного — двух раз писал — обращался к тебе, когда возмущение мое против неправды и клеветы нуждалось в твоей поддержке. Я прошу дело наше разобрать по всей партийной строгости.[1295]

В упомянутом письме «т. Анастасу», которое также датировано 3 января, Ерзинкян, сообщая о своем намерении воспользоваться разрешенным ему полуторамесячным отпуском, ходатайствовал о предоставлении «двух комнатушек» в Москве, куда, пояснял он, «я бы очень хотел перебросить мою семью (детей)», а затем делился с Микояном «хорошими» новостями: Гнусная кампания, затеянная против меня женой и мужем Майскими и их подхалимами — представителем «соседей» Красовским и «карманным бюро» Майских в лице секретаря землячества Пастухова — была в разгаре, когда я вернулся из Москвы. В мое отсутствие ставится на общем собрании землячества доклад секретаря ячейки, человека темного и политически абсолютно неграмотного, Пастухова на тему: «О правом уклоне на практике», т. е. в торгпредстве. В мое отсутствие Майские стараются в корне дезорганизовать торгпредство, натравить коммунистов против спецов и пр.

По возвращении из Москвы я немедленно ставлю на общем собрании землячества доклад «О работе торгпредства за истекший 28/29 операционный год и о выполнении директив НК РКП в первом квартале 29/30 г.». Четыре вечера подробнейшим образом землячество детально разбирало работу торгпредства и стало жарко Майским и его клике — Красовскому и Пастухову, когда, вопреки их стараниям, подавляющим большинством была принята резолюция: считать работу торгпредства удовлетворительной.[1296]

Действительно, в резолюции отмечалось, что, «заслушав 12, 13, 14-го декабря доклад т. Ерзинкяна о деятельности торгпредства за 1928/29 операционный год, а также о выполнении директивы ЦКК и коллегии НК РКИ за 1-й квартал 1929/30 г. и содоклад земляческой комиссии по обследованию выполнения Торгпредством постановления ЦКК и НК РКИ», общее собрание землячества констатировало ряд достижений в его работе, а именно: экспортный план выполнен на 98 %, объем советского экспорта за счет лесоматериалов и промышленных товаров увеличен на 47 %, «участие посредников по импорту сведено почти к нулю».[1297]

На созванном 19 декабря общем собрании ячейки под председательством Ерзинкяна, который, заручившись моральной поддержкой Микояна и Орджоникидзе, уже заранее чувствовал себя победителем, состоялись перевыборы бюро ячейки, в состав которого не вошли ни столь ненавистная ему «полпредиха», ни «подхалимы» Майского. «Новое бюро, — торжествовал Ерзинкян в письме Микояну от 3 января, — взяло правильный курс и за каких-нибудь две недели успело расчистить атмосферу, вскрывая все болячки — гадости, которые насаждали и прикрывали Майские». Указывая, что полпреду остается лишь продолжать свои «тайные ложные доносы и кляузы», которыми наверняка переполнена дипломатическая почта, ибо «честным и открытым путем невозможно исказить правду», Ерзинкян доверительно писал Микояну:

Как я уже заявил тебе в Москве — я твердо решил уйти из Финляндии, но мне больно, если провокации удастся все же сделать свое дело. Ты мне обещал дело передать в ЦКК на расследование и ждать результатов расследования: ясно — или я вру и какой-то бесчестный негодяй или Майский, <который> втерся в нашу партию, — карьерист и сволочь. А между тем т. Мороз уже телеграфно предлагает мне новую работу… Я прошу еще и еще раз — делу дать обещанный ход.

Я в конце месяца буду сам в Москве, сам также буду настаивать перед т. Серго, чтобы он лично чистил хоть одного торгпреда и полпреда. Заграничный аппарат заслуживает более глубокого и живого внимания, а не чисто формального отношения, чтобы выявить все язвы. Уверяю, что нам, торгпредским работникам, некогда даже выйти хоть на несколько минут на воздух, — в то время, как дармоеды и бездельники из полпредских работников прямо с жиру бесятся, пьянствуют, фокстротят и от нечего делать навязывают нам склоку.

Тем не менее в связи с начавшейся в середине января 1930 г. реорганизацией торгпредств Ерзинкян отложил свой отъезд на родину из-за необходимости, как он говорил, «жесткого проведения директивы Политбюро». К началу февраля реорганизация (или, по выражению Майского, «разгром») торгпредства был закончен, но Ерзинкян явно не спешил в Москву. Уверившись в заступничестве влиятельных покровителей и окончательно потеряв бдительность, он чуть ли не каждую ночь проводил у Эрола и ни за что не хотел расставаться со своей возлюбленной. Неудивительно, что в начале февраля Орджоникидзе доставили безграмотно написанную анонимку:

Снова напоминаем, что торгпред в Гельсингфорсе Ерзикиан продает партию ради сомнительной финки. Все время у нее и ночует там, утром приезжает на ее собственном автомобиле. Она бывает у него в кабинете. Только мерзавцы покровительствуют мерзавцам. У него где-то есть жена, детей возит «свояченица», нескольким дает судом алименты, жил с женой Банквицера, теперь — со шпионкой. Проспите второго Беседовского.[1298]

Резолюция Орджоникидзе, от 9 февраля, гласила: «Сказано сегодня т. Микояну послать Ерз<инкяну> телеграмму о немедленном выезде в Москву».[1299]Его отъезда из Гельсингфорса с понятным нетерпением ожидал и Майский, который уже 21 февраля пожаловался Стомонякову, что Ерзинкян опять дал интервью финской прессе, сообщив о своем отъезде в Москву, реорганизации торгпредства и пр. Но полпред снова узнал об интервью из газет, то есть история «повторилась точка в точку», а все инструкции и внушения оказали на Ерзинкяна весьма кратковременное воздействие. Впрочем, продолжал Майский, «данная анархическая выходка торгпреда еще полбеды», так как «поведение т. Ерзинкяна со дня на день становится все страннее»:

Реорганизация торгпредства, которую он проводил в самом пожарном порядке, была закончена к 1 февраля. Свой отъезд он первоначально назначил на 1 февраля, потом, без всяких видимых причин, перенес на 3–5 февраля. Потом заявил о своем намерении ехать в Ревель, хотя решительно никаких дел в Ревеле у него не было. С помощью разных уговоров нам удалось отклонить его от поездки в Ревель.

10 февраля пришла телеграмма т. Микояна, предлагавшая т. Ерзинкяну немедленно выезжать в Москву. Сегодня уже 21 февраля, а т. Ерзинкян все еще — в Гельсингфорсе, и я, по совести, не знаю, когда он думает ехать. Дела он официально сдал 15-го, все визиты сделал 17-го. Телеграфировал т. Микояну, что выезжает 16-го. И ни с места. Каждый день откладывает отъезд на завтра, каждый день находит какой-нибудь предлог для оттяжки.

Когда, наконец, все возможные поводы были исчерпаны, т. Ерзинкян заявил, что находится в отпуске и хочет прожить в Финляндии несколько дней. Его срочно вызывали в Лениград на совещание в «Ленгосторге» с участием приехавшего туда эстонского торгпреда т. Смирнова, — т. Ерзинкян отказался даже подходить к телефону для разговоров по этому поводу с т. Бронштейном.

И все время, вплоть до настоящего дня, т. Ерзинкян ежедневно ночует у Эрола. Для всех совершенно ясно, что основной причиной задержки т. Ерзинкяна в Финляндии является эта женщина. Как пойдет развитие событий дальше, не знаю. Для меня, однако, совершенно ясно, что если на т. Ерзинкяна еще возможно какое-либо воздействие, то только из Москвы.[1300]

Видя, что выманить торгпреда из Гельсингфорса не удается, Майский показал, что может быть вероломным. Поскольку еще 7 февраля торгпред отправил, наконец, в Москву своих детей, которых очень любил, я, признавался Майский, «устроил так, что Ерзинкян получил из дома телеграмму с сообщением, что его сын якобы опасно заболел дифтеритом. Это подействовало. Ерзинкян позвонил в Москву по телефону, — ему там подтвердили мнимое заболевание. Тогда, 23 февраля, он в сопровождении т. Давыдова сел на поезд и уехал в СССР». Но, хотя Майский рассчитывал, что удастся-таки обвинить своего противника в растрате казенных средств, «торгпредская касса оказалась, в общем, в порядке, — был обнаружен только большой перерасход по представительским деньгам».[1301]

В Москве делом Ерзинкяна занялись в ЦКК ВКП(б), причем сам он в письме «дорогому товарищу Серго», от 2 марта, вновь просил его о наказании «зарвавшихся клеветников», которые в Гельсингфорсе установили за торгпредом «почти гласную слежку» с помощью «филеров» из числа своих же «земляков» — дежурного портье, секретаря военного атташе и прочих сотрудников, «одураченных» Майским и представителем «соседей» Красовским. Не ограничившись слежкой, жаловался Ерзинкян, «эти бравые ребята» распространяли лживые слухи «среди товарищей и даже через своих баб, что я — “свой Беседовский”, связан с финско-английской охранкой и не вернусь в Союз».[1302]

Ерзинкян сетовал, что стоит ему призвать кого-то к порядку или сделать замечание кому-то из торгпредских сотрудников, как последнего немедленно берут под свою защиту Майский и Красовский, группирующие вокруг себя всех «недовольных», в числе которых оказались такие лица, как «недавно осужденный в Москве за свои проделки в Гельсингфорсе (по приемке моторов Андроса)… инженер Петухов — был осведомителем представителя “соседей” Смирнова[1303]; удравший в Аргентину товаровед-бухгалтер Михальский — тоже был “свой человек”; отказавшийся вернуться в СССР товаровед Рахлин — был осведомителем Красовского; уполномоченный Нефтесиндиката Шварц — явным образом поддерживался Майским против торгпредства: без такой поддержки Шварц не осмелился бы наделать столько глупостей».

Майский и Красовский, продолжал Ерзинкян, «берут под свою ревностную защиту секретаря ячейки, “друга семьи Майских”, Пастухова, который недавно был выслан постановлением нового бюро землячества как безнадежный пьяница и за изнасилование малолетней финки-прислуги»; полпред и представитель «соседей» обо всем знали, «но прикрывали эти гнусности до выбора нового бюро». Они же «берут под свою защиту и прикрывают военного атташе Шнитмана, хотя бюро ячейки ставит ему на вид использование диппочты для посылки пудры, чулок, женских кальсон и других подобных вещей».

Что же касается негативного отношения к торгпреду со стороны представителей «соседей», традиционно занимавших в полпредстве должность второго секретаря: сначала таковым числился «Смирнов», которого затем сменил «Красовский», — то это, по мнению Ерзинкяна, объяснялось его энергичным противодействием «бутузовщине», то есть изгнанием из торгпредства «главного осведомителя» ОГПУ, о котором он писал:

Кто такой Бутузов? Белоэмигрант, ярославский купец, который удрал в Финляндию, открыл в Выборгском районе лавчонку и поджег ее, чтобы получить страховку и премию, но попал в тюрьму, откуда вскоре вышел финским гражданином и охранником и был прикомандирован к торгпредству! Но этот финский охранник одновременно ловко связался с представителем «соседей». Смирнов и Красовский неоднократно гостили у Бутузова. У него две жены и две квартиры — явки для встреч. Все, и наши сотрудники и финны, конечно, знают, что Бутузов — «свой человек» и здесь и там! Он сам этого не скрывает. Хотя Бутузов «имел бойкие дела с торгпредством и нажил довольно хорошее состояние», Ерзинкян, что называется, «отшил» его, несмотря на противодействие «соседей», и потребовал, чтобы тот вернул в кассу числившиеся за ним полсотни тысяч рублей. И далее Ерзинкян пояснял Орджоникидзе:

Я был неуязвим и как большевик, и как торгпред. Необходимо было выкинуть какой-нибудь фортель — и, так как я встречался, между прочими финскими семьями, также с А.Эрола, представитель “соседей” Смирнов, в качестве мести за отшитие от торгпредства провокатора Бутузова, оговорил А.Эрола, объявил ее работающей в финской контрразведке, и это тем легче было сделать, что торгующие антиквариатом провокаторы Бутузов и Гамалицкий готовы были сфабриковать для Смирнова-Красовского необходимые донесения.

Я утверждаю самым категорическим образом, что вся эта грязная история состряпана исключительно с целью опозорить меня как большевика. Других соображений не может быть. До меня Эрола имела в любое время пропуска в Ленинград для своих театральных и антикварных дел. Когда я отшил провокатора Бутузова, то, как контрход, Эрола была моментально оговорена «финско-английской шпионкой», а я <обвинен> в «подозрительной дружбе» с финско-английской шпионкой.

Ерзинкян указывал, что готов понести любое наказание в случае обнаружения даже тени связи Эрола с «охранкой», но, подытоживал он, если у кого-то хватает наглости, чтобы опорочить «торгпреда-большевика», то не требуется особого труда, чтобы оклеветать его финскую подругу.

Докладывая 24 марта Орджоникидзе о получении от Ерзинкяна копии его письма на имя зампредседателя ОГПУ С.А.Мессинга, член Партколлегии ЦКК С.В.Васильев сообщал, что торгпред ручается за Эрола и все еще настаивает на приезде ее в СССР. Сам ходатай, отмечал Васильев, «оставляет впечатление абсолютно морально разбитого человека, у которого почва под ногами уходит и нет равновесия, и он готов принять любое условие из-за этой гражданки. Видимо, он живет в данный момент чувством, а не рассудком». Подчеркивая, что «т. Мессинг по-прежнему, самым категорическим образом, возражает против приезда гражданки Эрола в СССР и связи с ней т. Ерзинкяна», сам Васильев придерживался аналогичной точки зрения. Он считал, что влюбленный торгпред должен порвать всякую связь с Эрола, и если нельзя об этом написать в постановлении ЦКК по его делу, то, во всяком случае, надо ему это внушить.[1304]

Упомянутое заявление Ерзинкяна на имя Мессинга, копия — Васильеву, от 22 марта, гласило:

Прошу разрешить мне перебросить в СССР жену мою, финку Арвиду Ароновну Эрола (по первому мужу), 37 лет, и мальчика ее, И лет, Илерми Эрола. 29 января сего года она получила развод с мужем в судебном порядке.

Заявляю самым категорическим образом, что жена моя никакого касательства к какой-либо политической организации (как финской, так и другой) никогда ни в какой степени не имела, и за ее политическую благонадежность и абсолютную непричастность вообще к политике ручаюсь головой.

Ясно, что все же я готов принять все условия, которые Вы найдете нужными при переброске моей жены: в частности, готов даже ехать на постоянное жительство с женой в родное село Ахпат (Тифлисская губ., Борчалинский уезд, Дорийский участок), хотя прекрасно сознаю, и <это> известно всем ответ<ственным> работникам торгпредства, что при создавшемся, после реорганизации финско-эстонского торгпредств, положении, без моего руководства наш экспорт в Финляндию и Эстонию в 29/30 операционном году скандально будет провален миллионов на 10–12 рублей (с хлебными операциями до 15–17 миллионов), так как аппарат Ленгосторга абсолютно не подготовлен и проявляет удивительно легкомысленное отношение к столь важному делу…

Я твердо решил ехать к себе в село Ахпат с женой на постоянное жительство, где я также смогу быть полезным своей коммунистической работой (литературной и прочей).

Очень прошу разрешить мне в срочном порядке переброску моей семьи (жены), так как создалось для меня очень тяжелое положение как в лично семейном отношении (дети от моей первой жены остались почти без присмотра, а они бывали и привыкли к моей жене в Гельсингфорсе), так же для моей дальнейшей работы.[1305]

Но, поскольку чекист Мессинг не сдавался, 29 марта Ерзинкян апеллировал к «дорогому товарищу Серго», в послании которому, с пометкой «только лично», горько сетовал:

Вот уже месяц, как я добиваюсь разрешения перебросить мою жену к себе в Союз и ничего не выходит. Тов. Мессинг отказывает мне в праве получить свою жену без разрешения нужной инстанции, т. е. без твоего разрешения.

Я даю любую гарантию за свою жену:

1) Головой ручаюсь и отвечаю, что моя жена (ей 37 лет) не была причастна ни в какой степени ни к какой политической организации и вообще к политике.

2) Готов по-революционному расстрелять собственноручно мою жену, если есть хоть малейшая улика о ее «политической работе», кроме безответственных доносов Бутузова и прочее. Если меня посмели оклеветать, что требуется для того, чтоб одним словом опорочить мою жену — какую-то финку.

3) Согласен переехать на постоянное жительство к себе в родное село, т. е. добровольно изолирую мою жену — семью, коль скоро кое-кто сомневается в моих утверждениях.

4) Если деревня наша — «роскошь» для меня и моей семьи, готов ехать куда-угодно в ссылку — Сибирь и пр.

5) Если я совершил недопустимое с партийной точки зрения «преступление», женившись на финке, — готов нести любое наказание, да и сам уже наложил на себя довольно суровое наказание, переводя себя на деревенскую работу в масштабе нашего села в 120 дворов.

Тов. Серго, я — в полном отчаянии. Неужели необходимо выбить меня из колеи, издергать мои нервы, довести меня, не знаю до какой глупости — отчаяния, и все это абсолютно незаслуженно…

Неужели моя жена, за которую я полностью ручаюсь и отвечаю, из себя представляет уж такую «опасность», что даже нельзя ее пустить в деревушку и под моим надзором?!

Неужели я не заслужил в партии малейшего доверия (хотя бы столько, сколько Майский, Смирнов или Красовский), чтоб иметь право перебросить к себе свою жену, и Октябрьская революция требует развести меня с моей женой только потому, что она — финка?

Других улик, кроме ее национальности и мести за бутузовщину (а торгпред Ерзинкян был неуязвим как большевик и торгпред), нет и не может быть.

Я ближе и лучше знаю свою жену, которая до того, как связалась со мной, имела свободный доступ (до весны 29 года) в СССР.

Тов. Серго, вся Финляндия знает, что она — моя жена и должна переехать ко мне. Создалось тяжелое положение. Я за все время нашей власти никогда не беспокоил личной просьбой тебя. И если я прошу твоего внимания, то поверь, что я абсолютно прав в моих утверждениях, и я не хуже других умею разбираться в людях (пусть <это> будет даже собственная жена).

Прошу позвонить т. Мессингу, что «нужная инстанция» разрешает перебросить, дает право перебросить мою жену.

Очень прошу твоего личного внимания к моему делу, так как затягивается переброска семьи, и я в полном отчаянии.[1306]

В тот же день, 29 марта 1930 г., Ерзинкян, согласно постановлению Совнаркома, был освобожден от обязанностей торгпреда СССР в Финляндии, каковым назначили Давыдова. Впрочем, уже И апреля парттройка ЦКК в составе ее высших руководителей — Орджоникидзе, Ярославского и Шкиря-това, обсудив «заявление» бывшего торгпреда и ознакомившись с материалами по его делу, признала, что «нет основания предъявлять т. Ерзинкяну компрометирующие его обвинения и что т. Ерзинкян может работать по поручению партии на любой работе как в СССР, так и за границей».[1307] Ярославский, рассказывал Давыдов, возражал против такой формулировки, но все решило веское слово Орджоникидзе, сказавшего, что «не стоит дискредитировать т. Ерзинкяна», и дело было квалифицировано как обычная заграничная склока.[1308] Вердикт ЦКК предопределил и принятое 29 апреля постановление Центральной проверочной комиссии в составе Короткова, Трилиссера и Сахаровой: «Считать проверенным».[1309]

Но еще раньше, 19 апреля, узнав, что Васильев «закончил дело по жалобе т. Ерзинкяна и передал доклад т. Орджоникидзе», Майский с недоумением вопрошал Стомонякова:

Как мог т. Васильев «закончить дело», не допросив меня или хотя бы не запросив меня письменно? Я опасаюсь, что «дело» ввиду его явной вздорности может быть, фигурально выражаясь, брошено в корзину, причем все документы по данному «делу», в том числе и «жалоба» т. Ерзинкяна, не опровергнутые мной и соответственным решением ЦКК, останутся лежать где-нибудь в архивах ЦКК. Такой исход меня весьма мало устраивает[1310].

В тот же день Майский апеллировал к Орджоникидзе, которому напоминал, что в начале марта Ерзинкян подал на него, полпреда, жалобу. Поскольку Майский не ознакомлен с ее текстом, то пока воздерживается от окончательной квалификации данного заявления, по, продолжал он, «то, что мне стало известно, хотя бы в частичной и неполной форме, о содержании жалобы т. Ерзинкяна, приводит меня к убеждению, что жалоба эта переполнена самой возмутительной ложью. Само собой разумеется, что я не могу пропустить без внимания подобный выпад против моего доброго имени как члена партии и потому весьма заинтересован в том, чтобы жалоба т. Ерзинкяна была надлежащим образом рассмотрена и оценена ЦКК». Майский просил, чтобы его вызвали в Москву для объяснений, ибо, указывал он, «я могу считать себя удовлетворенным только таким окончанием дела, которое не будет оставлять и тени сомнения в лживости возведенных на меня обвинений».[1311]

Но резолюция Орджоникидзе, датированная 4 мая, но переданная в Гельсингфорс лишь через две с лишним недели, была лаконична: «Тов. Майскому. Жалобу тов. Ерзинкяна на Вас по существу ЦКК не рассматривала, а только разобрала в части, касающейся самого тов. Ерзинкяна».[1312] Можно только догадываться, какое бешенство охватит Микояна и Орджоникидзе, когда они поймут, что их кавказский земляк, в честность и преданность которого они так верили, окажется лжецом, мошенником и предателем!

Уже осенью, вспоминая пережитое, Ерзинкян напишет в эмигрантской газете, что, отозванный из Гельсингфорса, получил-де «назначение в Петербург для организации и руководства отделом торгпредств Прибалтики (фактически торгпредом Финляндии и Эстонии)». Но, пояснял он:

Областная Чека Петербурга — в лице Медведя — и Чека Москвы — в лице Мессинга — запротестовали против моего назначения на заграничную работу, ссылаясь на доносы, обвинявшие меня в связи с финско-английской контрразведкой. Этого обвинения я уже не мог игнорировать. Бросив все планы работы в Петербурге, Финляндии и Эстонии, я вернулся в Москву и потребовал партийного суда, на который все же, несмотря на все кляузы и махинации Чека, из Гельсингфорса был даже специально вызван «живой свидетель» — чекист Красовский. Красовский явился с якобы «убийственными сводками» против меня, но партийный суд вынес пренеприятное для Чека решение.

Я думал, что вопрос исчерпан, но все же отказался принять новую работу. Взяв отпуск, я потребовал разрешения на выезд в Финляндию на две недели, чтобы добиться полной и ясной реабилитации. Но Чека есть Чека и ГПУ есть ГПУ. Вдруг я узнаю, что обиженные чекистские верхи готовят реванш, затевают против меня «новое дело». Начинается слежка из Москвы в Петербург, слежка из Петербурга до Белоострова, слежка и в Финляндии.

Не успел я выйти с Николаевского вокзала в Петербурге, как с искусственной улыбкой и пренеприятной любезностью меня неожиданно встречает знакомый многим по работе в Финляндии агент Чека Макаренко. Сей муж считает своим долгом почтить меня своим особым вниманием и проводить на Финляндский вокзал. В купе вагона из Петербурга в Гельсингфорс он устраивает мне чекистский допрос «для своей сводки». И далее под бдительным наблюдением Чека я совершаю свое путешествие из Москвы до финляндской границы — Белоострова. Я снова не придаю этому значения, считая весь допрос и слежку лишь проявлением ретивости чекистов.

Но едва я переступаю финляндско-советскую границу, как вновь начинается старая история со стороны «наших». В Гельсингфорсе я узнаю, что в день моего приезда чекист Красовский был даже специально вызван и выехал в Петербург и Москву за личной инструкцией и указаниями от начальства, что вырабатывается целый план, как и с какого конца начать против меня новое дело о связи с «финско-английской контрразведкой»[1313].

Так или иначе, но Ерзинкян, к неудовольствию Майского, был не только «реабилитирован» ЦКК, но 4 мая снова появился в Гельсингфорсе, объяснив новому торгпреду Давыдову, что приехал в отпуск для ликвидации семейных дел. «Это было страшным ударом как для меня, так и для всей здешней советской колонии», — отмечал полпред в адресованном Сталину докладе от 20 августа 1931 г.:

Ерзинкян с места в карьер поселился на квартире у Эрола, стал разъезжать на ее автомобиле и жить на ее средства, ибо собственных денег у него было. С помощью разных ухищрений он несколько раз пытался, совершенно незаконно, получить довольно крупную сумму в торгпредстве, но это ему не удалось. Ни ко мне, ни вообще в полпредство Ерзинкян не заходил, но в торгпредстве сделался частым гостем, сидел там часами, занимался демагогией среди низших служащих и всем мешал работать. Первоначально говорил, что приехал только на две недели, но потом заявил, что проведет в Финляндии весь свой двухмесячный отпуск. Положение создавалось совершенно скандальное. В одной из враждебных нам финских газет уже был написан весьма ехидный фельетон о Ерзинкяне, Эрола и прочих вещах, и мне лишь с большим трудом удалось предотвратить его появление.[1314]

Вопрос «о пребывании в Финляндии т. Ерзинкяна» был поднят 23 мая 1930 г. на заседании «правления общества взаимопомощи» с участием его «старосты» Наглиса и членов Я.З.Торского и В.Н.Протасова, торгпреда Давыдова и полпреда Майского, первого секретаря полпредства И.А.Карташева и чекиста Красовского[1315]. Речь снова шла о связи Ерзинкяна со «шпионкой» Эрола, причем Давыдов, оправдываясь, говорил, что визиты бывшего торгпреда встречает «неохотно» и отношения у них «сейчас довольно нехорошие». Но, хотя Давыдов отклонил просьбу о выдаче Ерзинкяну месячного жалования, Таубман от себя лично одолжил ему 1 тыс. финских марок.

В свою очередь чекист Красовский, заведовавший тогда консульским отделом полпредства, обвинил Ерзинкяна в пособничестве одному из торг-предских невозвращенцев, которому, прекрасно, мол, зная о его намерении остаться в Берлине, устроил «фиктивную командировку» в Германию — якобы для подготовки сделки по реализации табака. В самом деле, еще 12 декабря 1929 г. Ерзинкян обратился в полпредство с ходатайством о получении «германской визы и обратной финской визы сроком до 15 января 1930 г. для заведующего экспортным отделом т. Кастля Н.Р. и выезжающей совместно с ним жены Кастль Е.С.», направляющихся в Берлин и Гамбург. Но знал ли торгпред о том, что супруги выберут невозвращенчество?

Выступавшие на заседании «правления» ораторы дружно порицали Ерзинкяна, который «днюет и ночует с торговкой, нашим классовым врагом», за «грубейшее нарушение принципиальных основ» партийной «этики», признав необходимым вызвать его для объяснений, а затем уже принять окончательную резолюцию. Но с оправданиями бывший торгпред вовсе не торопился, вследствие чего «правление», вернувшись 27 мая к вопросу «о сожительстве т. Ерзинкяна с гражданкой Эрола в связи с его прибытием в настоящее время в Финляндию», квалифицировало это как «антиобщественный поступок», решив апеллировать к ЦКК и самому генеральному секретарю ЦК ВКП(б) Сталину[1316].

Хотя 29 мая Ерзинкян все-таки зашел к «старосте» за постановлением по своему «делу», тот отказал ему, пояснив, что считает это «излишним, так как речь идет о совершенно бесспорном и всем известном факте». Но Ерзинкян уверял, будто «не сожительствует» с Эрола, а на вопрос, зачем же он вернулся в Финляндию, сослался на свое желание «доказать некоторым лицам, что может сюда приехать». Говоря и другим бывшим сослуживцам, что приехал в Гельсингфорс с целью «кое-кого позлить», Ерзинкян подчеркивал, что, мол, «разрешение на въезд в Финляндию было дано ему исключительно по этому мотиву», и «инстанции, отпустившие его, руководствовались только этим соображением». Получалось, что московское начальство в лице, прежде всего, Микояна и Орджоникидзе сочувствует отнюдь не «примазавшемуся» к партии Майскому, а «испытанному» большевику Ерзинкяну. [1317]

Тем не менее 14 июня Наглис отправил Ярославскому и в БЗЯ материалы об «антиобщественном поведении» бывшего торгпреда, настаивая на привлечении его к партийной ответственности, ибо, указывал «староста», «поведение т. Ерзинкяна дает пример в высшей степени разлагающего свойства для всей нашей колонии, что в условиях заграничной обстановки представляет особенную опасность»[1318]. Со своей стороны Майский обратился к находившемуся тогда в Швеции члену президиума ЦКК и руководителю заграничной инспекции НК РКИ З.М.Беленькому, приглашая его немедленно приехать в Финляндию, но тот появился в Гельсингфорсе лишь во второй половине месяца, когда было уже слишком поздно. А на отправленную 9 июня шифрованную телеграмму за подписью замнаркома Р.Я.Кисиса, предлагавшего Ерзинкяну срочно прибыть в Москву, тот «нахально ответил, что срок его отпуска еще не истек»…[1319]

Но сам Ерзинкян утверждал, будто для оформления его «нового дела» в Гельсингфорсе был мобилизован весь аппарат: «от полпредства — Майский и Карташев-Хейфиц, от чека — Красовский и Красовская, от коммунистической ячейки — Майская и Наглис, от торгпредства — Давыдов и Торский, от “беспартийной” массы — Протасовы и проч.». Ерзинкян подтверждал, что должен был вернуться в Москву еще 17 мая, но, пояснял он, «когда, несмотря на благоприятное для меня решение наивысшей партийной инстанции, — все же чека, полпредство, торгпредство, бюро комячейки и проч., с благословения обер-чекистов Мессинга и Медведя, затеяли кляузу и возобновили интриги против меня, — я решил не возвращаться в Сов. Россию, хотя, будучи последний раз в Москве, я, по многим причинам, решил прервать службу и просил отпустить меня в родное село на постоянное жительство».[1320]

Ерзинкян уверял, будто еще 15 мая обратился в ЦК ВКП(б) с письмом, в котором, излагая вкратце причины своего невозвращенчества, в заключение якобы предупреждал:

Я имею кое-что сказать о советских делах, а также о причинах моего добровольного ухода из рядов компартии. Но молчу и готов молчать при одном непременном условии: вы отпустите ко мне в Финляндию моих двух детей — я обязуюсь решительно ничего не писать и крепко молчать. Вы достаточно знаете меня, что выполню свое обещание. Жду вашего ответа до 10 июня. Мой адрес: Гельсингфорс, Торгпредство — мне.

Ответа на свой «ультиматум» (впрочем, а существовал ли он?) Ерзинкян не получил, но, продолжал он:

10 июня, в моем бывшем кабинете, делопроизводитель секретного отдела торгпредства Опевалов, в присутствии товароведа коммуниста Торского и секретаря ячейки Наглиса, представляет мне шифровку-телеграмму от 8 июня за подписью народного комиссара внешней торговли[1321], в которой мне предлагается «немедленно вернуться в Москву для нового назначения». Этого предложения я не принял и решил порвать с Сов. Россией.

Ерзинкян указывал, будто «непосредственным грубым толчком» к его невозвращенчеству послужило обвинение «в связи с финско-английской контрразведкой», поддержанное Мессингом и Медведем, но выдвинутое еще в октябре четой Майских и чекистом Красовским, который жаловался-де одному из партийцев: «Торгпред не любит наше учреждение».

Так или иначе, но 14 июня Ерзинкяна видели в торгпредстве в последний раз, а утром 17 июня адвокатское и детективное бюро Эро Энберга предъявило к оплате вексель за подписью бывшего торгпреда на сумму в 260 тыс. рублей, что в пересчете составляло примерно 5,2 млн. финских марок или 25 тыс. фунтов стерлингов. Хотя вексель был датирован 17 июня 1929 г., никаких записей о его выдаче в бухгалтерских книгах торгпредства не оказалось, вследствие чего, после телеграфных переговоров с Москвой, оно заявило 19 июня, что предъявленная бумага является подложной. Одновременно Давыдов обратился к финским властям с требованием о привлечении Ерзинкяна к уголовной ответственности за фабрикацию поддельного векселя в целях личной наживы.

Но, приступив к предварительному дознанию, полиция обнаруживала явное нежелание брать Ерзинкяна под стражу, на чем, собственно, и настаивал Майский, полагавший, что если бывший торгпред решился на подлог, то он пойдет и дальше. И, действительно, в ночь на 21 июня редакция газеты “Helsingin Sanomat” («Хельсинкские новости»)[1322] получила открытое письмо, с просьбой о распространении его текста в финской прессе, под заголовком «Два слова, почему я отказываюсь возвратиться в СССР», в котором Ерзинкян заявлял:

Начиная с октября прошлого года советский полпред в Гельсингфорсе Майский и его второй секретарь Красовский, посредством письменных и телеграфных доносов в Москву, начали обвинять меня в том, что, будто, я «имею сношения с финляндско-английской контрразведкой», приставили ко мне шпионов и т. д. После того, как это дело было рассмотрено в Москве, я получил возможность отправиться в Финляндию на две недели — с 1-го по 15-е мая. Едва я успел пересечь границу между Финляндией и СССР, как снова начались слежка, доносы, вызовы к секретарю чека, требования отправиться для разъяснений в управление чека, угрозы отправить меня в СССР и т. д. — все по тем же причинам — связь с английско-финляндской разведкой. Это печальное дело, продолжающееся уже 9 месяцев, огорчало меня до бешенства, и я решил не возвращаться в СССР (хотя там остаются мои дети и другие близкие) и вообще удалиться от политики. Хочу надеяться, что Майский, Красовский и другие не вынудят меня больше вспоминать о них.[1323]

Узнав около двух часов ночи о том, что в утренних газетах появится «открытое письмо» Ерзинкяна, Майский немедленно разослал по всем редакциям официальное сообщение полпредства о том, что бывший торгпред скрылся после совершения ряда подлогов и за содеянное преступление привлекается к уголовной ответственности. Таким образом, с удовлетворением отмечал Майский, газеты напечатали как письмо невозвращенца, так и «комментарий» полпредства, и «политический эффект выступления Ерзинкяна был испорчен»[1324]. В тот же день, 21 июня, Майский обратился в МИД Финляндии с категорическим требованием о немедленном аресте Ерзинкяна, что возымело, наконец, действие, и вечером его заключили под стражу, изъяв при обыске… маузер с пятью зарядами.[1325]

Торгпредству не стоило большого труда доказать, что оно не получало никаких денег по спорному векселю, не вело никаких дел с бюро Энберга и в то время, когда вексель был якобы выписан, имело на текущем счету свыше 5 млн. финских марок, вследствие чего вовсе не нуждалось в дополнительных средствах. Но, по примеру Литвинова младшего, Ерзинкян «выкинул свой козырной трюк», объяснив следователю, что никаких записей в торгпредских книгах, действительно, нет, ибо вексель был не каким-то обыкновенным коммерческим, а…«политическим»![1326]

Подследственный утверждал, что Майский, приехав в мае 1929 г. в Финляндию, якобы привез с собой «секретный приказ», обязывавший Ерзинкяна выдать ему 25 тыс. фунтов стерлингов из средств торгпредства на цели «политической агитации». А поскольку в торгпредстве не было свободных денег, ибо оно больше покупало, чем продавало, Ерзинкян обратился к местному купцу и домовладельцу Г.В.Шалину, пообещавшему ему достать необходимую сумму. В соответствии с достигнутой ими договоренностью 17 июня торгпред явился к Шалину на квартиру, где они напечатали на пишущей машинке текст векселя, который Ерзинкян тут же, мол, подписал и удостоверил печатью. После этого Шалин вышел в другую комнату, поговорил с кем-то и вынес необходимую сумму наличными. Но, так как данная операция не имела ничего общего с делами торгпредства, факт ее совершения был зафиксирован в «тайной ордерной книге», хранящейся у полпреда. Что же касается «секретного приказа», то Ерзинкян, конечно, немедленно уничтожил его согласно полученной инструкции, о чем и доложил шифровкой в Москву. Торгпредство наверняка рассчиталось бы по векселю, клялся Ерзинкян, если бы он не отказался от возвращения в СССР!

Допрошенный полицией Шалин подтвердил версию Ерзинкяна, объяснив, что достал нужную сумму у представителя финской компании, заинтересованной в получении лесной концессии в советской Карелии. За свое посредничество, указывал полпред, Шалин рассчитывал-де на приобретение определенного количества акций упомянутой компании, но, так как вексель не был своевременно выкуплен, поручил бюро Энберга произвести взыскание денег с торгпредства:

Эта басня была сдобрена целым рядом подробностей в духе уголовнобульварных романов о «железных комнатах», специальной охране при стальных дверях из восьми человек, секретном отделении «Чека» и тому подобных «ужасах», которые-де укрываются под крышей «большевистского полпредства» в Гельсингфорсе. Весь этот бред сумасшедшего был подхвачен финской прессой и 27 июня на первой странице, под сенсационными антисоветскими заголовками, опубликован в газетах.

Полпредство немедленно опровергло басню Ерзинкяна, заявив, что в ней нет ни одного слова правды и что выдумана она исключительно для того, чтобы «придать видимость политического акта совершенному им чисто уголовному преступлению». Тогда Ерзинкян в газетах от 30 июня опубликовал факсимиле полученного им от ЦКК решения по своему делу[1327]. История, таким образом, все более разгоралась и, как увидим ниже, скоро около нее закипела настоящая политическая борьба[1328].

Освобождение Ерзинкяна из тюрьмы удалось предотвратить только благодаря нажиму полпреда на МИД Финляндии, и, поскольку в начале июля полицейское дознание было закончено[1329], дело передали на рассмотрение 3-го отделения Гельсингфорсского ратгаузского (городского) суда. Но, сетовал Майский в докладе Сталину, финское судопроизводство «основывается на старом шведском кодексе 1734 г. и поэтому носит чрезвычайно архаический характер»:

Так, судебного следствия, в нашем смысле слова, в финских судах нет. Сначала полиция производит весьма поверхностное дознание, а затем передает дело в совершенно «сыром виде» в ратгаузский суд. Последний сам уже ведет расследование дела при участии сторон, вызывая свидетелей, производя экспертизы и т. п. Поэтому каждое дело тянется обычно очень долго, пока после ряда повторных заседаний суд не выясняет окончательно картины преступления, после чего он уже принимает решение. Приговор тоже объявляется не сразу, а лишь недели через две после вынесения. Судебный процесс носит не состязательные, а «инквизиционные» формы. Перекрестного допрос свидетелей нет. Вопросы свидетелю может задавать только председатель суда. Адвокаты сторон имеют право в письменном виде передавать свои вопросы свидетелям председателю, но последний решает, ставить их свидетелю или нет. Показания свидетеля, не дающего присяги, считаются ни во что. Выступления адвокатов на иностранных языках не допускаются, требуются обязательно финский или шведский языки, и т. д. и т. д. В силу указанных обстоятельств дело Ерзинкяна заняло 11 заседаний и тянулось в низшей инстанции полгода (с июля по декабрь)."[1330]

На открывшемся 22 июля судебном процессе Ерзинкян — «типичный армянин средних лет», с бритой головой и жгучими глазами за стеклами очков, «в приличном синем костюме» — старался держаться непринужденно, но, видимо, сильно нервничал, так как то и дело приглаживал свою острую бородку, грыз ногти или пытался засунуть руки в карманы, чем вызвал даже замечание председателя суда — отставного генерала Мартина Ветзера.

Первое заседание было посвящено, главным образом, показаниям действующего торгпреда Давыдова и допросу Ерзинкяна, который, стоя у судейского стола (из-за отсутствия в Финляндии «скамьи подсудимых»), объяснялся через переводчика, но все более слабеющим голосом, а на вопрос: «Вам нездоровится?» — пояснил: «У меня горловая чахотка». Ерзинкян вновь говорил, что полпред Майский и чекист Красовский выдумали легенду о его связи с иностранными контрразведками, и он, мол, «все время находился под страхом того, что его убьют или насильно отправят в СССР». Но, хотя защитник, популярный адвокат Вильхо Сарканен, красноречиво доказывал, что большевики добивались ареста Ерзинкяна лишь с целью воспрепятствовать разоблачению им секретных операций торгпредства, ходатайство об освобождении подсудимого было отклонено.[1331]

Слушание дела возобновилось 5 августа, но Ерзинкян упрямо отстаивал свою версию:

Помимо займов чисто коммерческого свойства, я был вынужден устраивать так называемые «внутренние» секретные займы специально для надобностей полпреда, резидентов Чека и военного ведомства, когда они нуждались в деньгах. В таких случаях мне предъявлялись шифрованные требования из Москвы, где условно говорилось: «деньги возьмите у хозяина». За два года таким путем через мои руки прошло около двух миллиардов финских марок. На оплату таких займов мне присылали деньги в особых пакетах дипломатической почтой. Такие векселя считались секретными и к ним не применялись правила о двух подписях[1332], тогда как на торговых векселях всегда была одна подпись бухгалтера, а другая — моя. У меня было 13 бухгалтеров и 67 служащих. Наше помещение состояло из 32 комнат, и, конечно, всем торговым векселям велся правильный учет и о них сообщалось Госбанку. Не нужно забывать, что в то время, когда Майский требовал с меня 25 тыс. ф. ст., в связи с необходимостью произвести немцам срочный платеж в 65 млн. рублей у нас было катастрофическое положение с деньгами; мы были вынуждены продавать за бесценок товары; денег не было не только в Гельсингфорсе, но и в других торгпредствах. Это и было одной из причин, почему я обратился за займом к Шалину."[1333]

Шалин, объяснял Ерзинкян, «согласился дать мне такую сумму еще и потому, что я мог устроить ему лесную концессию на 60 млн. рублей». Подсудимый уверял, что «секретными займами» и другими подобными делами заведует «Чека и, в частности, Красовский, который был резидентом Чека, а официально значился вторым секретарем посольства». Именно у него, в устроенной на третьем этаже «секретной комнате» со «стальными дверями», право входа в которую имеют не более пяти человек, и поныне, мол, хранится расписка Майского о получении занятых у Шалина денег. На вопрос председателя суда, имел ли в то время Ерзинкян какие-то собственные средства, тот отрезал: «Нет. Я, как коммунист, должен был отказаться от всего своего имущества. У меня в Тифлисе, между прочим, были конфискованы три дома».[1334]

Затем перед судом продефилировало около десятка свидетелей, в числе которых оказался и бывший служащий торгпредства Таубман, переведенный на работу в Швецию, который, назвав себя «полным атеистом» и отказавшись давать присягу, отрицал, хотя и не очень убедительно, наличие «секретной комнаты» в полпредстве и сообщил, что знакомство подсудимого с Шалиным состоялось только в ноябре 1929 г. Так как прокурор, ссылаясь на необходимость дополнительных доказательств, высказался за то, чтобы отложить слушание, его поддержали и гражданские истцы — финский адвокат Вильхо Иоутсенлахти, обслуживавший торгпредство в качестве юрисконсульта, и специально приглашенный из Стокгольма шведский адвокат Ивар Лагеркранц. Они ратовали за вызов австрийских или немецких экспертов с целью исследования чернил, использовавшихся для подписания векселя, надеясь таким образом, подтвердить, что он составлен не в тот день, которым датирован, а почти годом позже.

В свою очередь защитник Ерзинкяна вновь попросил суд об освобождении его подзащитного до вынесения приговора, а сам подсудимый, волнуясь, заявил: «Давыдов, этот портной из Могилевской губернии, находится на свободе, имеет возможность разъезжать в экспрессах в Москву и обратно и фабриковать, как ему вздумается, документы. А я вот уже 50 дней нахожусь в тюрьме, что лишает меня возможности представить необходимые доказательства моей невиновности. Я убедительно прошу дать мне известную свободу до суда!..» Но суд не нашел оснований для удовлетворения ходатайств как защиты, так и гражданских истцов, то есть ни об освобождении Ерзинкяна и исследовании бухгалтерских книг торгпредства, ни об экспертизе чернил, которыми подписан вексель, и разбор дела вновь отложили — до 19 августа.[1335]

Майский вспоминал, что в доказательство своей версии Ерзинкян заручился показаниями целого ряда «лжесвидетелей», и не только Шалина. Так, бывший поручик царской армии Карл Мустонен подтвердил, будто именно он напечатал спорный вексель на своей пишущей машинке и присутствовал при обмене его на деньги. Известная ясновидящая Хильма Коскинен («тетя Хильма»), за советом к которой по вопросам политики заглядывал-де сам президент республики Лаури Реландер, уверяла, будто видела злополучный вексель у Шалина именно в июне 1929 г. и в связи с этим даже предрекла ему всяческие неприятности. Коммерсант Лаури Райкас утверждал, будто в мае 1929 г. самолично привез Шалину из заграницы 12 тыс. фунтов, а показания, данные Эрола и менее важными свидетелями, только дополняли и подкрепляли версию Ерзинкяна.[1336]

Основываясь на письменных показаниях Майского о том, что он никогда не получал от Ерзинкяна пресловутые 25 тыс. фунтов, прокурор считал вполне доказанным (ведь свидетели давали показания под присягой!), что бывший торгпред, действительно, взял у Шалина деньги, но не передал их по назначению, то есть совершил растрату. Впрочем, такое истолкование отнюдь не устраивало советскую сторону, которая доказывала, что предъявленный торгпредству вексель был именно поддельным, а Ерзинкян виновен в мошенничестве и подлоге. Но все свидетели со стороны торгпредства являлись его действующими или бывшими служащими, то есть «большевиками» (хотя среди них имелись и беспартийные), отказывавшимися от присяги, из-за чего на суд они производили очень мало впечатления.

Этому немало способствовало и усиление праворадикальных настроений в Финляндии, где в пике своего развития находилось «патриотическое» (или, как писали советские газеты, «фашистское») лапуасское (лапповское) движение, зародившееся осенью 1929 г. на западе страны — в Лапуа. На обсуждение экстренной сессии финского сейма, созванной по требованию лапуасцев 1 июля 1930 г., был вынесен антикоммунистический законопроект «об охране республики», из-за чего правительство К.Каллио подало в отставку. Еще через несколько дней состоялся «лапуасский марш» на Гельсингфорс (по образцу марша Муссолини на Рим в 1922 г.), что вызвало роспуск парламента и приход к власти «фашистского»[1337], по определению Москвы, кабинета П.Свинхувуда — первого финского премьер-министра, являвшегося одним из руководителей «белого террора» в 1918–1919 гг. Одновременно были закрыты газеты, профсоюзы и другие организации левых партий, разогнана их фракция в сейме, а коммунисты и даже социал-демократы подвергались избиениям и насильственно выдворялись на советскую территорию с напутствием: «Можете идти в свое отечество!».

Пытаясь-де спровоцировать конфликт с СССР, лапуасцы, по оценке Майского, рассчитывали на создание благоприятной почвы для провозглашения «военно-фашистской диктатуры» в Финляндии, но предпринятая ими в октябре 1930 г. попытка государственного переворота не удалась. Напряженная обстановка внутри страны и, как следствие, чрезвычайное обострение финско-советских отношений создавали дополнительные препятствия для объективного рассмотрения дела Ерзинкяна, которого, сразу же после его заявления о разрыве с большевиками, лапуасцы взяли под особое покровительство, прикомандировав к нему, помимо официального защитника Сарканена, своего военного юриста Тойвонена. В то же время советская сторона оказалась не в состоянии найти хорошего местного адвоката, готового и способного вести дело против Ерзинкяна, о чем Майский писал следующее:

В момент начала процесса мы располагали только помощью юрисконсульта торгпредства — адвокатского бюро Хело и Иоутсенлахти. Оба они — социал-демократы, причем первый — плохой юрист, но видный член сейма и бывший министр социальных дел в социал-демократическом кабинете Таннера 1927 г., а второй — неплохой юрист для дел обыкновенного масштаба, но горький пьяница и человек, абсолютно лишенный всякой инициативы. Учитывая трудность и серьезность дела, мы хотели иметь по возможности лучшего адвоката Финляндии. К тому же Хело и Иоутсенлахти сильно трусили и на первых порах старались как-нибудь увильнуть от необходимости представлять советские интересы в суде.

Мы начали поиски, но тщетно! Мы обратились к одиннадцати известнейшим адвокатам Финляндии разных политических партий — все отказались под разными благовидными предлогами, хотя все время чувствовалось, что делают это они с тяжелой душой, ибо предвкушали «хороший заработок». Один, более откровенный, сказал: «Если я возьму ваше дело — меня объявят под бойкотом, и я потеряю всю свою прочую клиентуру». А другой, не менее откровенный, прямо заявил: «Я не хочу быть переброшенным в Россию!»

Наконец, с большим трудом мы нашли одного известно выборгского адвоката Сарасте, который согласился выступать и который сразу же потребовал аванс в 1 250 рублей. Пришлось исполнить его желание. Однако, когда подошел день выступления в суде (19 августа), Сарасте вдруг оказался лишенным возможности исполнить взятое на себя обязательство и вместо себя послал своего «друга» — адвоката Миссимиеса. Накануне судебного заседания один из агентов Ерзинкяна всю ночь спаивал Миссимиеса (это выяснилось впоследствии), тот явился в суд совершенно пьяный и, конечно, провалил для нас этот день.[1338]

На упомянутом заседании были впервые заслушаны показания домовладельца Шалина (слепого, но богатого старика, который, по его словам, ссужал крупные суммы денег под залог недвижимости в Гельсингфорсе и Або), купца Райкаса и расследовавших дело полицейских чинов, в том числе начальника лаборатории судебной экспертизы, сообщившего, что печать на векселе является подлинной.

«В нашей стране с лапповским движением, — взывал к суду адвокат Сар-канен, — в настоящее время ни к чему так не стремятся, как к искоренению коммунизма и к обнаружению преступной деятельности коммунистов, и все же препятствуют Ерзинкяну, посредством содержания его в тюрьме, доказать, каким образом Союз Советских Республик тайно работает для осуществления своих целей и, в особенности, в нашей стране, а также — из каких источников здешние коммунисты черпают средства и куда попали те средства, которые, как здесь утверждают, Ерзинкян присвоил». Посовещавшись, суд не нашел причин для дальнейшего оставления Ерзинкяна в тюрьме, после чего лапуасцы приставили к нему, по сведениям Майского, «специальную охрану из четырех молодцев, которая должна была защищать его от расправы “агентов Чека”», и перевезли в Лапуа.[1339]

«С освобождением Ерзинкяна у меня тут прибавилось хлопот, — жаловался 21 августа полпред жене, находившейся тогда в Москве. — Кроме того, приходится больше, чем раньше, принимать меры предосторожности. Я еще не отчаиваюсь в окончательном исходе дела, поскольку речь идет об освобождении торгпредства от платежей по векселю, однако положение сейчас приняло менее благоприятный характер».[1340]

Впрочем, разбирательство по гражданскому иску Шалина к торгпредству, начавшееся 26 августа в первом отделении Гельсингфорсского ратгаузского суда, было отложено до окончания процесса по делу Ерзинкяна, причем на заседании впервые фигурировала официальная доверенность от 14 января 1929 г., уполномочивавшая торгпреда выдавать «всевозможные обязательства, в том числе кредитные и вексельные».[1341] Из-за всех этих неудач, сетовал Майский, «пришлось прогнать Сарасте» и иметь с ним «неприятные денежные разговоры»:

Затем мы нашли еще одного адвоката, который согласился взять наше дело, — социал-демократического депутата сейма Эриха. Он — член известной в Финляндии семьи, его родной брат был премьер-министром Финляндии[1342], а ныне является финским посланником в Стокгольме. Казалось бы, можно было рассчитывать хотя бы на элементарную буржуазную честность со стороны столь видного человека. На деле, однако, вышло иначе. Эрих, подобно Сарасте, тоже согласился выступить от нашего имени на заседании 11 сентября и тоже попросил вперед аванс в размере 1 250 рублей. Мы дали. И вот в самый день заседания, за два часа до открытия заседания, Эрих вдруг является в торгпредство и заявляет, что условленный с ним гонорар (5 000 рублей за ведение дела во всех инстанциях плюс 2 500 рублей в случае выигрыша) его не удовлетворяет и что если мы не удвоим цифру, то он отказывается сегодня выступать. Это было самое нахальное вымогательство! Как ни критично было наше положение, но мы показали Эриху на дверь, и в спешном порядке мобилизовали Иоутсенлах-ти для выступления в суде 11 сентября.[1343]

Но поистине «гласом вопиющего в пустыне» осталось как заслушанное в начале заседания письмо Майского о том, что он не получал никаких денег от бывшего торгпреда, так и заявление Иоутсенлахти с требованием привлечь к уголовной ответственности Шалина как сообщника Ерзинкяна, заранее столковавшегося с ним в надежде заполучить обманным путем более 5 млн. финских марок. В свою очередь защитник подсудимого зачитал его пространное объяснение, в котором тот уверял, будто дело против него, «целиком политическое», возникло из-за того, что он «отошел от коммунистов»:

Я являлся первым торговым представителем — невозвращенцем. Чека важно добиться осуждения меня, хотя бы на один день, для того, чтобы изобразить меня негодяем. Я верю, что финны понимают, что представители СССР находятся здесь не только для выражения дружбы, но и для других важных дел, которые совершаются втихомолку и которые требуют денег. Торговая делегация на тайный шпионаж в Финляндии истратила миллионы, но о таковых нет следа в счетах: они — в укромных местах Чека.[1344]

Продемонстрировав суду всех своих финских свидетелей, Ерзинкян добавил к их показаниям еще два «козыря»: во-первых, специально приехавшего из Парижа некоего Наума Штильмана, который под присягой весьма складно и убедительно поведал, как в мае 1929 г. лично передал-де 12 тыс. фунтов коммерсанту Райкасу, доставившего их Шалину. На вопрос, где он взял такую сумму, Штильман немножко замялся, но потом решительно ответил, что получил эти деньги от французского банкира Анри Дюпюи, проживающего в Париже по адресу: rue de Richelieu, 93. Показания Штильмана, отмечал Майский, произвели на суд очень сильное впечатление и укрепили позицию Ерзинкяна.[1345]

Вторым «козырем», вызвавшим еще большую сенсацию, стали письменные свидетельства ряда невозвращенцев — Г.С.Агабекова, Г.З.Беседовского, С.В.Дмитриевского[1346], Н.П.Крюкова-Ангарского, М.В.Наумова, А. А.Соболева, К.А.Сосенко и еще недавно служившего в Гельсингфорсе Н.Р.Кастля — в защиту подсудимого. Все они уверяли, что при советских миссиях за границей имеются «тайные канцелярии», вся отчетность по которым строго засекречена, а документы недоступны рядовым служащим. Дмитриевский, например, утверждал, что ОГПУ ежегодно расходует на секретную работу в Финляндии около 600 тыс. финских марок, а Коминтерн — вообще «десятки миллионов», и торгпредство занималось тайной закупкой, перевозкой и хранением оружия для местных коммунистов.[1347]

Переполненные, по выражению Майского, «антисоветскими гнусностями и клеветами», показания невозвращенцев были зачитаны на суде и широко распубликованы финской печатью, не обошедшей вниманием и длинного заявления Ерзинкяна, который патетично взывал к суду: «Я прошу Вас, перед лицом всей Европы, не отдавать меня в жертву темной игры темных сил, но позвольте нам, замешанным в русскую политику людям, самим между собой выяснить наши внутриполитические и антибольшевистские вопросы и трения и вывести нашу страну из-под политического, экономического и морального ига, о котором с таким трудом проникают сюда сведения через надежно охраняемую агентами чека границу». В итоге, признавался Майский, «с заседания И сентября Ерзинкян, несомненно, ушел победителем, и наша тактика в этот момент сводилась лишь к тому, чтобы оттянуть решение суда до более благоприятного для нас момента».[1348]

Естественно, что «разоблачения» Ерзинкяна были подхвачены прессой лапуасцев и использовались почти на каждом их собрании, а лидер организации, Вихтори Косола, цитировал показания бывшего торгпреда на избирательном митинге 18 сентября, обещая, что на очередном судебном заседании, 16 октября, мир будет потрясен еще более «ужасными открытиями». Более того, книга «Пути лапуасского движения», ставшая, по словам Майского, чуть ли не главным агитационным пособием во время избирательной кампании в сейм, «сплошь состояла из речей Ерзинкяна на суде, а также свидетельских показаний в его пользу, которые дали Беседовский, Дмитриевский, Агабеков и другие корифеи невозвращенства». Даже правительственный официоз столь неумеренно выступал в защиту Ерзинкяна, что Майскому пришлось обратиться в МИД с нотой протеста. Но, хотя лапуасцы открыто настаивали на объявлении Майского персоной нон грата, правительство Финляндии ограничилось требованием об удалении чекиста Красовского.

Испытав столько разочарований с местными адвокатами, Майский решил «попробовать со шведскими, учитывая, что швед может выступать в финском суде на своем родном языке, а к тому же в состоянии обнаружить больше смелости и независимости как гражданин другой страны, пользующийся значительным весом в Финляндии». Но, хотя через полпредство в Стокгольме «удалось завербовать одного из крупнейших шведских адвокатов, большого специалиста по вексельным делам», Ивара Лагеркранца, который 5 августа участвовал в заседании суда, и этот опыт тоже оказался неудачным. Хотя Ла-геркранц «весьма рьяно принялся за дело», но, по мнению полпреда, оказался человеком «весьма далеким от политики»:

Когда на одном из заседаний суда Ерзинкян, желая запугать и суд и «общественное мнение» Финляндии, хвастливо заявил, что за два года работы в Гельсингфорсе через его руки прошли 50 миллионов рублей, которые он якобы передал агентам ГПУ, военной разведки и Коминтерна, бедный Лагеркранц совсем перетрусил и сбежал из суда, не досидев до конца заседания. В тот же вечер он на аэроплане улетел домой. В столь критическом положении я просил НКТ и НКИД спешно прислать нам какого-нибудь опытного русского юриста, который мог бы, если не сам выступать в суде, то хотя бы подготовлять такие выступления и вообще руководить нашей защитой.[1349]

Москва прислала юрисконсульта торгпредства СССР в Германии А.Ю.Рапопорта, который, посетив одно из заседаний суда, «нашел, что процесс в общем поставлен правильно», но, не имея возможности оставаться в Гельсингфорсе больше недели, вернулся в Берлин, а вскоре и сам… перешел в ряды невозвращенцев! После всех этих злоключений Майский пришел к выводу, что в сложившихся условиях он вряд ли разыщет авторитетного скандинавского адвоката, готового защищать интересы большевиков в Финляндии, и поэтому, не будучи юристом по образованию, взялся сам, с помощью Давыдова, за ведение, казалось бы, абсолютно проигрышного для них дела. Уповая на собственный «здравый рассудок и политическую изворотливость», полпред использовал в качестве «ширмы» для выступлений в суде финского адвоката Иоустенлахти, который послушно исполнял все его указания.

Но после судебного заседания 11 сентября, отмечал Майский, «стало совершенно ясно, что, если мы не пустим в ход какие-либо “героические средства”, мы несомненно проиграем дело»:

Прежде всего надо было добиться от финского правительства более беспристрастного ведения дела. В связи с процессом я уже не раз говорил с тогдашним мининделом Прокопе, требуя его помощи в целях выяснения истины. На протяжении всего разбирательства я произвел подобных демаршей свыше 15. Однако первоначально Прокопе относился к моим настояниям и протестам довольно прохладно.

Во второй половине сентября мне улыбнулось счастье. Выпущенный под давлением лапуасцев на волю Ерзинкян немедленно же засел за писание «разоблачений» в виде книги под заглавием «Два года моей работы в Финляндии». Это был первый том его «мемуаров». Его он успел закончить к середине сентября и даже сдал для печатания в лапуасскую типографию. Второй том, посвященный его работе в СССР и «воспоминаниям» о руководящих товарищах нашей партии, был отложен Ерзинкяном на более поздний срок. Мне удалось узнать содержание первого тома, а также название типографии.

В своей книжке Ерзинкян, между прочим, резко нападал на Прокопе, изображая его контрабандистом и безвольной игрушкой в советских руках. При ближайшем свидании с Прокопе я поделился с ним моими сведениями. Прокопе был страшно взбешен, но сначала не вполне мне поверил. Потом навел нужные справки и… превратился в нашего союзника в деле Ерзинкяна. Печатание книги Ерзинкяна было прекращено, а давление Прокопе на суд в нашу пользу явственно увеличилось.

Примерно в то же время Майскому стало известно о конфликте, возникшем между Шалиным и поручиком Мустоненом[1350]. Суть дела заключалась в том, что за дачу нужных ему свидетельских показаний Шалин посулил Мустонену 5 тыс. рублей, но заплатил лишь 50 рублей, пообещав выдать остальную часть суммы только после выигрыша дела в суде. Понимая, что разлад между сообщниками открывает заманчивые перспективы, которые могут переломить ход процесса, Майский «через соответственные каналы» намекнул Мустонену, что если тот откажется от своих показаний и расскажет правду, то не только не останется в накладе, но и немедленно получит солидное вознаграждение.

После некоторых колебаний Мустонен согласился, но, поскольку боялся мести лапуасцев, был переправлен в Стокгольм, где в присутствии нотариуса признался, что дал в суде ложные показания под влиянием посулов Шалина, воспользовавшегося его стесненным материальным положением. Более того, Мустонен просто не мог находиться на квартире Шалина в день составления злополучного векселя, так как весь июнь 1929 г. находился в разъездах по провинции по делам фирмы, в которой служил, что подтверждалось гостиничными счетами. Мустонен представил также расписку от 26 июня 1930 г., коей Шалин обязывался в случае, если дело выгорит, уплатить поручику 100 тыс. финских марок в качестве наградных.

Новые показания, оглашенные на очередном, шестом по счету, заседании суда, сыграли роль поворотного пункта в процессе Ерзинкяна, — тем более, что тот, по утверждению Мустонена, передал своей возлюбленной не менее четырех вексельных бланков торгпредства. Выяснилось также, что подложный вексель на 5,2 млн. финских марок был сфабрикован ради возвращения денег, которые Ерзинкян, Эрола и Райкас задолжали Шалину. Кроме того, Мустонен показал, что Райкас уговорил парижского адвоката Штильмана выступить в деле в качестве лжесвидетеля, а за участие во всей этой афере Шалин пообещал Эрола — 25 тыс. финских марок, бывшему служащему торгпредства Кастлю — 10 тыс. (хотя тот настаивал на 50 тыс.) и т. д. Сам Ерзинкян получил 200 тыс. марок, которые предназначались для помощи его семье, оставшейся в СССР.

Впрочем, на вопрос председательствующего, как может Ерзинкян прокомментировать топившие его показания Мустонена, тот ответил, что «все это — форменная провокация». Но представитель торгпредства с воодушевлением объявил, что инкриминирует Ерзинкяну и Шалину подлог и мошенничество, а против Райкаса выдвигает обвинение в даче ложных показаний под присягой. Хотя сообщники Ерзинкяна тоже категорически отрицали показания Мустонена, суд вынес решение о взятии троицы под стражу и содержании их в тюрьме как обвиняемых до вынесения приговора, из-за чего 65-летний Шалин даже заплакал.[1351]

Дополнительная экспертиза показала, что серия бланков, на одном из которых якобы 17 июня 1929 г. был выписан спорный вексель, поступила в оборот на месяц позже, что стало новым ударом по столь умело выстроенной Ерзинкяном схеме защиты. Но она стала окончательно рассыпаться, когда выяснилось, что по указанному Штильманом адресу никакой Анри Дюпюи не проживает и во Франции вообще нет банкира с таким именем. Подтверждающие это официальные документы, полученные через парижское полпредство, произвели сильнейшее впечатление на суд и финскую прессу, которые были ошеломлены. Но Майский считал, что нужен еще один, решающий, удар, дабы чаша весов окончательно склонилась на его сторону:

После некоторого размышления я пришел к выводу, что наиболее слабым звеном в ерзинкяновской цепи является Шалин: старик, слепой, богач, а теперь — попавший в тюрьму. Поэтому через соответственные каналы я начал с ним переговоры. Я предложил такую сделку: Шалин делает суду полное сознание и прекращает начатое было им 25 августа гражданское дело против торгпредства по взысканию спорного векселя, а мы по возможности щадим Шалина в ходе процесса и не возражаем против его освобождения из тюрьмы до окончания разбирательства.

Шалин колебался. Тогда я вспомнил о его феноменальной жадности и скупости, о которых по Гельсингфорсу ходят анекдоты, и попробовал поймать его на деньги. Я предложил, в дополнение к прочим условиям, еще отказаться от требования с него судебных издержек по гражданскому делу (максимум мы могли получить 500 рублей). Алчная душа Гарпагона не выдержала, и Шалин согласился. Действительно, 21 ноября он в письменном виде представил суду свое сознание, а 24 ноября аннулировал гражданское дело против торгпредства. Теперь для Ерзинкяна наступила катастрофа. Все возведенное им здание с треском рушилось. В результате сознания Шалина были арестованы Эрола и гадалка Коскинен. Припертые к стене, все эти мошенники стали топить друг друга и наперерыв делать «сознания»…

Девятое заседание судебного процесса по делу Ерзинкяна началось с зачитывания «длиннейшего признания» Шалина, суть которого газеты передавали так:

В конце лета 1929 г. меня посетил коммерсант Л.Райкас и сообщил, что представитель здешней торговой делегации С.Эрсинкьян просил Арвиду Эрола подыскать подходящее лицо для переговоров с их экспортным шефом И.Таубманом о лесных концессиях в восточной Карелии. Официальные переговоры должны были вестись через Таубмана. Спустя три-четыре недели я впервые посетил здешнюю торговую делегацию для переговоров, но дело мне представлялось не симпатичным. Но все же переговоры продолжались.

В декабре 1929 г. Эрола попросила у меня денег, в которых она нуждалась вместе с Таубманом для своих предприятий с антикварными вещами. Я выдал Эрола в два приема 115 тыс. финских марок с тем, что деньги должны быть возвращены к новому году. Эрола передавала мне, что Таубман заимствовал деньги из кассы торговой делегации и нуждался в деньгах для возмещения позаимствований. Далее Эрола говорила, что услуга Таубмана необходима для получения концессии на более выгодных условиях. Имя Эрсинкьяна совершенно не выступало в моих переговорах с Таубманом.

В конце января Эрола сообщила мне, что советская торговая делегация должна получить за свое содействие в концессии не менее 500 тыс. вознаграждения. Одновременно Эрола передала, что я мог бы платить на одну марку за кубический фут дешевле, чем другие конкуренты. Действительно, из просмотра предыдущего контракта я убедился, что цена на лес в нем была указана дороже той, какая предлагалась мне. Я тогда же заявил, что намечавшиеся конкуренты — Х.Вуолиоки и Макконен — состояли в связи с Чека и давали политические сведения, почему, возможно, они могли быть более подходящими контрагентами.

В начале февраля текущего года я выдал Эрола 140 тыс. и несколько дней спустя еще 160 тыс. финских марок наличными; эти суммы я получил с моего текущего счета. Деньги эти Эрола должна была передать Таубману как вознаграждение за получение концессии, и, по словам Эрола, часть этих денег Таубман, отправлявшийся в Сов. Россию, имел передать в Москве тем лицам, которые заведовали делом утверждения концессий.

Эрсинкьян, который оставил свою службу в торговой делегации, уехал в Россию. В тот же месяц, а возможно позже, я выдал Эрола для передачи Эрсинкьяну сначала 50 тыс., а потом 200 тыс. марок, каковую сумму, по словам Эрола, запросила торговая делегация. Квитанций я не получал. Получив сообщение от торговой делегации, что предполагавшаяся концессия не будет одобрена, я стал нервничать. Эрола уверяла меня, что я получу свои деньги обратно.

Затем явился Райкас и предложил мне вексель, акцептированный торговой делегацией, с помощью которого я смогу получить обратно свои деньги. Явилась Эрола и заявила, что вексель не имеет подписи векселедателя и такой должен быть найден. Она назвала при этом сумму векселя и заявила, что Эрсинкьян желает рассчитаться со мной и, кроме того, заплатить за вещи, которые Эрола, Райкас и еще одно лицо купили в России, но которые были забраны Чека. Когда я стал владельцем векселя, я не знал, что Эрсинкьян уже в отставке.

С Мустонен и Коскинен я не говорил о том, как они будут свидетельствовать о деле. Я ничего не знаю об обязательстве на имя Мустонена. Мне не было известно, кто и когда писал вексель. Мне кажется, что Эрсинкьян и Эрола участвовали в этом. На мой вопрос об этом Эрола, она засмеялась и ответила, что вексель был составлен давно. О показаниях Штильмана я ничего не знаю, но мне известно, что Райкас имел с ним большие дела сначала в России и затем в Париже. Штильман прибыл в Финляндию не по моим настояниям, а по своим делам и по приглашению Райкаса.

В конце августа я дал Эрола 25 тыс. марок для передачи Эрсинкьяну для получения свидетельских показаний от бывших советских чиновников и перевода их на финский; в таких удостоверениях я нуждался как в доказательствах при взыскании по векселю.[1352]

Комментируя указанные показания, Ерзинкян сначала заявил, что не имел с Шалиным ничего общего, а утверждения его — «сплошная ложь», ибо, пояснял он, «Таубман — мой враг, и я не мог получать для него деньги». Но, отвечая на вопрос председателя, может ли подсудимый откровенно сказать, когда акцептировал вексель, Ерзинкян сознался, что сделал это лишь в декабре 1929 г., причем, мол, «пострадал исключительно из-за Эрола» (!), которая, а это не вызывало уже ни у кого сомнений, весьма активно и небезвыгодно для себя посредничала в сделках торгпредства с финскими коммерсантами, взимая с них солидные «комиссионные».

Вечно нуждавшийся в средствах Ерзинкян тоже, как выяснилось, не брезговал «премиальными», и, если верить Майскому, перед своим отъездом из Гельсингфорса в феврале 1930 г. «имел массу денег, швырял ими направо и налево, — мы только не могли понять, откуда они у него». Лишь на суде выяснилось, что Ерзинкян получил от Шалина 12,5 тыс. рублей в качестве «бакшиша» за лесную концессию. Но, хотя для поддержания доверия к себе Ерзинкян уверял Шалина и Эрола, что уезжает в Москву, дабы стать «народным комиссаром торговли вместо Микояна»[1353], - трест «Кареллес», с подачи Майского, не утвердил «подозрительный» концессионный договор.

Вернувшись в мае в Гельсингфорс, Ерзинкян узнал, что разозленный Ша-лин категорически настаивает на возвращении 600 тыс. финских марок, напрасно потраченных им на взятки. Так как ни бывший торгпред, ни его возлюбленная не имели такой суммы, Шалин грозил, что пожалуется в Москву, и, тем самым, пояснял Майский, «отступление в СССР Ерзинкяну было отрезано»:

Полученная в феврале взятка крепко держала его в Финляндии. Вместе с тем Шалин наступал все более угрожающим образом. В этой крайности Ерзинкян и Эрола напали на мысль подделать торгпредские векселя и по ним получить с торгпредства деньги, — конечно, в таком размере, чтобы можно было рассчитаться с Шалиным, а вместе с тем и самих себя обеспечить на остаток жизни. Но на торгпредских векселях всегда имеется штамп торгпредства. Вот для того, чтобы, улучив удобный момент, поставить на свою подделку торг-предский штамп, Ерзинкян в начале июня и ходил так упорно в торгпредство. И, в конце концов, ему удалось это сделать.[1354]

Как говорила Эрола, в случае, если бы афера удалась, из суммы, которую предполагалось «вытянуть» из торгпредства, Шалину причитались 1,5–2 мил., самой оперной диве — 1 млн., Райкасу — 600 тыс. и Штильману — 500 тыс. финских марок (кстати, столько же ему предлагали, однако за противоположные по содержанию показания, чекисты в Риге). Но, как уже отмечалось выше, Ерзинкян выписал не один, а четыре векселя на общую сумму приблизительно в 400 тыс. рублей, и поэтому, если бы торгпредство дало согласие на оплату первого из них, ему бы предъявили и все остальные, из-за чего в случае проигрыша дела в суде пришлось бы заплатить, вместе с процентами и судебными издержками, около полумиллиона рублей.

Показания Райкаса сходились в общем с тем, о чем говорил Шалин, а «тетя Хильма» (как называли «ясновидящую» Коскинен — «простую женщину с некоторыми странностями», которая была «рабски предана Эрола») сбивчиво объяснила, что первоначальные ее утверждения относились якобы к другому векселю. Далее последовало выступление защитника Шалина, который доказывал, что его доверитель случайно попал в столь плачевный для него переплет благодаря порядкам, с которыми сопряжено получение советских концессий. Адвокат ходатайствовал об освобождении больного старика, против чего торгпредство не возражало. Но, согласившись выпустить на волю Шалина, суд оставил без удовлетворения ходатайства об освобождении Ерзинкяна, Райкаса и Коскинен.[1355]

На итоговом судебном заседании, состоявшемся 23 декабря, Ерзинкян по-прежнему уверял, что, передав своей подруге вексель, о дальнейшей его судьбе ничего не знал, пока тот не представили на инкассо. «С целью защитить Арвиду Эрола я умолчал о многом, — сетовал подсудимый. — Шалин обманул Эрола. Мне так трудно вести процесс, не зная местного языка и законов». Сама Эрола выглядела «очень слабой» и еле говорила «сдавленным голосом».[1356]

Заслушав «произнесенные с большим чувством» речи защитников, суд удалился в совещательную комнату и около трех часов дня вернулся для оглашения приговора. Ерзинкян был признан виновным в передаче Эрола изготовленного и акцептованного им векселя для взыскания с торгпредства денег, которые оно никогда не получало. Суд также посчитал, что Эрола, желая возместить убытки, которые потерпела в торговых делах с большевиками, сделала попытку воспользоваться злополучным векселем и, хотя знала, что, выдав его, бывший торгпред превысил свои полномочия, вошла с помощью Райкаса в мошенническое соглашение с Шалиным. Но суд проявил снисходительность (что полпред объяснял влиянием лапуасцев, не желавших, мол, «бросить на произвол судьбы своего друга и союзника»), признав Ерзинкяна и Эрола виновными лишь в «содействии обману, оставшемуся без осуществления», или, как «переводил» Майский, «в покушении на мошенничество, не увенчавшееся успехом»[1357], вследствие чего приговорил обоих к 4-месячному тюремному заключению.[1358]

Гораздо более суровая кара выпала на долю сообщников Ерзинкяна и Эрола, которым, помимо «покушения на мошенничество», инкриминировали лжесвидетельство и подстрекательство к лжесвидетельству, в результате чего гадалку Коскинен приговорили к заключению в исправительном отделении (каторжной тюрьме) сроком на 1 год и 6 месяцев, Шалина — на 1 год и 10 месяцев с лишением гражданского доверия на 3 года, а Райкаса — на 3 года с лишением гражданского доверия на 4 года; дело Штильмана выделялось для особого слушания. Кроме того, было вынесено решение о взыскании с осужденных 80 911 финских марок в пользу государства в качестве судебных издержек.

С учетом поражения на нашумевшем процессе в Париже по делу Савелия Литвинова, который тоже обвинялся в подделке векселей торгпредства, но был оправдан, понятно ликование Майского: он расценивал осуждение Ерзинкяна как победу не только судебную, но и политическую. Впрочем, в заметке о деле «агента финляндских фашистов», появившейся в газете «Правда», высказывалось недовольство, что, «несмотря на наличие неопровержимых улик, на полную доказанность совершенного Ерзинкяном мошенничества, финляндский суд, обычно не скупящийся на самые свирепые приговоры борцам революционного рабочего движения, обнаружил в отношении явного вора и мошенника исключительную мягкость…»[1359]

Хотя Майский заявил официальный протест в связи с пристрастием, проявленным судом в отношении главных подсудимых, и «карикатурным характером» примененной к ним меры наказания, Ерзинкян и Эрола… остались на свободе. Как осужденные к тюремному заключению сроком менее одного года, они получили возможность обжаловать свой приговор во второй судебной инстанции — гофгерихте, и о дальнейшем Майский писал:

Прокопе сообщил мне, что ввиду моего протеста Ерзинкян впредь до окончания дела будет сослан в маленький провинциальный город, где за ним будет строго следить полиция. Это обещание, однако, было в дальнейшем выполнено лишь отчасти. Ерзинкян действительно жил в провинции[1360], но, во-первых, из маленького городка он скоро был переведен в крупный центр Таммерфорс[1361], а, во-вторых, ему часто разрешалось приезжать на время в столицу.[1362]

После успешного завершения дела в первой инстанции адвокатское бюро Хело и Иоутсенлахти потребовало вознаграждения за свои услуги и представило торгпредству счет на оплату в сумме 35 тыс. рублей, что вызвало крайнее негодование Майского, который докладывал Сталину:

Таких гонораров в Финляндии вообще не знают, однако бывший с<оциал>-д<емократический> министр Хело, который был автором этого замечательного требования, считал, что в жизни ему подвернулся единственный случай «сорвать с большевиков» и навсегда себя «обеспечить». Хело, однако, плохо рассчитал. Я не только категорически отклонил нахальные притязания этого социал-фашистского рвача, но и дал понять гораздо более приличному Иоутсенлахти, что если он хочет дальше у нас работать в качестве юрисконсульта торгпредства, то должен разойтись с Хело. Иоутсенлахти понял и разорвал свой договор с Хело. Он удовлетворился также нормальным гонораром в пределах 5 000 рублей. Так была наказана социал-фашистская жадность.[1363]

Хотя 23 марта 1931 г. гофгерихт утвердил во всех частях приговор суда первой инстанции, Ерзинкян и Эрола перенесли дело в Верховный суд Финляндии, который 23 июля… удвоил (!) срок их заключения, после чего, вновь арестованные, они были препровождены в тюрьму для отбытия наказания. Одновременно суд уменьшил сроки заключения Шалину и Райкасу: первому — до 6, а второму — до 26 месяцев. Подводя итоги, радовался Майский, «мы можем все-таки чувствовать известное удовлетворение, ибо политически Ерзинкян убит, и здесь нам в первый раз удалось посадить в тюрьму крупного невозвращенца, наклеив ему на лоб ярлык уголовного мошенника… Есть основания думать, что дело Ерзинкяна явилось хорошей острасткой для тех потенциальных невозвращенцев, которые, к сожалению, еще до сих пор не перевелись в наших заграничных аппаратах»[1364].

Впрочем, не дожидаясь решения гофгерихта, «Правда» напечатала большую статью под уничижительным заголовком — «Свиное рыло невозвращенца». Подробно описывая ход дела бывшего торгпреда, газета подчеркивала, что оно «с необыкновенной яркостью обнаруживает подлинное лицо, или, вернее, “свиное рыло” тех изменников, которые, подобно Беседовскому, Дмитриевскому и другим, перебежали в лагерь классового врага и теперь пытаются представиться “политическими” героями, не смогшими примириться с “режимом Чека”». Заявляя, что «попытка Ерзинкяна задрапироваться в тогу “политического мученика” окончательно провалилась», и на его лбу «ярко горит клеймо самого обыкновенного уголовного мошенника», партийный официоз внушал читателям, что такими же жуликами являются все невозвращенцы.[1365]

Но самое поразительное, что после отбытия 8-месячного тюремного заключения Ерзинкян, который вышел на свободу 23 марта 1932 г., обратился за помощью не к кому иному, как к своему доброму товарищу и покровителю… Микояну! На что надеялся бывший торгпред, которого еще 10 августа 1930 г., «как изменившего делу рабочего класса», исключили из партии[1366] и позже, через советскую прессу, во всеуслышание объявили «проходимцем», «предателем», «уголовником» и даже «агентом финляндских фашистов»? Правда, заочно его не осудили, и уже в феврале 1932 г. «для производства предварительного следствия по делу исключенного из рядов ВКП(б) Ерзинкяна С.Е.» Прокуратура Верховного суда СССР обратилась в Партколлегию ЦКК с просьбой о направлении ей «в срочном порядке всех материалов и показаний, имеющих отношение к названному делу».[1367]

И, тем не менее, в июле 1932 г. управляющий секретариатом Наркомата снабжения СССР, который возглавлял тогда Микоян, выполняя его поручение, пересылает в ЦКК, НКИД и зампредседателя ОГПУ Г.Г.Ягоде «копии двух телеграмм, полученных из гор. Данцига от быв. торгпреда в Финляндии Ерзинкяна Сурена».[1368] Хотя телеграммы не датированы и косноязычны (возможно, из-за перевода?), смысл их очевиден: трудно в это поверить, но хулитель сталинского режима умолял о разрешении… вернуться на родину:

Из Данцига — Москва, Микояну. С большими трудностями, наконец, освободившись от тех дней <sic!> только сегодня, я обратился к здешним непосредственно нашим разрешить мне приехать после двухлетнего пленения. Я — не преступник, не изменник, ни на одну минуту. Будучи в плену в течение двух лет, под судебными следствиями, ежедневно нахожусь под смертельной опасностью. Надеюсь доказать нашему суду это все свидетельствованными показаниями. Я послал из той страны, через наших, мою книгу в 500 страниц с объявлением (заглавием) «Два года плена в руках противника».[1369] Прошу мне разрешить приехать, судиться и <рас>скрыть все. Я только сегодня физически имею возможность к Вам обратиться. Сурен.[1370]

Во второй телеграмме, тоже адресованной Микояну, говорилось:

Опять прошу разрешения приехать. Ни на одну копейку не совершал грязного дела. Теперь и всегда меня держали здесь силой. Разрешите мне издать листовки. Я приеду и предстану перед судом. Сурен.[1371]

Сам Ерзинкян утверждал, будто, выйдя из тюрьмы, немедленно выехал в Берлин, надеясь объясниться и оправдаться, ибо до последнего, мол, верил, что Микоян не оставит его в беде. Но в полпредстве Ерзинкяна заставили долго ждать, и это было воспринято им как дурной знак. Испугавшись, что его задержат и насильственно отправят в Москву на расправу, Ерзинкян в ужасе бежал из полпредства и, охваченный непреодолимым страхом, немедленно вернулся в Хельсинки. Он был настолько одержим манией преследования, что высказывал пожелание вернуться в тюремную камеру, которую считал наиболее безопасным для себя местом.[1372]

Но Ерзинкян, как он уверял, решительно отверг сделанное ему предложение о службе на Центральную сыскную полицию Финляндии. Он даже обратился к министру иностранных дел Антти Вернеру Хацкелю, умоляя о защите «от угроз, произвола и незаконного насилия» со стороны руководителей полицейского ведомства, заставляющих-де его «идти к ним на “работу”». На время Ерзинкяна оставили в покое, и, бедствуя, переезжая с одной жалкой квартиры на другую, влача полуголодное существование, он вернулся к столь любимой им литературной работе, без которой, по его словам, «не мыслил себе жизни». [1373]

А что же «роковая женщина», из-за которой торгпред, собственно, и пошел на преступление? Еще в 1930 г. Эрола познакомилась с талантливым финским виолончелистом и дирижером Тауно Ханникайненом, за которого в 1934 г. и вышла замуж. В 1940 г. супруги уехали в США, где дали более трехсот концертов: сборы шли на преодоление тяжелых последствий «зимней войны». Прожив за океаном более десяти лет, Ханникайнен, являвшийся в 1949–1950 гг. вторым дирижером Чикагского симфонического оркестра, вернулся с женой на родину и возглавил Хельсинкский филармонический оркестр. Эрола пережила как бывшего любовника, так и своего мужа: она скончалась 5 февраля 1974 г. в возрасте почти 81 года…[1374]

В 1934 г. удача, наконец, улыбнулась и Ерзинкяну: вышла в свет его книга (изданная на финском и шведском языках под псевдонимом «Лорелли», напоминавшем о происхождении автора), в которой в беллетристической форме рассказывалось о приключениях легендарного боевика-экспроприатора Камо (С.А.Тер-Петросяна).[1375] На полученный гонорар Ерзинкян снял приличное жилье, но деньги быстро иссякли: пришлось съехать, и с 1936 г. он вновь довольствовался проходной комнатой в перенаселенной квартире, походившей, по его словам, на «постоялый двор». Смирившись с любопытством соседей к своему кавказскому сундуку, но заподозрив однорукого сожителя квартирохозяйки — «глупой вдовы», в том, что он пускает с черного хода «всякую шваль», включая, наверняка, и «советских агентов», Ерзинкян даже обратился в полицию за разрешением на ношение оружия.[1376]

Самая известная книга невозвращенца, выбравшего для себя на этот раз загадочный, с восточным колоритом, псевдоним «Имам Рагуза», вышла в 1938 г. на французском языке.[1377] Писатель Эдуард Лимонов, который случайно, почти через полвека, прочитал «Жизнь Сталина» в Париже, вспоминал, что книга показалась ему «экстремально интересной», но «в особенности уникальна была та ее часть, где повествовалось о детстве и юности Сталина»: Неизвестный мне автор, спрятавшийся за псевдонимом, отлично знал Кавказ, писал о Кавказе в красочных деталях, а еще лучше знал происхождение Сталина и друзей его детства и юности. Автор утверждал, что мать Сталина — Екатерина — происходила из семьи горских евреев — разносчиков, что отец ее был богатым торговцем, что мать Сталина была выдана замуж за сапожника-осетина, за необразованного пьяницу. Я позвонил в издательство «Файяар» и попытался выяснить у них, кто автор опубликованной в их издательстве полсотни лет назад книги, кто скрывается за псевдонимом «Имам Рагуза». Ответа мне дать не смогли, сказали, что все архивы издательства погибли в период оккупации и Сопротивления и никто в издательстве не знает ничего об «Имаме Рагуза»…[1378]

В период «зимней» войны с СССР все симпатии Ерзинкяна были на стороне Финляндии, но, опасаясь неблагоприятного для нее исхода кампании, он предпринял тщетную попытку нелегально выехать из страны. Задержанный в пограничном Торнио 21 декабря 1939 г., Ерзинкян показал на допросе, что, получив контузию при советской бомбардировке Хельсинки 30 ноября, в тот же день покинул финскую столицу с дружественным ему семейством (у которого последнее время был фактически приживалой) в надежде через Швецию перебраться во Францию. Хотя пограничные власти согласились с тем, чтобы Ерзинкян телеграфировал в дипломатические ведомства Швеции и Норвегии относительно выдачи ему въездных виз, он, не дождавшись ответа, неожиданно вернулся в Хельсинки, где, впав в другую крайность, обратился 2 января 1940 г. к самому верховному главнокомандующему Карлу Густаву Маннергейму с предложением своих услуг по созданию «отдела пропаганды» при его штабе!

Убеждая фельдмаршала в необходимости использовать «грозное оружие отравления ядом разложения» противника изнутри, Ерзинкян объяснял, что для антисоветской пропаганды требуются «другие люди, иные приемы, большие ресурсы и целый штат — вначале до ста человек, из коих 75–80 % из пленных, тщательно подобранных и муштрованных красноармейцев»:

Весь этот аппарат должен быть сосредоточен далеко от фронта, но по железной дороге, в деревне, в одном или двух домах, и работать как военная фабрика по идеологическому яду. Как из хорошего пулемета, Отдел пропаганды должен ежедневно засыпать врага «духовной пищей-пулей», но не грубо, а тонко-умело, учитывая психологию каждой русской губернии, национальности, возраста, семейного положения, etc., etc… Дело очень большое и серьезное, и этот яд — хуже пули. Пуля убивает того, в кого попадает, а яд пропаганды разлагает кругом, если хоть один солдат задет.[1379]

Но услуги Ерзинкяна оказались невостребованными, и в письме, адресованном премьер-министру Рюти, от 2 февраля, он вновь просил защиты от «мести» руководителей Государственной полиции Финляндии[1380], не желающих-де примириться с его отказом «работать» с ними.

В 1941 г. в Хельсинки вышли еще три книги Ерзинкяна, в одной из которых он живописал «московского деспота», в другой предрекал разгром СССР в войне с «Великой Германией», а в третьей, написанной в форме сатирической повести, рассказывал историю «советской коровы»: родив теленка, но, зная, что крестьян, имеющих больше одной «скотины», объявляют «кулаками» и ссылают в Сибирь, бедное животное умирает от горя, ибо очень любит своего хозяина — мужика Ивана.[1381] Впрочем, увидевшие свет книги невозвращенца составляли лишь малую толику им написанного!

В послании новому премьер-министру Эдвину Линкомиесу (профессору-филологу, вчерашнему заведующему кафедрой и проректору университета), от 25 апреля 1943 г., Ерзинкян подчеркивал, что за тринадцать лет своей эмиграции написал «до 45 работ на армянском, грузинском, французском и русском языках — исторического, мемуарного, беллетристического, литературнокритического, театрального характера». Невозвращенец указывал, что в случае его смерти все рукописи, которые он хранит в банковских сейфах, будут переданы в библиотеку Хельсинкского университета, а «когда в Грузии и Армении установится независимая национальная власть, когда падет советский режим на Кавказе», — в университетские библиотеки Тбилиси и Еревана.

Приводя, с короткими пояснениями, внушительный, хотя и неполный, перечень своих «манускриптов», Ерзинкян называл следующие из неопубликованных им сочинений: «Этапы развития общественно-политической мысли на Кавказе с 1800 года, со дня вступления русских войск в Тбилиси, до наших дней» («том первый закончен, следующие пишутся»), «Исторические размышления» (на армянском языке, том первый), «Сталинизм» («критическое исследование», на французском языке»), «Диктатор одной шестой мира» («два тома исторического исследования»), «Как рождался колхоз?» («очерки повествовательного характера»), «Крушение советизма» («публицистический обзор»), «Записки торгпреда» (том первый), «Кавказские новеллы» (два тома), «Тревожные дни», «Скульптор» и «Сельская честь» (пьесы), «Апостол Павел, гражданин Рима» и «Великий идеалист-пессимист» (тома первый и второй задуманной трилогии), «Родная земля» (историческая работа о «языческом периоде Армении»), «Надел или противоречие интересов» (о «жизни крестьянства конца XIX века»), «Миссионер из Осетии» (о «жизни горского народа Кавказа»), «Занятие Тбилиси русскими войсками», «Исторические наблюдения» («из прошлого Кавказа») и «Исторические заметки» (то же), «Гельсингфорсский Совдом» («книга нравов, первая часть»), «Моя родина — Кавказ» («историко-политические этюды»), «Сказки народов Кавказа» и «Новый Кавказ» («сборник статей, составленный специально для Кавказа, куда, — пояснял автор, — я предполагал выехать в случае занятия Баку или Батуми»).

Ерзинкян весьма гордился также своими военно-политическими обзорами, освещавшими положение на Кавказе и вообще в СССР «с точки зрения не-великорусской и не-советской», и, например, похвалялся невозвращенец: Серия из двадцати статей в «Хельсингин Саномат» и «Ууси Суоми», которую я написал во время германского наступления на Кавказ, была настолько необычайно нова, что частное финское телеграфное агентство в тот же день, по появлении статьи, по телефону передавало <ее> в Стокгольм, откуда даже последовал запрос, кто автор этих исключительно обоснованных и осведомленных статей об СССР, Кавказе, Персии и Турции? Я писал не ради денег и не ради имени журналиста, варьируя даже мои литературные псевдонимы (Рагуза, Кавказели, Сумбаташвили, Л.Алварец, Казбекелли и пр.). Работники частного телеграфного агентства подтрунивали надо мной, что на моих статьях их агентство зарабатывает своими передачами за границу больше, чем я, автор, получаю гонорары с финских газет Гельсингфорса.[1382]

Обращаясь весной 1943 г. к премьер-министру Линкомиесу с очередной просьбой оградить его от «мести» руководителей Valtiollinen poliici, Ерзинкян жаловался, что шведское издательство в Хельсинки заключило с ним договор на издание одной его книги и составило проект договора на другую, но в последний момент отказалось от подписания и интересуется, что за конфликт у автора с полицейским ведомством. Ерзинкян объяснял, что за несколько дней до этого его посетил некто Пушкарев — сторонник «единой и неделимой России», бывший «артиллерии капитан», который служит в финской полиции, — и от имени своих начальников вновь сделал ему предложение «работать» с ними. Но, Ерзинкян, как всегда, ответил, что никогда не станет «полицейским агентом», и его решили, мол, «проучить». Понятно, что если сам шеф полиции А.Антони или его заместитель В.Панкко звонят в издательство и говорят о нежелательности появления книг Ерзинкяна, то, пояснял он Линкомиесу:

Получается естественное впечатление, что значит по каким-то «глубокогосударственным» и «высоко-политическим» соображениям Вы, Финляндское Правительство, наложили запрет на издание моих антибольшевистских и прокавказских сочинений — даже чисто художественного характера, как на издание моей книги «Сказки народов Кавказа», в которой я собрал по одной сказке семнадцати кавказских национальностей, одна сказка красивее и оригинальнее другой, обработанные мной литературно-художественно, и с необходимым для скандинавского читателя предисловием об этих семнадцати кавказских народах.

И далее Ерзинкян гордо заявлял:

Я — интеллигент из Грузии, кавказец-армянин, тип совершенно иной формации и совсем другой среды, чем Панкко-Антони думают, чем гг. Панкко и Антони, хотя я — тоже юрист, как и они. И ни голод, ни всякие другие пакости, о которых я здесь умалчиваю, ни даже смерть не могут заставить меня идти на полицейскую службу или делать то, чего я не желаю делать. Я в жизни не имел никакого касательства ни к одной полиции мира, даже на моей родине, когда она была национально-государственно независима и свободна, а мой брат Арамам Ерзинкян был министром внутренних дел Закавказской республики. Ерзинкян указывал, что если бы он примирился с произволом и беззаконием, то остался бы «в Чекаландии на министерских постах» и наверно стал бы «одним из самых-самых видных кремлевских сановников той “кавказской группы”, которая вот уже 17–18 лет управляет СССР». Но, продолжал он с вызовом:

Я не мешаю думать мещанам и идиотам, что я из-за “бабы” или, что еще пикантнее, из-за “денег” мог полезть в драку с чека и отвернуться от большевизма-советизма ради мелких земных благ, когда в моем распоряжении были все земные блага… в масштабе одной шестой мира на территории 21 миллиона километров. Пусть кто что хочет думает и как хочет представляет причины моего отхода и ухода от большевизма-советизма сегодня. Но нет ведь ничего вечного на свете, а тем паче — советская власть. Когда неизбежно падет советский режим и архивы СССР станут доступными научно-историческим исследователям, так по архивам правящей в СССР партии и по архивам чека-полиции со всей ясностью станет очевидным мое презрительное отношение всегда к чекистам всех категорий в самом же СССР (у многих ли хватило бы на это духу) и моя непримиримая ненависть к этому институту самой варварской инквизиции, величаемому очень помпезно «стражей революции». Тогда даже слепые увидят и мещане поймут суть моего конфликта и душевных тяжелых переживаний. Но если я, помимо своей воли и некоторых обстоятельств, о которых не время и не место здесь распространяться, очутился перед выбором между расстрелом и тюрьмой и, естественно, предпочел финскую тюрьму, это вовсе еще не означает, что я бесправное существо…

Но, хотя Ерзинкян особо подчеркивал свою «непримиримую ненависть» к «чекистам всех категорий», из-за «драки» с которыми, мол, и произошел его «уход от большевизма-советизма», еще осенью 1929 г. финская полиция характеризовала торгпреда как «сталиниста и типичного чекиста», который настолько «боится шпионов», что подслушивает под дверью разговоры своих подчиненных и, будучи слишком «нервным», часто выходит из себя, груб и грозит сотрудникам «расстрелом». Да и в жалобах Ерзинкяна на «месть» и «давление» со стороны «гг. Панкко и Антони», по мнению изучившего его полицейское досье исследователя, скорее всего больше преувеличений. С невозвращенцем, действительно, проводили беседы-зондажи, обусловленные каждый раз конкретной военно-политической ситуацией, а в некоторых случаях — по просьбе немецкой стороны (например, в дни так называемой «битвы за Кавказ»), и Ерзинкян проявлял готовность к сотрудничеству, но «по прошествии некоторого времени, как считали в полиции, давало знать его психическое состояние».[1383]

Впрочем, не вызывают сомнений явные симпатии невозвращенца к фашистской Германии, ибо он писал Линкомиесу:

В результате нынешней войны или моя родина, Кавказ, тоже будет национально свободной или Ваша родина, Финляндия, тоже будет растоптана советско-большевистской солдатчиной, как Кавказ сегодня. Третьего положения не дано. Только политические младенцы, никогда ничего не понимавшие в сущности большевизма-советизма, могут думать, что кремлевские бравые ребята-насильники остановятся у Раяйок-Белоострова, что на этот раз они удовлетворятся Выборгом и Ханго, Петцемо и Энзо, — если, не дай Бог, Германия будет разбита.

Считая, что в случае победы СССР никто не сможет «физически» помешать «коварному соседу-варвару» занять «свои границы 1914 года», «растоптать» Финляндию, «да еще идти дальше вглубь Европы и в первую очередь советизировать Германию», Ерзинкян выражал надежду в «победе европеизма над варварством» и освобождении Кавказа от двойного ига — «советско-большевистского» и «московско-великорусского»[1384]. Он еще не знал о гибели любимого сына: защищая родину от гитлеровского «европеизма», секретарь военной прокуратуры 41-й кавалерийской дивизии Capo Ерзинкян погиб 7 января 1942 г. «при исполнении служебных обязанностей на Западном фронте».[1385]

В конце июня 1943 г. германское посольство обратилось за сведениями о невозвращенце в министерство внутренних дел Финляндии, откуда лаконично ответили, что, давая «большую волю фантазии» в своих антибольшевистских сочинениях, Ерзинкян готовится к возвращению на Кавказ и ждет лишь «освобождения» его немецкими войсками.

Но проигранная Гитлером «битва за Кавказ»» и все более намечавшийся перелом в войне в пользу СССР кардинально изменили планы невозвращенца, который вновь, как и в 1939 г., судорожно искал способ, как выбраться из Финляндии. Это стало его идефикс, но, безуспешно добиваясь разрешения на въезд в Германию, Италию, Португалию или, на худой конец, Болгарию, Ерзинкян получил неожиданный отказ на просьбу о продлении своего нансеновского паспорта. Тогда, решив, что ему опять «мстят» за «недопустимую смелость» и нежелание «сотрудничать с Панкко-Антони», Ерзинкян апеллировал к министру внутренних дел Лео Эрнрооту, которому 23 сентября писал:

В эти кроваво-трагические дни Финляндии, когда именно месть, произвол, варварство с дикого востока стучатся во все щели родины трудолюбивого и миролюбивого финского народа и, быть может, многим лучшим сынам Финляндии придется испытать тяжелую долю бездомного эмигранта (я бы хотел, чтобы чаша эта миновала Финляндию), пора понять чиновникам Панкко и Антони, как неуместны в финляндском государственном учреждении, им доверенном Финляндским Правительством, чувства личной мести и желание во что бы то ни было показать, хотя бы отказом мне установленного международного документа, что вот не выдам тебе просто Сертификата д’идантите, так как так желает моя правая нога чиновника.[1386]

После еще одного послания на имя президента Рюти, от 25 сентября, с угрозой покончить жизнь самоубийством (!) и нового письма министру Эр-нрооту, от 30 сентября, Ерзинкян все-таки добился продления своего паспорта на полгода, что, впрочем, не помогло ему с получением заветных виз и выездом из Финляндии. Но в 1944 г. вышла в свет еще одна книга невозвращенца: «Кавказ — моя родина»[1387] и Ерзинкян, которому пошел уже седьмой десяток, встретил новую… любовь!

Молодая финская шведка Йота Фьелл (Gota Fjall), изучавшая литературу, социологию и языки в Хельсинкском университете, после смерти отца служила на почте, куда с января часто заходил Ерзинкян: считавший, что большевики «проглотят и растопчут» Финляндию, он пересылал в Женеву какие-то рукописи, опасаясь за их сохранность ввиду советских бомбардировок. Как-то Ерзинкян пришел на почту с пачкой своих книг, одну из которых, очень смущаясь, подарил Йоте, написав ей на первой странице: «Один человек любит Вас, как розу. Но роза — только на один день, а Вы — навсегда». Накануне 1 мая они снова встретились на улице, и галантный кавказец преподнес девушке ландыши. «Мы гуляли в лесу, — вспоминал Йота. — Он рассказывал мне о своей семье и детях. “Вы кажетесь таким счастливым”, - заметила я. “Нет, — сказал он, — мне очень грустно. Я счастлив лишь тогда, когда рядом с вами”»[1388]. И, несмотря на большую разницу в возрасте, а Ерзинкян был на 32 года старше, Йота приняла его предложение руки и сердца. Добрая религиозная идеалистка-бессребреница, она считала, что должна посвятить жизнь, стать опорой этому одинокому, много пережившему и, как ей казалось, очень настрадавшемуся человеку, который так нуждался в ее заботе и внимании…

Поскольку Ерзинкян страшно боялся, что после выхода Финляндии из войны его выдадут советским властям, 21 августа он вновь написал министру внутренних дел. Невозвращенец предупреждал, что если не будет «эвакуирован из Финляндии», а будет «хладнокровно и вероломно оставлен из мести и для мести… своим врагам», то это станет «единственным примером в политических анналах Европы, когда интеллектуал фактически отдается государством и его полицией большевистским палачам, чтобы быть расстрелянным». В другом послании, от 4 сентября, — а накануне правительство Финляндии заявило о разрыве с Германией и прекращении военных действий по всему фронту, — Ерзинкян вновь умолял о разрешении ему выехать из страны, подчеркивая, что копии своего письма министру отправил президенту Международного комитета Красного Креста М.Хуберу и ректору Женевского университета Э.Бабелю.[1389]

Именно в Швейцарии укрылся от большевиков и другой сочувствовавший нацистам «эмигрант-интеллигент из Грузии» и тоже невозвращенец — крупный писатель, драматург, поэт, эссеист и литературный критик Григол Робакидзе. Уроженец прославленного своим вином имеретинского села Свири Кутаисской губернии, сын пономаря и простой крестьянки, Робакидзе окончил духовную семинарию в Кутаиси, в 1902–1906 гг. учился на философском факультете Лейпцигского университета, ав 1910–1914 г. — на юридическом факультете Юрьевского университета. Лидер и теоретик объединения грузинских поэтов-символистов «Голубые роги», Робакидзе являлся одним из основателей Союза писателей в Тифлисе и членом редколлегии газеты «Сакартвело», преподавал в университете, а в 1919 г. в качестве секретаря делегации Грузинской демократической республики участвовал в Парижской мирной конференции.'[1390]

Заведуя в 1921–1925 гг. отделом искусства Наркомата просвещения Грузинской ССР, писатель стал известен за рубежом благодаря своему роману «Змеиная кожа», изданному в 1928 г. в Германии с предисловием С.Цвейга[1391]. Шумный успех сопутствовал и драме Робакидзе «Ламара», показанной Сталину в июне 1930 г. на Всесоюзной олимпиаде национальных театров и искусства народов СССР. Но, выехав в 1931 г. в Берлин для организации гастролей театра имени Шота Руставели, писатель стал невозвращенцем, а в 1933 г. опубликовал свой роман «Убиенная душа»[1392], в котором, указывая на «демоническую силу» Сталина, замечал: «В истории человечества не было диктатора, который бы сосредоточил в своих руках такую ничем и никем неограниченную власть». Подчеркивая, что Сталин «удалился от Бога и взрастил себя для преступного самовластия», а в его характере есть «зачаток чего-то чужеродно злого», Робакидзе предрекал, что культ «чудесного грузина» не обойдется без кровавых жертвоприношений.[1393] Причины зарождения сталинской деспотии анализировались писателем и в его романе «Хранители Грааля»[1394].

Но, увы, прозорливость и талант Робакидзе[1395] оказались бессильны перед гипнозом нацистской пропаганды! Очарованный «воплощением сверхчеловеческой природы» в «демонических» диктаторах фашистской Европы, Робакидзе написал брошюру «Адольф Гитлер. Взгляд иностранного писателя» [1396], которая настолько понравилась Геббельсу, что была включена в список партийной литературы и выдержала не менее четырех изданий. Получив заказ на аналогичный опус об итальянском дуче, Робакидзе выдал на-гора еще одну апологетическую книгу — «Муссолини. Отмеченный солнцем»[1397]”, переизданную под названием — «Муссолини. Взгляд с Капри»[1398].

Рассчитывая, как и Ерзинкян, на помощь Гитлера в деле освобождения Кавказа от большевистских «аннексионистов», Робакидзе участвовал в деятельности коллаборационистских «Грузинского национального комитета» и «Союза грузинских традиционалистов» и благословлял на подвиг солдат из так называемого Грузинского легиона, сформированного из числа военнопленных и эмигрантов для участия в боевых действиях на территории СССР в рядах вермахта. Прожив в нацистском Берлине до конца войны, Робакидзе «прозрел», но — слишком поздно: в апреле 1945 г. он бежал в Швейцарию, где, забытый и одинокий, скончался 19 ноября 1962 г. в одной из женевских клиник.

Поскольку 15 сентября 1944 г. Финляндия объявила о состоянии войны с нацистской Германией, а четыре дня спустя подписала соглашение о перемирии с СССР, Ерзинкян понял, что надо спешить. Выехав на север, он ночью переправился на лодке через пограничную реку Торнео и сдался шведским властям. Позже, в новелле «Вавилон у Полярного круга», Ерзинкян напишет о том поистине вавилонском смешении языков, которое наблюдал в бараке для интернированных, ибо, помимо русских, белорусов, карелов, казахов, киргизов, узбеков, украинцев и эстонцев, в нем жили также немцы, поляки, сербы, словенцы, финны, французы и т. д.

Вскоре Ерзинкяна отправили в городок Сала, где располагался лагерь для «русских беженцев», в основном — из Прибалтики, общая численность которых в Швеции к началу декабря 1944 г. составляла уже около 25 тыс. человек[1399]. Официально зарегистрировав 19 февраля 1945 г. свой брак с Йотой, приехавшей к нему из Хельсинки, Ерзинкян получил разрешение обосноваться в старинном университетском городе Упсала, где молодожены поселились в крохотной однокомнатной квартире. Недолгое время Йота работала продавщицей универмага в Стокгольме, и Ерзинкян, выезд которому из Упсалы запретили, каждый вечер встречал жену на железнодорожном вокзале. Но после неудачных родов Йота заболела, после чего ее и мужа спасало лишь мизерное пособие по безработице.[1400]

Хотя молодой семье не хватало денег порой даже на бумагу для литературных занятий Ерзинкяна, в 1945 г. увидели свет еще две написанные им книги — «Сталин и Советский Союз»[1401] и «Сказки народов Кавказа»[1402], вышедшие под псевдонимами соответственно «Арсен Асатиани» и «Имам Рагуза». Ерзинкяна считают также «спасителем» богатейшего архива выдающегося армянского филолога Норайра Бюзандаци, рукописи которого, сваленные и заброшенные на четверть века в подвале библиотеки Гётеборгского университета, были перевезены в 1947 г., по инициативе невозвращенца, в Упсалу, где он в течение многих месяцев бескорыстно разбирал и обрабатывал их: наиболее ценные труды ученого были пересняты, а микрофильмы отправлены в научные центры Армении и США.[1403]

В послевоенные годы, используя псевдоним «Сурен Лорелли», Ерзинкян активно сотрудничал в армянских просоветских изданиях, выходивших в Иране, Ливане, США, Турции, Франции и других странах, в частности — тегеранском журнале “Агрі”[1404], нью-йоркском “Norgir”[1405]’, бейрутском “Ani”[1406]и т. д.[1407], для которых писал, главным образом, о скандинавской литературе или делал переводы художественных произведений. Но, хотя Ерзинкян, как вспоминала Йота, по-прежнему верил в ленинские идеи, его жизнь всегда оставалась «полулегальной»: невозвращенцу повсюду мерещились советские «агенты», он боялся покушения или похищения, был подозрителен и по-прежнему жаловался на «месть» врагов. «Сердитый человек», как отзывался о старике один из знавших его армян-эмигрантов…

Беспокоясь о судьбе своих литературных и мемуарных работ, которые считал весьма ценными и значимыми для потомков, Ерзинкян передал их на хранение в университетскую библиотеку в Упсале, но, узнав, что в каталоге указана его настоящая фамилия, страшно разволновался. Он считал, что, обнаружив, где находятся его рукописи, агенты КГБ, несомненно, мол, сделают попытку выкрасть или уничтожить их! Поэтому все свои неопубликованные работы и шесть увесистых пачек личной переписки Ерзинкян переслал из Швеции в Норвегию — в университетскую библиотеку в Осло, запретив всякий доступ к своему архиву в течение 25 лет и строго-настрого приказав жене не рассказывать никому, где он хранится.[1408]

Правда, в конце жизни «Сурен Лорелли» изменил свойственной ему осторожности и, воодушевленный разоблачением сталинского культа личности, раскрыл свою настоящую фамилию в статье «Почему я не вернулся на родину», которую написал, мол, еще в 1934 г., но, объявленный «смертником» в СССР, не решился тогда на ее публикацию. Лишь четверть века спустя, в 1959 г., существенно исправив или, скорее, переписав статью, автор передал ее в издававшийся в Бостоне армянский ежегодник «Пайкар» («Борьба»).[1409]

Ерзинкян объяснял[1410], будто все его злоключения начались из-за острого конфликта с резидентом ОГПУ в Финляндии «Смирновым», безуспешно пытавшимся навязать ему коррупционную схему реализации советских нефтепродуктов, то есть по заниженной цене через подставное лицо, которое, перепродавая их, будет делиться прибылью. Резко отказав чекисту, торгпред нажил себе заклятых врагов в ведомстве Ягоды, которые, горя желанием; «отомстить», воспользовались-де знакомством Ерзинкяна с «одной финской; музыкальной семьей» и обвинили его в «контрреволюционных» связях!

Но после успешного прохождения в Москве партийной чистки Ерзин-кяну предложили, мол, на выбор должности ректора одного из столичных вузов, торгпреда СССР в Италии и даже члена редколлегии «Правды»! Взяв отпуск, он думал, что проведет его в Хельсинки и вернется в Москву, но вероломные чекисты не оставляли свои гнусные козни. Тогда Ерзинкян понял, что возвращение на родину означает для него «просто быть изгнанным в Самару» (?), как якобы угрожали ему на Лубянке перед возвращением в Финляндию, ибо, сетовал он, мог ли кто-то предположить, что наследие ленинского гения приберет к рукам «неуч»-семинарист Сталин, которому даже его ближайшее окружение дало меткое прозвище «вышибала»!

Поэтому, несмотря на безграничные душевные страдания, вчерашний торгпред решил, что не поедет в Москву. «Жалею ли я, — с чувством писал Ерзинкян, — о своей борьбе против беззакония, мошенничества, растрат, обмана, грабежей Ягоды и его «резидентов», борьбе, которая слишком дорого мне стоила. Нет! Никогда! Трижды нет…» Но, уверяя, будто стал невозвращенцем только благодаря своей принципиальной борьбе с «ягодизмом, расцветшим при сталинизме», и даже со «сталинизмом», Ерзинкян ни словом не упоминал о собственной криминальной истории!

Просиживая дни и ночи за кухонным столом (другого в их тесной квартирке в Упсале просто не было), исписывая страницу за страницей, старый Ерзинкян мучительно вспоминал перипетии своей долгой и запутанной жизни и, оправдываясь, противореча самому себе, смешивая по обыкновению правду и домысел, вновь и вновь искал ответы на мучившие его вопросы. Кем он стал? Почему оставил любимую родину и детей? В чем смысл его жизни? И кто вспомнит о нем и принесет цветы на его могилу?

Называя себя «сталинским торговцем нефтью», отвечавшим якобы за весь ее экспорт (!), Ерзинкян не скрывал, что, преисполненный осознанием важности своей миссии, был слишком резок, нетерпим и самоуверен. Уволив половину служащих торгпредства в Финляндии и не позволив чекистам заниматься контрабандой нефти, антиквариата и спиртных напитков, он вызывал общую ненависть к себе, но, облеченный доверием Сталина и Микояна, чувствовал себя не травой, покорно склоняющейся к земле под тяжестью проезжающего по ней колеса, а…«сверхчеловеком»!

Ерзинкян признавался, что, безрассудно влюбившись в «потрясающую» женщину — оперную певицу, был действительно счастлив и почти сходил с ума, наслаждаясь ее голосом, красотой, ароматом духов и сигарет. Он вспоминал, что «ревновал ее ко всем, даже к музыке» и, опьяненный любовью, чувствовал себя «необузданным, бесстыдным, легкомысленным». Для женщины своей мечты Ерзинкян был готов абсолютно на все, и, хотя, зная о ее финансовых проблемах, видел и понимал, что с ней в его жизнь вошли долги и сомнительные друзья, не внимал никаким предостережениям и слепо шел в уже расставленную для него ловушку…

Бывший торгпред умер 20 декабря 1963 г. в возрасте 82 лет: его похоронили в Упсале по церковному обряду, как он — некогда воинствующий атеист! — и просил. В кладбищенской «Часовне тишины» священник читал третью главу «Второго послания к Коринфянам» святого апостола Павла, звучали шведские псалмы, музыка Баха и Шопена…[1411]

После кончины мужа Йота работала помощницей сиделки в университетской больнице и давала уроки шведского языка для иммигрантов, наотрез отказываясь брать с них деньги. В 1994 г. за свое бескорыстие она удостоилась «премии солидарности», которую ей торжественно вручили муниципальные власти Упсалы, и на полученные деньги в память о муже издала сборник из 24 кавказских сказок, в том числе 3 армянских[1412], перечислив всю выручку от продажи книги в фонд помощи беспризорным детям. После этого о невозвращенце, оказавшемся к тому же первым армянином, поселившимся в Упсале, и его благородной жене-альтруистке был снят почти часовой документальный фильм «Её армянский принц» (рабочее название — «Сурен»), демонстрировавшийся по шведскому телевидению и на международных кинофестивалях.

Но знакомство с судебными материалами и полицейским досье Ерзинкяна стало настоящим шоком для старой женщины, ибо, прожив с мужем почти двадцать лет, она ничего не знала ни о его темном прошлом, ни о любовнокриминальной связи с оперной дивой. Обвиняя певицу в финансовых махинациях за спиной торгпреда, вдова не могла поверить, что ее Сурен был «обманщиком» или «преступником»! «За кого я вышла замуж? — мучила себя Йота. — Кто он? Я не знаю…»[1413] Йота умерла в 2002 г. в возрасте 89 лет, но противоречивая фигура Ерзинкяна и по сей день вызывает ожесточенные споры[1414].

Кто он?

Один из выдающихся представителей армянской интеллектуальной элиты XX века, внесший значительный вклад в развитие национальной культуры? Талантливый беллетрист, драматург, историк, литературовед, мемуарист, публицист, филолог, который, называя себя «кавказским интеллигентом», гордо заявлял: «Я родился журналистом-писателем и умру литературным тружеником»?

Или — бесстрашный разоблачитель «большевизма-советизма» и ненавистной ему «Чекаландии»? Деятель кавказского национально-освободительного движения, боровшийся против, используя его лексику, московского «империализма», «царско-советского великорусского захватничества» и «мрака славянства-азиатщины»[1415]?

Или — партийный начетчик, беспринципный авантюрист, неудачливый мошенник, посредственный литератор и ловкий мистификатор, написавший «экстремально интересную» книгу о Сталине, которого лично едва знал? Предатель-невозвращенец, мечтавший о победе гитлеровского «европеизма» и лишь по воле обстоятельств не ставший пособником нацистов?

Или все-таки — оступившийся идеалист-бессребреник? Непонятый правдолюб с изломанной судьбой? Изгнанник, потерявший родину и обожаемых детей? Грешник, отвернувшийся в своей гордыне от Бога и нашедший его на смертном одре? Жертва своего жестокого времени…

Несмотря на угрозу смертной казни, поток невозвращенцев все увеличивался, и у них даже появился свой печатный орган: «под редакцией бывшего члена центрального исполнительного комитета УССР Г.З.Беседовского» (и на деньги его приятеля В.П.Боговута-Коломийцева) в апреле 1930 г. вышел в свет первый номер парижского журнала «Борьба», который открывался лозунгами: «Жить свободными или умереть в борьбе»[1416] и «Да здравствуют свободные советы!»[1417]. В сообщении «От редакции» объявлялось, что журнал «предназначается исключительно для советского Союза», хотя, мол, «некоторое количество экземпляров будет пущено в продажу за границей из соображений информационного характера»[1418].

Таким образом, «пофлиртовав» с А.Ф.Керенским и П.Н.Милюковым, честолюбивый Беседовский организовал собственную политическую группу и, решив для себя вопрос — «реформа или революция?», с присущей ему страстью призывал теперь к насильственному свержению «сталинской диктатуры», к «третьей революции». А ведь еще недавно он писал, что бороться за «демократизацию» советского государства — «это вовсе не означает начинать вооруженное восстание»[1419], и, выступая 15 ноября 1929 г. на собрании «Дней», говорил: «И я во всяком случае не считаю, что на данной тактической стадии формой борьбы может быть восстание. Борьба начнется с других стадий и прежде всего с массовой пропаганды по линии непосредственных экономических интересов широких масс»[1420].

Но в редакционной статье первого номера своего журнала Беседовский призывал именно к вооруженной борьбе со «сталинской деспотией», обращаясь, главным образом, к миллионам разоренных крестьян, столкнувшихся с восстановлением «крепостного права со всеми его ужасами, бесправием, кровавым насилием, диким произволом тысяч и тысяч чиновников нового всероссийского помещика». Подчеркивая, что «не было в мире другого народа, который можно было бы обмануть с такой легкостью, как обманывали раньше и обманывает теперь Сталин русского мужика», поверившего в провозглашенную-де «всерьез и надолго» новую экономическую политику, Беседовский намеренно примитивно объяснял читателю, что все изменилось после смерти Ленина. Сделав из его трупа «мощи и выставив их на Красной площади», Сталин «успел спрятать» ленинское завещание, в короткий срок «круто повернул назад от политики уступок крестьянству», разными хитростями собрал власть в своих руках и «правит теперь страной также самодержавно, как правили раньше цари».[1421]

Поэтому, хотя борьба с новоявленным «самодержцем» должна начинаться с требования «прекращения диктатуры одной партии над страной», права свободного избрания в советы и возвращения земли, отобранной в колхозы и совхозы, но, подчеркивал Беседовский, «там, где начинаются волнения и беспорядки в красной армии, там крестьянство должно восставать поголовно, брататься с красноармейцами, вместе с ними брать оружие из военных складов, наступать на ближайшие города, захватывать их и выбирать свободные советы, которые будут руководить крестьянством в дальнейшей борьбе со сталинскими помещиками». Передовая убеждала читателя, что «там, где затронуты народные права, все средства хороши», и демократическая Россия не только поблагодарит тех, кто поможет освободить ее от «сталинской диктатуры», но и «простит им все прегрешения, вольные и невольные, все проступки, все жестокости». Казалось, Беседовский оправдывался…

В другой его программной статье — «Наши тактические задачи» — говорилось, что сталинское руководство, проводя «систему военно-феодальной эксплуатации крестьянства», поставило себя «в положение нового татарского хана», а всю партию и часть рабочего класса превратило в «новых баскаков, рыщущих в поисках грабежа крестьянского хлеба», причем «тупой диктатор Сталин вместе с кучкой окружающих его беспринципных карьеристов, прожженных негодяев и трусливых болтунов имел смелость назвать всю эту систему ограбления крестьянина “социализмом”». Беседовский выражал уверенность, что начинающаяся борьба с деспотией, перерастая рамки реформы, «превращается в революцию», аграрную и социальную, под лозунгом требования «свободных советов», и «вооруженная сила страны, красная армия, которую еще не успели превратить в преторианскую гвардию деклассированного сброда, не может не стать на сторону поднимающихся масс».[1422]

Первый номер журнала «Борьба» включал также статью Беседовского «Внешняя политика новой России» и изложение его выступления в прениях на собрании «Дней» 28 марта, заметку о раскаявшемся «эмиссаре троцкистов»[1423] в Париже С.М.Харине, рубрики «Нам пишут из России» и «Информация». Из последней выяснялось, что обосновавшиеся в Бельгии невозвращенцы тоже сорганизовались в «группу бывших членов ВКП, ставших на платформу активной борьбы со сталинизмом под лозунгом “Российская Демократическая Республика”»[1424]. Правда, длинное название было передано «Борьбой» не совсем точно и вместо «сталинизм» следовало читать «большевизм».[1425] В выписке из протокола заседания бюро бельгийской группы, за № 4 от 3 апреля, говорилось, что она «комплектовалась и комплектуется, главным образом, из бывших коммунистов-оппозиционеров, работавших в СССР нелегально против актуальных большевиков-сталинистов», и «стала на почву интегрального народовластия, опираясь исключительно на революционную демократию, находящуюся в пределах СССР». Все ее слои охвачены-де «единодушным неукротимым возмущением против ига большевиков», но «совершенно отрицательно относятся как к прошлому дореволюционному статус-кво, так и ко всякого рода попыткам и стремлениям к реставрации, ярко наблюдаемым особенно среди правового крыла эмиграции и некоторой части левых республиканцев и демократов, маскирующихся термином “непредрешенства” и лозунгом так называемой “национальной борьбы”, которая, по существу, является не чем иным, как фашизмом, переносимым на русскую почву»[1426].

Считая эмигрантские организации и их лидеров «чуждыми современным истинным политическим задачам и целям революционной Российской демократии», бюро «группы бывших членов ВКП» предлагало тем из своих членов, которые еще работают в советских организациях в СССР и за рубежом, «стараться оставаться на местах, чтобы способствовать уничтожению власти большевиков для передачи всей полноты власти в руки народа в лице его учреждений, составленных на основании свободных, равных, тайных и всеобщих выборов». Под протоколом стояли подписи «председателя бюро» некоего А.И.Болдырева, состоявшего-де в ВКП(б) с 1910 г. и отрекомендовывавшегося «бывшим секретарем Смоленского губкома партии и бывшим членом Реввоенсовета 6-й армии», и «секретаря — член бюро» Е.В.Думбадзе, который действительно являлся «бывшим сотрудником Константинопольского торгпредства и бывшим комиссаром дивизии 11-й Красной Армии, бывшим членом партии ВКП(б) с 1918 г.», исключенным из нее за участие в левой оппозиции.

Но, выделив место на «своих столбцах» для выписки из протокола бельгийской группы, редакция «Борьбы» подчеркивала, что считает ошибочным «огульное отрицание революционной роли всех эмигрантских республиканских и демократических группировок и их вождей», с чем «брюссельские» невозвращенцы поспешно согласились, оправдываясь тем, что их неправильно поняли. «Борьба» также раскритиковала выдвигаемый ими лозунг о созыве Учредительного собрания, полагая, что народные массы должны сначала пройти через стадию превращения советов в «свободные», то есть ликвидировать диктатуру ВКП(б) и обеспечить демократическое формирование органов управления снизу доверху. Поясняя основные положения своей программы, Беседовский заявлял:

Мы — за революционное превращение теперешней деспотической формы московского правительства в народно-демократическую республику. Мы — за полное хозяйственное раскрепощение крестьянских масс, за свободу торговли, за полную свободу деятельности профессиональных союзов. Мы — за широкую государственную поддержку кооперации, группирующей вокруг себя мелкое крестьянское хозяйство деревни и мелкого и среднего кустаря и промышленника в городе. Мы — за государственное регулирование крупной промышленности. [1427]

В том же месяце бельгийская группа невозвращенцев реорганизовалась ни больше ни меньше как в «политическую партию» под звучным названием «Воля Народа». Но ее программа, утвержденная 4 мая на партийном съезде, состояла всего из двух пунктов: во-первых, «борьба всеми доступными революционными средствами против большевизма до полного свержения его ига»; во-вторых, «созыв Всенародных Собраний по числу республик, входящих в СССР, на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования», которые «сами решают вопросы о взаимоотношениях с другими национальностями и о характере и форме правления».[1428]

В съездовском протоколе указывалось, что «Воля Народа» является организацией «конспиративной, почему и ее активный аппарат также законспирирован в необходимых частях», а членами ее «могут быть все российские граждане, принимающие программу партии и обязующиеся подчиняться ее директивам». Избранному съездом исполнительному комитету, наделенному правом кооптации дополнительных членов, поручалось установление точного порядка и правил приема в «партию», широкое распространение ее программы «с необходимыми декларативными дополнениями и информацией» и издание своего печатного органа, который так и не увидел свет.

В обращении «Ко всем российским гражданам», переправленном исполкомом «Воли Народа» в Париж, указывалось, что «основным ядром» партии являются «советские граждане», которые в прошлом занимали в СССР «более или менее ответственные посты» и входили в ВКП(б), так как именно в ней они «чаяли найти выход своему искреннему стремлению работать для российской демократии, то есть для народа в широком значении этого всеобъемлющего слова», во имя «человеческой свободы, равенства и всеобщего благоденствия». Увы, надежды, возлагавшиеся на компартию и ее «детище», советское правительство, не оправдались: они превратили страну «в одну сплошную тюрьму, где томятся в ожидании ссылок и нередко казней сотни и тысячи российских граждан», а «те, кто не сидит по тюрьмам, окруженные сетью шпионов и провокаторов, не выходят из вечного трепета за себя и своих близких»:

Предательство во всех видах, как змея, вползло в жизнь российского гражданина. Переполнены тюрьмы. Забиты жертвами концентрационные лагеря. Забиты ссыльными самые глухие медвежьи углы. Нет ни свободы слова, ни свободы мнения, ни свободы совести, и всякое, даже самое отдаленное, проявление этих свобод варварски карается, без суда, по произволу Политбюро и его прислужника — ГПУ. Наша демократия, вся в своем многоликом целом, задыхается в цепях рабства, в которых держат ее большевистские опричники.

Но не лучше обстоит и в отношении чисто хозяйственном. Страна наша обращена в юдоль скорби, жители ее — в нищих рабов. Рабочие, прикрепленные суровыми мерами к своим заводам и фабрикам, бедствуют и голодают, едва-едва сводя концы с концами на свою низкую заработную плату, отягощаемую еще произвольными удержаниями не весть на что. Рабочие живут в холодных, сырых и душных помещениях, переполненных до отказа. Советская власть деморализует их. Она вырывает лучшие слои их, обращая на службу себе и превращая их в бюрократов. Она науськивает рабочих в лице тех из них, кто состоит в коммунистической партии, на крестьян, направляя их в деревни для проведения там наиболее ненавистных крестьянству мер. Она вооружает рабочих против крестьян и последних против рабочих, т. е. натравливает брата на брата, сея меж ними рознь и вражду. Попытки рабочих протестовать подавляются с холодной свирепостью.

Еще хуже положение крестьянства. На него «рабоче-крестьянское правительство» смотрит как на рабочий скот, призванный служить только интересам советской бюрократии. Крестьянин лишен возможности правильно вести свое хозяйство. Он не может распоряжаться своим трудом. Он не может создавать свои сельскохозяйственные планы. У него нет уверенности, что его урожай по капризу советских диктаторов не будет отнят, что его скот не будет реквизирован. Над крестьянином проделывают самые глупые и жестокие опыты, ломая его жизнь, его хозяйство, обращая его в нищего, выгоняя его из отцовского дома, из его усадьбы, обрекая его на жизнь впроголодь и даже на полный голод. Большевики и их власть являются для русского мужика истинным мамаевым нашествием. И знаменитые колхозы представляют собой не что иное, как наивысшую утонченную форму издевательства над нашим исконным кормильцем-поильцем.[1429]

Неудивительно, подчеркивалось в обращении, что лица, «пошедшие служить не за страх, а за совесть народу» и осознавшие, что они служат отнюдь не ему, а только деспотической группе, превыше всего ставящей собственные эгоистические интересы, «переходили в оппозицию или просто бежали», — «не только для спасения своей шкуры, нет, но, главным образом, для того, чтобы, порвав с большевистской властью, всеми силами бороться против того зла, которое несет собой Родине в ее целом и всему миру большевизм». В отношении же того, почему группа бельгийских невозвращенцев не вошла ни в одну из существующих за границей эмигрантских организаций, а учредила собственную партию, в обращении говорилось следующее:

«Воля Народа» стоит на позиции резко отрицательного отношения как к прошлому дореволюционному строю (царскому), так и ко всякого рода явным и замаскированным стремлениям к его реставрации (т. е. восстановлению) как в целом, так и в отдельных частях его. Такая наша позиция разделяется и всеми революционными слоями российского народа, боровшимися против ига большевизма у нас на родине. Мы упомянем несколько эмигрантских печатных органов, около которых группируются определенные общественные силы.

1) «Возрождение», 2) «Общее Дело», 3) «Борьба за Россию», 4) «Руль» и 5) «Россия и Славянство» — представляют собой в общей сложности (с известными оттенками) политические группы, которые, явно или прикрываясь стыдливыми фиговыми листками, стремятся насильственно навязать освободившемуся от ига большевизма российскому народу или самый махровый монархизм или явную диктатуру с «благожелательным диктатором» во главе. Эти организации, которые все мы относим к правым партиям, откровенно призывают к интервенции (т. е. нашествию на нашу Родину иностранцев), к реваншу (мести народу за грехи большевизма), восстановлению власти помещиков и пр. Конечно, нам с ними не по пути.

«Социалистический Вестник», возглавляемый Даном и Абрамовичем, является партийным органом социал-демократической партии (меньшевиков), которая, увы, ничему не научилась за 12 лет, прошедших со времени уничтожения монархии. Правда, она стоит по традиции, очевидно, на почве борьбы с большевизмом, но определенно проповедует классовую борьбу или, что то же, новую гражданскую войну, новое братоубийство. Иными словами, она ведет к разделению демократии на два лагеря, что естественно приведет к политическим гонениям, новым чрезвычайным комиссиям, новым ГПУ и прочим «благам», преподнесенным нашей Родине большевистской диктатурой! Нам с ними не по пути!!..

Газета «Дни», группирующая около себя социалистов и демократов разного толка с печальной памяти господином Керенским во главе, явившимся ангелом смерти для великой, освободившейся было от пут монархии, российской демократии, стоит на почве отрицания большевизма. Но, тоже ничему не научившись за эти 12 лет, «Дни» путаются и барахтаются в сетях того же большевизма, настаивая на признании советского (т. е. большевистского) строя иностранными державами, поддерживания с советским правительством дипломатических отношений и пр. И, что самое главное, спасение г-н Керенский видит в сохранении в освободившейся от ига большевизма России советской системы! Нам с ним не по пути!!!

Остается организация РДО (Республиканско-Демократическое Объединение), возглавляемое газетой «Последние Новости». РДО стоит на почве неукротимой борьбы против большевистского ига до полного его уничтожения. Но РДО заранее навязывает российскому народу определенную форму правления.

Рассматривая единомышленников Милюкова как «возможных союзников для совместной борьбы за свержение большевистского ига, но не дальше», исполком партии «Воля Народа» заявлял, что не берет на себя «смелость навязывать освобожденной российской демократии (со всеми входящими в нее национальностями) ту или иную форму правления». Поэтому единственный положительный пункт программы «Воли Народа» сводится к движению за созыв всенародных собраний, то есть партия возьмет на себя «лишь работу по созданию тех учреждений, которые одни только правомочны свободно высказать свою великую волю, свое безапелляционное “Так хочу и да будет так”».

Призывая в партийные ряды «всех, кому дорого народное дело», и кто стремится к свержению «ига большевизма», превратившего Россию «в страну крепостных крестьян и рабочих и несущего ту же угрозу всему миру», обращение исполкома «Воли Народа» заканчивалось высокопарным призывом; «Да сгинет мрак и да здравствует свободная истинная воля великого народа!!!»[1430]

Переход в июне 1930 г. на сторону «народной революции» еще одного партийца, Н.П.Крюкова-Ангарского, группа «Борьба» расценила как событие, которое ставит «во всем объеме вопрос о политическом “невозвращенстве” или о третьей, “советской”, эмиграции», о чем говорилось в передовой очередного номера журнала:

Многим еще кажется, что наша борьба, направленная к тому, чтобы уничтожить новое самодержавие, уничтожить величайший позор гнуснейшего в истории маскарада, может повредить красную мантию коммунистической идеи, идеи уничтожения эксплуатации человека человеком. Обаяние этой идеи мешает ослепленным видеть ту отвратительную помойную яму, ту неслыханную уже давно, с момента уничтожения крепостного права, эксплуатацию трудовых масс. Это ослепление мешает им понять, что в отношении правительства Сталина единственно правильной линией борьбы является борьба революционными методами, не останавливающаяся перед самыми острыми средствами. Интересы трудящихся масс, залитых кровью, изнемогающих в крепостных хозяйствах — коллективах, на крепостных фабриках и заводах Сталина и Ко, требуют этой тактики, освящают ее, дают ей высшее моральное оправдание.

Мы не хотим крови. Мы предпочли бы эволюционные методы борьбы. Но перед нами зарвавшаяся шайка негодяев, преступников и тупоумных фанатиков. Она крепко держится за власть, не желает передавать ее, через демократизированные советы, в руки народных масс. И мы считаем своим правом звать к революционной борьбе с этой шайкой всеми средствами и мерами, какие находятся в распоряжении народа и Красной армии. Каждый лишний год владычества сталинского самодержавия влечет за собой сотни тысяч, миллионы человеческих жертв и дальнейшее разрушение народного хозяйства. Революционная борьба потребует их в десятки, сотни раз меньше. И мы считаем своим нравственным правом, вопреки всяким крикам оттуда, из сталинского окружения, и отсюда, из среды сталинских подголосков и последних выродков черносотенной стаи, звать к этой революционной борьбе с угнетателями, единственному, оправданному историей и человеческой моралью, насилию.[1431]Важнейшей задачей «третьей эмиграции» объявлялась «работа по разложению аппарата сталинского государства» и «перелому психологии народных и партийных масс» путем разъяснения им необходимости использовать в борьбе с деспотией любые методы, вплоть до вооруженного восстания. Кроме того, говорилось в статье, «третья эмиграция» должна «сделаться мостом между демократическими кругами советской России и левым флангом старой эмиграции»:

Между нами и ими в прошлом немало расхождений, немало борьбы, немало взаимных обид и расчетов. Но это в прошлом, для историков. Интересы народной революции и встающих перед ней перспектив требуют изживания и этих расхождений и того взаимного непонимания, которое не могло не возникнуть после длительного периода изгнания. Когда исчезнут последние следы этого непонимания, тогда можно будет с полным правом утверждать, что народная революция против сталинского самодержавия — синтез двух революций, февральской и октябрьской.

При этом «Борьба» презрительно отзывалась о лидерах «правой оппозиции» в ВКП(б), к которым относила ее «высокопоставленных “вождей”, вроде Рыкова, Томского, Бухарина, а особенно — мелких и жалких лакеев и предателей, Зиновьева, Каменева и Ко», озабоченных, в основном, «перераспределением влияния внутри партийного аппарата». Беседовский клеймил их «прожженными аппаратчиками, трусами, подхалимами и карьеристами», желавшими-де «использовать оппозиционную массу в качестве орудия для дворцовой революции». Но, мол, «стоило сталинскому ГПУ реально показать им Нарымские болота, как от всей их храбрости и мужества остались лишь пустые слова, которые они поспешили сами же аннулировать, восхваляя правоту и твердость тупоумного диктатора со всеми его Кагановичами».[1432]

Впрочем, потеряв или, вернее, не найдя своих вождей, «правая оппозиция» не исчезла, а, оставаясь формально в рамках партии, «превратилась в особое, враждебное диктатуре, политическое течение», ибо «крики о помощи, идущие оттуда, с низов, с фабрик и заводов, из сжигаемых опричниками ГПУ деревень, от новых рабов, крепостных, загнанных на барщину Сталина и Ко, разбудили совесть и социальные симпатии сотен и десятков тысяч членов партии». В связи с этим «Борьба» приветствовала близкую ей по идеологии «революционную часть правой оппозиции», которая, «отбросив в сторону своих жалких оппортунистов-вождей», решительно пойдет-де к «третьей революции» под «лозунгом нового Кронштадта, нового рабоче-крестьянского восстания против сталинского самодержавия».

Подчеркивая, что «лозунги реакционной реставрации, независимо от политических знамен, под которыми такая реставрация может идти, будут неприемлемы для подавляющего большинства русского народа», группа «Борьба» призывала к «тактическому объединению всех группировок, желающих принять активное участие в свержении кремлевского самодержавия», на основе следующих политических лозунгов:

Первое: требование демократизации советской системы как этап к полному народоправству, к политической свободе страны, к созданию нормальной политической системы, отражающей социальные интересы народа — крестьян, рабочих, интеллигенции — через разные политические партии. Тактически этот лозунг приобретает вид требования «свободных советов». Но в зависимости от хода борьбы он может получить и дальнейшее тактическое развитие.

Второе: раскрепощение экономической жизни России. Сюда входит требование свободы внутренней торговли, раскрепощение мелкого и среднего промышленника, полное раскрепощение кустаря.

Третье: возвращение к аграрной реформе первого периода октябрьской революции. Отход от насильственного, административно или экономически, строительства колхозов, ясный отказ от урезывания крестьянского землепользования через создание колхозов. Вместе с тем поощрение сельскохозяйственной кооперации.

Четвертое: государственное регулирование крупной промышленности и осторожное отношение к необходимой, в силу экономических причин, денационализации некоторых отраслей промышленности.

Пятое: широкое федеративное устройство новой России, с реальными гарантиями федеративной конституции для отдельных, входящих в федерацию, республик.[1433]

В числе сотрудничавших в 1930 г. в журнале «Борьба» невозвращенцев и перебежчиков, помимо его главного автора — Беседовского, оказались вчерашние ответственные работники советских загранучреждений В.В.Дельгас, Н.П.Крюков-Ангарский, М.В.Наумов, Г.А.Соломон и К.А.Сосенко, дипломат С.В.Дмитриевский, бывшие чекисты Е.В.Думбадзе, Ф.П.Другов и М.Гендлер, военный летчик Я.С.Войтек[1434], бежавший из Соловецкого концлагеря «красный командир» В.Б.Свечников[1435], матрос-кочегар парохода «Андре Марти» А.Тыквица[1436]. В «Борьбе» также печатались недавние сменовеховцы В.П.Боговут-Коломийцев[1437] и журналист С.М.Рафальский, писавший под псевдонимами «Рафаил»[1438] и «Сергей Раганов»[1439], и некие Ф.Зорин[1440], А.Осокин[1441], Мариупольский[1442]’ и Южный[1443].

Яростно обличая «диктаторский» режим, Беседовский порой явно блефовал, доказывая, например, существование «тесного сотрудничества национал-социалистов Гитлера с коммунистами Сталина». Он уверял, будто «монархическая реакция в Германии, жаждущая миллионами рабочих трупов построить мост к возвращению старого, свергнутого ноябрьской революцией, строя, пользуется прямой денежной поддержкой сталинского правительства»![1444] Для подтверждения такого, мягко говоря, спорного тезиса Беседовский опубликовал несколько соответствующих «документов» (сфабрикованных то ли им самим, то ли в… ОГПУ!) в «экстренном выпуске» своего журнала, а в очередном его номере заявлял:

Сталин немыслим без Гитлера, как Гитлер немыслим без Сталина. Это — две дополняющие друг друга системы откровенной диктатуры, самой черной реакции, самого свирепого угнетения широких трудовых масс. Это — две системы, объявившие борьбу не на жизнь, а на смерть всем демократическим традициям, великой эволюционной программе социального преобразования. Они не могут не быть явными и верными союзниками. Вопрос о «вывеске», о названии этих двух систем — «коммунистической» и «нац<ионал->социалистической» — не играет никакой роли. Обе системы преследуют одну и ту же цель: заменить демократическое правление народных масс правлением кучки фанатиков, жалких прожектеров, явных негодяев и тайных карьеристов.[1445]

Беседовский утверждал, что, несмотря на «флирт Кремля с Гитлером», обе стороны, «конечно, надеются надуть друг друга», но это — «две преступные силы», которые «толкают Европу в сторону новой войны», желая «утопить» начавшийся процесс ее политического и экономического оздоровления в потоках крови. [1446] Сталин и Гитлер, доказывал Беседовский, делают ставку на «новый мировой пожар, огонь которого, по их мнению, должен подточить фундамент послевоенной Европы и сделать ее легкой добычей гитлеровских и сталинских диктатурщиков», причем сотрудничество их «не только словесное», но выражается «и в конкретной реальной программе совместной военной работы, программе подготовки новой войны».[1447]

Впрочем, указание на финансирование большевиками партии Гитлера вызвало, с одной стороны, ряд грубых оскорбительных выпадов нацистской прессы в адрес записного «вруна» Беседовского[1448], а с другой, понятное недоумение и недоверие к его информации со стороны читателей журнала «Борьба». Это отражалось и в переписке меньшевиков, и 22 сентября «берлинец» Б.И.Николаевский делился с И.Г.Церетели: «Знаешь, большое сомнение у меня начинает вызывать группа Беседовского. Я почти убежден, что около нее весьма и весьма нечисто: ею сейчас пользуются для того, чтобы пускать в обращение явно ложные сведения». И далее Николаевский пояснял:

Мое впечатление: большевики готовят какое-то выступление, чтобы дискредитировать Беседовского, разоблачения которого по ним ударили очень больно (я это знаю), и теперь создают доказательство недостоверности печатаемых Беседовским сведений. Таким явно выдуманным сообщением отдает и от информации о субсидиях Гитлеру: у большевиков было сейчас очень туго с деньгами и для субсидий коммунистам, — давать такие огромные суммы Гитлеру им было явно не по силам, да последнему их деньги и не нужны были: по немецким сведениям из надежных источников, Гитлер получил большие деньги от тяжелой индустрии и из Италии, а также — по слухам — от Детердинга. Между прочим, очень определенно говорят о Боговуте как об агенте ГПУ. Я знаю источник, откуда это сведение идет, — источник, кажется, заслуживающий доверия[1449].

Николаевский был недалек от истины, так как чекисты действительно внедрили в окружение Беседовского нескольких своих агентов, проходивших в оперативной переписке под кодовыми именами А/243, Б/145 и Б/149[1450], но особое доверие «вождя» невозвращенцев заслужил первый из упомянутых.

«Честный двойник», как называли своего агента в ИНО ОГПУ, Борис Федорович Лаго родился 27 июля 1898 г. в Петербурге в семье служащего Московской железной дороги, но рано потерял отца и воспитывался отчимом — А.А.Колпаковым, дослужившимся до чина генерал-майора. Окончив реальное училище, юноша продолжил образование на юридическом и медицинском факультетах Новороссийского университета в Одессе, а в 1917 г. поступил вольноопределяющимся в армию. Во время гражданской войны Лаго сражался с красными и петлюровцами, был ранен, награжден и с 1919 г. работал в Осваге — Осведомительном агентстве Правительства при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России.

«В Крыму, — сообщала эмигрантская пресса, — при генерале Врангеле Б.Лаго служил под начальством Неандера в отделе пропаганды в Керчи. Эвакуировавшись в Константинополь, Б.Лаго быстро перебрался в Прагу, где в 1921-22 г. дружба с Неандером[1451] помогла ему втереться в доверие русской студенческой колонии. Неандер и Лаго оба принимали тогда участие в студенческих общественных организациях». Правда, «очень скоро поведение Б.Лаго показалось многим подозрительным», и, действительно, вчерашний монархист обратился в советское полпредство в надежде вернуться на родину, но вместо этого ему предложили агентурную работу за границей. Выполняя с 1922 г. секретные задания ИНО ОГПУ, Лаго даже получил якобы «денежную награду за работу по разложению студенческих организаций и подробные донесения о деятельности “монархической группы В.В.Шульгина”», но «был разоблачен письмами в редакции газет “Новое Время” и “Руль” и бежал из Праги».[1452]

Затем Лаго работал в Берлине и Бухаресте, где, арестованный по обвинению в шпионской деятельности, в мае 1925 г. был приговорен к 5 годам заключения в каторжной тюрьме. Вынужденный пойти на сотрудничество с румынской контрразведкой — сигуранцей, Лаго после досрочного освобождения еще несколько месяцев жил в Бухаресте, а в октябре 1929 г. приехал в Вену с целью возобновить сотрудничество с ИНО ОГПУ, но в полпредстве его встретили неласково: «засвеченный» агент был уже никому не нужен. Оскорбленный грубым приемом, Лаго отказался от предложенной ему поездки в Москву, ибо опасался, что там его сразу «поставят к стенке». Поэтому он направился в Берлин, а оттуда — в Париж, где, во всеуслышание объявив, что «оставил службу в заграничных отделах ГПУ и в настоящее время вступил в ряды “третьей эмиграции” — невозвращенцев», написал «разоблачительные», хотя и без всякой конкретики, «мемуары» и, приглашенный Беседовским в журнал «Борьба», возглавил его информационный отдел.

Но еще 19 июня 1930 г. псевдо-«невозвращенец» обратился к своему чекистскому начальству с сердитым письмом, в котором возмущался, что после стольких лет преданной и самоотверженной работы брошен на произвол судьбы. А поскольку в Москве были крайне заинтересованы в освещении изнутри группы «Борьба», услуги бывшего агента оказались снова востребованными: ему дали поручение изготовить слепок с ключа от сейфа Беседовского и тайно фотографировать его переписку. Одновременно Лаго стал центральной фигурой в начатой чекистами операции «Тарантелла», в рамках которой был «подставлен» помощнику резидента британской разведки и через свою «агентуру» в СССР, куда летом 1931 г. ему даже устроили «нелегальную» поездку, организовал устойчивый канал дезинформации англичан.

Но, к огорчению Беседовского, который весьма ценил и ни в чем не подозревал своего помощника, в 1934 г. Лаго выслали из Франции как «нежелательного иностранца». После этого он получил в Москве новое секретное задание и под видом доктора медицины, австрийского подданного, поселился в Харбине, где содержал конспиративную квартиру, но, увы, «прокололся» и был переправлен в СССР. Арестованный 21 апреля 1937 г., Лаго был признан виновным в том, что состоял «агентом английской, румынской, польской и французской разведок, проводил активную шпионскую работу против Советского Союза» и, «являясь участником белогвардейской террористической группы “Борьба”, обсуждал вопросы террора в отношении советского руководства с Бурцевым и Беседовским»! Советского «шпиона» Лаго расстреляли 20 сентября 1938 г.[1453]

Уже в декабре 1930 г. группа «Борьба» объявила о слиянии с партией «Воля Народа», и в их совместной декларации указывалось, что «третья эмиграция» вызвана к жизни «борьбой народных масс с существующей в СССР властью, являющейся худшим образцом угнетения и эксплуатации трудящихся во имя интересов небольшой кучки диктаторов». Но, хотя «третья эмиграция», составившаяся из «остающихся за границей для борьбы со сталинским режимом членов партии и советских служащих, так называемых невозвращенцев», еще очень молода, она уже «выделила из своей среды группу борцов за идеал трудовой демократии». Тактическая установка «Борьбы» и «Воли Народа» — «революционное свержение нового самодержавия», а политические платформы, расходясь в частностях, совпадают в лозунге: «новая демократическая власть вместо прогнившего насквозь бонапартистского Кремля». Поэтому, говорилось в декларации, «отныне партия “Воля Народа” и политическая группа “Борьба” сливаются в один организм, который будет продолжать с новыми силами борьбу против кремлевского самодержавия».[1454]

В опубликованных вслед за этим тезисах доклада Беседовского «Политическая ситуация в СССР» констатировалось, что вырождение партийного руководства, для которого определяющим законом является лозунг, «кто против Сталина, тот против партии», а малейшая критика «генеральной линии» чревата не только организационными мерами, но и «полицейскими репрессиями», вызвало своеобразные процессы внутри ВКП(б), а именно:

Часть прежнего партийного руководства готова произвести попытку отстранения от власти Сталина, начиная этим этап возвращения к НЭПу. Некоторые члены группы уже понимают необходимость трансформирования такого поворота в систему развернутой советской демократии. Другая, гораздо более важная, часть процесса заключается в том, что внутри самой партии организуются нелегальные кружки и группы с самой разнообразной программой и тактикой. Эти нелегальные группы отчасти являются воскресшими старыми оппозиционными фракциями. Однако, в более значительной своей части, они имеют нечто новое, отличающее их от старых оппозиционных группировок. Этим новым является склонность к революционным методам борьбы, к насильственному свержению системы однопартийного государства и, следовательно, к отказу от ортодоксальной теории однопартийного режима пролетарской диктатуры.[1455]

Хотя Беседовский считал, что основные социальные группы в СССР «становятся или уже стали на враждебные сталинскому режиму позиции», он, увы, так и не дождался «третьей революции»…

Но политические организации «третьей эмиграции» не ограничивались парижской группой «Борьба» и брюссельской квазипартией «Воля Народа». Еще в конце 1929 г. заметно активизировалась литературно-издательская деятельность одного из первых теоретиков «советской эмиграции» А.М.Жигулева (М.Иринина)[1456], который, провозглашая верность «идеям Октябрьской Революции и объективно партии, руководившей ею»[1457], начал выпускать «Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР».

В первом, декабрьском, номере своего бюллетеня Жигулев объяснял, что для изживания кризиса в ВКП(б) недостаточно устранения одиозной фигуры Сталина, который «непростительно преступен лишь в том, что, став во главе партии и видя свою беспомощность руководить ею в настоящий период, старается прикрыть это грубейшим террором по отношению ко всем оппозиционным работникам». Необходимо, доказывал Жигулев, не только «устранить сталинское руководство, но и взять диаметрально противоположный нынешнему внутрипартийный курс», для чего преобразовать ВКП(б) во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию (ВРКП), допустив в нее «социалистические и советско-демократические элементы Союза, приемлющие Октябрьскую Революцию».

Но, поскольку еще в июле 1929 г. высланный из СССР и живший пока в Турции Л.Д.Троцкий затеял издание своего «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)», появление в Париже другого «оппозиционного» бюллетеня с похожим названием снова вызвало подозрение, не имеет ли группа Жигулева «корни в ГПУ»[1458] и не является ли он сам если не агентом, то, по крайней мере, марионеткой в руках чекистов. К этой точке зрения склонялся, видимо, и Троцкий, который вслед за эмигрантской печатью использовал в отношении ЗБО столь возмущавший Жигулева «метод замалчивания» и, что называется, в упор не видел и дня не состоявшего в партии «выскочку»-дилетанта, хотя тот, напротив, постоянно задирал «перманентного оппозиционера»[1459].

«Вы спрашиваете, — отвечал Троцкий одному из своих корреспондентов, — что означает литографированный “Бюллетень оппозиции”, выходящий в Париже? Никаких особых данных на счет этого более чем странного издания у нас нет. Ваши предположения считаем вполне вероятными»[1460]. Троцкий, с негодованием пояснял Жигулев, не нашел ничего лучшего, как, «устанавливая свое отношение к “Бюллетеню” Заграничного бюро оппозиционеров, бросить в него грязью с намеком, что “Бюллетень” это дело сталинского ГПУ»[1461].

Считая «красного барина» фактическим вдохновителем кремлевских властителей в их разрушительной работе в СССР, бюллетень ЗБО уверял, будто троцкисты «сами бы поступали точно по примеру Сталина, оказавшись на его месте», и вся теория их вождя «продиктована не объективным анализом современного экономического положения рабочего класса, а навязчивой мыслью противопоставить себя во что бы то ни стало сталинским действиям, хотя бы эти действия совпадали и с желанием тов. Троцкого»[1462]. Впрочем, гораздо уничижительнее отзывался бюллетень ЗБО об «упрямом идиоте» Сталине, противопоставлявшимся, конечно, «мудрому» Ленину:

Он умел быть беспощадным, умел пренебрегать и трусливым саботажем обывательщины и злобным шипением кабинетных доктринеров, но в нужную минуту мог поступиться чистотой идеалов и сломать мертвящую догму ради жизни. В громе кронштадтских пушек он расслышал подлинные нужды народа и решительно сдал в прошлое военный коммунизм, необходимый и спасительный в огненном кольце блокады, но ставший стеснительным и мертвящим на переходе к мирному утверждению завоеваний Октября.

Так родился НЭП. Началось чудесное восстановление еще недавно лежавшей в руинах великой страны. Рабочий вернулся к станкам в рамках трудовой дисциплины, регулируемой профсоюзами; крестьянин, ставший полновластным хозяином всего земельного фонда бывшей державы Российской, в добром соседстве с добровольными коллективами исподволь привыкал к высшим социалистическим формам труда и жизни; высоко квалифицированный специалист в творческой работе восстановления находил искупление и оправдание прошлых, часто жестоко несправедливых, лет.

В мирном соревновании обобществленного и частного хозяйства зарождался единственный в мире трудовой быт, росла и крепла единственная в истории республика рабочих и крестьян. Но Ленин умер. Его место, после ряда гнусных интриг и подлой провокации, направленной часто против самых достойных и заслуженных вождей и героев революции, занял человек, не прославленный ни в кабинете, ни на баррикадах, но зато вполне обладающий качествами, наиболее губительными у правящих, — глупостью и упрямством.

Когда в 17 году Ленин взял земельную программу у эсеров, это было политически мудро, потому что эта программа составлялась по наказам с мест и еще задолго до декретизации стала проводиться явочным порядком. Сталин, ради власти и одоления правых, одолжился программой у левых, и эти безнадежно глупо-троцкистские наказы не ведут дальше кабинетов высококвалифицированных мечтателей, ввиду перманентного пребывания в подполье поверивших в биосоциологическую нормальность непрерывной революции. Вдобавок, не обладая собственным умом, не умея самостоятельно координировать идею и действительность, Сталин проводит троцкистскую программу так, как и подобает глупому фанатику, — невзирая ни на что, во что бы то ни стало.

В результате едва ли может быть найден в мировой истории революционер, столь добросовестно работающий на самую черную реакцию. Терпение масс в революции безгранично. Голод, кровь и бесправие, все переносится из-за боязни прошлого и веры в будущее. Терпение безгранично, но и у него все-таки есть пределы, за которыми начинается стихийное отвращение к настоящему и его обманчивым идеям и готовность поддаться любому «генералу» и даже самому «белому царю».

Так было в истории мира неоднократно, и Сталин, до конца испытывая народное терпение, лишний раз доказывает банальную истину, что только талантливым людям удается творить историю, — остальных она топчет, как хочет. Маниакальный бред «пятилетки», превративший весь Союз в сумасшедший дом, и является тем порогом, на котором, если генеральная линия продлится, Октябрьская революция неизбежно должна оступиться и выпустить из рук все, ценой стольких жертв добытые, завоевания.

Многомиллионное крестьянство, которое благодаря специфическому общинному быту, исторически подготовлено к восприятию добровольной коллективизации через уже освоенную им вполне кооперацию, новыми нагаечными «барщинами»-колхозами неизбежно отбрасывается к самым темным собственническим инстинктам, к самой черной злобе против тех, кто во имя голой идеи грабит, разоряет и лишает крова не помещиков, не дворян, не кулаков, наконец, а всех, кто работает и живет не так, как хочется упрямому идиоту в Кремле. Снова, как было до революции, в селе растет и зреет ненависть не только против правящих, но и против города вообще — оттуда приходят декреты и оттуда же приезжают орды новых опричников и инструкторов, после недельных «курсов» обучающих крестьянина, как ему землю пахать.

В рабоче-крестьянской республике крестьянин стихийно и непримиримо восстанавливается против рабочего, и это — самый страшный удар, который Сталин и пребывающие у него под пятой партийцы наносят рабочему классу. Лишенный свободных профсоюзов, очиновненный придавленный рабочий, теряя все то, что давала ему его революционная значимость, приобретает взамен одну тяжелую и несправедливую ответственность за все то «социалистическое разрушение» великой страны, которое проводится от его имени терроризированной и разлагающейся под невиданной диктатурой компартией.[1463]Бюллетень ЗБО призывал «людей Октября» объединиться, чтобы вместе бороться за «реабилитацию» их революции, ибо они и только они «не спустят страну на тормозах к буржуазному термидору, не взорвут ее на неумеренном огне коммунистических утопий, а найдут, и уже находят, ту золотую середину, которую единственно признает история: всё от революции, что уже стало жизнью, и то от прошлого, что не перестало жить и без насилия не перестанет».[1464]

Жигулев заявлял, что если «люди Октября» смогли «отшвырнуть в сторону эпигонов буржуазного Февраля», то тем паче сумеют «расправиться с извратителями Октября», и, призывая «оппозиционеров» раздавить «сталинскую бюрократическую клику», с энтузиазмом восклицал: «Победа будет за нами»![1465]

Негативное отношение к Сталину и Троцкому ненадолго сблизило Жигулева и его сторонников с одним из первых большевистских оппозиционеров, репрессированных еще при жизни Ленина, — вожаком так называемой «Рабочей группы», некогда представлявшей левое крыло «рабочей оппозиции», Гавриилом Ильичом Мясниковым, более известным, впрочем, своим участием в убийстве великого князя Михаила Александровича.

После исключения в феврале 1922 г. из партии и двух арестов Мясников в мае 1923 г. был выслан в Германию, но, посчитав, что его политическая деятельность за границей представляет еще большую опасность, чем в СССР, ему разрешили вернуться на родину, чтобы 19 ноября вновь арестовать. Лишь в феврале 1927 г., после неоднократных голодовок и почти трех с половиной лет одиночного заключения на Лубянке и в Томской и Вятской тюрьмах, неукротимый оппозиционер был сослан в Эривань, откуда в ноябре 1928 г. бежал в Персию «в одной нижней рубашке, с портфелем, набитым манускриптами»[1466].

Переплыв Араке, Мясников был задержан в персидской Джульфе и, отсидев более трех с половиной месяцев в тюрьмах Тавриза и Тегерана, в мае 1929 г. был депортирован в Турцию. Хотя там его чуть не приговорили к четырехлетнему заключению за «пропаганду», в конце концов он получил разрешение на въезд во Францию и пополнил ряды «советской эмиграции». Уже в январе 1945 г. Мясников, прошедший к этому времени нацистский концлагерь, откуда бежал, и новый период нелегальщины, роковым образом повторит свою ошибку: поверив, что на родине его простили, он добровольно вернется в Москву, где опять попадет на Лубянку и после девятимесячного следствия, 16 ноября, будет расстрелян за «измену Родине».

Как показывал Мясников в НКГБ на одном из допросов, в Париже, вскоре после своего приезда, он познакомился с издателем французской анархосиндикалистской газеты «Рабочий коммунист» (“L’Ouvrier Communiste”) Андре Прюдомо, который свел его с невозвращенцем Жигулевым-Ирининым. Он, вспоминал Мясников, «в то время являлся небольшим предпринимателем по чистке стекол (витрин) в магазинах и устроил меня к себе на работу»[1467]. Тогда же в органе ЗБО, который с мая 1930 г. выходил под заголовком «Путь труда», Жигулев поместил две статьи Мясникова, написанные им еще в Турции, в которых автор клеймил троцкистов за их капитуляцию перед Сталиным[1468].

Но обвинения вождя «Рабочей группы» вызвали желчный комментарий в журнале Троцкого, напоминавшем, что «забывчивый» оппонент еще недавно сам «вел переговоры с советским консульством в Трапезунде об условиях своего возвращения в СССР»[1469]. А на вопрос одного из корреспондентов по поводу издания, в котором печатаются статьи Мясникова, Троцкий пояснял:

Мы уже отвечали в номере 9 Бюллетеня «оппозиции (большевиков-ленинцев) о весьма двусмысленном литографированном «Бюллетене заграничного бюро оппозиционеров», выходящем в Париже. Ваша ссылка на М<ясникова> правильна в том смысле, что лично это лицо, конечно, вне подозрений. Но именно М<ясников> по характеру своему как бы создан для попадания в такого рода ловушки[1470].

Отвечая 1 февраля 1945 г. на вопрос следователя НКГБ о своей «активной подрывной работе против советского государства», проводимой совместно с Жигулевым-Ирининым, Мясников объяснял, что первое время рассчитывал на сотрудничество в его газете:

Однако вскоре между нами обнаружились разногласия, и я порвал с ним всякую связь. Дело в том, что Жигулев-Иринин казался мне весьма подозрительным человеком, и я считал его агентом французской полиции или, во всяком случае, связанным с какой-либо белогвардейской организацией. Он настойчиво предлагал мне познакомиться с известным белоэмигрантом Бурцевым в то время, как сам Бурцев в издаваемой им газете «Общее дело» поднял против меня «шумиху», обвиняя в организации убийства Михаила Романова.[1471]Эта кампания была подхвачена всей белогвардейской печатью, и я вынужден был не только не встречаться с Жигулевым-Ирининым, но и скрываться у своего знакомого француза…, у которого прожил около полугода, не выходя с квартиры. Только в начале 1931 г. я сумел устроиться на работу слесарем…[1472]

Но в июньском номере «Пути труда», открывавшемся лозунгами: «Да здравствует советская демократия! За государство трудящихся в СССР! Долой господство бюрократии!», утверждалось, что редакция вступила в переписку с Мясниковым лишь после того, как получила из Константинополя его письмо от 15 февраля 1930 г., в котором говорилось: «Мне совершенно случайно попал Ваш “Бюллетень”, и я хочу воспользоваться Вашим присутствием в Париже для следующих целей: я не могу добиться ни в одну страну визы…»[1473] А уже в апреле, предлагая объединение и совместное издание журнала, Мясников горячо уговаривал Жигулева:

Ясное же дело, что при слиянии Вас с Рабочей Группой Вы не только не ослабнете идейно и политически, но значительно усилитесь, у Вас будет политическое лицо, а не какое-то серое пятно — Заграничное бюро оппозиционеров, которое ни в СССР никому неизвестно, ни за границей никто не знает. Для кого же оно существует? Как в вопросах о государстве, диктатуре и демократии в Вас сказывается влияние Коминтерна, так и здесь бюрократия наложила на Вас такой отпечаток, который долго будет себя знать.

Давайте вычтем все пункты, в которых Вы согласны с Рабочей Группой, и что останется у Вас? Почти ничего. И для этого-то «почти ничего» Вы считаете необходимым существование организационной самостоятельности и раздробленности. Вы же должны понять, что Рабочая Группа не может влиться в Заграничное бюро оппозиционеров. Не можете, конечно, рассчитывать и на переход меня в свои ряды…

Надо отбросить всё лишнее, мешающее мобилизации сил пролетариата в борьбе за высоты Ноября, и все силы положить на это великое историческое дело… Если вычесть из Вашей платформы всё, что содержит платформа Рабочей Группы, то останется безыдейность. Если же иметь в виду Вашу слабость и неизвестность, то даже хорошие идеи под Вашим знаменем делаются слабыми и неизвестными.

А теперь представьте другое — Ваш орган начинает выходить как орган «Временного Центрального бюро по организации Рабочих Коммунист<ических> Партий Союза», и редактором его я становлюсь вместе с Вами. Какой идейный ущерб принесет это Вам? Никакого. Вы продолжаете отстаивать на страницах журнала все пункты своих расхождений с проектом платформы Четвертого Коммунистического Интернационала, в процессе работы разногласия сглаживаются.

Выигрываете ли Вы что-нибудь? Безусловно, и идейно и организационно приобретая старое знамя борьбы в СССР и более или менее прочную связь во всех странах. Влияние сразу вырастает, и мы можем действительно себя крепко противопоставить бюрократической идеологии Коминтерна и именитой оппозиции. Подумайте над этим.[1474]

Но, указывал Ципирович, нескольких личных бесед с Мясниковым оказалось «достаточно, чтобы оправдалось наше осторожное отношение к его предложению об организационном слиянии, — об этом не могло быть и речи. Перед нами был в лучшем случае фанатик, убежденный, что он был и остался умнее Ленина и поэтому призван теперь исправить ошибки тов. Ленина, поведя за собой международное рабочее движение. Для него существует только про и контра — или с Мясниковым или против него, и в борьбе со своими противниками он в средствах стесняться не будет»[1475].

Считая, что «именитые оппозиционеры» Троцкий и Мясников зовут международный пролетариат на путь «революционного авантюризма»[1476], Жигулев-Иринин и его сторонники полагали необходимым бросить все силы на «разрушение еще не окрепшего бюрократического государства в СССР», его «демократизацию» и осуществление в нем реальной власти трудящихся. Но, убежденные, что «большевизм бессмертен, пока существует эксплуатация человека человеком», и поэтому надо «продолжить борьбу за осуществление лозунгов Октябрьской революции», члены ЗБО призывали уберечь ленинскую партию от окончательного разрушения ее сталинским режимом, перестроив ВКП(б) на принципиально новых началах:

Чтобы разрушить бюрократическую эксплуатацию и не допустить возвращения капиталистической, нам необходим единый организованный антикапиталистический фронт, объединяющий все группы, союзы, партии, ставящий своей целью защиту интересов трудящихся. Для такого фронта мы выдвинули название Всесоюзной Рабоче-Крестьянской Партии, которая для организационной целесообразности должна быть разделена на три сектора: коммунистический, социалистический, советско-демократический. Реализация этого фронта в СССР должна произойти путем устранения сталинской компании от руководства партией и соответствующей переорганизации после этого самой партии[1477].:

Целью ВРКП, согласно опубликованному Жигулевым-Ирининым проекту ее «платформы», ставилась «защита интересов рабочих, крестьян и других трудящихся категорий… от эксплуатации», для чего предусматривались:

— свободные выборы в советы с активным и пассивным избирательным правом «для всех граждан СССР, которые не признаны по суду эксплуататорами, преступниками и другими социально опасными элементами»;

— свобода «всем партиям, союзам, не борющимся против государства трудящихся»;

— передача в ведение советов рабочих депутатов тех государственных фабрик и заводов, где рабочие пожелают нести полную ответственность за свое предприятие;

— передача земли, остающейся в собственности государства, в пользование крестьян;

— свобода профессиональным организациям «с правом организации ими стачек независимо от характера и места предприятия»;

— всемерное государственное содействие развитию кооперации «с постепенной передачей ей функций Внешторга и Наркомторга»;

— свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды;

— гласный суд, «свободный от всякого партийного влияния», и т. д.[1478]

Позже Жигулев-Иринин отмечал, что проект о переорганизации ВКП(б) во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию вызвал обвинения в его утопичности:

Друзья говорили, что этим подрывается диктатура пролетариата в СССР и следовательно ни один идейный член партии не сможет усвоить точку зрения З.Б.О. Враги же не видели разницы в монополии ВКП(б) или ВРКП и намекали на близость З.Б.О. к сталинцам. Те и другие замечания были опровергнуты в «Бюллетенях» З.Б.О[1479]. Для всякого непредвзятого мнения было очевидно, что борьба идет за возврат к истокам Октябрьской Революции, ничего общего не имеющих ни с нынешней сталинщиной, ни с ее врагами из контрреволюционного лагеря. Лозунг «Советская демократия» в изложении З.Б.О. наполнялся содержанием более совершенным, чем понятие «буржуазная демократия». Монополия же Вс<есоюзной> Раб<оче->Кр<естьянской> Пар<тии> ставила крест на коммунистической монополии, но не нарушала диктатуры пролетариата в СССР?[1480]

Понятно, что ЗБО не могло равнодушно относиться к «беседовщине» и, сравнивая ее с «бадьяновщиной» [1481], опасалось, что ставка на советских невозвращенцев станет программой и тактикой русского зарубежья. «Опомнитесь», — стыдил Жигулев «творцов и детей Октября», укоряя их за стремление найти общий язык с белой эмиграцией. «Или вы, — негодовал он, — “дорогие и уважаемые товарищи” Бажановы, Соломоны, Беседовские и другие уже пришли к окончательному заключению, что не бывать рабоче-крестьянской России, а поэтому: “Да здравствует буржуазия”, “Да здравствует ее господство в России”, - быстрее в лагерь тех, от кого хотя и мертвечиной несет, но зато и деньгами пахнет». Думалось, сетовал Жигулев, что «на такой скачок могут быть способны лишь подонки», но, увы, «бадьяновщина усиливается за счет товарищей и идейно и интеллектуально более доброкачественных», а это уже «предательство очевидное»[1482].

Вторя Жигулеву, Ципирович тоже писал, что «перебежчики не побеждают, они пресмыкаются», и «ставка на Беседовских», которую делают «Последние новости» Милюкова и «Общее дело» Бурцева, все равно, рано или поздно, окажется бита. Конечно, никто не поверит советской прессе, будто все Беседовские — растратчики, негодяи и преступники, но и сложно допустить, что бывшие ответственные коммунисты, чекисты и дипломаты стали искренними борцами с диктатурой ВКП(б). Тем более, что «все эти персонажи ведут свою родословную от Яшки Бадьяна[1483] и также, как и он, занимаются тем, что, каждый по-своему, бадьянят в эмигрантской прессе, т. е. оплевывают свое прошлое, кого можно предают из своих вчерашних товарищей и вообще всячески стараются угодить своим новым хозяевам: один истерически кричит: “Да здравствует Муссолини”, другой лезет через забор и, перебравшись, становится “На путях к Термидору” и т. д.»[1484].

Противопоставляя «беседовщине» деятельность ЗБО, Ципирович напоминал, что «еще два с лишним года тому назад “Оргбюро беспартийных и коммунистов, добровольно покинувших СССР”, выпустило один номер газеты “Набат”, в котором намечались контуры, характеризующие это течение и ставящие его между официальной правительственной линией в СССР и между контрреволюционной линией эмиграции, остающейся непримиримой к Октябрьской революции». При этом, подчеркивал Ципирович, некоторые из лиц, выпустивших «Набат», до сего времени «остаются за границей, насчитывая уже до пяти лет эмигрантского стажа, давно забыв “уют” бюрократических кабинетов и заменив их станком в ателье или другим соответствующим “доходным местом”. На путь отказа от своих прошлых идей никто из них не встал. Отход от генеральной линии не значил еще для них уход в лагерь контрреволюции: традиции советской среды остались им так же дороги и ценны, как и прежде».[1485]

Иное дело Беседовский и его группа, фактически сдавшиеся на милость «белогвардейщине», о чем та, мол, больше всего и мечтает:

Поставить идеологически на колени тех, кто 10–13 лет вел борьбу с идеями эмигрантской контрреволюции, это значит одержать победу над советской общественностью и открыть бурный приток в свои ряды советских людей. Такой поток должен быть перерезан оппозиционной плотиной, которая должна остановить и заставить задуматься всякого перебежчика из наших рядов, по ошибке решившего последовать за контрреволюционной колесницей. Правда, от ставки на всех «невозвращенцев» эмиграция уже отказалась: урок Бадьяна и присутствие за границей оппозиционеров, в рядах которых находятся основоположники целого течения невозвращенства, заставляет ее быть осторожной. Сейчас ее ставка только на беседовских. <…>

Эмиграция помогает беседовщине. Беседовский уже перешагнул Бадьяна: у того не хватило духу пойти до конца, позоря и предавая все то, чему только вчера служил, и он, показав соответствующее место эмиграции, предпочел ей 10-летнюю ссылку в Сибирь. Беседовский заменил Бадьяна, он намерен идти до конца, благо имеется достаточный стаж в преодолении препятствий (забор, сундуки, двери). Правда, мы можем быть уверены, что через некоторое время перед беседовщиной несомненно откроется несколько концов, из которых наиболее вероятен опять-таки конец или Бадьяна или тех невозвращенцев, которые перешли в ряды оппозиции. Свой конец у беседовщины — это торговля оптом и в розницу своим прошлым, настоящим и будущим; другого стержня, вокруг которого она может вертеться, у нее нет.[1486]

«Путь труда» доказывал, что у «советской эмиграции» не может быть ничего идеологически общего с «белой эмиграцией», которая всячески старается «перевоспитать» первую в духе политических течений, существовавших до Октябрьской революции, а если это не получится, то, по крайней мере, использовать ее для усиления собственных позиций. И хотя «оппозиционеры» почти не соприкасаются с «контрреволюционной» буржуазией, находятся «перебежчики», считающие возможным «вести политическую работу под одним из ее знамен», и «невозвращенцы из-за долларов», которые, «потеряв всякую идеологию, устраивают свои дела и делишки не только с эмиграцией, но и с кем угодно». Однако главную опасность для сталинщины и белогвардейщины представляют именно «политические невозвращенцы», которые, оставаясь советскими людьми не только формально, но и идеологически, начинают свою борьбу против диктатуры ВКП(б) «с политической игры и продолжают ее, оказавшись в рядах контрреволюционной эмиграции», хотя, конечно, желательно, чтобы, вступая на этот опасный путь, товарищи не заигрались и не наделали ошибок, которые потом трудно будет исправить[1487].

Впрочем, сам Жигулев, касаясь сотрудничества невозвращенцев в белоэмигрантских изданиях, был настроен оптимистически и с убежденностью заявлял:

Враг напрасно думает, что большевики, составляющие советскую эмиграцию и остающиеся большевиками, изменяют себе, когда занимаются саморазоблачением. В этом — природа большевиков: не бояться своих ошибок и говорить о них открыто. Не укладываются эти «саморазоблачения» на страницах советской прессы, большевик идет и пишет на страницах белогвардейской прессы. Враг, естественно, не может допустить, чтобы его печатью большевики пользовались для своих целей, и, тем не менее, не может отказать тем из них, кто идет и «разоблачает»… Дав на своих страницах место Обухову, Бадьяну, Кравецу[1488] и многим другим, он не убедился еще окончательно, что если большевик и перестает быть большевиком, заявляя об этом открыто, то и это им делается во имя тех же идей, которым он служил в Октябре.

Однако враг уже настороже. Советскую эмиграцию он начинает не с Обухова, Кравеца и др., исполнивших свой долг перед трудящимися массами Союза и партией, показавших через буржуазную прессу, к чему ведет сталинский авантюризм, и ушедших на время с политического горизонта. Противник в восторге от тех невозвращенцев, которые не только сами убежали, по его мнению, с советского корабля, но и продолжают тащить с него и других в эмигрантское болото, крича на весь мир, что они навсегда порывают со своим прошлым. Противник считает третью эмиграцию начавшейся с Бажанова, Крюкова, Беседовского и других перебежчиков, на которых он сделал ставку…[1489]

Но, резюмировал Жигулев, напрасны ожидания врага, что «“третья” эмиграция, в целом, примет вместе с ним участие в потоплении своего Великого Советского Корабля. Задача этой части советской эмиграции — другая: изменить состав команды на своем корабле; самый же корабль не только не останавливать, но на ходу дать ему нужный ремонт, держа курс все в том же направлении — мимо буржуазных берегов, через трудовой пролив, в социалистическое море». Хотя Жигулев, по его словам, встречался с Беседовским и даже изложил содержание их разговора (или, вернее, собственных обличительных монологов) в «Пути труда»[1490], они разошлись как идейные противники.

Об уровне теоретических изысканий Заграничного бюро оппозиционеров свидетельствует и его обращение к единомышленникам, в котором объявлялось, что «с 1926 г. тов. Иринин-Жигулев в публичных выступлениях и ЗБО в периодических изданиях утверждали три основных положения, сводящихся к следующему: 1) указывалось на наличие в ВКП(б) оппозиционных сил, отрицающих целесообразность продолжения монополии ВКП в СССР; 2) обращалось пристальное внимание на оппозиционные настроения в среде совработников за границей; 3) намечались идеологические контуры этих двух течений…»[1491]

Гордясь своей прозорливостью, Жигулев и компания не скрывали удовлетворения, что первые два положения «подтвердились почти полностью», то есть «оппозиционная борьба в Партии все отчетливее приобретает тенденции борьбы не только за демократию в Партии, но и за демократию в Союзе», а работники советских загранучреждений дали «политическое невозвращенчество», вследствие чего начинает проходить проверку идеология борьбы за демократизацию СССР, которая должна объединить всех оппозиционеров и невозвращенцев[1492].

Вместе с тем стремление «тов. Иринина закрыть глаза на подлейшие преступления, совершенные теми, кто составляет беседовщину», во имя объединения «третьей эмиграции» вызвало гневное порицание со стороны одного из его соратников, подписавшегося «Б<ывший> борьбист» (то есть вышедший из группы «Борьба»), который с негодованием заявлял:

Не верилось, что все эти заслуженные члены Коммунистической Партии, составляющие беседовщину, в сотню раз хуже и преступнее Бадьяна. Эта крепко спевшаяся б<анда> патентованных перебежчиков примет все меры, чтобы избежать наше разоблачение их преступной деятельности как задания ГПУ. Из этой помойной ямы уже направлялась струя зловония на «Путь труда». Но пока у нас остается хоть один сантим в кармане и пока держится перо в руках, мы не прекратим освещения этой коллективной азефщины, этих величайших преступников, которых когда-либо видел мир. Буржуазный мир не видел у себя людей Октябрьской Революции, борющихся с ее извратителями, и пусть бы он никогда не знал эти позорнейшие для нашей Революции имена, группирующиеся вокруг «Борьбы».

Я с величайшим напряжением внутренних сил пробыл некоторое время вблизи этой компании дельцов, которая бесстыдно делает гешефты на крови и страданиях оппозиционеров и политических невозвращенцев. Об объединении ли думать с теми, в мыслях у которых коммерческие предприятия для личного обогащения? Из шайки политических проходимцев не сделаешь идейных борцов за советскую демократию и государство трудящихся, для них идеология нужна постольку, поскольку на ней можно хорошо заработать и легко морочить голову наивным оппозиционерам и невозвращенцам, из среды которых они думают навербовать лиц, готовых к самопожертвованию для уничтожения диктатуры разложившейся ВКП(б). Бессовестно делая плагиат основных установок Заграничного бюро оппозиционеров, эта компания авантюристов достойна своего творца — Сталина[1493].

Весьма колоритную фигуру среди авторов «Пути труда» представлял Илья Григорьевич Добковский, в прошлом — известный эсер-максималист, который в октябре 1906 г. участвовал в нашумевшей экспроприации в Фонарном переулке в Петербурге: остановив с помощью бомб экипаж помощника начальника портовой таможни, революционеры унесли с собой около 400 тыс. рублей.

Добковский родился в 1882 г. в местечке Дятлово Слонимского уезда Гродненской губернии, побывал на каторге, а после свержения монархии состоял, по его словам, «главным следователем по делам бывшего корпуса жандармов и охранных отделений»[1494]. Правда, еще до большевистского переворота Бурцев обвинил Добковского в том, что, находясь в каторжной тюрьме, он вступил в переговоры с жандармами и, покаявшись, принял крещение, которое объяснял наставлением явившейся, мол, к нему в камеру Божьей Матери.[1495]

Тем не менее в январе 1918 г., согласно подписанному Лениным и Сталиным декрету об учреждении «временного комиссариата по еврейским национальным делам» (при Наркомате по делам национальностей РСФСР), Добковский получил должность «товарища», то есть заместителя, «комиссара по еврейским делам»[1496]. А вскоре следственная комиссия Верховного ревтрибунала при ВЦИК подвергла допросу арестованного Бурцева, которому инкриминировали возведение клеветы на «старого революционера». Хотя Бурцев, как он утверждал, в присутствии Добковского «в самых резких выражениях стал обвинять его, как предателя, за сношения с жандармами и рассказал о его крещении в тюрьме»[1497], 21 февраля «Известия» напечатала письмо, в котором «товарищ комиссара по еврейским делам» напоминал резолюцию о своей реабилитации, опубликованную в эсеровском «Деле народа» еще 19 октября 1917 г.:

Следственно-юридическая комиссия военного отдела ВЦИК Советов Р<абочих> и С<олдатских> Д<епутатов> сообщает, что на ее рассмотрение, по инициативе тов. Ильи Добковского (Мишеля), поступило дело по обвинению его в сношениях с департаментом полиции. При допросе целого ряда свидетелей, в том числе В.Л.Бурцева и тов. Закгейма[1498], а также на основании представленной переписки, комиссия пришла к заключению, что обвинение тов. Добковского в провокации есть злостная выдумка тех членов департамента полиции, против которых Добковский все время боролся и в настоящее время продолжает делать разоблачения.[1499]

Но уже в июне 1918 г. в тех же «Известиях» появилась заметка «Дело провокатора Добковского», в которой говорилось о намерении следственной комиссии подвергнуть его «психиатрической экспертизе для установления психического состояния». С этой целью «лучшим московским психиатрам» предоставлялась возможность ознакомиться с «прошениями и заявлениями Добковского на имя охранного отделения», заставляющими-де «сомневаться в нормальности Добковского»[1500]. Правда, уже день спустя «Известия» опубликовали новое заявление следственной комиссии, которая указывала на ошибку, допущенную в заголовке предыдущей заметки, ибо:

Квалификация деяний гр. Добковского как провокатора ни в какой мере, по данным предварительного следствия, признана правильной быть не может, почему и ответственность за такую квалификацию деяний Добковского следственная комиссия Революционного трибунала при ЦИК с себя снимает[1501].

На состоявшемся 11 июля заключительном заседании комиссии отмечалось, что по делу Добковского были допрошены как сам обвиняемый, так и свидетели, с которыми он сидел в Гродненской и Виленской тюрьмах, а также посещавший его в Московской каторжной тюрьме раввин Я.И.Мазе, бывший начальник Белостокского охранного отделения П.А.Фуллон, член коллегии Комиссариата по еврейским делам С.М.Цвибак и другие лица. С учетом документов, приобщенных к делу, в том числе показаний Бурцева и материалов Следственно-юридической комиссии Военного отдела ЦИК 1-го созыва, вынесенное постановление гласило:

На основании добытых следствием данных Следственная комиссия пришла к заключению, что Добковский вошел в сношения с чинами Белостокской и Петроградской охраны с исключительной целью разоблачения ее деятельности и противодействия ей, причем во время этих сношений никого не выдал, кроме Вайнштейна, который арестован не был; из остальных же назвал лиц, относительно которых имел достаточно данных об их прикосновенности к охранке. На эти сношения с охраной он был уполномочен, по взаимному уговору, гражд. Бурцевым в бытность свою в Париже в целях организации революционного Контр-Департамента Полиции. В те времена и в тех организациях, в которых работал Добковский, подобные сношения с охраной не только не воспрещались, но поощрялись и были в порядке вещей, что выразилось между прочим в том, что об одновременном состоянии Сегаля и членом организации и сотрудником охраны знали, кроме Добковского, еще несколько ответственных партийных работников.

Характер сообщений Добковского Департаменту Полиции носил настолько явно вымышленный характер, что Департамент Полиции официальным извещением поставил в известность чины охраны, что он — сведениям, получаемым от Добковского, — «никакого значения не придает». Содержание затем подаваемых Добковским из Петропавловской крепости и в особенности из Московской каторжной тюрьмы недопустимых для революционера и позорных прошений на имя царских палачей может быть всецело объяснено невозможными условиями, в которых он содержался, нравственными и физическими мучениями, им испытываемыми в «сучьем кутке»[1502], исключением из среды политических насильственным крещением.

Произведенной, по постановлению Следственной комиссии, над Добковским психиатрической экспертизой, с предъявлением экспертам относящихся к делу документов, установлено кроме того, что в период времени с 1909 по 1913 годы Добковский страдал «явно выраженным душевным расстройством… в форме… галлюцинаций, бредовых идей, ряда немотивированных поступков… причем заболевание протекало с колебаниями в зависимости от условий тюремного заключения». Экспертами также констатировано, что и по настоящее время со стороны психики у Добковского «ослабление умственной деятельности и недостаточная критика к прежним бредовым идеям», так как Добковский и теперь, «не будучи человеком формально психически больным, должен быть признан страдающим психическим вырождением».

Согласно с вынесенным заключением Следственная комиссия постановила: «Обвинение Добковского в сотрудничестве в охранном отделении отвергнуть. Считая установленным факт санкционирования Добковским, наряду с другими членами организации, вхождения Сегаля и др. одновременно в партийную организацию и в охрану; факт сношения Добковского с чинами охраны, хотя бы и в целях ее разоблачения; факт составления и подачи им недопустимых для революционера прошений на имя чинов охраны и Высочайшее имя, хотя бы и оставляемых охраной без внимания и хотя бы и в болезненном состоянии, — направить всю переписку по этому поводу на усмотрение Президиума ЦИК на предмет предания Добковского за эти деяния междупартийному суду ввиду неподсудности этих деяний общим уголовным судам и суду трибунала, а также ввиду отсутствия в них состава провокации и невоспоследования тяжелых для кого бы то ни было из названных им в этих прошениях лиц последствий».[1503]

Небезынтересно, что, сняв с обвиняемого клеймо провокатора, обе следственные комиссии ссылались на показания Бурцева, который в своих воспоминаниях, напротив, изображал себя непримиримым обличителем «провокатора», неожиданно, тем не менее, посетившего его в Париже то ли в 1920, то ли в 1921 году. Хотя, переменив к этому времени фронт, Добковский предлагал разоблачающие большевиков материалы, редактор «Общего дела» посчитал их вздорными, отказавшись подтвердить реабилитацию бывшего комиссара, после чего тот, припоминал Бурцев, «начал против меня целую кампанию в польской, еврейской и французской печати»[1504].

Уже в 1927 г., во время судебного процесса в Париже по делу об убийстве Петлюры, Добковский объявил, что Шварцбард действовал не столько из чувства мести за еврейские погромы на Украине, сколько по приказу ГПУ. В зачитанном на заседании суда письменном показании, озаглавленном: «Убийство Петлюры и провокация на Еврейской улице, или голос еврея», Добковский утверждал, будто ГПУ создала в Париже тайную организацию с целью физического устранения видных антибольшевистских деятелей, а погромы на Украине представляли собой «естественную реакцию народа против передачи власти Зиновьеву, Троцкому, Каменеву и Свердлову». В этой связи московская «Правда» писала:

Относительно Добковского имеются следующие сведения: он в настоящее время является собственником небольшого магазина в Париже. В 1918 г. Добковский был разоблачен как бывший провокатор, был привлечен в 1919 г. в Петрограде к суду и избежал наказания лишь потому, что его сочли умалишенным.[1505]

Действительно, 8 декабря 1919 г. Добковский, заведовавший тогда книжным магазином «Труд и Воля», был арестован чекистами, которые, воспользовавшись экспроприацией 3 млн. рублей у кассиров Тульского патронного завода, отправили за решетку всех активных членов Союза эсеров-максималистов, освобожденных только в мае 1920 г.

Но «умалишенным» в связи с убийством Петлюры изображали Добковского не только в Москве, но и в Париже, о чем Бурцев вспоминал: Г.Б.Слиозберг, выступавший свидетелем на процессе Шварцборда, для того, чтобы парализовать заявление Добковского, прочитал на суде мое к нему письмо, где я характеризовал Добковского как человека не вполне нормального и с грязным прошлым, следовательно, не заслуживающего доверия. После процесса Добковский потребовал от меня объяснения и написал несколько ругательных мне писем. В них он грозил мне (назначил даже срок), что, если я не реабилитирую его, он через несколько дней меня убьет, предупреждал, что он ходит с револьвером и т. д. К этим его угрозам я отнесся совершенно спокойно, но, на всякий случай, его письма я показал моим приятелям. Те, без моего ведома, об этих угрозах Добковского сообщили в Сюртэ Насиональ, и сейчас же состоялось постановление о высылке его из Франции. Мне стоило больших трудов и хлопот добиться аннулирования этого постановления.[1506]

Но в «Пути труда», отрекомендовываясь «главным следователем и уполномоченным французской “Лиги прав человека и гражданина” Жуэнвиля», Добковский инкриминировал Бурцеву ни много ни мало как «тайное соглашение со Сталиным, прокурором Крыленко и их агентами»! В своем «открытом письме русским эмигрантам», предварявшемся сочувственной заметкой Жигулева-Иринина[1507], Добковский заявлял, что уже нескольких лет безуспешно добивается опубликования своих обвинений, но эмиграция больше склонна верить инсинуациям Бурцева, будто его оппонент «ненормален», является «душевнобольным». И далее автор пояснял:

Я, действительно, Бурцева обвинял еще при правительстве Керенского в «Верховно-Следственной Комиссии Муравьева» и в «Военно-Следственной комиссии при Всероссийском ЦИК Советов р<абочих>, кр<естьянских> и с<олдатских> д<епутатов>» под председательством меньшевика Чхеидзе, что он, Бурцев, все дело Азефа сознательно извратил и ложно осветил, что он оговорил невинно целый ряд лиц, послал ложными путями террора десятки юных революционеров, заплативших за это смертными приговорами и каторгой, что он с первых дней, почти, переворота февральского стал таскать из архивов департамента полиции и охранного отделения компрометирующие его бумаги, освободив из тюрьмы в первые дни революции тех же самых лиц и членов действительной полиции, которых он годы обвинял в уголовных преступлениях, совершенных ими вместе с Азефом…[1508]

Более того, взятый под стражу после Октябрьского переворота, Бурцев отказался-де от очных ставок с агентами охранки, хотя некоторые из них, сумев, мол, проникнуть в состав большевистского ЦК и советского правительства, выпустили на волю бывшего вице-директора Департамента полиции С.Е.Виссарионова, заведовавшего «отделом провокаторов» и арестованного Добковским с целью их разоблачения. «Сталин и Крыленко, — уверял Добковский, — боялись гласности моего расследования, и они, с Чека, Бурцева освободили». Но уже в Париже тот якобы снова вступил в «тайное соглашение с агентами Чека» по делу об убийстве Петлюры и ради недопущения Добковского в зал суда объявил его «душевнобольным», чем спас, мол, истинных организаторов покушения.

Признавая, что угрожал Бурцеву убийством и заклеймил его «помощником ГПУ» на страницах польских буржуазных газет «Эпоха» и «Час» (в номерах за 27 и 28 марта 1929 г.), Добковский резонно замечал, что крещение есть акт личной совести человека, никоим образом не лишающий его права быть свидетелем в суде, хотя тюремный священник являлся-де только игрушкой в руках московских охранников, которым во что бы то ни стало требовалось скомпрометировать опасного революционера в глазах других политических заключенных.

Страстное желание реабилитировать себя и доказать основательность своих обвинений против Бурцева стало навязчивой идеей Добковского, который, не ограничившись «открытым письмом» в «Пути труда», уже 19 мая 1930 г. обратился к одному из лидеров парижских эсеров В.М.Зензинову. Ставя его в известность о приезде из Москвы «людей», которые «могут устроить, что и Гоц[1509] и Вера Фигнер[1510]. Вам за них будут ручаться, и они хотят с Вами переговорить тайно», Добковский таинственно пояснял, что речь идет «о возможности сменить Сталина со всей его убийственной политикой и спасти Россию», и, конечно, снова возвращался к… своей персоне:

Так как я должен здесь играть также роль, я вынужден, по просьбе приехавших из Москвы и по их требованию, бросить прирожденную скромность и боль и опять говорить о себе лично:

1) Я раньше Вас вступил в общественную и партийную жизнь, работая в них с 1897 года. Когда Вы были еще студентом, мне уже Цека Бунда и Партия соц<иалистов>-рев<олюционеров> предложили центральную работу, редактирование еврейского журнала.

2) Ни в моих больших организаторских способностях, ни в моей смелости никто никогда не сомневался. Три смертных приговора и 80 лет каторги ждали меня при Николае Втором за одни раскрытые дела.

3) Партийный врач в Женеве Добровольская и с ней один фр<анцузский>профессор еще в 1904 году констатировали, что у меня унаследованное расстройство нервов и что мне необходимо отдохнуть три года. Но это не помешало партии, Чернову, Минору и др., послать меня в Россию на ответственную работу. Когда, во имя освобождения России, я отказался от личного счастья, здоровья и жизни, честно ли, после этого, меня травить душевнобольным? Сами подумайте в глубине своей души об этом.

4) Народоволец Русанов — не я — в своих воспоминаниях рассказывает, что Бурцев еще до меня послал легкомысленно в Россию людей на террор и погубил их.

5) Бурцев в своих воспоминаниях сам жалуется, что никто ему не хотел дать копейки денег на его разоблачения. Все эти деньги в 1907-8 годах я ему здесь дал при свидетелях на постановление дела разоблачения, которое одно ему и дало имя.

6) Он сам был вынужден давно сознаться, что Рысса[1511] оговорил в провокации, следовательно, он меня опять, при свидетелях, обманул, что Мортимер меня, Соколова, Климову и др. продал.

7) Бурцев меня послал к известному провокатору Доброскоку взять бумаги, будто Леонович[1512], провокатор, дал ложные планы террора. Все это не могло не повлиять на мои нервы. Арестованный, больной и избитый еще к тому жестоко в участке, я лежал месяцы без сознания, что случилось и с Сазоновым[1513], - но опять не был душевнобольным.

8) Это московские жандармы, желая меня во что бы то ни стало скомпрометировать в глазах других заключенных в тюрьме, испугавшись акта насильственного крещения, захотели меня объявить душевнобольным — особенно после того, как я себя облил керосином и пробовал себя сжечь. Но достаточно знаменитая Подольская психическая лечебница объявила, что я душевно здоров.

9) Но как позорно, гнусно это слышать из уст старых революционеров, да еще террористов, которые послали молодых Каляевых и Коноплянниковых казнить министров, тюремщиков за пытки моральные и физические. Что это — позор, если я десять лет тому назад душевно заболел в тюрьме?

10) Минор — здесь, и мы можем здесь, на очной ставке, спокойно выяснить, что я рассказываю. Вот моя встреча с Минором в московской тюрьме: «Ах, батюшки, кого я вижу, Давидсона!» И он меня обнимает, но я его прерываю и заявляю сейчас же, что Бурцев меня обманул и запутал с охранкой, и я прошу у него помощи. Но он мне говорит: «Плюнь на это, Бурцев 30 лет губит так людей, и никто тебя провокатором не считает». Но, страдая уже манией, что против меня интригуют, я заподазриваю, что и он хочет меня убить. И это Минор сделал неслыханное: не выяснив хитрость московской охранки с крещением, он меня объявил провокатором и велел на всю жизнь посадить в «сучий куток».

11) После амнистии 1917 года я пришел к нему, и он мне велел передать мое дело на рассмотрение в Совет, что я и сделал. Совет при Вас и Керенском, выслушав меня и Бурцева и ряд других свидетелей, назначил меня следователем по делам охр<анных> отделений.

12) Как Пумпянский[1514], я в тюрьме стал правым и перешел из правительства Керенского к большевикам исключительно, чтобы помогать евреям, что я доказал достаточно. После приема Вами Беседовского, несмотря на то, что он целых 10 лет прослужил у большевиков, я не должен защищать <себя> за свою службу у большевиков, но я констатирую факт. И это Минор под именем «старый каторжанин» опять выступил против меня в «Деле Народа», что я провокатором был, — как только я перешел к большевикам. Но самое тяжелое было то, что Минор помешал, в чем он сам мне сознался, покойному проф. Рубеновичу[1515] помочь мне в Центральной Лиге Прав Человека поднять дело против Сталина, Крыленко и др. за расстрел невинных людей как провокаторов.

13) Я никогда не искал ссор и не ставил личные или партийные обиды, споры выше интересов России. Я в 1921 году в Варшаве предложил Пепеэсовско-му Центральному Комитету взять заложниками агентов Гепеу и потребовать за границу Гоца; в Берлине я это Чернову предложил, и только из-за них Гоц гниет до сих пор в России.

14) Не для того, боже упаси, чтобы ранить Ваше сердце, я это говорю, но Ваша партийная особенность это…не слушаться доброго совета вовремя. Я могу Вам теперь документально доказать, что из-за того, что Вы и Чернов передали допрос белостоцкого агента в руки Николаевского, который оказался игрушкой в руках агентов Гепеу, знающих лучше его, что это может погубить Сталина, — я и Россия мучаемся до сих пор. Все это не могло не привести к тому, что я и от Минора вынужден был резко потребовать ответа. [1516]

Касаясь дела об убийстве Петлюры, Добковский убеждал Зензинова, что стремился лишь добиться разрыва советско-французских отношений («и не в деле Кутепова»!), но его «низко обманули, продали». И не только, сетовал Добковский, «украинцы — рабы того течения в Польше, которое хочет ослабления России», но и Бурцев, давший «заведомо ложные показания против меня»:

Я в жизни не вынес мой спор с Бурцевым на улицу, хотя он всю мою молодость погубил. Только теперь приезжие из России люди меня заставили это делать. Бойкотируемый всеми Вашими газетами, я вынужден был обратиться к газетке Мясникова[1517], с которым я ничем не связан, — лишь бы в эмиграции узнали, что часть вождей сознательно помогает Гепеу.

Вы слепы. Вы не видите, что Англия дает Сталину кредиты, что американские инженеры сотнями едут в Россию, что дело Кутепова скомпрометировано уже в глазах даже не левых и не евреев. Есть один путь теперь спасать Россию, который предлагают люди, приехавшие, и ждут свидания с Вами. Вам только нужно раз и навсегда выбросить из головы то, что Вам наговорили люди раздраженные, ведущие личные споры, даже когда Россия, и правда, тонет.

Хотя Добковский завлекал адресата некими документами, прочитав которые, тот, мол, должен «ужаснуться», насколько «обманут», и просил всего о часе свидания в любой из вечеров или в субботу после обеда («ни минуты не забывайте, что я это прошу только из-за несчастной России, которая стоит на краю гибели»), Зензинов вряд ли ответил на его письмо, которое, впрочем, передал для ознакомления редактору «Дней» Керенскому. Что же касается таинственных визитеров из Москвы, то речь, скорее всего, шла о представителях группы Жигулева-Иринина, который, поступившись-таки принципами, не отказался от приглашения на собрание «Дней»!

Уже в сентябре 1930 г. в «Пути труда» появилось очередное письмо Добковского, который вновь обличал Бурцева и, обращаясь к «честным политическим эмигрантам», просил их содействия в учреждении Жуэнвильским отделением «Лиги прав человека и гражданина» специальной комиссии для заслушивания его показаний:

Вспомните дело Петлюры и роль в нем Бурцева. Благодаря Бурцеву роль чекиста Володина[1518] с его сообщниками осталась скрытой от суда. Шварцбард, будучи близок к Володину, искренне мстил Петлюре за погромы, но оказался в руках ГПУ, через Володина, только подходящим орудием. Благодаря тому, что Бурцев дал ложные показания французскому суду и реабилитировал Володина, процесс принял формы национальной тяжбы между евреями и украинцами… Украинцы правильно утверждали, что убийство Петлюры — дело рук ГПУ, но они неправильно считали Шварцбарда агентом ГПУ. Чекистом был Володин, он и использовал Шварцбарда в целях Чека[1519].

Так и не добившись реабилитации, Добковский уехал в Польшу, но через несколько лет, снова объявившись в Париже, навестил Бурцева, который вспоминал:

Пришел ко мне, как кающийся грешник, в самом жалчайшем виде. Добковский обратился ко мне с просьбой похлопотать за него, чтобы его более не тревожили во Франции. После моих хлопот он получил нужную ему отсрочку. В это время он каялся в той кампании, которую при его помощи вели против меня какие-то неизвестные поляки, и тогда же мне дал написанную его рукой рукопись, где рассказывает, как при Сталине он служил в ГПУ и потом, как агент ГПУ, был послан для работы в Польше и т. д. Работать агентом ГПУ в Польше он мог с тем большим успехом, что в это время уже был польским гражданином…[1520]

Известно, что впоследствии Добковский проживал в Западной Белоруссии в городе Лида, где 28 октября 1940 г. был арестован, а 1 июля 1941 г. приговорен к 5 годам лагерей как «социально опасный элемент» по ст. 74 Уголовного кодекса БССР. Успели ли отправить Добковского на восток, был ли он расстрелян в горячке отступления, погиб ли в концлагере — нацистском или советском, остается только гадать…

Выпустив четыре номера «Пути труда», Жигулев-Иринин переименовал его в «Оппозиционную Правду», вышедшую в ноябре 1930 г. как «орган рабоче-крестьянской оппозиции» и под тем же лозунгом, что и центральный орган ВКП(б) — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В газете был напечатан очерк истории «третьей», советской, эмиграции, в котором Жигулев-Иринин доказывал, что нельзя отделять ее от «второй» только по формальному критерию:

Среди людей Октября не переставали покидать <родину> отдельные люди с первого дня Октябрьской революции, и, попадая за границу, они сливались с общей эмигрантской массой. Количественное увеличение этой массы за счет нескольких десятков новых перебежчиков из советского лагеря совершенно не дает основания считать их особой, третьей, эмиграцией. «На путях к термидору» Беседовского ничем не отличаются от «26 тюрем и побега с Соловков» Безсонова[1521] и было бы бессмысленно относить одного автора к третьей эмиграции, а другого ко второй только потому, что один был членом коммунистической партии, а другой нет. Третья эмиграция тем и отличается от первой и второй русской эмиграции, что она формально является виновницей второй, а идеологически — носительницей идей, отличных от идей первой и второй эмиграции.[1522]

Считая, что «поднятая на щит “Последними новостями” третья эмиграция будет играть роль или тактического эпизода в деятельности контрреволюционной эмиграции или будет ее могильщиком», Жигулев-Иринин повторял, что она делится на три группы: беспринципных, перекидываемых обстоятельствами из одной крайности в другую, «перебежчиков» (типа Агабекова, Беседовского или Бажанова — автора «Заметок бывшего помощника Сталина», печатавшихся в парижском «Возрождении» в 1928–1929 гг.), «оппозиционеров» (Троцкий, Мясников) и «политических невозвращенцев», то есть коммунистов и беспартийных советских граждан, которые, занимая служебное положение в заграничном аппарате, отказались вернуться в СССР по идейным мотивам и «перешли к открытой оппозиционной работе за границей»[1523].

Доказывая, что «третья эмиграция» должна решить, с кем она — с пролетариатом или капиталистами, «Оппозиционная Правда» призывала к созыву «съезда политических невозвращенцев и оппозиционеров» и предлагала им программу возвращения к ленинизму:

1) перестроить свои ряды соответственно хозяйственным потребностям Союза и включить в пролетарский авангард представителей мелкой буржуазии (непролетарская интеллигенция и крестьянство);

2) ВКП(б), переорганизованная во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию, должна быть примером энергии материального бескорыстия в проведении намеченной пятилетки;

3) прекратить культивирование авантюристической идеи о социализме в одной стране, заменив это идеей советизма — промежуточных хозяйственных форм между капитализмом и социализмом в эпоху пролетарской государственности;

4) дать свободу частной трудовой инициативе в промышленности и сельском хозяйстве: а) не рассматривать ошибки спецов вредительством, б) хозяйственного крестьянина — кулаком, если в своем индивидуальном хозяйственном творчестве они согласуют свои интересы с интересами государства и с интересами своих исполнителей;

5) выяснить возможность перенесения метода организации РККА в советское хозяйство, привлечь отдельных старых собственников к его организации на условии получения ими кредита у международной буржуазии и подчинения контролю совета рабочих депутатов предприятия;

6) прекратить высокую оплату труда иностранных специалистов и свести их количество в СССР к минимуму.[1524]

Очередной и последний номер «Оппозиционной Правды» (с фотографией «М.Иринина» на первой странице) вышел в феврале 1931 г. «Сталинское руководство, — негодовала газета, — продолжает угощать партию острыми блюдами, а в партии пока не находится соответствующих сил, которые были бы способны или научить кавказского “повара” другой “кухне” или совсем выпроводить его из партии». В редакционной статье подчеркивалось, что «социализм», построенный сталинцами, является, по сути, «столь презираемым ими государственным капитализмом, при котором произошла лишь замена роли буржуазии — бюрократией». Вновь предлагая взять курс на «советизм» — органическое сочетание пяти общественно-экономических укладов: патриархального хозяйства, мелкого товарного производства, частнокапиталистического хозяйства, государственного капитализма и социализма, «Оппозиционная Правда» звала к воссозданию в СССР подлинного государства трудящихся, уничтожению власти партийной бюрократии и ее «сумасшедшего командира», преобразованию ВКП(б) в ВРКП.[1525]

Но еще до выхода в свет «Оппозиционной Правды» перебежчик Б.Бажанов язвил в «Возрождении», что не стоит, мол, говорить серьезно об «органе Заграничного бюро оппозиционеров», ибо, наверняка, «тов. Жигулев — мальчик на побегушках у какого-то небольшого агента ГПУ»:

Рассмотрев у тов. Жигулева ярко выраженную графоманию, ГПУ поручило ему издавать журнальчик для уловления крайних болванов рабоче-крестьянского происхождения, которые могут по ошибке свихнуться с советского пути, но по отсутствию мозгов далеко не уйдут. Жигулев и пишет об «Октябрьской Революции» (с больших букв), о «Великих Завоеваниях Власти Трудящихся» и о советском рае вообще и в частности. Кажется, только т. Сталин ему почему-то не нравится…[1526]

Хотя И и 25 ноября 1931 г. редактор «Оппозиционной Правды» участвовал вместе с Беседовским в собрании «Дней» (и записался для выступления в прениях по докладу Керенского «На переломе кризисов»)[1527], два месяца спустя, 25 января 1932 г„Горький пересылает в Москву полученное им послание от «некоего Иринина», лаконично поясняя Сталину: «Я не знаю — кто он, но слышал, что служит в одном из наших Берлинских учреждений. Письмо сумбурное, как видите»[1528]. Увы, новоявленный «покаянец» тоже искал пути отступления и, начиная сдавать идейные позиции, не только убеждал Горького в целесообразности введения в СССР двухпартийной системы для… борьбы с оппозицией, но и, по сути, апеллировал к «товарищу Сталину», которого сам же еще недавно обзывал «идиотом»:

Уважаемый т. Горький.

Старый большевик, Вы вызываете животную злобу в рядах врагов большевизма и поэтому естественно, что хочется как можно ближе подойти к Вам и через Вас проверить большевистскую правду. В генеральной линии партии эта правда для меня кажется не отчетливой, — может быть, потому, что она еще не развернута до конца. Во всяком случае, при ней, при большевистской правде в партии, развитие оппозиции немыслимо. И если сама оппозиция в ВКП(б) никогда не может явиться носительницей большевистской правды, то она, однако, всегда является основным доказательством того, что эта правда не для всех членов ВКП(б) ясна.

Объявленное социалистическое наступление в СССР должно было вскрыть капиталистическую агентуру и неустойчивые элементы в партии, но оно не могло грозить самому существованию ВКП(б). И коль скоро натиск на партийное руководство со стороны троцкистов, правых и т. п. не может не кончиться катастрофой для партии, то это говорит или о величайшем загнивании пролетарской диктатуры в СССР или о промахах партийного руководства, т. е., вообще говоря, о неясности большевистской правды для партии.

Одними административными мерами оппозиционную борьбу в ВКП(б) не уничтожить, — необходим еще к этому общий правильный курс партии, чтобы оппозиция потеряла всякую почву. Свобода ей в ВКП(б) не может быть дана, так как это было бы равносильно разрушению ленинской партии. Но, чтобы парализовать оппозицию, возможно двухпартийное построение авангарда пролетариата. Конкретно говоря: целесообразно создание в СССР, параллельно ВКП(б), Всесоюзной Рабоче-Крестьянской партии (большевиков) с теоретическим фундаментом Маркс-Ленин, с программой от ВКП(б), при незначительном ее изменении.

Мера эта, конечно, тактического характера и назначение ее — содействовать распылению сил, направленных на разрушение большевизма. Нынешнее состояние ВКП(б) таково, что ей становится все труднее выдерживать натиск разрушающих ее сил. И переход к двухпартийной системе в СССР не только ослабит этот натиск, но и откроет высшую фазу развития большевизма и создаст лишнюю гарантию его несокрушимости.

Перед осуществлением этой грандиозной задачи стушевались бы многие, обострившиеся сейчас, вопросы в СССР. Я не буду заниматься перечислением их, достаточно указать, что почва и из-под троцкистов и из-под правых окажется выбитой, т. к. советская демократия будет налицо, репрессии против оппозиции будут оправданы, т. к. она занималась тем, что мешала проведению генеральной линии партии. Возникнут, конечно, новые острые вопросы — это естественно. Но в условиях советской демократии и при прочности диктатуры пролетариата они всегда найдут свое разрешение. Важно лишь освободить эту диктатуру от натиска такого опасного врага, как оппозиция в ВКП(б), и суметь укрепить ее двухпартийной системой.

Наконец, не менее существенный вопрос в подготовке к третьему периоду Мировой Революции. СССР в этой революции будет играть роль революционного тыла, и от его организации будет зависеть поход Мирового Октября. Если двухпартийная система будет проведена в жизнь СССР, то тыл будет достаточно крепок, чтобы противостоять любому антибольшевистскому натиску.

Вообще, по-моему, осуществление двухпартийного укрепления диктатуры пролетариата в СССР будет соответствовать политической надстройке, которая диктуется экономическим базисом, сложившимся в СССР в результате пятилетки. И неувязка в этом вопросе чревата величайшими опасностями. А его правильное разрешение и даст партии, пролетариату и трудящимся массам ту правду, которая им сейчас так необходима.

Я сам уже шесть лет борюсь за эту правду, искал ее в оппозиции, приехал за границу и, наконец, пришел к тем соображениям, отчасти которые изложил в этом письме. Остается их проверить. Поэтому я и решил, т. Горький, написать Вам настоящее письмо. Вы, старый большевик, близки к т. Сталину. Проверьте мои соображения о двухпартийной системе. Правильны ли они с точки зрения интересов пролетариата и Мировой Революции? Если неправильны, то почему Вы это так считаете? Я буду Вам очень признателен, если Вы найдете возможным мне ответить.

Через “Monde” я Вам посылал «Оппозиционную Правду». После двух номеров я ее прекратил, т. к. эта была большевистская правда. Прошел уже год. Я пришел к тому заключению об оппозиции, которое высказал в этом письме. Критика партруководства возможна, но лишь в форме большевистской лояльности; всякая же оппозиционная борьба с партруководством является антибольшевизмом.

Мой Вам революционный привет. М.Иринин[1529].

Впрочем, он не получил ответ ни от Горького, ни от Сталина, а уже два месяца спустя в «Последних новостях» появилось объявление о том, что редактор «Оппозиционной правды» А.М.Иринин выступит 25 марта со вступительным словом к «беседе», устраиваемой «Рабоче-крестьянским объединением» на тему: «Что делать для защиты интересов рабочих, крестьян и интеллигенции в советской России»[1530]. Если верить данным биографического словаря, посвященного русскому зарубежью во Франции, Жигулев вернулся в СССР в 1947 г., но о дальнейшей его судьбе неизвестно.[1531]

Иронизируя по поводу «органа Заграничного бюро оппозиционеров», Бажанов с не меньшей язвительностью отзывался и о «Борьбе» Беседовского, также, мол, рассуждающего «о рабоче-крестьянских массах, которые одни только имеют право жить на белом свете, и о Завоеваниях Октября, которые надо всячески защищать вопреки козням гнусной буржуазии».[1532]

Но особенно Бажанова возмутила статья Боговута-Коломийцева «Сталинизм на службе сверхкапитализма», посвященная «завуалированной бессовестной демагогией и лозунгами мировой революции, но все же трогательной общности интересов диктатуры Сталина, англо-голландского консервативного капитала и германского империализма», используемого-де Детердингом для «полного экономического порабощения Советского Союза».[1533] Данное умозаключение интерпретировалось Бажановым как злокозненное намерение доказать, что, мол, «если хотите бороться против сталинского режима и большевиков, не обращайте внимание на то, что происходит в советской России, а боритесь против корня зла», то есть именно «тех немногих элементов капиталистического мира, которые борются с большевистской опасностью».

Из этого Бажанов делал вывод, что «большевики не только контролируют распад своего аппарата, но и дошли до такой галантности, что взяли на себя труд идеологического обслуживания уходящих и ушедших», надеясь сделать из них «большевицких агентов второго, так сказать, сорта». Да и вообще, припоминал Бажанов, «когда Боговут организовал “Борьбу”, и г. Беседовский высказывал мне свое искреннее убеждение, что Боговут ушел от большевиков, хочет с ними бороться и потому дает деньги на “Борьбу”, я верил искренности Беседовского, но никак не мог отказаться от мысли, что Боговут и есть тот крупный чекист, которому поручено прибрать к рукам расползающееся месиво заграничного советского аппарата».

Но опасные намеки Бажанова вызвали гневную отповедь «Борьбы», которая заявила, что, хотя редакция журнала относится к «Возрождению» с чувством «крайней брезгливости», лишающим ее желания вести полемику с этой «реставраторской и монархической газетой», но в напечатанной ею статье «Третья эмиграция» имеются «элементы гаденькой и гнусненькой клеветы, сдобренной рассуждениями мелкосыскного характера». Логика «Возрождения» «поистине изумительна», возмущалась «Борьба»:

Для предотвращения распада заграничного аппарата создать журнал, пропагандирующий идею насильственного свержения диктатуры и организующий вокруг этой идеи широкие круги советского Союза. Фамилия Боговута в этом отношении попросту притянута за волосы, так как невозможно же сказать, что это высоко ответственное поручение было дано Беседовскому. Такое утверждение было бы чересчур глупым, даже для умственных способностей лиц, редактирующих «Возрождение»…[1534]

Что же касается вывода Бажанова, будто Боговут работает на чекистов, то, мол, с этим спорить «просто смешно», ибо «у Детердинга имеется много врагов (в том числе, например, Рокфеллер)», которые все, очевидно, тоже являются «агентами ГПУ».

Впрочем, еще задолго до статьи Бажанова редакция «Возрождения» определила свое негативное отношение к «журнальчику» Беседовского, первый номер которого показался ей «худосочным, малосодержательным, очень скучным и чрезвычайно дорогим (3 франка за тетрадку величиной меньше газетного листка)» [1535]. Но, отметив «злобненькую» статейку «Вырождения» (sic!), редакция «Борьбы» заявила, что «его выпады, также как и его сообщения, ни опровержений, ни ответов не заслуживают», ибо, мол, «идти от провала к провалу, от конфуза к конфузу, попадать из-под одного кулака под другой, лгать, клеветать и марать живого и мертвого стало обязательной традицией этой газеты».[1536]

Обмен «любезностями» продолжался, и, иронизируя над тем, что орган невозвращенцев редактируется не успевшей сговориться между собой «тройкой» в составе Боговута, Беседовского и Крюкова-Ангарского, редакция «Возрождения» с еще более ядовитым сарказмом прокомментировала заявление «Борьбы» об учреждении «третьей, советской, эмиграции»:

Тройка хочет произвести в России революцию и на это зовет людей из кругов ей близких. Двенадцать лет все трое участвовали в революционном разрушении России, но под влиянием Ройзенмана и приказа — в Москву! — поняли, что эта деятельность их окончена. Теперь они вновь хотят производить революцию, но если раньше они делали ее так сказать справа налево — от капитализма к социализму, то теперь они собираются разрушить слева направо — от социализма к капитализму. И первое разрушение было для них доходно, будет доходно и второе.

И тем не менее мы не можем не признать, что пропаганда их может быть полезной. Ведь значительная часть советского аппарата состоит из таких же рвачей. Последние внимательно следят за печатью русских эмигрантов, они давно хотели бы бежать из советского ада, но до сих пор не решались это сделать. Опыт Беседовского и прочих невозвращенцев показал им, что бежать можно, а удовлетворительное благополучие основателей «Борьбы» внушит им мысль, быть может и неправильную, что такой товар, как Беседовские, на капиталистической бирже имеет спрос.[1537]

Появлению в «Возрождении» процитированной выше редакционной статьи предшествовал не менее злой фельетон Lolo, посвященный невозвращенцам:

Бажанов выражал недоумение по поводу самого термина «третья эмиграция», которой, мол, окрестили «кучку» невозвращенцев, хотя большинство из них «не только “не возвратилось”, но и что-нибудь “не возвратило”, и ушло от большевиков, выражаясь мягко, отнюдь не по идейным мотивам», а некоторая их часть — и «по прямому предписанию ГПУ». Тем не менее Бажанов считал, что основная часть невозвращенческой публики приносит делу борьбы с большевизмом немалую пользу, но, конечно, лишь тогда, когда его «разоблачает», а вовсе не тогда, когда начинает длинно и скучно развертывать свою идеологию:

Действительно, почитайте Беседовского, Дмитриевского, Соболева и обратите внимание на их теоретические взгляды, на их политическую доктрину, на их, так сказать, «философию истории». Это нечто невообразимо жалкое, какое-то мучительное сползание с утоптанной большевицкой дорожки мысли на свою собственную — туманную, путаную и, конечно, совершенно зависимую от большевицких идей. Больше всего похожи они на детей, которые уверенно ползали на четвереньках по проторенному пути коммунистической мысли, а теперь вдруг поставили их на ноги и сказали: «Ходи ножками». И пошли они, жалкими кривыми шажками… И главное, конечно, от большевизма еще так недалеко ушли, что даже не рассмотришь, что им там собственно не нравится: не то Сталин персонально, не то трудность сделать у большевиков карьеру, не то еще что-нибудь.[1539]

Объясняя рост числа невозвращенцев, Бажанов связывал это с разложением советского аппарата как внутри СССР, так и за границей, что, по его мнению, обусловливалось стремлением большевистской верхушки переложить собственную вину за ухудшение материального положения населения, финансовый крах и неудачу выполнения первой пятилетки на «классово-враждебного» интеллигента-спеца, который все, мол, и «напортил». Бажанов утверждал, что, по сути, «третью эмиграцию» создали «Последние новости», которые, «после длинного ряда грубейших политических ошибок, после позорного провала теории большевистской эволюции», очутились лицом к лицу с собственным банкротством и не нашли ничего лучшего, как сделать «ставку на несколько бегущих заграничных чиновников, из которых большинство просто проворовалось или подослано ГПУ, а идейное меньшинство — безнадежные путаники и, по человечеству, заслуживают всяческой жалости».

И, правда, в отличие от правого «Возрождения», для которого общение с авантюристом Бадьяном не прошло, видимо, бесследно (что, впрочем, не уберегло от новых «конфузов», вроде публикации в марте-мае 1930 г. «Записок агента Разведупра»[1540]), редакция «Последних новостей» отнеслась к движению невозвращенчества весьма сочувственно, о чем заявлял прежде всего сам Милюков. В своих «Листках из дневника», посвященных выходу в свет первого номера журнала Беседовского, Милюков без околичностей признавал: «диагноз “Борьбы” совершенно совпадает с нашим», и вообще — «путь, на который вступает эта “Борьба” является для данного момента тем путем, который мы считаем правильным».[1541]

Рассуждая об «активизме» и психологии «людей оттуда», Милюков с воодушевлением указывал, что в эмиграцию «влилась новая заметная струя», для обозначения которой появился даже особый термин — «невозвращенцы»: Уходящие от коммунистической власти — ответственные чиновники, спецы и просто советские граждане, коммунисты и беспартийные, — объединены одной чертой: они не хотят возвращаться в Москву по требованию начальства и за это подлежат смертной казни. Но почему они не хотят возвращаться? Только ли потому, что по той или другой причине над ними нависла угроза жестокой расправы, и они предпочли риск прыжка в неизвестность верной гибели от рук палача-чекиста? В таком случае мотив их ухода был бы прост: элементарное чувство животного самосохранения. Очень легко на этом остановиться и поставить крест над «невозвращенцами», как такими людьми, которые и прежде и теперь руководились и руководятся исключительно расчетом собственной выгоды. Я думаю, однако, что такое огульное отношение к новой группе эмигрантов было бы негуманно и несправедливо. Нам надо ближе всмотреться в их психологию. За простые преступления по службе большевики не казнят. Очевидно, люди этой категории выделились из ряда слуг советского режима чем-то особым. Чаще всего и самый вызов и соединенная с ним угроза вызывается тем, что человек предварительно попал на замечание начальства как политически ненадежный и неверный слуга советской власти. И для попавшего в опалу разрыв есть лишь последнее звено некоего душевного процесса, приведшего его в категорию неблагонадежных.[1542]

Ссылаясь на статьи Дмитриевского в «Руле» и письмо Соболева в «Последних новостях», Милюков высказывал предположение, что невозвращенцами становятся «лучшие» из представителей советского аппарата, сознательно разорвавшие со сталинским режимом и с тяжелым чувством ушедшие с большевистской службы.

В том же ключе писал и лондонский корреспондент «Последних новостей» правый социал-демократ А.В.Байкалов, задававшийся вопросом, «не будет ли политически целесообразным и морально правильным со стороны эмиграции протянуть невозвращенцу руку помощи и участия, принять его в свою среду как полноправного члена и союзника в общей борьбе против общего врага»:

Между «невозвращенством» прошлых лет и аналогичным явлением наших дней огромная разница. Тогда контингент «невозвращенцев» рекрутировался, главным образом, из «буржуев», которым посчастливилось уцелеть от массовых расстрелов и пристроиться к тому или иному советскому учреждению на положении «спецов». Очутившись за границей, присмотревшись немного к условиям европейской жизни, завязав кое-какие связи, такие «буржуи» быстро рвали с большевиками, часто предварительно прилично себя «обеспечив» посредством взяток или куртажей и комиссионных по проходившим через их руки советским заказам и сделкам. Случаи ухода по принципиальным соображениям были сравнительно редки. Этим обывательским неполитическим характером невозвращенства и объясняется, что явление это не привлекало общественного внимания.

Социальное положение и психологическое настроение теперешних «невозвращенцев» совершенно иное. В своем огромном большинстве это — средние русские интеллигенты, часто остававшиеся на большевистской службе по мотивам идейно-патриотического характера. Многие из них несомненно искренне и честно полагали, что они должны своими знаниями, опытом и способностями помочь экономическому возрождению России, что они не могут оставаться посторонними зрителями того процесса, который на их глазах совершался на родине. Они, конечно, видели всю безалаберность большевизма и понимали гнусность и отвратительность его политической системы. Но мирились с этим как с печальным, но неизбежным фактом, полагая, что жизнь заставит большевиков образумиться и что экономический процесс возрождения страны мало-помалу переработает большевизм во что-нибудь более отвечающее нуждам и интересам русского народа. На такой точке зрения, в частности, стояли старые кооператоры, согласившиеся в момент передачи большевикам уцелевших за границей кооперативных учреждений остаться на службе в этих учреждениях.

Но шли годы. Действительность тысячью повседневных мелких фактов постепенно убеждала, что большевизм не меняет своей звериной природы, что он не может ничего создавать, что его стихия есть стихия разрушения. И вот, мало-помалу, иллюзии начинают выветриваться. Люди все еще тянут привычную лямку, им все еще не хочется отказаться от долго лелеемых чаяний и надежд. А вдруг как-нибудь опять все образуется? Они ловят всякие слухи о происходящих на коммунистических верхах переменах, о появляющихся время от времени новых течениях и веяниях. Временами надежды как будто опять крепнут. Но отчаяние начинает закрадываться в душу все чаще.

«Еще несколько лет тому назад, — говорил мне один из невозвращенцев, — положение наше было сносным. Конечно, мы не имели никакого влияния на общую политику тех учреждений, в которых служили. Но, по крайней мере, нас слушались в повседневных мелочах. Если мы не могли делать для страны много пользы, то имели хоть некоторую возможность предупреждать вред. Для одного этого мы были готовы претерпеть многое. Но теперь даже это маленькое утешение у нас отнято. Мы, в буквальном смысле этого слова, превращены в рабов и при том рабов, обязанных отвечать своими головами за глупость и невежество больших и маленьких господ. Нам плюют в душу, ежеминутно оскорбляют наше человеческое достоинство, а мы должны молчать».

Вполне естественно, что при таком положении у людей создается настроение апатии, при котором «дело валится из рук». Коммунистическое начальство, конечно, замечает такое настроение, но истолковывает его причины соответственно преподанному свыше трафарету. Сотрудник объявляется «разложившимся», «обюрократившимся», подлежащим чистке. Единственное средство для излечения такого ненадежного человека от его «пороков» — это обратное откомандирование в Россию. И вот для советского служащего наступает трагический момент. На примере многих своих сослуживцев он уже убедился, что откомандировка в Россию повлечет для него в худшем случае арест, а в лучшем — длительную безработицу в ужасных условиях советского быта. Возможность не то что приносящей удовлетворение работы, но даже простого человеческого существования исключена. Стоит ли при таких условиях возвращаться на родину?[1543]

Уже в сентябре в редакционной статье «Последних новостей» отмечалось, что существенен в «третьей эмиграции» не самый факт перехода на положение изгнанников лиц, работавших в советских загранучреждениях, а развитие первого, по сути, политического течения, направленного против самих основ большевистской диктатуры, которое самостоятельно зародилось внутри СССР. «Третья эмиграция» может содействовать идейному и организационному оформления этого течения, если, образовав политическую группу или несколько групп, сумеет поддерживать связи со своими единомышленниками, оставшимися в России. А отношение к такой группе или группам «третьей эмиграции» будет зависеть от их программы и тактики, то есть насколько они приближаются к практическим стремлениям демократической части «второй эмиграции», хотя невозможность и нежелательность слияния обоих пока очевидна[1544].

С этим соглашался и берлинский «Руль», который, обжегшись, как и «Возрождение», на Бадьяне, отнесся к «Борьбе» весьма настороженно. А.С.Изгоев указывал, что «невозвращенцы и вообще члены новой русской эмиграции, если они хотят заняться политической работой, должны, во всяком случае вначале, создать свои особые организации, не стараясь ни проникать в прежние партии и группы, ни растворяться в них». В пользу этого, мол, «говорят не только соображения полицейского характера и естественное чувство недоверия, испытываемое к новым беженцам», но и желание проверить их на деле: «Если у представителей “новой эмиграции”, действительно, имеются новые, неведомые старой эмиграции, восприятия советской действительности, у них должны народиться и свои связи с Россией и свои тактические приемы». Оценивая первый номер «Борьбы» как чрезвычайно слабый, Изгоев не без иронии отмечал, что «идеологические претензии г. Беседовского установить какие-то новые отправные точки, чуть ли не новое мировоззрение, пока что решительно ничем не подкреплены».[1545]

В свою очередь историк А.А.Кизеветтер, в прошлом — один из основателей кадетской партии, анализируя в рижском «Сегодня» идеологические направления «невозвращенства», указывал, что одно из них «заявляет о своем разрыве с большевизмом как с таковым», а другое — исключительно с последними действиями сталинского правительства («во имя возвращения к большевичкой политике прежних лет»), полагая, будто «честные коммунисты» несли русскому народу свободу. Убежденный, что «большевизм (не только сталинский, а всякий) и свобода исключают друг друга», профессор выражал удовлетворение, что «невозвращенцы типа Агабекова отрясли прах от ног своих, разорвав с безумной авантюрой, творящейся ныне в Кремле», и высказывал пожелание, чтобы пребывание за рубежом «сталинского эльдорадо» раскрыло перед ними «более широкие горизонты», ибо пока они «стоят еще на полдороге в своей эволюции от мрака к свету».[1546]

Рассуждая логически, писал Кизеветтер, «можно предполагать в числе невозвращенцев три категории лиц: 1) таких, кто до сих пор убежденно служили большевикам, а теперь прозрели, 2) таких, кто, уже состоя на службе у большевиков, не были солидарны со своими господами, и 3) таких, кто, имея рыльце в пушку, боятся кар за свои прегрешения», хотя, конечно, «возможна еще и четвертая категория — таких, кто прикидывается невозвращенцем в провокационных целях». Но, сравнивая новое движение со «сменовеховством», так презираемым большей частью «второй» эмиграции, хотя и несравнимо более массовым, профессор явно преувеличивал значение «невозвращенства»:

Сменовеховство представляло собой попытку некоторых слабонервных беженцев кое-как примоститься к твердыне торжествующего большевизма. Это было течение из эмиграции в совдепию. Оно появилось было на поверхности эмиграции, потекло жидкой и жалкой струйкой и через непродолжительное время зачахло и испарилось. Невозвращенство есть течение из душной и страшной тюрьмы большевицкого режима на свободу зарубежного существования. Это течение сразу хлынуло стремительным потоком и теперь на наших глазах разрастается в геометрической прогрессии.

Сменовеховство было симптомом уверенности некоторой части эмиграции в незыблемости большевицкого могущества и рождавшегося отсюда желания заслужить милость победителей и получить разрешение пристроиться хотя бы на запятках победной колесницы господ положения. Невозвращенство есть несомненный симптом того, что для большевицкой власти уже миновали «прекрасные дни Аранжуэца» и настала пора грозных испытаний, когда уже становится невозможным рассчитывать на преданность и таких слуг, которые еще недавно не возбуждали сомнений в своем служебном усердии.

Скачок Беседовского через забор явился как бы долгожданным сигналом для всех тех, кто давно уже в глубине души раздумывал над вопросом: «а не пора ли подобру-поздорову убраться с этого корабля, который стал что-то уж очень скрипеть и кувыркаться и того и гляди начнет давать трещины и течи». Нужен был только какой-нибудь разительный толчок для того, чтобы эти опасения перешли в стремительную решимость бежать без оглядки. Прыжок Беседовского и послужил таким толчком. С того момента словно плотина прорвалась. Рубрика «новый невозвращенец» стала теперь как бы неотъемлемой принадлежностью ежедневной газетной хроники. По признанию самих большевиков, невозвращенцев накопилось уже более двух сотен.

Гораздо более резко, чем либерал Кизеветтер, писал о невозвращенцах член редколлегии пражского журнала «Воля России», издававшегося левым крылом партии социалистов-революционеров, Е.А.Сталинский, который в обстоятельной статье «О третьей эмиграции, бонапартизме, сталинизме, коалиции и демократии» указывал на отсутствие или почти отсутствие идейных мотивов у дезертирующих советских чиновников:

Количество «невозвращенцев» в разных центрах Европы и, главным образом, в Париже и Берлине сильно увеличилось за последние месяцы. Насчитывавшиеся еще недавно единицами, они теперь уже образуют довольно большую группу, объединенную общим названием «третьей эмиграции». Состав ее чрезвычайно пестр; в нее входят бывшие дипломаты и бывшие чекисты крупного и мелкого масштаба, и недавние «тузы» и дельцы торгпредств и всяких иных «миссий», и скромные маленькие служащие советских учреждений за границей. «Третья эмиграция» во всяком случае стала весьма заметным явлением и, можно сказать, даже, в некотором роде, бытовым явлением русского зарубежья.

Каковы причины ее вызвавшие? Не представляет сомнений, что главной и основной из них является усиление внутреннего террора в России, приобретшего особый, небывалый раньше, характер. Теперь под карающий меч ГПУ рискуют попасть уже не только враги или противники режима, но и те, кто служит ему верой и правдой, какой бы высокий пост они ни занимали, при малейшем подозрении в недостаточной преданности видам сегодняшнего начальства. Для этого, впрочем, достаточно и простого каприза Лубянки или оговора втершегося в доверие сослуживца. От этого не может теперь спасти и принадлежность к партии. Всевидящее чекистское «око» руководится уже иными критериями для определения «благонадежности», и пресловутый партбилет потерял свое прежнее магическое свойство охранной грамоты для его счастливых владельцев.

В преобладающем значении именно этой причины на рост «третьей эмиграции» убеждает раньше всего уже тот факт, что момент разрыва с большевистской властью у «невозвращенцев» всегда совпадает с моментом предъявления им требования ехать в СССР. Молчавшие до тех пор и упорно хранившие про себя свое мнение о сталинском режиме, они тогда вдруг обретают в себе душу своеобразных советских Чацких, вскакивают в первую попавшуюся «карету» и объявляют: «в Москву я больше не ездок!» Идейное обоснование разрыва с большевистской властью, имеющее целью оправдать в глазах «второй эмиграции» свое прежнее служение этой власти, начинается обычно, в таких случаях, уже после…

Более того, вероятно, что среди отказывающихся ехать есть и такие, которым и ничего, может быть, и не грозило бы непосредственно по приезде в страну «строящегося социализма». Но перспектива возвращения в удушливую атмосферу сыска, тайного наблюдения, поголовного доносительства, бессудных расправ, царящую в СССР, пугает людей, хотя и состоявшихся на советской службе, но как никак проживших некоторое время за границей, привыкших к некоторой, пусть относительной, при их положении безопасности.

По поводу невозвращенства была пущена фраза: «Крысы бегут с корабля». Это, конечно, преувеличение. Несомненно, что те, которые рвут с Москвой, уже не верят в то, что большевистский корабль, управляемый «стальной рукой», победоносно несется по покоренным волнам исторической стихии. Они безусловно уже не верят в силу и прочность режима кремлевской диктатуры и видят тупик, в котором она очутилась. Такое неверие, вероятно, в известной мере влияет на их решение, но оно не главная причина. Очень трудно, при желании оставаться вполне объективным, определить ту роль, какую играют в невозвращенстве чисто идейные мотивы. Мы так или иначе должны все же считаться с тем фактом, что случаев добровольного ухода с советской службы без внешнего повода для того не было или почти не было.

В общем можно сказать, что если вторая эмиграция явилась главным образом результатом террора периода гражданской войны, направленного вовне, то «третья эмиграция» есть отраженное в заграничных условиях последствие террора периода пятилетки и «строительства социализма», направленного внутрь, разящего уже само служивое сословие СССР, вплоть до ближайших сотрудников диктатуры. Такое изменение характера террористической деятельности власти, конечно, свидетельствует о резком ухудшении ее положения и о чрезвычайной остроте кризиса, переживаемого большевизмом.

Идейные проявления «третьей эмиграции» до сих пор были весьма бледными и отличались больше всего непоследовательностью, «перескоками» и явной «легкостью в мыслях». Беседовский — основоположник и вождь невозвращенства — как известно, после своего знаменитого прыжка через забор сгоряча помчался в редакцию монархического «Возрождения». Придя в себя, он заявил в печати, что исповедует взгляды партии социалистов-революционеров. Потом газеты передавали его слова об идейной близости с группой Керенского. В дальнейшем Беседовский сблизился, как будто, с «Последними новостями».

В конце концов бывший зам советского посла в Париже стал издавать собственную газету «Борьба» как орган невозвращенства, выделяемого в особую политическую группу. «Борьба» защищает лозунг «советы без коммунистов» и отмежевывается от всех других эмигрантских политических течений. Недавно она начала уже прямую и грубую атаку против «второй эмиграции»[1547], смешивая ее, по хорошо знакомому большевистскому методу, в одну кучу, что вызвало довольно кислые полемические ответы «Последних новостей»[1548] и «Дней»[1549]. Отражает ли «Борьба» преобладающее настроение в среде «невозвращенцев»? По некоторым признакам можно предположить, что вокруг нее объединена лишь небольшая группа последователей Беседовского.[1550]

Но особенно ревниво отнесся к идеологическим претензиям группы «Борьба» лидер меньшевиков Ф.И.Дан, который, саркастично именуя ее «партией невозвращенцев», зло писал:

С точки зрения характеристики политического и экономического состояния страны симптоматическое значение «невозвращенства» (как и былого «возвращенства») несомненно. Но само по себе оно внутреннего политического содержания лишено, никаких политических целей себе не ставит, почему и оцениваемо может быть в каждом отдельном случае преимущественно с точки зрения лично-этической — «по человечеству». И в этом отношении параллелизм с «возвращенством» полный. Но параллелизм идет и дальше: и «невоз-вращенство» успело уже породить своих «сменовеховцев». Подобно своим предшественникам и антиподам, и эти сменовеховцы наизнанку ставят себе целью политически оформить и возглавить аполитичное по существу своему «движение». Они организуют «группы бывших членов ВКП», издают журнал («Борьба» в Париже), сочиняют свои собственные «платформы», объявляют свое невозвращенство «революционным шагом» (Крюков-Ангарский) и претендуют на роль «идеологического центра начинающейся революции» («Борьба», № 1).

Сменовеховцы соблазняли аполитичную эмиграцию тем счастливым поворотом в развитии страны, который должен был автоматически воспоследовать от вложения эмигрантских сил в улучшение и укрепление хозяйственного и государственного советского аппарата. Сменовеховцы наизнанку, наоборот, «работу по разложению аппарата сталинского государства» объявляют «важнейшей задачей “третьей эмиграции”». Сменовеховцы — не без некоторых полномочий от большевистской диктатуры — горделиво провозглашали себя «мостом» между нею и демократическими кругами эмиграции. Сменовеховцы наизнанку, с не меньшей претенциозностью, но без всяких полномочий от «демократических кругов России», объявляют себя «мостом» между ними и «левым флангом старой эмиграции» («Борьба», № 4).

Но и те, и другие одинаково воздвигают на спине аполитичного движения политическую партию, единственным объединяющим признаком которой было «возвращенство» прежде и должно быть «невозвращенство» теперь. Что при этом они считают возможным бесцеремонно разбалтывать «тайны», доверенные им, с их согласия, в служебном и партийном порядке, и выносить на свет божий «секретные» и достаточно пахучие деяния, добровольными участниками и исполнителями которых они были, — это рисует, так сказать, «человеческий» облик всего предприятия, а заодно и моральную атмосферу, в которой подготовлялись его деятели. Но само предприятие носит сугубо политический характер. Подходить к нему «по человечеству» невозможно. Тут нужны политические критерии.[1551]

Напоминая программные лозунги «Борьбы», частью совпадающие с положениями меньшевистской платформы, но наиболее характерно отличающиеся от них тем, что для рабочих в программе вчерашних членов партии «пролетарской диктатуры» нашлась только свобода профессиональных союзов, Дан замечал, что и это — лишь слова, приобретающие свое подлинное значение в свете тех дел, которыми они должны быть осуществлены. А дела, на которых строит свои надежды «партия невозвращенцев», это — разложение государственного аппарата «всеми методами» и, по сути, «низовой деревенский террор», обрушивающийся на «стрелочников диктатуры». Но самая главная и единственная, можно сказать, серьезная надежда возлагается на «крестьянские сердца», бьющиеся «под шинелью красноармейца». Поэтому идеей о решающей роли широких масс Красной Армии, ее низшего и среднего комсостава проникнуты все страницы «Борьбы», каждый номер которой заканчивается призывом: «Давайте читать красноармейцам!»

Таким образом, подытоживал Дан, политическим «философским камнем» «сменовеховцев невозвращенства» на пути к «народно-демократической республике» является «военный переворот, опирающийся на стихийное брожение крестьянства и поддерживаемый чиновниками, саботирующими советский государственный и хозяйственный аппарат». Невозвращенцы отнюдь не собираются организовывать народные массы, предпочитая лишь давать им из «прекрасного далека» очередную, хотя и необычайно яркую, разновидность «термидорианской» идеологии. Указывая, что «партии не изобретаются досужими людьми по признаку “возвращенства” или “невозвращенства”», Дан возмущался и тем, что Беседовский издевается над «высокопоставленными вождями» правой оппозиции как «прожженными аппаратчиками, трусами, подхалимами и карьеристами», упрекая их в том, что они не посмели «использовать оппозиционную массу», и «стоило сталинскому ГПУ реально показать на Нарымские болота, как от всей их храбрости и мужества остались лишь пустые слова»:

Зло сказано! Но ведь и «партия невозвращенцев» пока особых «храбрости и мужества» в массовой работе не показала, да, судя по начертанной ею для себя программе действий, показывать и не собирается: один из ее членов, Крюков-Ангарский, так и признал, что «бороться в России не остался», потому что «для такой борьбы нужно обладать чертами характера, которых у меня нет» (цитируется по «Последним новостям» от 14 июля). Вот именно! В «чертах характера», не пасующих перед «Нарымскими болотами», все дело. И именно поэтому «партия», построенная на «невозвращенстве», также не может обладать «чертами характера», нужными, чтобы стать в суровое революционное время подлинной политической партией, как не могла обладать ими «партия», построенная на «возвращенстве», и также, совершенно независимо от намерений, политической и личной честности ее основателей, осуждена на то, чтобы стать сборным пунктом «прожженных аппаратчиков» и «мостом» для сменяющих вехи беспринципных карьеристов, для чиновников, теряющих веру в режим, которому они служат, и подготовляющих свой переход на службу любому другому режиму, который придет ему на смену.

Но, отвечая Дану в своем журнале, Беседовский доказывал, что «Борьба» никогда не ставила своей задачей сделаться «партией невозвращенцев», что было бы, естественно, «политической бессмыслицей», а вела и ведет работу как «идеологическая группа», намеренная стать «направляющим центром уже начавшейся в СССР гражданской войны, революционного движения против сталинского режима» с целью «установление государственного капитализма государства трудящихся»; если же рабочему классу понадобится специальная партия для защиты своих интересов, то он, конечно, создаст ее. Политически группа «Борьба» связана, мол, с еще организационно не оформившимися в СССР «большими группами правых оппозиционеров», представленных как бывшими и настоящими членами ВКП(б), так и беспартийными советскими работниками. И далее Беседовский пояснял оппоненту:

В чем заключается острие нашей установки? Оно заключается в принятой нами революционной тактике. Мы, в отличие от других оппозиционных группировок и в отличие от т. Дана, не можем разделить тактической позиции борьбы в рамках реформы, а не революции. Мы отлично понимаем, что каждый лишний год сталинского режима рождает обстановку такой дезорганизации и социально-экономического развала, в которой опасность реставраторских попыток или модифицированных форм российского бонапартизма становится вполне реальной. В уже начавшейся гражданской войне должны задать тон революционно-демократические группировки или руководство перейдет в другие руки.[1552]

Но, если Беседовский и его товарищи по «Борьбе», называвшие себя «заграничным отголоском» революционного крыла правой оппозиции, относились к меньшевистскому «Социалистическому вестнику» более чем примирительно, указывая, что они, мол, «не Иваны, не помнящие родства», так как корни идеологии их группы «идут к тем же источникам, из которых питается т. Дан», то взаимоотношения с «большевиками-ленинцами» из троцкистского «Бюллетеня оппозиции» были совсем иными. Видя в перебежчиках лишь «развращенных термидорианцев», переходящих «при подходящей оказии к белым»[1553], Троцкий презрительно бросал по их адресу:

Беседовские, Крюковы, Агабековы, которые в течение семи лет вели непрерывную борьбу с «троцкизмом», и вчера еще — буквально вчера! — руководили чисткой ячеек от оппозиционеров, перебегают прямиком в лагерь классового врага и передают все когда-либо доверявшиеся им или доходившие до них тайны и секреты советского государства сыщикам империализма.[1554]

В другой статье, «Сталин и его Агабеков», журнал Троцкого вновь указывал, что «развращенные термидорианцы» Беседовские, Агабековы и им подобные составляют «огромный слой сталинской бюрократии» и «у них нет сомнений до момента прямой измены», когда «секреты и тайны, неизбежно связанные с классовой борьбой рабочего класса против империалистических врагов, нанизываются этими господами на нитку вперемешку с вымыслами и сплетнями, обработанными сообразно с вкусами заказчика».[1555]

С поразительной легкостью поверив в сфабрикованное на Лубянке дело спецов-«вредителей» из «Промпартии», Троцкий уже весной 1931 г. писал, что «под термидорианским переворотом левая оппозиция понимала всегда такой сдвиг власти от пролетариата к буржуазии, который, будучи уже по существу решающим, совершается еще в формальных рамках советской системы, под знаменем одной фракции официальной партии против другой». И далее Троцкий задавался риторическим вопросом, «кто занял бы в лагере контрреволюции на первых порах главное место: авантюристически-преторианские элементы типа Тухачевского, Блюхера, Буденного, прямые отбросы типа Беседовского или же более тяжеловесные элементы типа Рамзина и Осадчего»? Троцкий считал, что «Тухачевские и Беседовские способны лишь послужить ступенькой для Рамзиных и Осадчих», а те, в свою очередь, — «для империалистической диктатуры, которая очень скоро отбросила бы обе ступеньки, если бы ей даже и не удалось сразу перепрыгнуть через них».[1556]

Не оставаясь в долгу, Беседовский зло иронизировал по поводу «безграничного бюрократического самомнения» Троцкого, считающего себя единственно пригодным для «спасения революции», хотя, как политическая фигура, он умер для нее еще «в тот самый час, когда временщик Сталин украл его программу и добросовестным проведением этой программы в жизнь наглядно показал ее полную несостоятельность». Именно Троцкому инкриминировал Беседовский и разработку «гнусной и реакционнейшей теории о неминуемой “гибели революции” в случае дальнейшего расширения НЭПа», за которой «появляется теория насильственной коллективизации крестьянских масс, звучат первые аккорды музыки “грядущего социализма” сталинской пятилетки, выдвигается явно нелепая теория сверхиндустриализации, неизбежно дополняемая системой военно-феодальной эксплуатации крестьянства»[1557].

Беседовский корил Троцкого за то, что он, сохранив, как «сын помещика», недоверие и антипатию к крестьянским массам, «веру во всеспасающий кнут», хотел «осчастливить трудящихся своим рецидивом аракчеевщины», но, увы, Сталин оказался гибче и, отправив ненавистного оппонента «в подарок Кемаль-паше» в Турцию, взял на вооружение «самую мрачную теорию, какую знала русская революция, — троцкизм». Поэтому Троцкий и ограничивается призывом к реформе партийного режима, надеясь занять в Кремле место соперника и по-своему продолжать его линию, «но вряд ли трудящиеся советского Союза пожелают перенести на своей спине этот вариант сталинского эксперимента». [1558] По поводу же того, что победа элементов советской демократии в СССР явится лишь «ступенькой» к империалистической диктатуре, «Борьба» замечала:

Напрасно беспокоитесь, уважаемый Лёв Давыдович! Революционное крыло правой оппозиции смело идет к грядущим боям и смело несет лозунг советской демократии… Мы не только понимаем свои идеалы, но и умеем бороться за них, сжимая железной рукой тех, кто пожелал бы вернуть страну назад, на пройденные историей пути. И если мы придем к власти, то мы не будем «ступенькой» ни для Троцкого слева, ни для Троцкого справа. Советская демократия явится естественным завершением великой октябрьской революции.[1559]

Столь же, мягко говоря, недружественно относились к «Борьбе» и сторонники непримиримого антибольшевистского «активизма», в частности — парижский журнал «Борьба за Россию», член редколлегии которого, С.П.Мельгунов, предупреждал русское зарубежье:

Когда крысы бегут с неприятельского корабля, нельзя, разумеется, не считать это явление положительным, но к нему все-таки надо относиться с известной осторожностью. Зная особенности чекистской работы, не следовало бы без проверки проявлять чрезмерной терпимости к стремящимся войти в ряды активной эмиграции невозвращенцам. Нельзя с легкостью забывать те преграды, которые отделяли непримиримых противников большевизма, уже долгие годы борющихся за свержение советской власти, от служивших этой власти и поддерживавших ее до самого последнего времени. Не знаю, нужно ли даже делать оговорку, что я имею в виду только тех, которые у большевиков выполняли определенные политические функции.

Не может быть и речи о тех советских специалистах, которые подчас расходились с нами в тактике, но, в сущности, являли собой лишь разветвление одной и той же противобольшевицкой акции. Такие «невозвращенцы», естественно, легко сливаются с зарубежным обществом и находят себе место в тех или иных эмигрантских группировках. Что касается других, то здесь безоговорочное примирение входит в резкую коллизию с моральным чувством. И не так легко преодолеть эту преграду. Целесообразность, как будто бы, диктует поиски союзников даже во враждебном стане. Как не подать руки примирения тем, которые признают свои заблуждения, искренне раскаиваются в прошлом и ненавидят лютой уже ненавистью своих былых совратителей?[1560]Впрочем, подчеркивал Мельгунов, одним запоздалым раскаянием кровь на руках не смывается, а в качестве политической силы или идейной группировки невозвращенцы «не представляют никакого интереса:

Едва ли «трудовые массы» после всего пережитого и наступившего отрезвления смогут увлечься боевым кличем, который раздался со стороны подчистивших себя коммунистов из среды бывших советских дипломатов и чекистов. Всякий «партиец» достаточно уже ненавистен «трудовой демократии» в России. Умершее нельзя воскресить никакой «ясной и четкой установкой» подновленной советчины. Маятник должен качнуться в противоположную сторону. Если представители «третьей эмиграции» будут реально заниматься «революционным свержением нового самодержавия», мы, конечно, будем приветствовать эту борьбу, но претензии их на руководство «третьей революцией» по меньшей мере наивны и смешны.

Отвергая призыв Дмитриевского к «единому целому»[1561] , то есть слиянию «третьей» эмиграции со «второй», Мельгунов считал это невозможным, поясняя, что нельзя засыпать образовавшийся между ними «слишком глубокий ров». Он вполне соглашался с точкой зрения публициста Г.АЛандау, который в парижском еженедельнике «Россия и славянство» замечал: «Невозвращенчество — явление положительное и заслуживающее поддержки. Но — нельзя ли без идеологии?»[1562] И, развивая эту мысль, Мельгунов писал:

Идеология «невозвращенцев» действительно фальшива. Фальшиво звучат их поучения к чистоте и честности. Проще обстоит дело… Невозвращенцы — только симптом слабости и разложения власти. И поскольку бывшие коммунисты, посвященные в то, что делалось и делается за кулисами в красном Кремле, разоблачают презренные деяния своих бывших властелинов, не щадя и самих себя, они приносят несомненную пользу своей стране. Этим они вписывают нечто положительное в свой будущий политический баланс. Если же они действительно искренне говорят о своей жертвенности и готовности погибнуть (не отрицаю такой возможности), сбрасывая ненавистное иго узурпаторов, то их место — в России, а не в эмиграции. Борьбой там они могли бы искупить свою великую вину перед народом.

Считая невозвращенцев «термидорианцами без термидора», Ландау в упомянутой Мельгуновым статье «Идеология невозвращенчества» тоже напоминал, что среди «новых» эмигрантов оказалось немало «умелых» людей, годами соединявших «материальные блага заграничной советской службы с культурными благами буржуазного быта». Но перед угрозой возвращения в «советское пекло» многие из них убедились в его «неприемлемости» и «без бегства оказались в числе беженцев», причем «кто на благоприобретенные от представительства пролетариата средства открыл пансион или лавку, кто — с помощью налаженных в торгпредствах связей — поступил в иностранные предприятия», и «все это было личное и вполне понятное».

Другие невозвращенцы, вроде Беседовского и Дмитриевского, захотели свое добытое на большевистской работе положение использовать для «будущей политической роли», тужась идеологически обосновать свой переход в другой лагерь. Но были и еще всякие разновидности — «например, провокаторы, прокладывавшие новые пути разложения эмиграции; малограмотные честные коммунисты-выдвиженцы, впервые за границей прозревшие и ужаснувшиеся; обыватели, скрепя сердце терпевшие на большевицкой службе жизненные муки других, но не решившиеся подвергнуть себя тем же испытаниям». Резюмируя, Ландау указывал, что если и надо «считаться с фактом невозвращенчества, то с его идеологией следует только рассчитаться», и, намекая на позицию Милюкова и его «ставку на Беседовских»[1563], язвительно пояснял:

На родине «термидорианцы», спасая от революции себя и свои личные достижения, вместе с тем способствуют спасению родины. За границей они этой роли исполнить не могут, однако и здесь их действия не лишены значения. Уход от большевиков, его обоснование и разоблачения производят впечатление, иногда весьма большое. Менее всего можно пренебрегать этой «картой», подчас даже козырной. Но только незачем ставить на нее еще и идею. Редактировавший «орган национально-освободительной борьбы и славянской взаимности» П.Б.Струве тоже иронизировал над тягой представителей «новой России» столковаться именно с «Последними новостями», а не с «бывшими людьми», каковым наименованием «г. Милюков характеризует огулом всех несогласных с ним». Струве подчеркивал, что не принадлежит к тем, кто делает явление «третьей эмиграции» предметом «моралистических декламаций» или отрицает за ним всякое значение, — но, в самом деле, представляют ли Беседовские «новую Россию» и ту реальную силу, которая в обозримом будущем сокрушит коммунистическую диктатуру в СССР?[1564]

То, что «разные Беседовские оттуда непрерывно “выскакивают”», отмечал Струве, говорит лишь «о наступлении в советчине резких процессов такого разложения, при котором у этого режима растет число не неофитов, а отступников и отъездчиков. Беседовские свидетельствуют о разложении режима, являясь сами продуктами этого процесса…» Конечно, подытоживал Струве, «Беседовские (опять-таки в нарицательном смысле) “новее”, например, генерала Е.К.Миллера и пишущего эти строки, но — не в обиду, а, пожалуй, даже в похвалу П.Н.Милюкову будет сказано! — они гораздо “новее” и его самого. Однако это ничего не значит. “Новизна” сама по себе вовсе не есть мерило ни нравственной ценности, ни даже реальной политической силы».

Впрочем, еще в мае 1930 г. редакция еженедельника признала, что вопрос о невозвращенцах «из области эпизодических и “скандальных” происшествий переходит, так сказать, в политический быт», и определила свое принципиальное отношение к ним, посчитав непререкаемыми, по крайней мере, два положения. С моральной точки зрения — признание за каждым невозвращенцем, как за лицом, политически преследуемым, «права убежища» и всяческое сочувствие защите и помощи «советским эмигрантам», над которыми висит «смертный приговор, подлежащий выполнению в любом месте, где их настигнет ГПУ». С политической точки зрения — «величайшая осторожность и некая именно “принципиальная” подозрительность», так как провокационные методы действий советского режима слишком хорошо известны.[1565]

«Все дальнейшее — говорилось в редакционной статье, — дело конкретной оценки данного лица со стороны тех политически ответственных зарубежных группировок, к которым тот или иной “невозвращенец” примыкает. Никакой непереходимой межи между нами и новыми беженцами из советского застенка, конечно, нет. Презумпция недоверия может быть опрокинута — это уже дело такта и ответственности тех или иных людей и групп». Правда, отвечая на вопрос, «должны ли уместиться все имеющие политическую значимость “невозвращенцы” в рамках основных кадров политической эмиграции или они должны образовать особый сектор, самостоятельный и отличный от существующих зарубежных группировок», редакция еженедельника определенно высказывалась именно за последнее, считая, что если «пришельцы» готовы создавать очаги борьбы с режимом, имеющие непосредственную и активную связь с Россией, то это нужно всячески приветствовать и не пытаться сейчас же «стилизовать» их на эмигрантский лад.

Понятно, что оппоненты «Последних новостей» явно преувеличивали их вину в рекламировании «третьей эмиграции», ибо советское невозвращенчество не только стало одной из самых животрепещущих тем, обсуждавшейся всеми, без исключения, общественно-политическими изданиями русского зарубежья, но и вызвало очевидные надежды (оказавшиеся, увы, призрачными!) и явное сочувствие со стороны его демократических кругов.

Например, парижский еженедельник «Дни», редактировавшийся Керенским, не только рецензировал мемуары невозвращенцев[1566], но и регулярно приглашал Беседовского на свои традиционные «собрания», на одном из которых, 18 октября 1929 г., тот сделал доклад о положении в России, а потом довольно часто выступал в прениях.[1567] Выше упоминалось также собрание «Дней», на котором И июля 1930 г. бывший «генштабист» Крюков-Ангарский докладывал об «этапах развития Красной Армии», а в прениях участвовали бежавший из Соловецкого концлагеря разжалованный комроты Свечников и недавний командир авиаотряда перебежчик Войтек.[1568] «Дни» принимали и «русского бонапартиста» Дмитриевского, выступившего 10 октября с докладом «Третья Россия»[1569].

«Классифицируя» новых советских «беженцев», Керенский писал:

Самый распространенный класс состоит из беспартийных спецов и чиновников, действительно далеких от всякой политики. Они служили в советских учреждениях, пока было это по-обывательски удобно и безопасно. Поворот к террору отбил у них охоту возвращаться в Россию по вызову начальства. Тут, в культурной Европе, спокойнее. С этим классом чиновных невозвращенцев политике делать нечего.

Второй класс состоит из дооктябрьских общественных культурных деятелей (главным образом — кооператоров), которые остались работать за границей в тех учреждениях, где их застал Октябрь, на началах некоторой как бы духовной независимости. Они остались служить государству, не меняя по-устряловски своих политических вех, но честно отказываясь на время службы в советских учреждениях от всякой политики. Хозяйственное безумие Сталина сделало для них служение России в рамках советских учреждений невозможным по совести. Они уходят со службы, возвращаясь в родную им стихию свободной общественности. Политически эти люди часто ценные и всегда нужные.

Третий класс политически тоже интересный. Сюда входят люди, когда-то в полной мере принявшие Октябрь и служившие диктатуре внутри партии, принимая на себя за это всю общественную ответственность. Для невозвращенцев третьего класса уход из большевистского аппарата — не отход от политики, не возвращение к старой политике, а переход на новые политические пути. Самое интересное в их переходе — направление нового пути.[1570]

Особенно воодушевляло Керенского то обстоятельство, что «Дмитриевский, Беседовский и иже с ними от диктатуры Октября… прямо приходят или возвращаются на пути демократии, народовластия», то есть, ликовал экс-премьер, «молодая Россия обращается к февральским идеям». Он с такой страстной готовностью принимал выдвигаемые невозвращенцами рецепты борьбы с большевистским режимом, что это вызывало не только язвительные насмешки со стороны правых кругов эмиграции, но и критику сторонников. Так, эсер Сталинский, выступая 28 ноября 1930 г. на очередном собрании «Дней» в прениях по докладу Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики», запальчиво возражал против «несъедобной окрошки» из идеологических конструкций, навязываемых беглыми советскими чиновниками:

Я помню, когда Г.З.Беседовский выступил со своей программой «свободных советов», то А.Ф.Керенский стал в свою очередь горячо защищать «свободные советы». Теперь выступил С.В.Дмитриевский с «либеральным цезаризмом», и А.Ф.Керенский отстаивает уже идею диктатуры. А.Ф.Керенский сказал в своем докладе, что невозвращенцы принесли нам из партаппарата две конструкции, как бы одна другой противостоящие: «свободные советы» и «либеральный цезаризм». Желая во что бы то ни стало использовать все, что приходит из такого ценного источника, как партаппарат, А.Ф.Керенский пытается примирить обе противоположные конструкции. Он и за советы и за либеральный цезаризм. Как могут, однако, существовать свободные советы при диктатуре? И как может существовать диктатура при свободных советах? Из объяснений А.Ф.Керенского выяснилось, что речь идет о диктатуре и о безвластных советах, «ячейках местной административной власти», служащих для нее ширмой…[1571]

Но в ответ на упреки, что он, Керенский, «слишком идет навстречу» столь внезапно, по его же выражению, «отрезвевшим или прозревшим людям»'[1572] из «третьей эмиграции», тот смиренно отвечал, что «всякий, кто придет к нам даже “без минуты двенадцать”, будет встречен как первый среди равных». Керенский объяснял, что в невозвращенцах его «больше всего привлекает тот подлинный активизм, который их воодушевляет», ибо «ведь сейчас нужны действия, а не программы», которые, оправдываясь, добавлял он, конечно, «у старых социалистических и демократических лидеров последовательнее».[1573]

Правда, Керенского очень расстроила напечатанная в «Борьбе» статья Рафаила (С.М.Рафальского) «Три эмиграции», в которой автор утверждал, что в отличие от верноподданнической «первой эмиграции», которая, по идее, «должна была покинуть пределы взбунтовавшейся России тотчас же после того, как перо Михаила подтвердило всю полноту власти за Временным правительством», «вторая эмиграция» ушла в изгнание «не от революции, а от ее слишком реального развертывания». Поэтому, мол, «когда прекрасная дама, сбросив покрывало, оказалась на поверку курносой могутной девкой, с бойкими манерами и без строгой морали, европейские паладины не выдержали и в бесчувствии свалились на дружественное плечо жандармского полковника и так — на этом плече — и выехали на европейский берег»[1574].

В отличие от «первой» монархической и «второй» демократической эмиграций, разъяснял Рафальский, «третья эмиграция целиком устремлена в будущее — и в этом ее сила. Она не призывает ни “назад к Столыпину”, ни “назад к Февралю”, она не пытается плыть против исторического течения. Не назад к Октябрю, а вперед от Октября зовет она, — вперед, и, может быть, к тем же идеалам, которыми воодушевлена и вторая эмиграция, но только лишенным своего мертвящего февральского кокона, прошедшим сквозь горнило революции и преобразившимися в нем». «Второй» эмиграции предстоит «либо разорвать роковой февральский круг и пойти вместе со своими вчерашними врагами слева все к тем же февральским, но углубленным, обновленным и освоенным народом через революцию идеалам, либо, вместе с недавними союзниками справа, неизбежно остаться в качестве не всегда любопытного сувенира русской истории за рубежом».

«Вторая» эмиграция, указывал Рафальский, до сих пор выбора своего не сделала, но зато «первая», монархическая, вполне «определилась»:

Руки ей никто не протягивал и с предложениями совместных действий не обращался — она сама вначале пыталась всеми силами уцепиться за невозвращенческие фалды (достаточно вспомнить суетливое приглашение и восторг по поводу посещения Г.З.Беседовским редакции «Возрождения»). Однако, когда оказалось, что для этого прежде всего надо ликвидировать мистического белого жеребца и навсегда, хотя бы на заводе Рено, спешить мечтающего о триумфальном въезде в Москву очередного «вождя», — весь суетливый восторг быстро сменился неприятной оскоминой, и подобно унтер-офицерской вдове — в качестве запоздалого искупления — охранительная пресса сама себя высекла неистовой бажановщиной по адресу невозвращенцев. Случилось то, что должно было случиться, — приток свежего воздуха только усилил трупное разложение не погребенных «самодержавцев», и вместе с тем лишний раз подтвердилась та известная истина, что крайности сходятся. Некоторые статьи «Правды» о невозвращенцах как будто целиком перепечатаны в «Возрождении», только площадный язык органа ВКП переведен на заборный жаргон гукасовского детища[1575].

«Третья эмиграция», подытоживал Рафальский, «самым существованием своим вбивает последний гвоздь в гробовую крышку эмиграции первой и собственными силами стремится осуществить тот необходимый и неизбежный синтез Февраля и Октября, который не удался эмиграции второй. Она не нуждается в союзниках, но не отказывает никому, кто еще не настолько мертв, чтобы удовлетворяться пребыванием на кладбище, и не настолько наивен, чтобы пытаться воскрешать покойников, — идти вместе с ней одним путем к одной цели — свободному государству трудящихся — Демократическому Советскому Союзу».

Впрочем, Керенский, обиженный столь вызывающим тоном группы «Борьба», сердито журил «политических выходцев из стана большевистской реакции» за то, что не все из них уясняют себе роль и удельный вес своей группы. «Нам, — возражал Керенский, — за 13 лет красно-черной реакции ни разу не отступавшим с позиции демократии, неуместно вступать в пререкания с теми из “невозвращенцев”, которые, судя по их высказываниям, еще не окончательно переболели большевистской или сменовеховской психологией. Достаточно просто сказать, что в борьбе за возвращение России к народовластию, к установлению демократии, “третьей эмиграции” никаких особых путей не дано. Она или вернется на пути, с которых сбилась после октября, или в поисках своего особого места окончательно заблудится в тупиках истории».[1576]

Милюков тоже решительно не согласился с тезисом о том, что у «третьей эмиграции» особое, единственно возможное место, а все остальное — это, мол, «кладбище» и «покойники». Сурово порицая Рафальского за самоуверенность, дилетантизм и прикрытую цветистостью слога «размашистость мысли», Милюков указывал, что если «независимая» дорога группы «Борьба» сольется с намерением бывших сменовеховцев-«возвращенцев» взять реванш — свалить вину за свою неудачную попытку «засыпать ров» между «Февралем» и «Октябрем» на поколение «отцов», которым ультимативно предлагается либо «остаться в качестве сувенира русской истории», либо пойти вместе со своими «вчерашними врагами слева», — то это отнюдь не послужит укреплению авторитета «третьей эмиграции».[1577]

Много внимания уделял невозвращенцам и Бурцев, который в своей газете «Общее дело»[1578], возмущаясь стремлением Бажанова всеми правдами и неправдами ошельмовать их, удивленно замечал: «Не может же он искренне думать, что “Борьба” — орган ГПУ, что сотрудники “Борьбы” — сознательные или бессознательные агенты ГПУ и что В.П.Боговут — активный агент ГПУ».[1579] Бурцев доказывал, что невозвращенцы, в подавляющем своем большинстве, были и остаются «идейными людьми», хотя, конечно, среди них встречаются не только искренне желающие бороться с режимом, но и не порвавшие еще окончательно с собственным большевистским прошлым, а есть, несомненно, и просто авантюристы, пришедшие к эмиграции «с камнем за пазухой» и лишь выжидающие удобного момента, чтобы снова договориться с большевиками.[1580]

Разделяя невозвращенцев на «демократов», «полубольшевиков» и «только антисталинцев», Бурцев добавлял, что среди них есть как лица, склоняющиеся к воззрениям конституционных монархистов, так и «невозвращенцы-фашисты, невозвращенцы — защитники сильной диктатуры» и прочие, включая «невозвращенцев, близко подходящих к националистам», но «такого, среди них, течения, сколько-нибудь заметного, нет». Последнее особенно печалило Бурцева, считавшего, что «наиболее важное значение невозвращенцы будут иметь тогда, когда они будут выступать как часть общенационального антибольшевистского движения за границей», ибо «сами по себе они не могут представлять решающую силу в борьбе со сталинским режимом». Подчеркивая, что «это должны усвоить себе прежде всего участники “Борьбы”», Бурцев приглашал их «встать на национальную платформу».[1581]

Впрочем, на призыв «усвоить» принципы «общенационального» антибольшевистского единения журнал Беседовского ответил полемической статьей перебежчика Ф.П.Другова, который, возражая против самого термина «невозвращенцы», указывал, что политическая группа «Борьба» объединяет не только их, но и лиц, вынужденно бежавших от большевистской диктатуры, вследствие чего правильнее сохранить за ними «вполне удачное наименование “третьей эмиграции”». Но, даже не считая этой «мелочи», продолжал Другов, упрек Бурцева не может быть признан «заслуженным», так как, мечтая объединить борьбу против большевизма под знаменем «национального движения», он предлагает «ложный путь»:

Усилиями и жертвами всех народов бывшей России свергнут вековой гнет самодержавия, а потому только в союзе со всеми народами мы надеемся уничтожить новый вид самодержавия («партийного») и направить великую страну на светлый путь свободы и культуры. Путь этот единственный — Союз советских демократических республик.[1582]

В рецензии на книгу «Судьба России», приветствуя в лице ее автора «первого представителя так называемой третьей эмиграции, ставшего на позиции пореволюционных течений», евразиец Н.А.Перфильев с энтузиазмом отмечал, что С.В.Дмитриевский «не примкнул ни к отживающим свой век демократам, ни к белым “болтай-активистам”», а также «не пошел и с запутавшейся в тенетах марксистской схоластики группой правых оппозиционеров “Путь труда”». Считая основным злом современной России ее «азийство» и являясь, мол, вообще «большим поклонником Запада, европейской культуры и даже демократии, признавая, правда, что нынешний парламентаризм зашел в тупик», Дмитриевский «принимает Октябрьскую революцию», но, сетовал Перфильев, «не хочет видеть ее вселенской заданности, ее мессианства, имеющего столь глубокие исторические корни».[1583]

О последующей эволюции «единственно интересного невозвращенца» говорилось выше, но, являясь, во всех смыслах, фигурой знаковой среди невозвращенцев, Дмитриевский, хотя и опубликовал в «Борьбе» фрагмент своей первой книги[1584], но весьма скептически относился и к Беседовскому и к самонадеянным обещаниям его группы собственными силами «осуществить тот необходимый и неизбежный синтез Февраля и Октября, который не удался эмиграции второй»[1585]. Еще в «Судьбе России», подчеркивая, что у «третьей эмиграции» нет будущего, ибо сталинский режим сделает все, чтобы остановить поток невозвращенцев, Дмитриевский предупреждал:

Немногим мыслящим людям удалось перешагнуть советскую границу. Впредь это будет еще труднее, ибо власть несомненно учла уже все моменты, определяющие «невозвращенство», и будет теперь посылать за границу людей, тесно связанных с ней и компрометирующим прошлым и заложниками, оставленными на родине, и, наконец, людей, морально настолько разложившихся, что они неспособны ни на какой протест. Оставшиеся на родине национальномыслящие русские люди будут, конечно, с нами. Но уйти сюда они не смогут. Да это и не так нужно. Лучше, если они там образуют внутреннюю эмиграцию, уйдут от обмана, фальши официальной мысли, огородятся морально — в той мере, в какой им это удастся, — и будут работать, строя материальное благополучие России, строя ту базу, на которой может быть установлено дело ее возрождения. В нужный момент они поддержат нас внутри страны и словом и делом.

За границей много сейчас советских чиновников, по тем или иным случайным, личным причинам не вернувшихся домой. Но это, конечно, не политическая эмиграция. Со временем и они могут оказаться нужным и полезным материалом. Но пока что ждать от них политических выступлений не приходится. Живая мысль слишком долго вытравлялась в них. Они жаждут только одного: устроить свою личную жизнь, отдохнуть, забыть и забыться… Те же, кто ушел от нынешней власти политически, с твердым сознанием того, что рано или поздно — и чем раньше, тем лучше — они начнут борьбу за национальное возрождение России, не имеют и не могут иметь принципиального отличия от мыслящих элементов старой эмиграции. Есть одно только, существенное, но для будущего принципиального значения не имеющее, отличие: отличие пройденного пути.

Люди третьей эмиграции, повторяю, — активные участники революции на всех ее этапах, вплоть до сегодняшнего дня. Они вместе с народом — иногда правильно, иногда ошибаясь — в течение десятка лет преодолевали все трудности практического строительства. Они принимали участие и в грязной работе революционного разрушения. Они знают нынешнюю русскую жизнь, все ее темные и светлые стороны, все ее улицы и закоулки. Они могли и могут ошибаться. Уродливая действительность могла исказить и их мысли. Но они несут с собой громадный опыт. Что же: должны они сложить его где-то в сторонке — для себя, отгородиться китайской стеной от всех прочих русских людей за границей, начать самостоятельно искать пути освобождения? Нет, нет! Никакой «третьей эмиграции» как особой группы. И так достаточно групп, партий, фракций, сект. А России нужны единство воли и мысли.

Допускаю: в среде людей «третьей эмиграции» могут найтись такие, которые смогут повлиять на формулировку политической мысли зарубежного русского населения. Многое, что не совсем ясно здесь, может быть для них понятнее. Иной опыт может создать и иные оттенки мысли. Но только оттенки — и ни в коем случае не принципиальную от всей эмиграции разницу. Итак: никакой «третьей эмиграции»! Ее люди должны войти — раз они идут к национальной России — в общие ряды русской эмиграции как новая по политическому происхождению ее часть. Но только по происхождению. А дальше… Будем верить, что скоро не будет частей, но единое целое.[1586]

Тем же летом в прессе завязалась острая полемика о невозвращенцах, вызванная появлением в берлинском «Руле» очередного фрагмента «Моей исповеди» Дмитриевского, который, касаясь своего отношения к Максиму Горькому, с горечью замечал:

Ему писали письма со всех сторон. Писали люди — заметьте, у которых были заткнуты рты, у которых нет прессы, нет трибуны, нет возможности высказаться. В подлинном смысле — немые рабы писали ему. Писали из глубины души, слезами и кровью, рассказывали про свою жизнь — и просили откликнуться, дать совет, как быть.

Наше время — время догмы. Нам нужны учителя, вожди, пророки. И потом, кто же иной, как не он, мог позволить себе свободное и прямое слово? Кто иной, как не он, мог позволить себе выступить в защиту того, что, казалось, он защищал всю жизнь, — в защиту человеческой личности? Что ему было бояться? Он стар, он прожил большую и славную жизнь. Его никто не посмел бы тронуть — писателя с мировым именем, Максима Горького… Многие из тех, кто писали ему, рисковали, что про их письма узнает ГПУ, что на них посыплются кары. И все-таки писали.

Мы вспоминали иные времена. Когда Толстой — совесть нашей страны — содрогнувшийся от расправы царского правительства над первой революцией — заметьте, что Толстой революции не сочувствовал, — бросил свое: «Не могу молчать!» Когда он сказал: делайте со мной, что хотите, наденьте веревку и на мою старую шею, но молчать я не могу… Горький увидел больше страданий, чем в свое время Толстой. Большее количество бессудных казней, загубленных жизней. Горький видел и знал, что его родная страна обратилась в громадную тюрьму. И… И он ответил через газеты. Через газеты — людям, которые ему в газетах ответить не могли.

Мы недоумевали, когда читали его статьи. Мы не знали, что думать: он ли писал их, человек, которого мы уважали, или они изготовлялись в какой-нибудь канцелярии ГПУ? Самым грубым, самым безжалостным образом он оттолкнул руки, протягивавшиеся к нему, — и плюнул в раскрывшиеся перед ним души. С тех пор его для нас не существует. Мы говорим: нам безразлично, где сейчас и что делает Алексей Пешков. Но Горького у России больше нет. Пусть он — талант. Но он был «певцом люмпен-пролетариата» — и остался им. Оставим его обниматься с палачами…[1587]

Хотя столь нелицеприятное отношение к «пролетарскому писателю» разделялось в эмиграции многими, — не желая признавать колющую глаза правду, чувствительный Горький воспринял приведенные строки как личное оскорбление, что косвенно подтверждает его письмо Рыкову, от 7 июня: «Я физически поправляюсь. Но очень уж раздражает вся эта сволочь: Веселовские, Дмитриевские, Каменские, Соломоны».[1588] В другом послании, адресованном Сталину, от 17 июня, Горький тоже ругал невозвращенцев, указывая на несомненное влияние эмиграции на антисоветский тон французской прессы — «особенно за последнее время благодаря выступлениям сволочи вроде Беседовского, Соломона и др.»[1589].

Обиженный Горький долго собирался с отповедью Дмитриевскому, но появившаяся в московских «Известиях» статья «О предателях» была написана им без запала и как будто через силу. Вспоминая небезызвестного эсеровского провокатора Азефа и крайне уничижительно характеризуя невозвращенцев, Горький пояснял:

Современные предатели Беседовские, Дмитриевские и прочие работают в масштабе значительно более широком: они предают не единицы, не группы, они пытаются предать рабочий класс; они служат не полиции, а враждебному рабочим и крестьянам классу капиталистов. Разумеется, их намерения не могут дать каких-либо особенно ощутительных результатов, кроме того, что временно и ненадолго, может быть, оживят издыхающие надежды белой эмиграции. Беседовских я, конечно, не сравниваю с таким, интеллектуально тупым, малограмотным и всячески ограниченным субъектом, каким был Иуда Азеф, — они гораздо ничтожнее его и еще более мерзостны. Они, конечно, людишки значительно изощренного интеллекта, обладают хорошо развитым уменьем лгать и, когда нужно, неплохо умеют притворяться искренними друзьями «народа».[1590]Что же касается собственно «исповеди» Дмитриевского, то Горький не нашел ничего более оригинального, чем назвать ее «сочинением весьма глупым», съязвив, что «старые эмигранты, конечно, рады послушать болтовню ябедников и лгунов “третьей эмиграции”, но уже не верят им», ибо, «перескочив на “кладбище погребенных” к “бывшим людям”, маленькие, но гнусные предатели естественно хотят заслужить необходимое для них внимание и одобрение со стороны белоэмигрантских “политиков от нечего делать”…»

Статья в «Известиях» вызвала бурю негодующих откликов в эмигрантских изданиях[1591], из которых, пожалуй, только газета «Путь труда», позиционировавшая себя как орган «оппозиционной борьбы и невозвращенческого движения», полностью согласилась с горьковской оценкой «предателей», возмущаясь тем, что «эти босяки еще осмеливаются бросать комки грязи в великого человека»: его не обмануло «пролетарское чутье», и «то, что делается под флагом беседовщины, не может заслужить другого имени, как азефщина».[1592]

В свою очередь журнал «Борьба» откликнулся на статью «О предателях» ехидной заметкой Крюкова-Ангарского, напоминавшего о том, что множество зарубежных изданий, независимо от их политической направленности, посчитало «предателем» не кого иного, как…«пролетарского» писателя. Но, язвил невозвращенец, «единственное, в чем можно упрекнуть М.Горького, так это в том, что он продал самого себя». Да и тут имеется обстоятельство, смягчающее его вину, ибо, выполняя «социальный заказ», писатель «основательно надул своих хозяев», которые «покупали классика М.Горького, но при внимательном рассмотрении оказалось, что получили только А.Пешкова, какового товара у них самих было достаточно».[1593]

Действительно, по сравнению с вымученной статьей Горького даже писания Бонч-Бруевича, многословно и красноречиво, с каким-то истеричногорячечным упоением обличавшего Беседовского и своего давнего приятеля Соломона, выглядели намного более искренними и убедительными. Вот уж, кто поистине был вдохновенным хулителем невозвращенцев, так это Бонч-Бруевич, который, пылая неподдельной злобой к ним, с жаркой ненавистью заявлял:

Воскликнуть вместе с Вольтером: «раздавить эту гадину!» — слишком много чести для мелких душонок, потому что если вы наступите, не только нарочно, но даже случайно, на подобную гадину, то сейчас же почувствуете величайшее омерзение, как тогда, когда вы неожиданно, в сумерках вашей жизни, наступаете или соприкасаетесь с чем-то нечистым, гадким, скользким, отвратительным.[1594]

Но, страстно поучал Бонч-Бруевич, не оставлять же «предателя» без внимания, когда он «сбросил маску, которую так долго носил, будучи на советской службе, и, наконец, обнаружил себя не только как мирного невозвращенца “по семейным обстоятельствам”, как принято говорить теперь, но и как несомненно злого, злостного, шипящего, злоехидного гада, клевещущего, инсинуирующего, шантажирующего и, кроме того, под видом какого-то разоблачения, явно шпионствующего, доносящего, прислуживающегося и пресмыкающегося перед теми господами, где он состоит теперь на службе. И у него, как и у других ему подобных, так и хочется спросить: “А скажи-ка, гадина / Сколько тебе дадено?”»

И далее Бонч-Бруевич предлагал:

Совершенно необходимо всех этих лиц широковещательно объявить в нашем Союзе вне закона, всюду печатать их фотографии, чтобы наш и международный пролетариат запомнил черты этих отвратительных лиц, и мы знаем наверно, что час придет — и придет скоро, — когда все они, один за другим, понесут вполне заслуженное им возмездие. Наступит такое время — и оно близко, — когда прямодушный совет… добровольно повеситься — будет всем им мерещиться как недосягаемое благо и беспримерное счастье. С такими гадами нигде, никто и никогда церемониться не будет. Вскоре наступит время, когда земля каждой страны будет слишком горяча для них, и они будут метаться, как крысы в зажженной мышеловке, облитой керосином. Никогда, никогда не забудет их, этих изменников, шпионов и провокаторов, наше революционное поколение всех стран и всех народов. Их подлые дела будут жестоко отмщены. Этого требует самая малейшая справедливость, в которой мы им никак не можем отказать и не откажем. И это мщение придет — оно близко!

Впрочем, обличениями «предателей» жесткая полемика между Горьким и Дмитриевским не закончилась, и 8 августа бывший дипломат обратился к «классику» с «открытым письмом», в котором весьма резко, порой явно теряя чувство элементарного вкуса и такта, утверждал, что от горьковской статьи пахнет «нехорошо, душевным смрадом, босяцкой смердяковщиной», ибо «автор сознает, что делает подлость, но остановиться уже не может и от этого становится еще озлобленней и циничней».[1595] Считая, что Горький сознательно отдает «остатки своего когда-то большого таланта палачам народа», выполняя «социальный заказ» — морально изничтожить невозвращенцев, Дмитриевский гневно пенял оппоненту:

Ваши слова, в которых некоторые опустошенные души все еще хотят найти блестки правды, обратились просто в циничные платежи по векселям нового хозяина — коммунистической Москвы. Платежи за валютные гонорары, за мещанское счастье, за казенный фимиам, за сомнительный ореол «певца достижений».

Поставим все точки над і. Кто совершает в наши дни ужасающее предательство? Не единиц, не групп, как Азеф, но целого народа, его угнетенных рабочих и крестьянских масс? Мы, «третья эмиграция», поднявшая знамя борьбы с новыми самодержцами? Этого никто, кроме сталинских лакеев, не скажет.

Кто же тогда? Человек, который был когда-то одной из ценностей России… «Предатель, — пишете вы, — это настолько своеобразное, отвратительное создание природы классового государства, что сравнить предателя не с кем и не с чем». Но я вас ни с кем и не сравниваю. В своем роде вы — единственный.[1596]

А что касается Азефа, то он, возражал Дмитриевский, «никогда не пошел бы нашим путем. Он слишком любил мещанское счастье. Его путь был с властью, с теми, кто силен и может платить, — тот же путь, что и ваш». Осуждая «психологию босяцкого сверхмещанства» и невежливо обзывая писателя «босяцко-пролетарским рамоли[1597]», Дмитриевский объяснял, какой неисчислимый вред приносит Горький «своим молчанием о том, что есть; своим воспеванием того, чего нет; своим примиренчеством»; тем, что «авторитетом когда-то громкого имени» он «покрывает насилия угнетателей русских народных масс».[1598]

Столь же обидно звучали слова Дмитриевского по поводу того, что, мол, исписавшемуся Горькому, «нашедшему в жизни мещанские устои и боящемуся их потерять», не остается ничего иного, как идти в услужение сталинскому режиму. Именно поэтому, упрекал невозвращенец Горького, «вы припаиваете спустившиеся струны своего творческого аппарата к колымаге московских самодержцев. За скрипом ее колес, за перебранкой ее возниц вы не слышите стонов настоящей жизни».[1599]

И последняя цитата из «Открытого письма Максиму Горькому»:

Вы не только нас хотите загрязнить. В бессильной злобе нравственного банкрота, чувствующего, что он проигрывает нечестную игру, вы на всем, что дорого и свято другим людям, хотите оставить след своей растленной руки. Вы мимоходом задеваете Савинкова — человека, мизинца которого не стоит вся окружающая вас клика. Вы бросаете комком грязи в людей, которые «пошли на службу к Деникиным, Колчакам, Врангелям». Но как вы, как писатель, как художник, не понимаете, что этим вы только мараете еще больше себя самого. Как вы не понимаете, что историческая ошибка — это еще не грязь. Думали ли вы, когда-то чуткий и большой писатель, думали ли просто, по-человечески, без политической и иной злобы, о судьбе людей «белого» лагеря? Думали ли вы когда-нибудь о том, что переносили все эти люди в те годы, когда вы переживали с Зиновьевым свое мещанское счастье?

Видели ли вы когда-нибудь поезда, груженые замороженными трупами, женщин и детей, замерзающих в ледяной степи? Ужасы осад, разорения, бегства, смерти? Словом, все то, что было жизнью и судьбой этих людей? Ели ли вас тифозные вши? Были ли вы хоть раз под пулями? Представляете ли вы, что такое был Ледяной поход?.. Можно сочувствовать, можно не сочувствовать идеям «белого движения», но людям, их страданиям, должно сочувствовать всегда. А перед героями, перед павшими за свои убеждения, за свою веру — хотя бы мы веры этой не разделили — надо склоняться. Всякая честная могила свята! Знаете что, Горький, мы, делавшие часто своими руками самую трудную, самую черную работу революции, мы, у которых от всего, что мы видели и переживали, казалось бы должна была покрыться мозолями душа, — мы все-таки в тысячи раз более человечны, чем вы, прославленный своей чуткостью писатель, которого сентиментальности мог бы позавидовать даже Азеф.[1600]

Уже в феврале 1931 г. Дмитриевский опубликовал в «Руле» статью «Энтузиазм издалека», в которой, отмечая, что последнее время в советских газетах регулярно появляются статьи Горького («Если враг не сдается — его уничтожают»[1601] и т. д.), задавался вопросом, почему тот «чуть ли не ежедневно вымучивает из себя потоки жалких и бессвязных слов».[1602]

Да потому, объяснял Дмитриевский, что Сталин усиленно зовет писателя в Москву — «и не на побывку, а на постоянную жизнь», так как есть, мол, нахалы из рядов коммунистической молодежи, которые интересуются, не сделался ли Горький сам невозвращенцем[1603], ибо зачем ему, «такому энтузиасту социалистического строительства, социалистических тюрем, казарм, казней, зачем ему сидеть за границей»? А Горькому хочется во что бы то ни стало отбояриться от поездки в Москву, и вот он, напрягая все свои ослабевшие силы, доказывает, будто за границей может оказаться для сталинского режима не менее, а даже более полезным.

Конечно, рассуждал Дмитриевский, знаменитый писатель знает, что в Москве его ждут лучшие врачи и лекарства, а также прекрасное жилье, автомобили, газеты, издательства, театры:

Еще — казенные энтузиасты, казенное ура… и все, что надо. И все-таки это не все… Ленина нет. Нет друга Зиновьева. Луначарский не у дел. Нет Каменева в бобровой шубе и с мягкими манерами. Нет Каменевой, которая слушает в бурные революционные вечера успокоительные французские сказки. Нет Троцкого. Нет никого, кого знал, с кем было что-то общее, с кем можно было поговорить сентиментально-тягуче, по душам поговорить, о настоящей, не декоративной и не звериной жизни.

Да, некоторые остались в живых и не высланы за границу. Но они не люди уже, они от всего поджимают хвост — и бегут от разговоров по душе, как пугливые зайцы. С кем? С Андреевым поговоришь? Со Сталиным? Скучно стало в Москве. Хуже, чем в 1921 году. А улица? А масса? Не причесанная масса митингов и собраний, а настоящая. Будет мозолить глаза нищета, будут отовсюду вылазить усталые, голодные, измученные лица, будут жаловаться, скулить, будут просить заступиться за обреченных. А разве у Сталина заступишься? Можно все это вынести? Ведь где-то в глубине у него есть остатки писательской души — и где-то бьется сердце…

Лгать не раз, не два в неделю — но лгать каждый день, и не в пространство, на безличном листе газетной бумаги, но в живые человеческие лица. Улыбаться тому, что вовсе не радостно, молчать, когда хочется плакать и кричать… Трудно, трудно. Здесь, за границей, есть хоть порой иллюзии. Приехав в Неаполь, можно искренне сказать «с грустным изумлением»: «Какая нищета здесь, как болезненны дети, как ужасны жилищные условия рабочих!..» И можно в этот момент подумать: «А может быть, у нас, в России, теперь лучше…» Обмануть себя хоть на миг.

Но, увидав настоящих русских детей, настоящую русскую рабочую жизнь, русские жилища, видя их каждый день, — можно ли иметь иллюзии?.. Значит: просто лгать, всегда, ежеминутно! И потом: где уверенность в «великих строителях социализма»? А что, если он не поладит со строителями этими, со Сталиным, с Молотовым? Выпустят его обратно? Не запрут ли просто-напросто в каком-нибудь благоустроенном санатории — и не скажут ли всем: Горький безнадежно болен. Даже: Горький умер. Могут ведь и похоронить… С музыкой, с речами, на Красной площади. Все возможно в сегодняшней Москве!

Увы, произошло именно так, как и предрекал Дмитриевский: хотя Горький, превозмогая себя, согласился на «постоянную жизнь» в СССР, уже в 1933 г. его не выпустили за границу, а еще через три года торжественно похоронили, замуровав прах в кремлевской стене…

л

SfAiM преступники: наліво — зам. нарк «ниділа Лнтвннмъ. Направо — его браті Савелий, который сегодня предстанвтъ передъ судмъ парижскнхъ присяжных^ ж обаиненію въ ряді мошениичествъ.

Братья Литвиновы. (Изгаз. «Возрождение». 21 января 1930 г., № 1694.)

В зале суда (слева направо): на скамье подсудимых — Савелий Литвинов, Марк Иоффе и Вилли Либориус среди жандармов; внизу — адвокаты Сезар Кампинчи, Морис Гарсон, Венсан де Моро-Джиаффери, Андре Бертон и Александр Грубер.(Из газ. «Возрождение». 22 января 1930 г., № 1695.)

«Дело о советских векселях»:

Савелий Литвинов и ад жат Сезар Кампинчи.

Рисунок Mad'a <М.А.Дризо>.

(Из газ. «Возрождение». 27 января 1930 г., № 1700.)

Шарж на Савелия Литвинова. (Из газ. «Последние новости».

22 января 1930, № 3227.)

«Пощечина». Рисунок Mad'a.

(Из газ. «Возрождение». 3 февраля 1930 г., № 1707.)

С.В.Дмитриевский в своем кабинете. Конец 1920-х гг. [Из семейного архива.)

«Теоретик русского расизма». 1930-е гг. (Из семейного архива.)

Дипломатический паспорт советника полпредства СССР в Швеции. 16 июня 1927 г.

(Из семейного архива.)

Книги С.В.Дмитриевского, изданные на шведском языке, — «Судьба России» (1930 г.), «Сталин» (1931 г.), «Гитлер» (1934 г.).

«Опять новый Беседовский! Гельсингфорсский торгпред отказывается вернуться в СССР». Карикатура ВЛинде.

(Из газ. «Сегодня».

23 июня 1930 г., № 171.)

«Факсимиле» постановления ЦКК ВКП(б), от 11 апреля 1930 г., о «реабилитации» С.Ерзинкяна, опубликованное в финских газетах. (Из газ. «Сегодня». 30июля 1930 г., № 181.)

Бывший торгпред СССР в Финляндии С.Ерзинкян.

(Из газ. «Сегодня». Декабрь 1930 г.)

Статья С.Ерзинкяна «Почему я стал невозвращенцем». (Из газ. «Сегодня». 7сентября 1930 г., № 247.)

СЕрзинкян. 1930-е гг.

Книги С.Ерзинкяна («Имама Рагузы») — «Жизнь Сталина» (1938 г.), «Мужик Иван и настоящая советская корова» (1941 г.).

С.Ерзинкян. 1940-е гг.

Буклет к документальному фильму «Ее армянский принц»: С.Ерзинкян и его жена Й.Фьелл.

Оппозиционная правда. Ноябрь 1930 г., № 1; Февраль 1931 г., № 2.(Из фондов Библиотеки современной международной документации в г. Нантер, Франция)

Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР. Декабрь 1929, № 1.

Путь труда. Май 1930 г., № 1;

Сентябрь 1930 г., № 4.

Г.З.Беседовский. 1923 г.

(Из фондов ГАРФ.)

Агент И НО ОГПУ Б.ФЛаго, внедренный в группу «Борьба»

Редактор журнала «Борьба» Г.З.Беседовский (крайний слева) и редактор газеты «Общее дело» ВЛ.Бурцев (сидит). Париж, <1930 г.> (Из кн.: Соцков Л. Код операции «Тарантелла»:

Из рассекреченного архива Внешней разведки России. М., 2007.)

«Советский анархист» Ф.П.Другов. Париж, 1933 г.

(Из фондов ЦА ФСБ РФ.)

Подследственный. 31 июля 1933 г.

Анкета арестованного.

29 июля 1933 г.

Выписка из протокола заседания Коллегии ОГПУ. 13 октября 1933 г.

Рекомендация М.Н.Покровского для поступления в Институт красной профессуры. 30 мая 1921 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Справка начальника ИНООГПУ А.Х.Артузова. 1 апреля 1933 г. (Из фондов РГАСПИ.)

Выписка из протокола заседания президиума ЦКК ВКП(б) об исключении И.ИЛитвинова из партии. 8 апреля 1933 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Бывший «красный профессор» на свадьбе дочери. Лондон, 1962 г. (Из семейного архива.)

Номер лондонского журнала "The Gates of Zion" посвященный памяти его редактора Апрель 1967 г.

Председатель Госплана и зампредседателя Совнаркома Грузинской ССР, член Закавказского ЦИК К.Д.Какабадзе. 1931 г.

(Из фондов РГАС ПИ.)

Протокол заседания Партколлегии ЦКК ВКП(б) по делу К.Д.Какабадзе. 7 октября 1933 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

«Разоблачения» невозвращенца К.Д.Какабадзе в лондонской газете «The Sunday Express». Апрель 1934 г.

Основатель Компартии Индонезии и один из руководителей Автономной индустриальной колонии «Кузбасс» инженер Адольф Баарс. 1920 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Сотрудник берлинского торгпредства П.М.Петров. 1921 г.

(Из семейного архива.)

«Вице-президент» общества «Амторг» и бывший «порученец»

Ф.Э.Дзержинского инженер В.В.Дельгаз. 1920-е гг. (Из фондов ГАРФ.)

Писатель-«возвращенец» А.П.Каменский. 1938 г. (Из фондов ЦА ФСБ РФ.)

АДНагловский. Мимизан, 1939 г. (Из семейного архива.)

Е.А.Фарбер, вторая жена А.Д.Натовского.1930-е гг. (Из семейного архива.).

Сын невозвращенца: А.А.Мартель-Нагловский (на переднем плане крайний слева) вместе с британским фельдмаршалом БЛ.Монтгомери и советскими маршалами Г.К.Жуковым и К.К.Рокоссовским. Берлин, 1945 г. (Из семейного архива.)

Весьма колоритную фигуру представлял из себя постоянный автор журнала «Борьба» Федор Павлович Другое, в прошлом — идейный анархист, один из руководителей взятия Зимнего дворца, член Военно-революционного комитета и первого состава ВЧК.

Другое родился 17 июня 1891 г. в Петербурге, где его отец, недавний крестьянин, трудился печником, а мать — прислугой. Окончив в 1902 г. три класса 1-го Выборгского городского смешанного училища, подросток работал у отца в подмастерьях, но в 1905 г. связался с «анархистами-максималистами», по поручению которых хранил оружие и взрывчатку, распространял прокламации. Арестованный в марте 1909 г. за участие в экспроприациях, которые, признавался Другое, «действительно проводились нашей группой максималистов под руководством Ривкина»[1604], юноша, вместе с пятью своими товарищами, предстал в июле перед военно-окружным судом, приговорившим его к смертной казни через повешение.

Но всем без исключения «висельникам» было не более двадцати лет от роду, и после семи мучительных недель, проведенных в каземате смертников, казнь им «по малолетству» заменили различными сроками заключения. Другов, как самый юный, отсидел полтора года в одиночной камере петербургских «Крестов» и, освобожденный в феврале 1911 г., был передан на поруки отцу, но… опять вступил в группу «террористов-максималистов». Выданный провокатором, он уже 8 сентября снова угодил за решетку и после трехмесячного заключения, по приговору особого совещания при министре внутренних дел, был сослан в Нарым, где познакомился с будущим председателем ВЦИК Я.М.Свердловым и известными большевистскими деятелями — В.В.Куйбышевым, А.И.Рыковым, Л.П.Серебряковым, И.Н.Смирновым, В.Н.Яковлевой и другими.[1605]

Вернувшись в Петроград в декабре 1914 г., Другов перебивался случайными заработками, а в начале следующего лета был мобилизован как ратник 2-го разряда. В декабре 1915 г. он поступил в команду вольноопределяющихся 1-го пехотного запасного полка, но не смог представить «свидетельство о политической благонадежности» и, переведенный как нижний чин в полковую учебную команду, оставался в ней «обучающим» до отправки на фронт с маршевой ротой летом 1916 г. Воюя рядовым в составе 146-го Царицынского и 662-го Днестровского полков на Юго-Западном фронте, Другов все-таки дождался свержения царизма и, делегированный 166-й пехотной дивизией 8-й армии на 1-й Всероссийский съезд советов крестьянских депутатов, в мае 1917 г. приехал в столицу.

Избранный в исполком Всероссийского совета крестьянских депутатов, Другов, как он утверждал, организовал в нем «так называемый “мужицкий блок”, то есть левое крыло, близкое к большевикам и действовавшее с ними заодно»[1606], но сам причислял себя к «анархистам-индивидуалистам». Поэтому в июне он активно участвовал в революционных выступлениях, вызванных намерением Временного правительства очистить захваченную анархистами дачу бывшего царского министра П.Н.Дурново на Полюстровской набережной.[1607] Хотя созданный ими «временный ревком» призывал к решительным действиям против власти «буржуев», все закончилось разгромом «дачи Дурново» казаками и гибелью одного из ее защитников.[1608]

Поскольку Другов принимал «непосредственное» участие и в июльских антиправительственных демонстрациях, после которых одни из большевистских вожаков были арестованы, а другие перешли на нелегальное положение, председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов эсер Н.Д.Авксентьев предложил коллеге «сложить свои полномочия». Но Другов ответил, что подотчетен только перед избравшими его солдатами, и, набрав пропагандистской литературы, выехал на фронт. Оказавшись в полосе мятежа, поднятого генералом Л.Г.Корниловым, он нашел свою часть на территории Румынии и, преодолев сопротивление дивизионного совета, состоявшего в большинстве из правых эсеров и «сепаратистов-украинцев», добился подтверждения своих депутатских полномочий со стороны встретившей-де его «с энтузиазмом» солдатской массы.[1609]

Вернувшись в Петроград, Другов продолжил работу в исполкоме совета крестьянских депутатов, но в сентябре заболел «воспалением почек» и попал в госпиталь, откуда, несмотря на протесты врачей, буквально накануне штурма Зимнего дворца, 25 октября, явился в Смольный. Там он встретил «Марусю» — М.А.Спиридонову, предложившую ему войти в Военнореволюционный комитет для связи между левыми эсерами и большевиками: и те и другие относились к нему с «полным доверием», вследствие чего Другов, по его словам, нередко выступал в роли «посредника между двумя этими крайне левыми партиями».[1610]

Включенный с согласия Ленина в состав ВРК, Другов был направлен Дзержинским на площадь к Зимнему дворцу, где, заметив подозрительного «штатского», оказавшегося командующим столичным военным округом, отдал приказ о его аресте. Затем, подойдя к баррикадам защитников Временного правительства, Другов сделал попытку уговорить их сдаться, однако появившийся офицер прервал беседу его с юнкерами, и, вынужденный ретироваться под угрозой расстрела, он вернулся для доклада в Смольный. Но, видя царящий в штабе революции «хаос и бестолковщину при благодушном неведении командующего, что делается на фронте борьбы», Другов «помчался обратно к Зимнему, чтобы лично организовать там штурм».

В воспоминаниях, опубликованных в эмигрантском анархистском журнале, Другов весьма подробно и красочно описал свое участие во взятии и защите Зимнего дворца от мародеров, для чего им были задействованы матросы из Кронштадта. «Я выставил караул у главных ворот, — отмечал Другов, — а ворота у Эрмитажа приказал закрыть ввиду близости к ним винного погреба. Внутри дворца я выслал патрули, которые должны были очистить его, главным образом, от штатской публики…» Усилив караул солдатами, Другов распорядился «во дворец никого не впускать, а выходящих тщательно обыскивать и все вещи отбирать», из-за чего «скоро под воротами выросла громадная гора отобранных вещей».

Но солдаты, охранявшие Зимний, перепились, и, как сетовал Другов, «в казармах шел пир горой, пока не покончили с последней бутылкой царского вина». После этого начались погромы винных погребов по всему городу, «по улицам бродили пьяные банды, терроризируя население беспредметной стрельбой», и, так как никакие увещевания на солдат не действовали, ВРК был вынужден пойти на самые жесткие меры:

При малейшем сопротивлении погромщиков по толпе открывался огонь из пулеметов, а погреб забрасывали гранатами, превращая его в жуткое месиво вина и крови. Пожарные доламывали бочки с вином, разбивали штабеля бутылок и выкачивали красную смесь паровыми насосами на улицу. Потоки этой пахучей хмельной влаги текли по улице, смешиваясь с грязью и лошадиным пометом. Однако, невзирая на это, толпа с жадностью набрасывалась на грязную кровяную жидкость и хлебала ее прямо с земли. В дальнейшем было решено не ждать, когда солдатня пойдет в погреб и разгромит его, а самим выявить все склады вина и заблаговременно, тайно разлив его в погребе, выкачивать в канализационные колодцы при помощи пожарных.

Впрочем, давая в ОГПУ показания о своем участии в большевистском перевороте, Другов был необъяснимо лаконичен:

Одним из первых с отрядом матросов я ворвался в Зимний дворец со стороны Миллионной улицы. В это время я был делегирован Исполнительным комитетом крестьянских депутатов — по-видимому, в списке фракции левых эсеров (по личному настоянию Марии Спиридоновой) — в состав делегатов 2-го Всероссийского съезда рабоче-солдатских депутатов. На этом съезде я был избран членом ВЦИК 2-го созыва[1611] и командирован в Военно-революционный комитет Петрограда, где был до ликвидации его в ноябре-декабре 1917 г. членом…[1612]

В опубликованных протоколах заседаний ВРК фамилия Другова впервые упоминается 9(22) ноября, когда его уполномочили войти в контакт с комиссией, избранной Петроградским советом для проведения в жизнь декрета о реквизиции теплых вещей для солдат на фронте.[1613] На следующий день Другов получил удостоверение члена ВРК за подписью Я.Х.Петерса[1614], после чего, с 11(24) по 15(28) ноября, занимался описью «инвентаря и кассовой наличности» типографии газеты «Новое время».[1615] Но этим его работа не ограничилась, и, например, 16(29) ноября Другов доложил об обследовании им деятельности некоего «Военно-революционного крестьянского союза»: его руководители, реквизировав помещение в доме на углу Невского и Фонтанки, из «соображений личной наживы» готовили финансовое обложение «азартных клубов» под угрозой реквизиции тех из них, которые «отказываются добровольно дать известную сумму», — то есть впечатление создавалось «нехорошее», и ВРК передал вопрос на рассмотрение Военно-следственной комиссии.[1616]

В тот же день Другов получил распоряжение об аресте неких Эрнстова и Мирского[1617], а 18 ноября (1 декабря) уже «за председателя» ВРК в качестве его дежурного члена выдал предписание коменданту Смольного П.Д.Малькову о проведении обыска и, по обстоятельствам, задержаний в доме № 4 по улице Жуковского[1618], подчеркнув необходимость «в отношении содержания арестованных, перевода их, порядка и времени свидания с ними подчиняться распоряжениям следственной комиссии и ни в коем случае не изменять таковых»[1619]. Тогда же Петерс «за председателя» и Другов «за секретаря» подписали удостоверение одному из членов ВРК с поручением на «уничтожение всех алкогольных напитков, хранящихся в Петрограде», и указанием, что «лица, оказывающие сопротивление, подлежат военно-революционному суду».[1620] Из документов следует также, что Другов выдавал ордера на реквизицию продовольствия и конфискацию автомобиля графа Шереметева[1621], а 21 ноября (4 декабря) подписал «за секретаря» ВРК, опять же вместе с Петерсом, предписание комиссару Николаевской железной дороги с просьбой «оказать членам Учредительного собрания товарищам Фрунзе и Киселеву содействие в получении бесплатного билета» до станций Шуя и Иваново.[1622]

Но, поскольку ВРК уже исчерпал свою роль, на следующий день, 22 ноября (5 декабря), была образована его ликвидационная комиссия из 8 человек, включая и Другова, функции которой ограничили «экстренными мерами борьбы с контрреволюцией».[1623] Назначенный «секретарем Ликвидационной комиссии, возглавляемой т. Аванесовым», я, показывал Другов, «по предложению Ф.Э.Дзержинского, знавшего меня по работе в Военно-революционном комитете, был утвержден пред<седателем> Совнаркома РСФСР т. Лениным в должности члена коллегии[1624] ВЧК».[1625] Но еще до официального включения его в состав учрежденной 7(20) декабря 1917 г. «Всероссийской Чрезвычайной Комиссии при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем» Другов провел одну из первых ее операций — обыск в помещении «Союза трудовой интеллигенции», где 9(22) декабря изъял платежные ведомости на чиновников-«саботажников».[1626]

О степени доверия, которым пользовался Другов у большевиков, говорит и тот факт, что именно ему, анархисту, поручили арест и конвоирование в Петропавловскую крепость вчерашнего председателя Всероссийского совета крестьянских депутатов и министра внутренних дел Временного правительства Авксентьева. «Я пытался, было, — вспоминал Другов, — просить Дзержинского, чтобы он возложил это поручение на кого-либо другого, но Дзержинский упорно стоял на своем: по его словам, я один хорошо знал Авксентьева в лицо».[1627] Ирония судьбы: первым, к кому бывший чекист Другов, бежав из СССР, обратится за помощью, будет не кто иной, как отправленный им в тюрьму «контрреволюционер» Авксентьев!

Персональный состав «советской охранки» обсуждался 7(20) января 1918 г. на заседании Совнаркома, для которого Дзержинский подготовил «Список членов Комиссии (ВЧК)», включавший 12 фамилий, в том числе 7 кандидатов: среди последних значился и Другов.[1628] «Я лично, — пояснял он, — не состоял в партии большевиков и был известен Дзержинскому как анархист-индивидуалист; однако Ленин против моего назначения не возражал, ибо знал меня по ВЦИК и особенно по Петроградскому Военнореволюционному комитету».[1629] Подчеркивая, что назначение его было «персональным» и не имело никакой связи с требованием левых эсеров о представительстве их в Совнаркоме, Другов указывал, что «занимал должности коменданта ВЧК и начальника разведки ВЧК и был командирован от ВЧК в Комитет по обороне г. Петрограда (председатель — т. Ворошилов, члены комитета — т. Благонравов и я)».[1630]

Другов имел в виду Комитет по охране Петрограда, ибо еще 5(18) декабря 1917 г. Совнарком поручил Ворошилову «ликвидацию бывшего Петроградского градоначальства согласно плану тов. Дзержинского и организацию специального органа для поддержания спокойствия и порядка».[1631]Позже, 26 января 1918 г., Ворошилова зачислили в члены ВЧК, которая, рассмотрев в тот же день вопрос «о здании и имуществе бывшего градоначальства», постановила: «Принять в ведение ВЧК с долгами. Прием имущества поручается тов. Петерсу и Другову…»[1632]

Вспоминая о начале деятельности ВЧК, Другов писал, что некоторые из его коллег «явно тяготились своей работой по соображениям морального свойства», а «другие, наоборот, утверждали, что не нужно бояться сравнения с дореволюционной охранкой: та охраняла правящие классы от революции, а мы, мол, призваны охранять революцию от ее врагов». Дзержинский тотчас подхватил эту мысль, которая ему «чрезвычайно понравилась», «развил в длинной и горячей речи и добавил, что идеологической основой деятельности ВЧК должен быть лозунг — “цель оправдывает средства”». Но, хотя «ВЧК официально приняла принципы и приемы прежнего охранного отделения в сочетании с опытом революционной конспирации», Дзержинский, подчеркивал Другов, сразу же объявил себя «беспощадным врагом голой провокации», отвергнутой им как метод[1633], равно как «были официально осуждены и меры физического воздействия на арестованных».[1634]

Вообще о Дзержинском, с которым Другов «встречался много и часто» (видел его даже «пьяным», когда члены ВЧК отмечали Новый год!), он вспоминал с определенной долей уважения как о человеке, который «беспрерывно рылся в бумагах» и «не имел никакой личной жизни», ибо «сон и еда были для него неприятной необходимостью, о которой он никогда не помнил». Освобожденный революцией с каторги, Дзержинский, по утверждению Другова, «с особенной охотой занимался личным допросом арестованных», что делал обычно ночью, и «подписывал небывало большое количество смертных приговоров, никогда не испытывая при этом ни жалости, ни колебаний». Но «в отношении окружающих его лиц он проявлял некоторое чувство добросердечия» (хотя при серьезной провинности «бывал холодно беспощаден»), и «к нему можно было в любое время дня и ночи зайти прямо, без доклада, и получить совет И ПОМОЩЬ».[1635]

В протоколах заседаний ВЧК фамилия Другова впервые появилась 14 января 1918 г., когда на него возложили регистрацию оружия, изымаемого у арестованных.[1636] В качестве «члена Комиссии» он участвовал в 8 из И ее заседаний, состоявшихся в период с 24 января по 9 марта. Причем 21 февраля Другову поручили «разработать детальнее», вместе с чекистами В.В.Фоминым и И.Н.Полукаровым, «устав ВЧК»[1637], 24 февраля — «организовать разведку и доложить об этом Комиссии»[1638], а 2 марта — представлять ВЧК, с Дзержинским и Петерсом, на «совещании представителей боевых пролетарских дружин для выработки положения о совместных действиях при обысках, арестах и проч.»[1639].

Еще несколько дней спустя, 5 марта, члены Комиссии вынесли решение: «Поручить тов. Другову эвакуацию ВЧК и дать ему для успешности выполнения сего диктаторские полномочия».[1640] Хотя 7 марта к эвакуации чекистского ведомства был привлечен также левый эсер В.А.Александрович[1641], впоследствии Другов вспоминал: «После ликвидации юнкерского заговора в Петрограде я провел перевод ВЧК из Петрограда в Москву, где и продолжал работать…»[1642]

Включенный 9 марта в «оперативную» коллегию ВЧК[1643] в должности «начальника оперативно-разведывательного отдела»[1644]', Другов, согласно предложению того же Петерса, принятому на заседании Комиссии 20 марта, был делегирован в Петроград, чтобы перевезти всех, остававшихся там, арестованных в новую столицу.[1645]

Но уже 13 апреля Комиссия рассмотрела «письменное заявление тов. Другова о выходе его из состава членов ВЧК ввиду принципиального расхождения с ее деятельностью по отношению к анархистам». Хотя их разоружение в Москве началось в ночь на 12 апреля, в принятом на заседании ВЧК постановлении говорилось: «Признавая мотивировку выхода неосновательной и оценку деятельности Комиссии не соответствующей действительным, преследуемым ею, целям — предоставить дальнейшее решение самому тов. Другову». Одновременно члены ВЧК удовлетворили «словесное обращение тов. Другова с просьбой разрешить ему, несмотря на выход его из Комиссии, пользоваться, ввиду материальной стеснимости <sic!>, столовой при Комиссии».[1646]

Объясняя причины своего выхода из ВЧК в заявлении от 13 апреля, напечатанном в газете «Анархия», органе Московской федерации анархистских групп, Другов писал:

Состоя членом всероссийской чрезвычайной комиссии с первых дней ее основания, я до сих пор понимал и представлял ее цель — борьбу с контрреволюцией и всем тем, что могло встать препятствием на пути прогрессирующей революции.

Как анархист, не признающий власти вообще, я все же считал для себя возможным работать вместе с властью, образовавшейся после октябрьского переворота, ибо я находил, что почва для абсолютного безвластия еще не созрела, так как несознательность масс толкает их к власти, а из всех властей большевистская — самая лучшая. И потому я придерживался и придерживаюсь тактики несвержения большевистской власти постольку, поскольку эта власть не ставит препятствий проведению в жизнь анархических идей, а именно — осуществлению на деле идеалов, признаваемых и самими большевиками: свободы, равенства и братства, не останавливаясь перед нарушением неприкосновенности буржуазии; ведь и большевики когда-то пели, да и теперь поют, хотя песня эта в их устах уже звучит фальшиво: «Месть беспощадная всем супостатам, всем паразитам трудящихся масс»[1647].

Но в последнее время в комиссию стал вливаться совершенно новый дух, и соответственно этому стали изменяться ее цели и задачи, результатом чего явились воззвания комиссии, приведшие в восторг буржуазию, из которых явствует, что всероссийская чрезвычайная комиссия гроза буржуазии — превращается в защитницу угнетателей, грозит расстрелом беднякам за посягательство на буржуазную собственность. Последние кошмарные дни расстрела и разгрома целого анархистского течения под флагом борьбы с бандитизмом и контрреволюционерами дополнили картину и показали настоящее лицо большевиков и комиссии в частности.

Я не вхожу ни в одну из существующих групп и федераций анархистов потому, что имею совершенно особую тактику в период данной революции, и не в защиту их выступаю я. Согласен, что, может быть, очень много грязных элементов укрылось под флагом анархизма, и каждый идейный анархист страдает от этого в десять раз больше, чем большевики, ибо его идею компрометирует вся эта сволочь, и в его интересах истребить все то, что пятнает в глазах масс знамя анархизма. Но не таким путем нужно было бороться с этим, нельзя громить целое политическое течение только за то, что его именем пользуются негодяи. А разве у большевиков нет их? Разве мало расстреляно большевистских комиссаров? В двадцать раз больше, чем анархистов.

Так разве не прав был Керенский, когда 3–5 июля громил партию большевиков, тоже за то, что среди них есть хулиганы и громилы? Керенский увлекся властью, пересолил, и участь его всем известна. Теперь пересаливают большевики, и если бы мне не дорога была революция, если бы я защищал только анархизм, то я пожелал бы и предсказал бы большевистской власти ту же участь. Но меня, как трезво смотрящего на жизнь, пугает это не потому, что я влюблен в большевистскую власть, а потому, что я знаю, что безвластия сейчас быть не может, а другой, лучшей, власти не существует.

Вот почему, доводя о всех своих соображениях до сведения комиссии, я прошу не считать меня более членом комиссии, а также снимаю с себя всякую ответственность за действия, произведенные комиссией во время моей болезни, лишившей меня возможности быть в курсе всех дел комиссии.[1648]

Позже Другов вспоминал, что выступил «с протестом против ареста идейных анархистов, с которыми считал себя идейно связанным», но, утверждал он, Комиссия «приняла решение считать меня по-прежнему работником ВЧК, рассчитывая, что я признаю свои ошибки и вновь вернусь в ВЧК для работы».[1649] Пока же в газете «Анархия» одна за другой появлялись статьи Другова, клеймившего большевиков как защитников буржуазии, которым уже нет дела, что «где-то там, в подвалах, какие-то рабочие ютятся, детишки больные, голодные», ибо ради удержания власти победители готовы, мол, «пожертвовать всем — и идею свою затоптать в грязь, и анархистов расстрелять, чтобы не нарушали общественного порядка и спокойствия да не лезли со своими грязными сапогами, куда не следует».[1650]

После того, как разгром анархистов продолжился в Петрограде, Другов, обращаясь к большевикам, с горечью вопрошал:

Что это, сумасшествие или сознательная провокация? Ответьте же вы, «не борющиеся с идейными анархистами», отвечайте, подлые трусливые лицемеры! Имейте — не буду говорить о мужестве: его у трусов, конечно, нет, — имейте же хотя бы стыд. Скажите, наконец, боретесь вы с анархистами или нет, или вы уже настолько подлы и трусливы, что, забыв и стыд, предпочитаете действовать молчком, из-за угла. Ведь вы же власть, поддерживаемая «большинством трудового населения», — чего же вы боитесь, к лицу ли вам такие приемы?[1651]В другой статье Другов указывал, что большевики «присвоили себе патент на революцию», превратив ее славный ореол в «патентованную фальсификацию». Выбравшись «из подполья — и на трон», где «тепло живется», новые правители не замечают, что «какая-то злоба и остервенение царят всюду», «в рабочих кварталах — скрытый ропот, отчаяние», а «чарующие лозунги» о «социальной революции» и «социалистической республике», мечты о «рае земном» не зажигают уже «священного огня в сердцах».[1652]

Но «сытый голодного не разумеет», и большевики считают, что «массы подождут», а рабочие, чьи детишки чахнут в сырости, холоде и темноте подвалов, с завистью посматривают на барские хоромы, да войти в них боятся: «нельзя — для этого есть власть», она сделает все организованно. И после этого, иронизировал Другов по поводу реплики Луначарского, «еще скорбят, что в нашей революции нет празднества, нет песен»:

Нет и не будет песен до тех пор, пока народ не отбросит свою рабскую природу, пока не перестанет жить господской милостью и по-собачьи ждать подаяний, пока каждый индивид не осознает своей человеческой сущности и не возьмет свое право на жизнь, не считаясь ни с кем и ни с чем. Появятся песни, когда не будет ни господ, ни рабов, ни начальников, ни подчиненных, когда не будут взор поэта осквернять жирный затылок буржуя и собачья рожа лакея. Впрочем, позже, в своих показаниях на Лубянке, Другов, оправдываясь, напишет, что обличал лишь неправильную политику большевиков в отношении их революционных «попутчиков». Да и то, будет уверять он, «выступив несколько раз со статьями против политики ВЧК (в газете “Анархия”), я понял и убедился, что линия моего поведения была ошибочной и что среда “анархистов” засорена сплошь контрреволюционерами-белогвардейцами и уголовными элементами, ведущими антисоветскую работу и не имеющими ничего общего с идейными анархистами».[1653]

В мае 1918 г. бывший чекист выехал в Томск, где жили его жена и трое детей, которых он не видел с момента отправки на фронт. Но, добравшись до Екатеринбурга, Другов узнал, что Омск — в руках чехословацких легионеров, а в Тобольске выяснил, что и водное движение прервано вследствие падения Тюмени. Тогда Другов обратился к хорошо знавшему его по ссылке в Нарыме большевику В.М.Косареву, председателю Западно-Сибирского комитета советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, с просьбой снарядить ему конный отряд для наступления на Томск. Но Косарев сослался на отсутствие свободных частей и полушутя добавил, что ему неизвестно, в каких отношениях находится теперь Другов с большевиками: «ведь во многих местах анархистов разоружают».[1654]

Убедившись в невозможности пробраться к семье, Другов двинулся обратно в Москву, но его поезд задержали в городе Данилове из-за вспыхнувшего в июле так называемого Ярославского мятежа. Для участия в его подавлении Другов во главе отряда в несколько десятков красногвардейцев отправился на Пучковский разъезд, решив попутно навестить своих родителей, которые жили в деревне Алексеево, располагавшейся в семи верстах от станции. Но, появившись в деревне один, Другов увидел, что мужики сочувствуют мятежникам, и вернулся на разъезд, где вместо своих людей обнаружил «враждебную толпу местных парней, которые смеялись над тем, что отряд красных спешно уехал в Данилов».[1655]

Зайдя к начальнику станции, Другов как член ВЦИК потребовал, чтобы дали телеграмму о присылке за ним паровоза, но ему сказали, что связь прервана: соседнее Путятино захвачено мятежниками, и цепи их уже подходят к разъезду. Хотя возбужденная и агрессивно настроенная толпа угрожающе обступила Другова, он, сохраняя хладнокровие и решимость «дешево себя не отдать», заявил, что будет ожидать поезд в станционном трактире, куда и направился быстрым шагом. Поскольку «комиссар» был вооружен «до зубов», толпа в нерешительности отстала, и, так как стемнело, Другов, зайдя за дом, спрятал под крыльцом свой чемодан и, прихватив лишь портфель с бумагами, «шмыгнул в кусты».[1656] О последующем он вспоминал так:

Болотом, по пояс в воде, я выбрался со станции, спрятал затем в канаве портфель и свою накидку и налегке бегом пустился снова в деревню к родным, чтобы успеть еще ночью переодеться в крестьянскую одежду и выбраться из района восстания. Но выбраться из дома мне не удалось, так как, пока я переодевался и разыскивал необходимое одеяние, а также прятал на чердаке документы и все лишнее, уже занялась заря, и в деревне началось движение. Я остался на чердаке, приготовившись к бою, если бы меня здесь обнаружили.

Чтобы не будить родных и не поднимать шум, я проник ночью в дом отца через окно, но моя мать каким-то инстинктом почувствовала, что я — на чердаке, и поднялась ко мне. Я успокоил ее и сказал, что вечером уйду пешком в Москву, а пока они не должны подавать признаков, что я — здесь. Она просила меня не курить папиросы, так как запах папиросного дыма может выдать меня соседям. Пролежав целый день на чердаке, я слышал, как парни, собравшись возле дома, сожалели, что выпустили меня вчера живым. Главными коноводами были братья Коробовы и Сашка Хлюстов. Передавали, что в Москве — восстание, что комиссары заперлись в Кремле и вот-вот будут взяты и что вообще все кругом занято восставшими.

Дождавшись полуночи, я незаметно выбрался из деревни через околицу и отправился к станции Уткино, чтобы пробраться оттуда к Москве, где я рассчитывал разыскать нескольких своих друзей и организовать с ними группу террористов: оружия для этого у меня было достаточно спрятано в доме отца. На станции Уткино я увидел эшелон с солдатами. Не зная, что это за солдаты, я подсел к группе из них, закурил махорку и, завязав разговор, убедился, что это — красный отряд из Вологды.

Я немедленно просил указать начальника, которому и заявил, что я — член ВЦИК, и просил откомандировать со мной несколько всадников в деревню Алексеево для расправы с участниками восстания. Но командир отряда заявил, что этим они займутся после, а сейчас весь отряд должен выступить на Ярославль, и если я хочу, то могу примкнуть к ним, а затем при случае уехать в Вологду, откуда ожидалось прибытие отряда латышских стрелков из Петрограда. Я остался в отряде, и мы с боем продвинулись до станции Филино…[1657]Вернувшись через Вологду и Петроград в Москву, Другов немедленно посетил ВЧК и, доложив о событиях под Ярославлем, выразил желание отправиться туда «для изъятия белогвардейских элементов». Но ему ответили, что «если взяться за искоренение контрреволюционных элементов в деревне, то пришлось бы искоренить почти все крестьянство, а это невозможно», и дали совет оставить известных ему врагов советской власти «в покое, до поры до времени: может, переменятся».

Хотя Другову предложили службу в Наркомате продовольствия, он «стремился к более боевой деятельности и явился в распоряжение ВЦИК», руководители которого, Свердлов и Аванесов, командировали его «на Кавказ к т. Шаумяну[1658]», где положение было очень тяжелое, а советских работников не хватало. «В Баку, — писал Другов, — я прибыл на пароходе в момент бомбардировки города турками, когда власть была захвачена уже Центрокаспием[1659], а т. Шаумян и другие находились под арестом».[1660] К счастью, капитан парохода, еще не вполне уверенный в падении «комиссарской» власти, нехотя подчинился требованию Другова и, вспоминал тот, сигналами вызвал оказавшееся в бухте судно с моряками-балтийцами:

На ходу обоих пароходов бывшие со мной два матроса перескочили к своей братве; я же в нерешительности остался стоять на перилах палубы, боясь упасть в море. Но пароходы продолжали еще больше расходиться, сзади меня стояла озверевшая враждебная толпа, а с другого парохода — одобряющие крики и лес протянутых матросских рук, готовых меня принять. Отбросив страх и напрягши последние силы, я сделал прыжок и, перелетев расстояние около двух саженей над ночной морской бездной, был подхвачен братвой почти за бортом и втащен на пароход.[1661]

Простояв некоторое время на якоре у острова Нарген, балтийцы приняли решение захватить караулившее их судно и уплыть в Астрахань, но, отмечал Другов, «часть офицерства, связавшаяся с Центрокаспием, донесла, видимо, о наших намерениях, и нам было приказано идти в военный порт»:

Матросы решили не отдавать меня на расправу и прятали под брезентом на палубе. Однако в Центрокаспии уже было известно о том, что на пароходе скрывается представитель центральной советской власти, и, как только мы пристали к стенке, на пароход явился сам председатель Центрокаспия (не помню фамилию[1662]) и потребовал меня к себе в каюту. Я был уверен, что меня расстреляют, так как были слухи, что все арестованные советские комиссары убиты, однако выхода не было — пришлось вылезать из-под брезента и идти в каюту.

Председатель Центрокаспия оказался очень любезным и заверил, что он не собирается причинять мне зло. Он сказал, что Баку угрожает захват турками и поэтому сейчас нужно забыть внутренние распри и общими усилиями отбить врага от города. Центрокаспий согласился выпустить всех арестованных советских комиссаров, а в компенсацию за это советский отряд Петрова[1663] двигает свои части с артиллерией на фронт против турок. Мне было разрешено пройти в штаб Петрова, где находился уже и т. Шаумян.

Через несколько дней мы решили открыто уходить всей флотилией (23 судна) в Астрахань. Но эскадра Центрокаспия только и ждала случая, когда артиллерия нашего отряда будет погружена на пароходы и станет беспомощной. Военные суда Центрокаспия нащупывали наши суда в море прожекторами и приказывали возвращаться в военный порт. Однако лишь два-три наших парохода подчинились Центрокаспию, все же остальные прошмыгнули в море в другой пролив возле острова Нарген и добрались до острова Жилого, где ввиду сильного шторма пришлось остановиться, так как многие суда, особенно груженые лошадьми, не могли вынести бури.

На военном совете некоторые предлагали идти в Астрахань тем судам, какие могли справиться с бурей, однако восторжествовала другая точка зрения: идти всем вместе и дожидаться отставших кораблей — «Самарканда» и др. Защитники этой точки зрения утверждали, что «Карс»[1664] обещал защищать нашу эскадру, «Геок-Тепе» стрелять не будет, «Ардаган» же и «Астрабад» не осмелятся одни открыть огонь. В крайнем случае мы можем выкатить пушки на берег острова Жилого и отогнать врага. События же развернулись иначе. «Карс» сообщил, что он стрелять не будет, и не стрелял. Зато все остальные, окружив нашу флотилию, начали расстреливать безоружные суда и, главным образом, <пароход> «Бр<атья> Колесниковы», где находился т. Шаумян и др. и лазарет Красного Креста. Мы получили несколько пробоин, и судно стало тонуть.

В это время на судне разыгрался рукопашный бой с восставшими солдатами «Московского отряда», пытавшимися самовольно поднять белый флаг, а затем начавшими штурмовать рубку, защищаемую кавказскими коммунистами. Бунт «Московского отряда» был подавлен, а зачинщики его бросились в море и уплыли на остров Жилой. Однако вскоре пришлось всем судам, получившим пробоины, выброситься на мель, и эскадра сдалась и, заделав кое-как пробоины, вернулась к острову Нарген.

Находясь все время на капитанской рубке вместе с комендантом парохода «Бр<атья> Колесниковы», я особенно энергично, с маузером в руке, восстанавливал порядок на пароходе, запрещая бунтовщикам поднимать белые тряпки для сдачи. Поэтому я особенно опасался расправы не только дашнаков, но и предателей из нашей среды, восставших в самый критический момент. Вот почему, когда к нашему пароходу подошла лодка с балтийскими моряками, пытавшимися укрыться на нашем пароходе из опасения, что их расстреляют за захват военного судна «Авиатик», причем офицеры, находившиеся на этом судне, бросились в море, опасаясь расправы матросов, и, кажется, утонули, — я отсоветовал им оставаться на «Бр<атьях> Колесниковых» и предложил искать другой, более нейтральный, пароход.

Вместе с этими матросами я спустился в шлюпку, и мы поплыли к пароходу с балтийскими моряками, которые были наименее активны в борьбе с Центрокаспием и просили только вернуть их в Астрахань. Когда мы подплыли к этому пароходу, команда не хотела нас к себе принимать, заявляя, что «из-за вас и нас всех перестреляют дашнаки». Много труда пришлось употребить, чтобы пробудить у этих матросов чувство солидарности. Было устроено собрание — митинг, на котором большинством голосов, наконец, была принята резолюция укрыть нас у себя на пароходе, зачислив в списки команды.

Нужно заметить, что, покидая пароход «Бр<атья> Колесниковы», я предлагал т. Шаумяну скрыться вместе со мной, но т. Шаумян лишь безнадежно покачал головой. Он сказал, что его будут искать во что бы то ни стало и непременно найдут везде, поэтому скрываться бесполезно. На счет же меня он сказал, что я здесь — человек новый и неизвестный, и потому скрыться мне есть возможность и надо этим воспользоваться. Так я стал матросом, и этим наверное лишний раз спас себе жизнь.

Перетерпев голод и болезни, я, наконец, был эвакуирован с матросами в Астрахань, где заболел сразу же лихорадкой. Хотел уехать в Москву с докладом во ВЦИК, но местный военный штаб оставил меня на время в Астрахани для организации ЧК или Особого отдела (хорошо не помню), во главе которого стоял т. Латышев[1665], а я был управляющим делами и заведующим политическим отделом. Позднее в Астрахань приехал т. Заковский как начальник Особого отдела Кас<пийско>-Ка<вказского> фронта, а я был назначен начальником морского отдела и разведки.

Затем т. Заковского сменил т. Атарбеков, который назначил меня своим непосредственным помощником, то есть начальником Активного отдела. Но у меня с т. Атарбековым вышли разногласия в тактике. Так, однажды т. Атарбеков арестовал группу матросов за то, что те расстреляли самовольно, «за попытку к бегству», одного офицера-предателя. Это вызвало брожение во флоте, так как матросы пользовались там авторитетом. Для сохранения доверия к Особому отделу я настоял на неприменении к арестованным матросам строгих наказаний, так как их поступок, хоть и незаконный, был вызван классовой ненавистью к врагу.

Во время пребывания в Астрахани я дважды участвовал непосредственно в подавлении восстаний, произведенных белогвардейцами в самом городе, за что т. Атарбеков меня очень ценил и снабдил соответствующим удостоверением, имеющимся в Архиве ОГПУ. Несмотря на такое хорошее отношение ко мне т. Атарбекова, мне все же было очень тяжело работать под его начальством, так как он меня перегружал работой, и я просил т. Аванесова затребовать меня в Москву с докладом по линии ВЦИК еще о моей поездке в Баку. После продолжительных отписок т. Атарбеков, наконец, отпустил меня…[1666]

Оказавшись в столице, Другов, по поручению Аванесова, организовал «отдел летучих ревизий» Наркомата государственного контроля РСФСР, после чего был направлен в штаб Астрахано-Каспийской военной флотилии, где занял должность…«начальника юридического отдела»! Но, показывал Другов, «впоследствии я вновь попал в распоряжение т. Дзержинского, который командировал меня для ревизии органов ЧК на Западном фронте и совхозов Смоленской губернии».[1667]

Едва не попав в плен к окружившим Минск белополякам, Другов по возвращении в Москву явился с докладом к Дзержинскому, который поручил ему взять на себя «разгрузку» концлагерей от скопившихся в них более 12 тыс. заключенных. С этой целью Другов, назначенный членом «тройки», превратившейся затем в «коллегию по делам заложников», разработал «длиннейшую анкету, заключавшую в себе свыше сорока вопросов», которую разослали по лагерям. «На другой же день к вечеру, — отмечал Другов, — груды заполненных листов стали возвращаться в канцелярию ВЧК; предстояло их разобрать и классифицировать. В первую очередь были отобраны анкеты, носившие пометку: “крестьянин”, “мещанин”, “хлебопашец”, “рабочий”. С этими листами “тройка” объехала все концентрационные лагеря и после краткого опроса, в присутствии администрации лагерей, выпустила на волю около 8 тысяч заключенных».[1668]

Но проявлявший нетерпение Дзержинский категорически требовал, чтобы ему предоставили «именной список заложников, подлежащих расстрелу в первую очередь», что вызывало, мол, у Другова и его коллег «большое смущение», ибо в концлагерях оставалась «исключительно интеллигенция». Поскольку «тройка» оказалась «буквально засыпана ходатайствами учреждений, просивших об освобождении того или иного специалиста», Дзержинский, вспоминал Другов, «рассвирепел и заявил, что мы только “зря разбазариваем” заложников». После этого к делу был привлечен член коллегии ВЧК М.С.Кедров, разработавший систему «семи категорий», определявших степень обреченности заложников.

Наиболее страшным было причисление к седьмой категории, означавшей бессрочное содержание в концлагере, что фактически обрекало подведенных под нее людей на верную гибель — неминуемый расстрел. Шестую категорию получали приговоренные к 10-летнему сроку заключения, которые становились «смертниками второй очереди», и т. д. По существу, писал Другов, «коллегия по делам заложников» превратилась в «скорострельный трибунал — настолько скорострельный, что за три дня было рассмотрено свыше 4 тысяч анкетных листов», на которых после обсуждения, длившегося иногда меньше минуты, делались пометки о принадлежности заключенного к той или иной категории.

Хотя в своих показаниях Другов не без гордости заявлял, что «произвел чистку концентрационных лагерей от случайных арестованных и ликвидацию махровых белогвардейцев и классовых врагов»[1669], он, чувствуя «нервное переутомление от специфической работы в ВЧК»[1670], решил во что бы то ни стало поменять работу. Желая уехать в Томск, чтобы повидать, наконец, семью, о которой уже два года не имел никаких известий, Другов настоял, чтобы его откомандировали в Омск, где «во главе конного отряда участвовал в ликвидации остатков колчаковских банд»[1671].

Но, стремясь в Сибирь «с определенной целью — увидеть своих детей и перейти работать в другую отрасль», я, сетовал Другов, «несмотря на неоднократные взывания к совести и сердцу тов. Уралова[1672] об увольнении меня из ЧК или переводе меня в Томск к семье, не добился ничего и застрял в Омске, где получил назначение комендантом концентрационного лагеря[1673]».[1674]

Хотя Другов приступил к навязанной ему работе «с чувством нравственного угнетения», он был еще и публично оскорблен губернским военкомом, о чем с негодованием сообщал в рапорте на имя того же Уралова:

Сегодня, 2 января 1920 г., около 1 часа дня я пришел в Омский губвоенком<ат> по делам службы по поводу принятия формируемого мной лагеря на довольствие и предоставления лагерю лошадей. Передав через секретаря свои бумаги губвоенкому, я вскоре был вызван к нему в кабинет…

Там в это время сидели два штатских посетителя и около стола стоял, по-видимому, губвоенком Данишевич, который в повышенном тоне задает мне вопрос: «Вы — комендант?» Я отвечаю: «Да» — и подхожу ближе к столу. «Как Вам не стыдно…» — хотел сказать что-то Данишевич и, увидев у меня во рту папиросу, закричал: «Вон папиросу изо рта! И потом, когда заходят в помещение, то снимают шапку! Сбросьте шапку долой!» Пораженный таким приемом, я заявил: «Если у вас существует такой бюрократизм, то мне остается только повернуться и уйти». И с этими словами я вышел из кабинета. Вслед мне продолжали сыпаться разные дерзости из уст Данишевича.

Подойдя к секретарю в приемной комнате, я попросил возвратить переданные мной бумаги. В это время как раз выходил в приемную, наполненную посетителями, Данишевич и, увидев меня, разразился диким ревом: «Вы что здесь стоите? Убирайтесь вон сейчас же». Я ответил, что уйду, когда мне будет нужно и без его указаний, и что я хочу получить обратно сданные мной бумаги.

Ответ мой привел еще в большее бешенство Данишевича, который начал делать бессвязные выкрики по моему адресу и моментами подступал даже с явными намерениями произвести физическое насилие. Его бесило, что я не бросился к выходу после его дикого рева. Его крики — «Убирайтесь вон отсюда! Бумаги вы не получите. Я привлеку вас к ответственности. Я прикажу солдатам вас вывести. Я арестую вас. Не разговаривать со мной. Вы знаете, кто я». И так продолжалось до тех пор, пока я не ушел. Причем с моей стороны не было проронено ни слова, — я лишь предупредил его, что постараюсь запомнить все, что слышу.

Доводя о вышеизложенном до Вашего сведения, прошу дать делу немедленный ход на предмет прекращения подобных хулиганских выпадов со стороны лиц, поставленных у власти, ибо такие явления дискредитируют советскую власть, напоминая массам времена царизма и произвола. Чувствуя себя до глубины души оскорбленным и не видя в будущем гарантии в невозможности повторения подобных явлений, я еще раз прошу освободить меня от занимаемой должности коменданта лагеря и уволить совершенно. Повторяю, что я слишком пережил в жизни, чтобы спокойно переносить подобные оскорбления.

Бывший член ВЦИК 1-го и 2-го созывов, Петроградского Военно-Революционного Комитета и ВЧК Федор Другов.[1675]

Не ограничившись рапортом, Другов, который воспринимал поведение военкома как «издевательство над личностью», воскресившее-де в его памяти «все ужасы царистского произвола», обратился с посланием к самому Ленину. Напоминая об их «совместной работе в Смольном в Октябрьские дни», Другов писал о себе:

Я, сын печника, с 1905 г. — анархист-индивидуалист. В 1909 г. был приговорен к смертной казни, но по малолетству (было 17 лет) помилован. С 1909 г. по 1911 г. два года находился в заключении. В конце 1911 г. арестовываюсь вторично и отбываю трехлетнюю ссылку в Нарыме. С 1915 г. по 1917 г. в окопах на фронте рядовым терплю издевательства и побои от офицерства. После Февральской революции организую Советы на фронте и попадаю на 1-й Всероссийский съезд, где избираюсь в Исполнительный Комитет. Участвовал во всех выступлениях против Временного правительства. В октябре участвую непосредственно в штурме Зимнего дворца. На 2-м съезде переизбираюсь членом ВЦИК и <избираюсь> членом Петроградского Военнореволюционного комитета. Был секретарем Ликвидационной комиссии и затем членом ВЧК до мая 1918 года…[1676]

Другов указывал, что после выхода из ВЧК «работал в различных советских организациях, но большее время — в органах борьбы с контрреволюцией», и пояснял:

Я — советский анархист. Моя программа — через коммунизм к анархии. Жалуясь на постигшие его злоключения, Другов возлагал на Ленина свою последнюю надежду:

Я уверен, что у Вас найдется капля чувства чисто человеческого и Вы поможете мне выйти из этого кошмарного тупика. Я ничего не требую, кроме свободы. Освободите меня. Дайте мне право распоряжаться собой.[1677]Помог ли ему Ленин — неизвестно, но вскоре Другову предоставили отпуск для свидания с детьми, и он уехал в Томск, откуда, поработав в «комиссии по сбору железа», был направлен в распоряжение штаба 5-й армии в Красноярск. Затем Другов служил начальником оперативного отдела штаба Восточно-Сибирского сектора Войск внутренней охраны Республики, начальником штаба дивизии и сводной боевой группы войск Енисейского боевого района[1678].

Уже в начале 1921 г. «бывшего моряка» вызвали в столицу, но, получив должность начальника штаба Амударьинской военной флотилии, он не задержался в Туркестане. Приехав из Чарджуя в Москву для решения вопросов о снабжении флотилии «техническими материалами», Другов был назначен помощником комиссара военно-дорожного управления Центрального управления военных сообщений Штаба РККА. «Назначение меня как беспартийного на должность военкома, — пояснял он, — было согласовано с ПУР, которое в порядке исключения утвердило меня…»[1679]

В 1922 г., откомандированный в распоряжение штаба Московского военного округа, Другов «подвергся испытанию аттестационной комиссии и был зачислен в резерв высшего комсостава по должности начальника штаба отдельной бригады». Ему предлагали учебу в Военной академии РККА, но Другов отказался, «считая себя уже старым». Тогда его назначили помощником начальника оперативно-разведывательной части штаба Частей особого назначения Республики, а в конце 1923 г. демобилизовали из армии по болезни.[1680]

Хотя вчерашнему штабисту пообещали должность начальника охраны лесов Петроградской губернии, местные власти не утвердили его как якобы выходца из партии левых эсеров, что было, сетовал Другов, «неверно, так как я никогда ни в каких партиях не состоял»:

Для меня началась эпоха лишений и унижений. Я выпросил для себя должность делопроизводителя на 23 рубля в месяц с семьей в 7 человек на моем иждивении. Единственный раз в жизни, когда я пытался зажить в кругу семьи, — и то мне не удалось. Моего мизерного оклада едва хватало на черную кашу, которую и ели мы всей семьей каждый день. Жена моя не захотела морить голодом детей и увезла их обратно в Томск. Отец тоже стал искать заработки на старости лет. Семья распалась, о чем я, впрочем, не сожалею, так как слишком далеки мы были идеологически и с женой и с отцом.

Постепенно меня стали ценить на службе и нагружать все новой работой. Вскоре я был назначен уже помощником начальника охраны лесов, управделами лесного отдела, но вот в начале 1925 г., возвратившись из отпуска, я узнал, что на основании партийной директивы о замещении всех должностей управделами членами партии, я, как беспартийный, смещен на должность статистика с оставлением на мне обязанностей помощника начальника охраны лесов и фактически управления делами. От такой нагрузки я отказался и перешел делопроизводителем личного состава в Гу<бернское> зем<ельное> управление (там же). Пробыл на этой должности несколько месяцев и мне вновь сообщили, что согласно секретной партийной директиве работники личного состава должны быть партийцами. Поэтому меня переводят регистратором…

Уничтоженный окончательно, я отказался от предлагаемой мне работы и уволился по собственному желанию. А через несколько дней ко мне в квартиру пришли с обыском от Ленинградского ГПУ, и еще через пять дней я был арестован и отвезен в Москву, где после 18-дневного ареста мне заявили, что произошло недоразумение, и я, по настоянию тт. Дзержинского и Петерса, был освобожден, а т. Редене[1681] рекомендовал меня для работы в Промбюро к т. Лобову[1682].

Вернувшись в Ленинград, я был назначен в Промбанк для ознакомления с банковскими операциями в кратчайший срок — с тем, чтобы затем сделать меня инспектором-ревизором. Я быстро усвоил счетно-бухгалтерское дело и был назначен уже старшим счетоводом на ответственнейшую работу, но вскоре (кажется, в 1926 г.) настало сокращение штатов, и помощник главного бухгалтера Филиппов (классово чуждый) поместил меня, как активиста-общественника и выдвиженца, в список к сокращению. Меня сократили. Коллектив партии и местком и даже управделами, узнав о моем сокращении, пришли в изумление и обещали исправить ошибку, но в конце концов заявили, что уже поздно, и я получил временную (на две недели) работу младшим дворником тут же в Промбанке.

Управделами, жена т. Бокия[1683], прослезилась, когда подписывала приказ о моем назначении младшим дворником, а служащие, проходя мимо меня, когда я дежурил у ворот в тулупе, смущенно и сострадательно опускали глаза. Я же в длинные зимние ночи, сидя у уличного костра с бездомными и голодными проститутками и бродягами, долго думал. За что меня не любят? За что на меня рушатся тяжкие испытания? И не в силах был понять. Я вспоминал, как в детстве я, за 50 копеек в день, «глину мял» для печников в темных, пропахших кошачьей мочой, подвалах, как потом сделался волею революции государственным человеком, стратегом, чиновником… Но ведь кровь-то во мне пастушья, и весь-то я — какой-то недоделок, из глины вылез, но сапоги все еще грязные, набухшие, тянут вниз. Вот мое общество — у костра, они меня поймут, и я их понимаю. Бродяжить мне надо, а не чиновничать.

Много дум передумал я за эти холодные зимние вечера. Часто мечтал я подобрать вот таких оборванцев компанию да с песнями по белу свету пуститься — с песнями печальными и с песнями лихими. А то опять нахлынут мысли о революции. Да ведь революционер же я и кто еще больше меня любит революцию, всё то, что мы завоевали в октябре? Но почему же я чужой всем? Почему меня никто не понимает? Нутром я живу, видимо, а до этого нутра-то никому и не докопаться.

Кончилась работа дворника, стал я чаще наведывать в Госстрах, куда записался как гарантийный служащий. В конце концов удалось получить место кассира на две недели в мясном складе Ленинградсоюза. Являюсь туда, а начальником моим оказывается бывший правый социалист-революционер, боровшийся с советской властью в Сибири, — в ссылке в Нарыме иконы писал для церквей. Обо мне он в Сибири слышал, что я в ЧК работал. Смутился немного, а затем спрашивает: «Что, в качестве принудительного ассортимента прислан к нам?» Решил, наверно, что прислан ГПУ для шпионажа.

Вот оказывается что: бывший враг начальником отдела служит и наверно партийным билетом запасся. А я-то для всех врагов Советской власти — враг, шпион, ГПУ, чекист, а для хранителей Советской власти — какой-то непонятный тип без партбилета да еще малограмотный. Так я и болтаюсь, никуда не пристав. Из глины вылез, а сапоги грязные. А ведь в 1925 году я подавал заявление о принятии меня в РКП(б) и приложил шесть рекомендаций ответственных коммунистов с подпольным стажем: где-то погибло все это в партийных дебрях, меня даже и поговорить не позвали.[1684]

От безысходности у Другова появилась мысль бежать за границу, чтобы поступить там на службу в какое-либо…советское учреждение: легальный отъезд казался ему нереальным ввиду трудности получения виз и загранпаспорта. Но вскоре Другов получил место в акционерном обществе «Рудме-таллторг», где, работая кассиром-счетоводом, был выдвинут на должность «инспектора по расследованию злоупотреблений и прочих упущений в учреждении и на периферии». О том, чем он занимался и что из этого вышло, сам Другов вспоминал так:

Бороться с нарушителями, волокитчиками и саботажниками приходилось разными способами. Мелких нарушителей я высмеивал в стенгазете, где лично вел специальный отдел «Из пушки по воробьям» и другие, подписываясь «Гаубица»…, ибо часто мои разоблачения больно били по голове провинившихся, так как я оперировал всегда только фактами и документами. Однако не всегда дело ограничивалось рядовыми сотрудниками и рабочими, — часто мне на мушку попадали и крупные «акулы», я раскрывал серьезные злоупотребления и об этом писал уже в «Нашей газете», в «Ленинградской Правде» и, кажется, в «Смене». Пришлось войти в контакт с Угрозыском и РКП.

А в общем шаг за шагом я наживал себе все больше врагов в самых верхах специалистов и администрации. Всё было мобилизовано для того, чтобы подкопаться под меня, и вот, наконец, случайно зацепка была найдена — верно, несостоятельная и фальшивая, но — в умелых руках гениальнейших юрисконсультов, при поддержке враждебных и обманутых администраторов и при сочувствии пришпиленных мной в свое время сотрудников — и из ничего можно кое-что сделать.

Началась борьба — неравная, так как на моей стороне было лишь платоническое сочувствие бюро коллектива и месткома и союза рабкоров, а против — вся машина учреждения. В результате я был побежден. Верно, не уничтожен, так как дело все же не стоило выеденного яйца, но когда чувствуешь себя безупречным, то даже самый ничтожный моральный щелчок переносить обидно. Так был дан последний толчок, который выбросил меня за пределы СССР.[1685]

Решив осуществить свой давний план, бывший чекист совершил дерзкий побег в Финляндию, куда перебрался 18 марта 1930 г. через замерзший Финский залив «в белом халате, сделанном из простыни», и с двумя маузерами, сохранившимися еще со времен гражданской войны. Задержанный пограничниками и доставленный в Териоки, а оттуда — в Гельсингфорс, Другов сначала не назвал свою настоящую фамилию, но финны заподозрили в нем «агента ГПУ», пробирающегося в Европу или, наоборот, возвращающегося в СССР после нелегальной работы в Финляндии. Вынужденный доказывать, что он действительно бежал, Другов предъявил свои документы, спрятанные им вблизи границы. «У меня, — пояснял он, — была трамвайная карточка Ленинграда на март месяц с моей фотографией».[1686]

Впрочем, Другов был далеко не единственным перебежчиком, и рискованные попытки нелегально пересечь советскую границу предпринимались многими из тех, кто горько разочаровался в большевистском режиме или спасался от его жестоких притеснений. Эмигрантские газеты периодически сообщали о больших и малых группах крестьян из приграничных областей, которые, натерпевшись от «усиленной» коллективизации, искали спасение в сопредельных государствах. Например, указывалось, что только за 1930 г. из СССР в Финляндию бежали 18 тыс. человек[1687], хотя можно предположить, что приведенная цифра чрезмерно завышена. На другой, китайской, границе СССР, в Маньчжурии, по данным Харбинского комитета помощи русским беженцам, таковых в 1930 г. зарегистрировали 737 человек, в 1931 г. — 405, в 1932 г. — 404, в 1933 г. — 253[1688]. Советских беженцев предлагали даже именовать «четвертой эмиграцией»![1689]

Пресса сообщала также о переходивших или перелетавших границу перебежчиках из числа советских военнослужащих[1690] или о сходивших на берег и не возвращавшихся на свой корабль краснофлотцах: утверждалось, что лишь в 1932 г. их бежало в разных портах более двухсот[1691]. А в одном из эмигрантских журналов цитировалось открытое письмо капитана парохода «Ленинград» Н.В.Соломко, который заявлял, что, оказавшись в египетской Александрии, решил навсегда порвать с большевистской службой, ибо «советская власть под флагом “рабоче-крестьянской диктатуры” представляет собой такой режим рабства и систематического угнетения русского народа, какого еще не знала история мира».[1692]

Впоследствии, на допросе в ОГПУ, Другов признавался, что о своей деятельности в ВЧК «рассказал финнам все, что знал»:

Финны хотели меня использовать для получения карты (пятиверстки или нет, не помню) путем отправки меня в СССР, но я от этого отказался. Просидев в политической полиции два месяца, я был освобожден с предписанием выехать из Финляндии в течение месяца.[1693]

Подрядившись для пропитания «на землемерные работы у подрядчика», Другов, представлявшийся теперь «журналистом», обратился 29 мая к бывшему премьеру Временного правительства, в свержении которого некогда столь активно участвовал:

Г-н Керенский,

Прошу извинить за беспокойство. Дело в том, что я недавно бежал из Сов<етской> России и временно получил убежище в Финляндии. В Гельсингфорсе я не могу оставаться, потому что нахожусь в полном одиночестве. Русская эмигрантская организация хоть и не относится ко мне враждебно, но на поддержку ее я особенно рассчитывать не могу ввиду своего революционного прошлого. В Париже у меня найдутся друзья и даже родственники, но отыскать их, находясь в Гельсингфорсе, очень трудно и требует много времени, которым я не располагаю по материальным соображениям, хоть и имею небольшой заработок.

Средства для переезда во Францию у меня есть, но затруднение лишь с получением визы, т. к. шеф русского клуба в Гельсингфорсе гр-н Буш мне сообщил, что для получения визы для въезда во Францию необходимо возбуждение соответствующего ходатайства со стороны лиц или организаций, находящихся во Франции. Я уже обратился с такой просьбой к гр-ну Авксентьеву, но, не зная его адреса, письмо для него я направил через редактора «Последних Новостей» гр. Милюкова. Не знаю, дойдет то письмо по назначению или нет. Сегодня мне случайно попался номер «Дней», и я решил просить Вас походатайствовать перед Французским Правительством о предоставлении мне визы для въезда во Францию.

Я — бывший член Исп<олнительного> Комитета Всероссийс<кого> Совета Крест<ьянских> Депутатов от 8-й армии, бывший член ВЦИК 2-го созыва и Петрогр<адского> Военно-Революц<ионного> Комитета. К большевистской партии я никогда не принадлежал, работе моей в вышеуказанных органах помогала мне М.Спиридонова, как представителю левого течения. От активной работы с большевиками я отошел много лет назад. Во всяком случае, с 1917 г. я достаточно вырос, а 12 лет кошмарных большевистских экспериментов в России отрезвили меня от ультрареволюционного хмеля, и я приобрел способность видеть вещи в их настоящем виде. От прошлого, кроме чувства стыда, у меня ничего не осталось. Я всегда был с народом, т. к. сам вышел из недр его, и уверен, что то, что переживаю сейчас я, — переживает весь актив Октябрьской революции.

Среди революционных деятелей наверно найдутся лица, знающие меня по ссылке в Нарыме, которые удостоверят мою личность. Убедительно прошу сделать возможное для переезда моего во Францию. Мне было бы очень больно дать возможность большевикам злорадствовать над моей беспомощностью за рубежом. Рука помощи беглецу из Советской России — это приветственный знак всем тем, кто изнывает под большевистским игом, кто ищет сочувствие и поддержку, но не знает, где его друзья.’[1694]

Получив с помощью секретаря совета русской колонии в Финляндии А.Ю.Буша заветную визу на въезд во Францию и нансеновский паспорт сроком на шесть месяцев, Другов покинул Гельсингфорс в двадцатых числах июня 1930 г. По приезде в Париж он немедленно вступил в группу «Борьба», в одноименном журнале которой напечатал свою декларацию, от 7 августа, под символичным названием «Почему?». Отвечая на вопрос, почему он сражался с «золотопогонниками», Другов подчеркивал, что, как и весь народ, защищал вовсе не большевистскую диктатуру, а «республику и землю, завоеванную в революции»:

Я писал первое положение о ВЧК и составлял ее структуру, но та ВЧК, которую создавали мы в 1917 г., совсем не похожа на различные ЧК периода гражданской войны, а тем более ничего общего не имеет с ГПУ. ВЧК была создана взамен Военно-Рев<олюционного> Ком<ите>та как штаб борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. В состав ее входили только члены ВЦИК, свободно избранные народом.

За период до весны 1918 г. в ВЧК не было применено ни одного расстрела политического противника, да и права расстреливать ВЧК в то время не имела, и лишь после разгрома московских анархистов весной 1918 г., в момент обострения гражданской войны ВЧК перешла на методы кровавого террора.

В то время меня уже не было в составе ее, так как в момент разгрома анархистов я вышел из состава ВЧК с публичным протестом в газете «Анархия». Впоследствии к ЧК потянулись, главным образом, различные проходимцы и дегенераты, чтобы получить преимущества и власть над беззащитным народом. Это коммунистическое отребье изгадило революцией созданный орган, превратив его в кровавый застенок, где нередко агенты ЧК сводили свои личные счеты, расстреливая ни в чем неповинных людей.[1695]

Отвечая на другой вопрос, почему он бежал из СССР «под пулеметным огнем советских пограничников», Другов заявлял:

Потому что большевицкая диктатура превратила Россию в каторжную тюрьму. Обнищание и истощение народа доведено большевиками до такой степени, когда человек не только не видит радостей жизни, но и сама жизнь становится бессмыслицей. Если принять во внимание, что и душа человека в большевицком царстве испоганена отвратительнейшей атмосферой человеконенавистничества, подслеживания и доносительства, насильственным долблением вашего мозга в течение 12 лет безудержно, беспрерывно, ежеминутно и повсеместно идиотской политдемагогией партийных попугаев из профессиональных болтунов, то, если вы еще не сошли с ума, вы придете к решению: бежать, бежать скорей из этого ада, хотя бы при этом вас ждала смерть.

Другов писал, что, провалившись на идее мировой революции и построения социализма в одной стране, большевики окончательно растеряли свой авторитет, и для удержания власти им понадобилась «целая армия шпиков в России и за границей, колоссальный аппарат ГПУ»:

Терроризировав народ морально и физически, большевицкие самодержцы дошли до такой наглости, что объявили «контрреволюционными» лозунги, которые во всех революциях мира были элементарным требованием рабочего класса: свобода слова, печати, собраний, выборов, тайное голосование, свобода труда и торговли. Спрашивается, что же осталось от революции? Республика, но она превращена в диктатуру партии большевиков, а вернее — даже одного Сталина. Земля, но она отнята у крестьян под видом коллективизации. Фабрики и заводы, но они никогда и не принадлежали рабочим. На советских фабриках рабочие эксплуатируются еще больше, чем у частного хозяина…

Называя себя и своих товарищей «солдатами Великого Октября», у которых «воля к борьбе со сталинским самодержавием сильнее преград его охранников», Другов отмечал, что партийная верхушка «держится исключительно на могучем аппарате ГПУ, который, запустив свои бесчисленные корни во все слои населения, всасывает по этим артериям в резервуар сталинской власти смертоносный яд против всех живых элементов русского народа». Но группа «Борьба» знает, мол, нужное «противоядие», и Другов, обращаясь к неким, оставшимся-де в СССР, единомышленникам, заявлял:

Наши действия за рубежом, согласованные с вашей повседневной, неустанной организацией пролетарского актива и революционных элементов партии, комсомола и Красной армии, приведут нас к победе над тиранами русского народа.

Рвите корни ГПУ в народных массах! Сейте зерна революции в живую почву! Направляйте революционные ростки к единому центру нашей организации. На почве, удобренной разлагающимся режимом Сталина, мы вырастим могучее дерево народного величия, свободы и культуры.

Статья заканчивалась энергичным призывом:

Организуйтесь в двойки, в тройки, в пятерки, в группы. Ищите связи с нами. Шлите информацию. В решительный момент вы услышите наш боевой призыв!..

Под знаменем Октября, за Власть Советов, за демократию трудящихся, за Союз советских демократических республик, против диктатуры справа и слева! Организуйтесь![1696]

В статьях, которые публиковались в «Борьбе», Другов не щадил большевиков, упрекая их за «коварное предательство в отношении вчерашних братьев по борьбе», не пожелавших стать «холуями». Он писал, что, не ограничившись ликвидацией организаций анархистов, левых эсеров, максималистов и других своих недавних «попутчиков», вероломные главари большевизма «приступили к физическому истреблению личного состава этих революционных групп» и чистке собственных рядов от непокорных и бунтарских элементов «в угоду новому деспоту — Сталину». Но, уверял Другов, «близок час, когда народная стихия, руководимая идейными кругами партии, в связи со всеми истинно революционными группами, сохранившимися еще в подпольных организациях СССР, сметет сталинский навоз и вернет народу завоевания Октября на фоне Свободы и Культуры».[1697]

Другов не прерывал сотрудничество с журналом «Борьба» вплоть до его последнего номера[1698], а также публиковал фрагменты своих воспоминаний о чекистском прошлом[1699], которые, появившись впервые на страницах журнала «Иллюстрированная Россия», были перепечатаны некоторыми эмигрантскими газетами, в том числе рижским «Сегодня»’[1700] и нью-йоркским «Новым русским словом».

Другов сотрудничал и в издававшемся в Детройте анархистском журнале «Пробуждение», в котором увидели свет его очерки о событиях 1917 г. («выдержки из материала к подготовляемой мной книге о русской революции», — уточнял автор). Утверждая, будто «русский народ по природе своей и психологии анархичен», Другов считал, что «последняя революция в России была анархической революцией, хотя и не совсем созревшей», из-за чего, «так смело начатая и осуществленная», она «ускользнула от руководства анархистов, и свободолюбивый русский народ попал в новые тиски власти коммунистической партии». Но, призывая «не махать кулаками после драки» («откинуть естественную злобу к тем, кто коварно вырвал из наших рук победу и затем так подло расправился со своим временным попутчиком»), Другов настаивал на «изучении русской революции во всех ее деталях и мелочах», дабы «не повторить в дальнейшем сделанные ошибки».’[1701]

Хотя редакция «Иллюстрированной России» с удовлетворением отмечала, что Другов «покинул стан большевиков» и «переселился в цивилизованный мир, в Европу»[1702], - уже вскоре «раскаявшийся чекист»…покаялся, что променял «советскую» родину на «буржуазную» чужбину. В эмиграции Другову пришлось, видимо, несладко, о чем косвенно свидетельствует его последняя статья в журнале «Борьба», призывавшая всех, кто жаждет «красивой жизни», не искать ее «в готовом виде за морями, а бороться за действительную красивую жизнь у себя на родине». Хотя Другов уверял, будто покинул Россию «во имя борьбы за ее светлое будущее», и привычно клеймил «могильщика революции Сталина», по сути, это было признанием своего личного фиаско, ибо, предостерегая будущих отступников, автор задавался вопросом — «чего же достигают те, которые покидают СССР?» — и сам же с горьким разочарованием отвечал:

Без средств к жизни, часто без языка, советские беженцы, попадая в Европу, оказываются сразу же в ужасающих условиях, доводящих подчас людей до отчаяния. Нечего и говорить, что те, которые устремляются в Европу без особой необходимости, просто ради «красивой жизни», сразу же претерпевают разочарование и убеждаются, что ту «красивую жизнь», которую они видели на экране в СССР, они лишены возможности видеть в Европе даже в синема, так как не только не имеют средств для посещений кино, но забывают даже и о существовании зрелищ, объятые одной мыслью — найти какую угодно работу, чтобы получить кусок хлеба.

В СССР можно кормиться объедками в столовых, но в Европе даже эта возможность исключена; если бы даже представилась возможность проникнуть без денег в ресторан, то все равно поиски объедков оказались бы тщетными: европейский народ не тот, борьба за существование делает людей расчетливыми, скупыми и сухими. В европейском ресторане не считается зазорным подобрать куском хлеба крошки на тарелке, что и делает даже средний буржуа. Таким образом, если бы воробей захотел питаться объедками в европейском ресторане, он быстро издох бы с голода.

Кризис исключает всякую возможность найти работу в Европе, и таким образом советский беженец, попав во враждебную среду белой эмиграции и окруженный ненавистью и подозрением, без крова, часто и без документов, зажатый в тиски голода, нередко проклинает тот день, когда он увидел на советском экране буржуазный фильм, соблазнивший его на «красивую жизнь». В этот момент он не мечтает уже о «красивой жизни», а желает только одного — жизни хоть какой-нибудь, самой неприглядной.[1703]

Проклиная себя за легкомысленное решение бежать за границу, Другов вступил в переговоры с советским полпредством в Париже, предлагая «свои услуги для работы в пользу СССР»[1704]. Понятно, что его мучила тоска по родине, но как он мог надеяться на прощение — особенно после всех своих филиппик в адрес сталинского режима? И все-таки, получив лицемерное разрешение вернуться, Другов попрощался, как оказалось, навсегда, со своей юной, 18-летней, женой (они проживали в гостинице «Ново-Московская») и сел в поезд.

Но стоило неосторожному «возвращенцу» пересечь советско-польскую границу и оказаться 25 июля 1933 г. на станции Негорелое, как он был немедленно арестован. Следствие по его делу вел начальник 6-го отделения Контрразведывательного отдела ОГПУ Н.И.Демиденко, который уже 1 августа оформил постановление о привлечении Другова «в качестве обвиняемого по ст. 58/6 УК». Ему инкриминировали, что он, «нелегально перейдя в 1930 г. советско-финляндскую границу, сообщил финской политической полиции известные ему данные о работе ВЧК, выступил с провокационными заявлениями против органов Сов<етской> власти (ВЧК-ОГПУ), был связан с деятельностью иностранных разведок, коим сообщил имеющиеся у него данные об СССР (секретного порядка)»[1705].

Но в собственноручных показаниях, как будто напрочь забыв о своих недавних проклятьях в адрес сталинской тирании, Другов искал себе оправдание:

Уходя из СССР, имел ли я злобу к существующей системе? Конечно, нет.

Я был одним из строителей этой системы, за все это я рисковал жизнью и, если нужно будет, отдам еще жизнь за плоды Октябрьской революции.

Дело тут не в системе, а в окружавшей меня среде. Заели меня и не стало мне жизни, и вот налицо факт отчаяния, безумный и глупый акт. Любя свое Отечество таким, какое оно есть, и гордясь им, я покидаю его в трудный час капитального строительства. По форме это предательство, но ведь даже в мыслях я никогда, ни одного мгновения, не был предателем.

Наоборот, в первое мгновение, когда я вырвался из-под ослепляющих лучей прожекторов, оказался вне досягаемости советских пограничников, я обернулся последний раз в сторону советской границы и подумал: вот сила неодолимая, вот чего боятся враги СССР. Когда я был там, в самом организме, я не мог ощущать достаточно его силу и вот только теперь, со стороны, видно, как велика его мощь. А ведь это — наше дело, мое, и я был горд тем, что могу сказать: я — советский.

Не даром в финской политической полиции начальник раздраженно закричал на меня: «Так чего же вы пришли сюда, восхвалять мощь советской власти?» Его разозлили мои ответы на задаваемые мне вопросы. Так, он спросил меня: когда падут большевики? Я ему ответил, что не знаю таких сроков. Советская власть крепнет с каждым днем, а врагов становится все меньше и слабее они. «Но Красная Армия разбежится при первом столкновении с иностранной армией?» Я ему сказал, что наоборот, красноармеец — это не то, что солдат царской армии. Коммунисты не жалеют ни средств, ни сил, чтобы воспитать из красноармейца сознательного бойца, а не пешку тупоголовую. В техническом же отношении Красная Армия снабжена и обучена не хуже передовых армий, а если прибавить еще ко всему этому патриотизм, который породит интервенция, то последняя вряд ли может рассчитывать на успех.

Я с удовольствием рассматривал на стенах тюрьмы коммунистические надписи и эмблемы, сделанные заключенными, и сам я чувствовал себя коммунистом больше в капиталистической тюрьме, нежели в СССР. Когда в политической полиции кричали на меня, что я — агент ГПУ, я даже в душе гордился, что заслуживаю такое название и временами мне казалось, что я — и на самом деле агент ГПУ, так мне приятно было наблюдать, какой страх и злобу вызывает учреждение, которое я вправе называть своим детищем или, во всяком случае, приходящимся мне как-то сродни.

Тщательная подготовка побега, белая простыня, которой я замаскировался, и два маузера за поясом — все это результат моей склонности к авантюризму, а еще вернее — к приключенчеству. Я и сам не отдавал себе отчет, какой важный акт я совершаю в этот момент и какому риску себя подвергаю. Ряд сплошных глупостей. Точно затмение разума произошло, и я не сознавал своих поступков.[1706]

Другова приговорили к расстрелу 13 октября 1933 г.[1707] Наверно он вспоминал, как почти четверть века назад, осужденный царским судом к повешению, томился в каземате смертников и как ликовал, узнав о помиловании. Но большевистская власть не отличалась милосердием и ничего не прощала! Переведенный 21 ноября в тюремную одиночку Бутырского изолятора, один из создателей ВЧК был казнен 23 февраля 1934 г.[1708]

Лето 1930 г. началось не только с череды измен высокопоставленных советских чиновников, но и с публичной констатации существования проблемы невозвращенчества с главной партийной трибуны. Выступая 27 июня с политическим отчетом ЦК ВКП(б) перед делегатами ее очередного съезда, Сталин пренебрежительно бросил в адрес отступников:

Сталинские «жернова» будут действительно работать методично и безжалостно, из-за чего многие из присутствовавших на съезде «крепких» большевиков окажутся вскоре перемолотыми в «лагерную пыль» или, по большей части, расстрелянными, а невозвращенцы спасут жизнь, если не себе, то, по крайней мере, разделившим с ними изгнание женам и детям…

Более подробно об «изменниках» говорил на съезде председатель ЦКК Орджоникидзе, заявивший, что кадровый состав Наркомата внешней и внутренней торговли СССР — «один из худших», но «особенно тревожным» является положение в загранучреждениях:

Мы, по директиве ЦК, разработали план реорганизации заграничного торгового аппарата; реорганизация привела к тому, что мы сократили этот аппарат почти наполовину. Из 2 500 человек осталось 1 400, сокращено было 41,6 %.

Но дело не только в этом, товарищи. Если наш аппарат здесь, внутри Союза, находится под наблюдением нашей партии, если здесь мы имеем такой орган, как наше ОГПУ, и ряд контрольных органов, то за границей мы всего этого лишены и поэтому, казалось бы, что в заграничном аппарате надо иметь самых стойких, самых выдержанных работников, как коммунистов, так и беспартийных. К сожалению, очень часто оказывается, что там мы имеем порядочную шваль.

Достаточно вам сказать, что мы имеем за 1926 г. невозвращенцев 38 человек, за 1927 г. — 26 человек, за 1928 г. — 32 человека, за 1929 г. — 65 человек, за 1930 г. — 43 человека пока, за первое полугодие. Вы думаете товарищи, что это только одни беспартийные? Нет, к стыду нашему, тут есть и партийные. Только за 1929 г. партийных не вернулось обратно 10 человек, за этот год отказалось вернуться еще несколько человек.

Кто они такие, могут спросить, вот эти коммунисты, которые не вернулись? Может быть, это — люди, которые вчера пришли в партию, и поэтому партия, посылая их, сама ошиблась?

Вот возьмите: Миллер-Малис, представитель Хлебопродукта в Германии, член ВКП(б) с 1906 г. (Голос: Это липовый стаж.) Командирован из СССР в 1925 г. Вот этот прохвост остался там, украл у нас порядочное количество денег и живет себе преспокойно.

Другой, Этвейн, член ВКП(б), командированный из СССР в 1926 г., бывший член правления «Дерутра». На предложение комиссии т. Ройзенмана вернуться в СССР отказался и после ухода с работы открыл в Гамбурге шоколадную фабрику.

Церер, член ВКП(б) с 1918 г., за границу был командирован в 1926 г., работал в торгпредстве на должности заведующего фотокиноотделом, тоже отказался вернуться, украл значительную сумму денег и открыл свое дело.

Достаточно и этих, не буду перечислять дальше. О чем это говорит? Это говорит о том, что в той обстановке, в обстановке буржуазной, разлагающей, отдельные коммунисты гибнут там. Некоторые это объясняют таким образом: «Ну вот, видите ли, остались, ушли, потому что контроль придирается. Ройзенман виноват». Я думаю, что и т. Ройзенман, и РКИ, и все мы виноваты в том, что вовремя их оттуда не убрали. (Голоса: Правильно. Аплодисменты.)

Были такие господа, всякие Шухгалтеры, которые обворовывали нас, хотя считались там как будто самыми верными людьми. Несмотря на крики т. Ройзенмана, что они — предатели, их вовремя не убрали, а затем они уходили и становились там миллионерами на ворованные у нас деньги.

Посмотрите, как мы нянчимся иногда с этой дрянью. В Лондоне сотрудников кооперации, отказавшихся вернуться в Союз, не только не выгнали, не только не бойкотировали, а с ними повели разговоры о мирной ликвидации дела.

Степанову, сотруднику Центросоюза, выплачено выходного пособия за шесть месяцев 480 английских фунтов, или 4 800 руб. валютой.

Фину и Яркову, сотрудникам Сельскосоюза, уплачено за десять месяцев по 120 английских фунтов, или по 12 000 руб. В дополнение к этому безобразию указанным Фину и Яркову за подписью председателя Сельскосоюза в Лондоне т. Лашевича было послано письмо от 21 февраля следующего содержания:

«Милостивый государь, мы подтверждаем получение Вашего письма от 19 февраля с.г., в котором Вы сообщаете об отказе от звания директора и от других должностей в нашем Обществе. Приняв к сведению Ваш отказ, мы имеем удовольствие выразить Вам благодарность за прошлые услуги, оказанные Обществу в качестве директора и секретаря, и подтверждаем, что Вы всегда добросовестно выполняли Ваши обязанности, так что мы всегда были Вами довольны. Правление сожалеет, что по причинам личного характера Вы решили отказаться от работы в нашем Обществе. Преданный Вам, А.Лашевич».

(Шум, смех, движение в зале: А кто этот Лашевич? А что с ним сделали?)

Лашевича отлупили как следует.[1710] Но дело в чем? Мало того, что деньги заплатили этой дряни, — еще им дают похвальные листы от нашей кооперации.

Ну-ка, ты теперь попробуй тронь его, он тебе вытащит этот документ. Вот тако

во, в двух словах, положение нашего торгового аппарата за границей.[1711]

Таким образом вся проблема невозвращенчества сводилась у Орджоникидзе к вопросу о разложившихся советских чиновниках-казнокрадах, которых нужно поскорее «вымести» из заграничного аппарата, заменив «самыми лучшими, преданнейшими, выдержанными» кадрами и «рабочими от станка», способными «устоять против соблазна буржуазного “порядка”».[1712]

Но, комментируя речи съездовских ораторов, редакция журнала «Борьба» гордо заявляла:

Сталинские молодцы пытались обливать нас грязными помоями. Но этого мало: они пытались скрыть от партийного съезда нашу партийную установку, пытались обезличить нас, смешать нас в кучу с кем попало, лишь бы скрыть эту установку от той части правой оппозиции, которая, становясь на платформу революционной борьбы с самодержавием Сталина и его фантастически преступной троцкистской программой, начинает связываться с нами как со своим заграничным центром.[1713]

А газета “Vorwarts” («Вперед»), орган Социал-демократической партии Германии, с иронией замечала, что у Орджоникидзе хватило ума назвать хотя бы несколько имен невозвращенцев, но, проявив «большую сдержанность», он умолчал о таких выдающихся представителях «третьей эмиграции», как Агабеков, Беседовский, Дмитриевский, Крюков-Ангарский, Соболев и Шейнман. «Он не указал, — злорадствовала газета, — что беспартийные уступают последнее время первенство коммунистам и это, конечно, симптоматично».[1714]

Неудивительно, что о невозвращенцах слагали даже частушки:

Действительно, об идейных невозвращенцах — противниках сталинского режима, названных главным съездовским докладчиком, ни Орджоникидзе, ни другие члены ЦКК — Беленький, Ройзенман и Ярославский — не проронили ни слова. Тем более, что и в справке «Несколько примеров о невозвращенцах, бывших членах ВКП(б)», направленной 6 июня 1930 г. помощником начальника ИНО ОГПУ М.С.Горбом в ЦКК (в дополнение к ранее посланной «Справке о количестве невозвращенцев по годам»), давалась краткая информация всего лишь о восьми из них, а именно: заведующем транспортным отделом парижского торгпредства Б.Г.Зуле (якобы «взяточнике»!), директоре лондонского «Аркоса» Г.А.Соломоне (покинувшем службу еще в 1923 г.) и «мошенниках», трудившихся в советских учреждениях в Германии, — А.М.Миллере-Малисе, Э.Я.Церере с его «компаньонами» М.И.Рониным и Г.Э.Шпильманом и мало кому известных Э.О.Ранке и Ф.Я.Этвейне.

Эрнест Оттович Ранке, родившийся в 1881 г., окончил сельскохозяйственное училище, но еще в 1903 г. вступил в латышскую социал-демократическую организацию, в 1908 г. сидел в Рижским централе и, сосланный в Сибирь, работал в союзе маслодельных заводов в Омске. Во время гражданской войны Ранке переквалифицировался в чекисты, а потом служил в рижском торгпредстве, из которого был отозван в апреле 1924 г. по требованию «комиссии Фомина». Недолгое время Ранке трудился бухгалтером в финансово-счетном управлении Наркомата внешней торговли[1716] и заместителем заведующего товарным отделом в московской конторе Среднеазиатского банка. Но уже в сентябре 1925 г. «старого специалиста по маслу»[1717] назначили представителем общества «Хлебопродукт» в Дании, откуда вскоре перевели бракером в отделение торгпредства в Гамбурге. Вновь откомандированный в Москву в середине 1927 г., Ранке предпочел невозвращенчество: до июля 1929 г. он торговал маслом в Риге, а затем поселился на хуторе у родных своей жены в Цивинской волости Вендепского уезда. ОГПУ утверждало, что «установлена связь Ранке с латвийской охранкой»[1718], но лишь 3 июня 1930 г. он был исключен из ВКП(б) по решению тройки Партколлегии ЦКК в составе И.И.Короткова, Г.С.Мороза и П.И.Вишняковой[1719].

Рабочий-металлист Фридрих Яковлевич Этвейн, родившийся в 1889 г. в Риге в семье кузнеца, окончил ремесленное училище и во время первой мировой войны служил нестроевым в 6-м Латышском стрелковом полку. Вступив в партию в июле 1917 г., Этвейн состоял членом коллегии Наркомата продовольствия Латвийской советской республики и заместителем ее консула в Одессе, членом коллегии губпродкомитета в Николаеве и начальником управления снабжения транспортников в Наркомпроде Украины. Направленный на заграничную работу еще в ноябре 1921 г., Этвейн заведовал отделением торгпредства в Данциге, откуда в 1924 г. его перевели в Гамбург, включив в правление «Русско-германского транспортного и складочного общества “Дерутра”».

Но, хотя, проходя «чистку», Этвейн заявил, что является большевиком фактически с 1905 г., проверочная комиссия посчитала его «политически весьма невежественным», а «данные о его прошлом — весьма сомнительными», ибо он «за все время ни разу не подвергался репрессиям со стороны царского правительства». [1720] Поэтому уже 26 февраля 1925 г. Этвейн был исключен из РКП(б) «как совершенно разложившийся, ничего общего с партией не имеющий, не знающий элементарных основ партии и как поддерживающий личную связь с мелкобуржуазной средой».[1721] Этвейн апеллировал к Центральной проверочной комиссии при Партколлегии ЦКК, но это не помогло.[1722] Хотя его оставили в правлении «Дерутры», в 1929 г. Этвейн отверг «предложение комиссии тов. Ройзенмана вернуться в СССР» и, по сведениям ОГПУ, вместе со своим зятем ЛЛ.Ферберовым — тоже невозвращенцем, открыл в Гамбурге «шоколадную фабрику»![1723]

Накануне партсъезда Орджоникидзе снабдили также «Списком сотрудников торговых учреждений СССР за границей — членов ВКП(б), отказавшихся ехать в СССР за период с 1 октября 1928 г. по 1 января 1930 г.». Составленный по странам, в которых служили невозвращенцы, но весьма небрежно, список включал следующих лиц: по Англии — Г.А.Соломон; по Германии -

А.Баарс, С.А.Брагин-Брянцев, Э.И.Гедальке, И.К.Коплевский, П.М.Петров, Э.О.Ранке, М.И.Ронин, А.А.Торгонский, Э.Я.Церер, Ф.Я.Этвейн; по Китаю — З.А.Раскин; по Персии — Ш.А.Абдулин; по Польше — Ф.П.Шкудлярек, по США — Т.Я.Махниковский, по Турции — А.А.Буданцев, И.М.Ибрагимов; по Франции — Б.Г.Зуль, А.Л.Каплер; по Эстонии — Б.М.Дженсон. Поскольку о судьбах большинства из перечисленных лиц уже подробно рассказывалось, стоит уделить несколько слов и остальным.

Вошедший в историю социалистического и коммунистического движения в Индонезии, Адольф Бааре (Baars) родился 20 апреля 1892 г. в Амстердаме в семье огранщика алмазов и, окончив в 1914 г. Делфтский технический университет, вместе с женой-врачом уехал в Голландскую Ост-Индию на остров Ява. С февраля 1915 г. Бааре служил в Бандунге и Батавии (тогдашнее название Джакарты) на государственной железной дороге, а затем, перебравшись в конце декабря в Сурабая, где размещалась главная база голландского военно-морского флота, устроился преподавателем в средней технической школе имени королевы Эммы.

Но, так как еще в 1913 г. Бааре вступил в нидерландскую Социал-демократическую рабочую партию, на Яве он возглавил левое крыло Индийской социал-демократической ассоциации, а в октябре 1915 г. стал и главным редактором ее центрального органа — журнала “Het Vrije Woord” («Слова свободы»). Хорошо освоив малайский язык, Бааре организовал в 1917 г. первую индонезийскую социалистическую группу. Он выпускал ее газету “Soeara Merdika” («Свободный голос») и, уволенный в октябре из школы, редактировал журнал “Soeara Ra’jat” («Голос народа»), оставаясь председателем Индийской социал-демократической ассоциации до своего отъезда на родину в феврале 1919 г. Но уже в марте 1920 г. Бааре вернулся на Яву и, обосновавшись в портовом Семаранге, подготовил открывшийся в мае съезд местных социалистов, переименовавших свою организацию в Индийскую коммунистическую ассоциацию, которая с 1924 г. называлась Коммунистической партией Индонезии.[1724]

Понятно, что голландские власти посчитали инженера «большевистским агентом», и, высланный в мае 1921 г. из колониальных владений королевства, Бааре вместе со своей новой подругой (17-летней уроженкой Явы, ибо с первой женой, оставшейся в Европе с двумя их детьми, развелся) направился через Китай в Россию[1725], дабы поучаствовать в строительство первого в мире «социалистического» государства. Переведенный в 1922 г. в РКП(б), Бааре заведовал техническим бюро Автономной индустриальной колонии «Кузбасс», члены которой, иностранные рабочие и техники, получили в свое управление Кемеровский рудник и строящийся коксохимический завод, пообещав создать из них «образцовые» предприятия. Но, хотя «колонисты» трудились в крайне непривычных для них суровых условиях, русские не доверяли чужакам: так, пытаясь в ноябре выселить «подозрительного» голландца из «барака № 86», милиция едва не арестовала его за «контрреволюционные выражения».[1726]

Направленный в январе 1923 г. «в служебную командировку по делам АИК», Бааре служил в ее представительстве в Берлине, ведая приемкой и отправкой в Россию горно-шахтного, электрического и прочего оборудования. Но в мае 1924 г. инженер вернулся в Сибирь (где тогда же умер его грудной сын), и, работая консультантом при правлении и опять заведующим техническим бюро АИК «Кузбасс», 4 октября 1925 г. в очередной раз стал отцом: хотя дочка появилась на свет в Амстердаме, ей дали русское имя — Маша. В 1926 г. Бааре снова выезжал в Берлин, а после расторжения договора с «колонистами» налаживал доменные печи в Донбассе: младшая его дочь Люси родилась в Сталино, нынешнем Донецке, 27 августа 1927 г. Но, вновь командированный осенью в Германию, Бааре предпочел не возвращаться в СССР, и 21 декабря помощник начальника ИНО ОГПУ А.В.Логинов запрашивал ИККИ:

Просим сообщить могущие быть у Вас сведения о голландском подданном инженере Адольфе Бернардовиче Баарсе.

Упоминаемый Бааре до отъезда за границу в ноябре с.г. служил в Сталинском комбинате «Югостали». Бааре числился членом ВКП со стажем с 1915 г… В случае наличия каких-либо анкет или его личного дела просим прислать копии таковых.[1727]’

Хотя ОГПУ объявило Баарса «взяточником и шпионом»[1728], вряд ли это соответствовало действительности, но жизнь в СССР превратила его в убежденного антикоммуниста, и своими впечатлениями о советских реалиях он поделился на страницах одной из либеральных газет, издававшихся в Роттердаме.[1729]

С 1931 г. Бааре работал в Нидерландском экономическом институте, а в 1934 г. снова развелся: на этот раз дочери остались с ним. Получив в 1937 г. степень доктора технических наук, Бааре служил в «Международном торговом консорциуме» (“Internationaal Handels Consortium”), по делам которого выезжал в длительные командировки в США и Мексику. В 1942 г. он, еврей, находился какое-то время в нацистской Германии, но, вернувшись на родину, в конце 1943 г. перешел на нелегальное положение. Арестованный и депортированный в Освенцим, инженер Бааре погиб там 6 марта 1944 г.[1730]

Еще один невозвращенец, Тадеуш Янович Махниковский (Machnikows-ki), родившийся в 1890 г. в Люблине, механик, бывший анархист, член РКП(б) с 1919 г., после гражданской войны трудился старшим инструк-тором Юго-Восточного промбюро ВСНХ[1731]. Рекомендуя его в июле 1925 г.

В.3.Турову, уполномоченный Наркомата по военным и морским делам при НКВТ К.А.Макошин писал:

Тов. Махниковский долго жил за границей, знает пять языков, знает моторное дело, имеет в этом 8-летний американский стаж, знает американский машиностроительный и моторный рынок и занимал также ответственные технические должности в России. Кроме того, он имеет большой подпольный и административный опыт.[1732]

Махниковский входил в правление смешанного общества «Аламерико» (“Allied American Corporation”), но конфликтовал с коллегой С.Г.Месхи, которого обвинял в злоупотреблениях и чуть ли не жульничестве, что подтвердить тогда, впрочем, не удалось.[1733] С сентября 1925 г. Махниковский служил также в «специальном» отделе «Амторга», выполняя секретные заказы военного ведомства и отвечая за покупку авиамоторов. Но, когда речь зашла о возвращении в Москву, он, как говорили на совещании в орграспреде ЦК в октябре 1927 г., «поехать в СССР отказался и открыл свою лавочку… Оказался просто сволочью».[1734] Кстати, непонятно, почему ОГПУ включило Махни-ковского в список «членов ВКП(б), отказавшихся ехать в СССР за период с 1 октября 1928 г.»?

Но «великая депрессия» сыграла с невозвращенцем злую шутку, и его нью-йоркская «лавочка» прогорела. В донесениях ИНО ОГПУ не без иронии сообщалось, что «авантюрист» Махниковский, который, мол, «сознательно закупал для СССР негодные моторы», а затем «в течение ряда лет использовался иностранными разведками, в том числе польской», «в настоящее время не имеет ангажемент и впал в ничтожество»![1735] В январе 1932 г., рассчитывая на прощение за прошлые заслуги, Махниковский обратился через «Амторг» в Москву с просьбой о разрешении вернуться в СССР. Но родина встретила его неласково: уже 20 апреля Махниковский был арестован по обвинению в «шпионаже», 14 августа приговорен к смертной казни, а 10 октября расстрелян.

Не менее печальная судьба ожидала Зиновия Александровича Раскина, который родился 16 мая 1904 г. в Самаре, в 1918 г. вступил в РКП(б), а после гражданской войны получил высшее экономическое образование. Командированный в октябре 1925 г. в Харбин для службы в консульстве, Раскин был назначен в 1927 г. директором конторы акционерного общества «Шерсть» в Чугучаке. Но, хотя проверявший ее заместитель начальника сырьевого управления Наркомторга СССР обнаружил ряд «преступлений» Раскина и настаивал на задержании его в Москве, куда он выехал тогда по служебным делам, консул СССР в Чугучаке П.Ю.Боровой ходатайствовал о скорейшем возвращении директора к месту службы.[1736]

Аналогичного мнения придерживалась и коммунистическая фракция правления общества «Шерсть», которая, заслушав 17 января 1929 г. доклад о работе своего отделения в Чугучаке, признала «проводимую т. Раскиным политическую линию правильной» и 3 февраля постановила: «Заявление т. Раскина об освобождении его от работы в Западном Китае отклонить и просить т. Раскина поехать еще на один год. Сообщить об этом в БЗЯ ЦК ВКП(б), так как в настоящих условиях уход т. Раскина считать хозяйственно весьма нецелесообразным». Ему предлагалось «закрепить хорошие взаимоотношения с китайской администрацией, не допуская никаких поводов к их осложнению», а в случае разногласий с местным торговым агентом СССР выносить их на рассмотрение парторганизации или немедленно апеллировать к правлению общества в Москве.[1737]

Уже в июле 1929 г. бюро ячейки в Чугучаке характеризовало Раскина как партийца, который «политически развит хорошо, активен, настойчив» и, хотя «груб в обращении с товарищами и сотрудниками, замечен в создании склоки и нездоровой атмосферы среди землячества», «занимаемой должности как хозяйственник соответствует»[1738]. Но всего два месяца спустя, 28 сентября, Раскин был исключен из ВКП(б) за «разложение», а консул Боровой, которому предписывалось под каким-нибудь предлогом отправить директора в СССР, «уклонился» от выполнения неприятного поручения и даже намеренно уехал из Чугучака.[1739] Встретив Раскина по дороге, Боровой, вопреки решению ячейки, сообщил приятелю о снятии его с работы, и 3 октября тот…«перешел в белогвардейский лагерь», поселившись в Урумчи «под охраной китайских солдат».[1740]

Но, поскольку НКИД потребовал выдачи невозвращенца как уголовного преступника, в конце концов он попал в руки чекистов. Арестованный 2 марта и осужденный 14 сентября 1932 г. к 10 годам заключения, Раскин отбывал его с конца августа 1933 г. в Сиблаге, а с 1935 г. — в Норильлаге, где и был расстрелян по обвинению в «контрреволюционной агитации» 20 октября 1937 г.

Меньше сведений об Иосифе Константиновиче Коплевском: выходец из крестьян, он родился в 1877 г. в Ковенской губернии и, работая «техником-строителем», в 1905 г. стал большевиком. Политэмигрант в 1908–1914 гг., Коплевский служил в Красной Армии и, оказавшись в 1920 г. в Германии как интернированный, был принят на службу в берлинское торгпредство, в котором заведовал «отделом хлебных образцов». Но в феврале 1925 г. проверочная комиссия посчитала, что пребывание Коплевского за границей чересчур затянулось, и, ссылаясь на отсутствие у него «единого партбилета», предложила ему «немедленно выехать в СССР и там подвергнуться проверке»?[1741]Коплевский апеллировал к Центральной проверочной комиссии и, когда та, 3 апреля, подтвердила решение «проверкома», от возвращения в Москву уклонился и был уволен. [1742] Учитывая, что он «скрылся и местонахождение его неизвестно», секретариат ЦКК еще в январе 1926 г. постановил: «Считать Коплевского И.К. вне партии, о чем опубликовать в печати».[1743] Почему ИНО ОГПУ включило его и А.А.Торгонского[1744] в список невозвращенцев, ставших таковыми с октября 1928 г., - тоже непонятно.

Еще один невозвращенец, старший счетовод парижского торгпредства Абрам Львович Каплер, родился 3 декабря 1879 г. в Опатове Радомской губернии Царства Польского, где окончил экстерном семь классов гимназии. Член ЦК «Южнорусской группы учащихся средних школ», готовившей молодежь к «пропаганде идей научного социализма», Каплер вступил в РСДРП еще в 1903 г. и работал в ее комитете в Мелитополе. В 1905–1906 гг. он вел пропаганду в войсках и входил в руководство военно-революционной организации в Варшаве, но был арестован и, отсидев полгода в тюрьме, бежал за границу. Поселившись в Париже в июле 1907 г., Каплер вскоре примкнул к группе «большевиков-партийцев», обвинявшихся ленинцами в «примиренчестве», а в 1914 г. стал членом Французской соцпартии. Но, хотя в начале мировой войны Каплер перешел «на точку зрения Ленина», а позже был принят во Французскую компартию, он так не вернулся на родину. Окончив еще в 1911 г. бухгалтерские курсы, Каплер служил по специальности на кирпичном и стекольном заводах, с августа 1926 г. — в торгпредстве, но, когда в 1929 г. ему сообщили об откомандировании в СССР, выбрал невозвращенчество.[1745]’ Каплер скончался в Париже 20 марта 1964 г., оставив воспоминания, написанные на французском языке, с упоминанием Ленина, Зиновьева, Сталина и Троцкого.[1746]

Вообще на партсъезде, за исключением Сталина и Орджоникидзе, все ораторы, упоминавшие о невозвращенцах, были крайне лаконичны, и, например, Ярославский лишь скупо заметил: «Отдельные люди нам изменяют, подвергаясь влиянию буржуазной обстановки, влиянию буржуазных соблазнов, подкупаемые и развращаемые»[1747]. Даже эмоциональный Ройзенман ограничился только короткой репликой о том, что, мол, в 1920–1922 гг. за границу посылали «много таких элементов, которые скоро разложились в капиталистическом окружении или оказались скрытыми белыми, которые назад не возвратились», а «случаи измены, разложения и предательства имеются и до последнего времени».[1748]

На съезде больше говорили об итогах чистки загранучреждений в Берлине, Варшаве, Вене, Гамбурге, Генуе, Лондоне, Париже и Праге, где, помимо сотен работников, откомандированных в СССР, 4 % партийцев были исключены из ВКП(б). Подробнее на этом вопросе остановился член ЦКК и руководитель заграничной инспекции НК РКИ СССР З.М.Беленький, который заявил: Сейчас, по проведенной неофициальной чистке советского аппарата за границей, мы имеем такую картину, когда в Лондоне из проверенных 400 беспартийных работников пришлось немедленно снять с работы 106 человек. По Берлину из количества проверенных 157 человек снято, как совершенно непригодных и подозрительных, недопустимых для дальнейшей работы за границей, 57 человек. Примерно 30–35 % аппарата должно быть снято как люди либо вообще чуждые нам, либо изжившие себя, либо неприспособленные для теперешней работы и теперешних темпов.

Мы имеем картинку, когда в Лондоне, в нашей лесной организации, — а лесоэкспорт составляет одну из крупнейших наших статей, — до самого последнего времени работали старые архангельские заводчики. Разве этот кадр способен осуществить наш лесоэкспорт в условиях жесточайшей конкуренции с капиталистическими странами? Мы имеем значительную засоренность среди беспартийного состава, мы имеем и людей, которые явно связаны с белогвардейскими организациями, с белогвардейскими фирмами, с капиталистическими фирмами и т. д. Этот кадр является силой, срывающей наше строительство, а не помогающей нам.

Партийная чистка также показала, что и среди партийцев за границей у нас не все благополучно. Партийная чистка показала необходимость снятия с заграничной работы примерно 35 % партийцев. Мы имеем целый ряд фактов, когда партийцы, так же как и в ряде наших трестов, о чем говорил т. Серго, оказались теми людьми, которые смотрели в рот отдельным специалистам, сами дела не изучали, оказывались придатком к аппарату и в результате для них предательство этих специалистов являлось какой-то неожиданностью, как снег на голову.

Люди сидели вместе со специалистами ряд лет и не замечали, с кем работают. Один из ответственных руководителей нашей организации в Париже просидел 5 лет в аппарате, в котором было всего 12 человек, и был крайне удивлен, когда на пятом году один из ближайших специалистов предал нас. Пять лет с ним вместе сидел и был крайне удивлен предательству.[1749]

Многие из тех, которые проглядели невозвращенцев, лишились своих должностей и были привлечены к партийной ответственности. Например, торгпреду СССР во Франции Н.Г.Туманову инкриминировалось «непринятие своевременных мер, несмотря на директивы центральных органов и указания отдельных членов партии на месте, к очищению аппарата парижского торгпредства от негодных и вредивших делу работников, значительная часть которых впоследствии отказалась возвратиться в СССР». Но, если в марте 1930 г. проверочная комиссия ограничилась указанием торгпреду «на недостаточное принятие мер в борьбе с беседовщиной», то в марте 1931 г. Партколлегия ЦКК объявила ему строгий выговор, посчитав также «нецелесообразным посылку т. Туманова на заграничную работу», ибо он, мол, «совершенно небрежно отнесся как к подбору работников за границей, так и к выполнению постановления комиссии т. Ройзенмана по чистке сотрудников».[1750]

Аналогичная участь постигла и ответственного секретаря парижского «землячества», бывшую заведующую организационным подотделом работниц ЦК ВКП(б), А.Н.Фогель: еще в марте 1930 г. ей указали «на нетактичные поступки — общение с эсеркой, отказавшейся ехать в Союз», а в сентябре объявили строгий выговор, запретив работу за границей, за то, что она «не только не боролась с формами разложения среди партийцев, но и относилась несерьезно к заявлениям членов партии, предостерегавших о нечистоплотных поступках Сосенко (впоследствии невозвращенца), поддерживала связь с невозвращенцами (Виноградовой)».[1751] Хотя Фогель назначили ответственным референтом Международного женского секретариата ИККИ, уже в декабре 1931 г. — в связи с подтверждением обвинения, что она «при помощи невозвращенца Ротенберга, якобы ее родственника, пересылала в СССР посылки с продукцией фабриканта Коти[1752]», которая «рабочими-коммунистами бойкотируется», — ЦКК признала «нецелесообразным использование т. Фогель на работе в Коминтерне».[1753]

Строгие взыскания были наложены и на всех тех, кто поддерживал добрые отношения с перебежавшим к китайцам директором конторы акционерного общества «Шерсть» З.А.Раскиным. Так, покровительствовавший ему консул СССР в Чугучаке, бывший секретарь Восточного секретариата ИККИ, П.Ю.Боровой поплатился строгим выговором с предупреждением и трехлетним запретом на работу за границей.[1754] Так же был наказан заместитель Раскина, неоднократно посещавший его с целью склонить к возвращению в СССР,

С.Т.Кулагин, которому ЦКК инкриминировала «недостойное для члена партии поведение»: он не только «не принял мер к выявлению преступлений бывшего директора конторы Раскина (перешедшего на сторону китайцев), но и продолжал вести работу по указанию последнего».[1755] Строгий выговор с трехлетним запретом на службу за границей получил и временный торговый агент СССР в Чугучаке В.И.Шавлинский.[1756] Примеры наложения партийных взысканий на тех, кто проморгал «изменников», можно продолжить…

Поскольку ряды невозвращенцев регулярно пополнялись за счет «разложившихся» коммунистов, а БЗЯ явно не справлялось с задачей по идейному «воспитанию» их в духе преданности «генеральной линии», 30 июля Политбюро вынесло секретное постановление:

1. Бюро заграничных ячеек упразднить.[1757]

2. Дела бюро заграничных ячеек и дальнейшее руководство их работой поручить сектору заграничных кадров Распредотдела ЦК.

3. Поручить Распредотделу ЦК пересмотреть существующую инструкцию о работе заграничных ячеек и соответствующие директивы ведомств (НКИД, НКТорга) для упрощения этих инструкций, безусловно сохраняя конспиративность в работе заграничных ячеек (в частности, обязательное обозначение ячейки «кассой взаимопомощи», секретаря ячейки «председателем» и т. д.).[1758]

Партийный съезд еще не закончился, как произошел очередной громкий скандал: в ряды невозвращенцев перешел директор смешанного акционерного общества «Русавсторг», член ВКП(б) с 1918 г., Иван Петрович Самойлов. Выходец из крестьян, сын ломового извозчика, он родился в 1892 г., окончил школу при Александровском учительском институте, бухгалтерские курсы и почти три года учился на экономическом факультете Высших коммерческих курсов в Петрограде. До революции Самойлов трудился бухгалтером в столичных фирмах, и, избранный в декабре 1917 г. председателем районного правления общегородского профсоюза лиц, занятых конторским трудом, с января 1918 г. служил на Металлическом заводе. Но в мае Самойлов подался в Пятигорск, где, устроившись бухгалтером на колбасный завод, в ноябре записался в большевики, а в январе 1919 г. вступил в Красную Армию.

Впрочем, в рядовых Самойлов проходил недолго и уже в сентябре «окопался» в политотделе 11-й армии, в котором последовательно занимал «конторские» должности ответственного инструктора, начальника учетно-распределительного подотдела, начальника учетно-информационного отдела, помощника начальника политической агентуры и т. д., удостоившись даже награждения «золотыми часами». В 1922 г. из Отдельной Кавказской армии его перевели в Политуправление при Реввоенсовете Республики, где Самойлов, числясь сначала помощником начальника информационного отдела, с сентября 1923 г. временно исполнял должность начальника учетно-мобилизационного отдела, а потом служил заместителем начальника учетно-распределительного отдела.[1759]

В тогдашней характеристике Самойлова отмечалось, что он инициативен, «настойчив», «владеет собой», в группировках и уклонах от большевизма не замечен, обладает «марксистской складкой ума», «большими административными способностями» и, что немаловажно, «три года работает в учраспредах»![1760] Но армию сокращали, и в сентябре 1924 г. замнаркома внешней торговли В.А.Аванесов обратился в ЦК: «Ввиду необходимости усиления финансово-счетного аппарата Наркомвнешторга коммунистами просим откомандировать в наше распоряжение для ответственной работы в Финансово-Счетном управлении тов. Самойлова И.П.».[1761]

Уволенный Политуправлением в «бессрочный отпуск», Самойлов начал свою карьеру в НКВТ со скромной должности помощника начальника отчетно-сметного отдела, но уже в октябре был командирован в Польшу для проверки бухгалтерской отчетности в варшавской конторе акционерного общества «Дава-Бритополь».[1762] В последующие несколько лет он состоял членом ревизионных комиссий в обществах «Русавсторг» и «Русперссахар», председателем ревизионной комиссии общества «Льноторг», членом правления и ликвидационной комиссии общества «Аламерико», кандидатом в члены ликвидационной комиссии общества «Ауфбау». Так Самойлов «дорос» до заместителя главного бухгалтера Наркомата внешней и внутренней торговли СССР, а в конце 1925 г. вновь отправился за границу для обследования деятельности финансово-счетных отделов торгпредств в Латвии, Германии, Австрии и Италии?[1763]

Поскольку же в ноябре 1926 г. Наркомторг возбудил ходатайство о назначении Самойлова членом правления «Русско-австрийского торгово-промышленного акционерного общества», в январе 1927 г. тот обосновался в Вене. Но более чем трехлетнее благоденствие за границей в качестве директора «Русавсторга» было нарушено решением безжалостного «проверкома»: 28 марта 1930 г. Самойлова исключили из ВКП(б) «как разложившегося и чуждого партии»! Его обвинили в том, что он «политически безграмотен, в работе ячейки активно не участвовал», старался приуменьшить сумму своего фактического заработка («в анкете зарплату указал в 192 американских доллара, получая фактически 275») и «пользовался для личных целей автомобилем от фирмы “Штейр”».[1764]

В апреле, закончив работу по ликвидации «Русавсторга», Самойлов выехал в Берлин, имея на руках 13,5 тыс. долларов, которые ему надлежало перевести на счет торгпредства, и неожиданно…пропал из вида начальства, что позже объяснял своей болезнью. Не получив ожидаемых денег, берлинское торгпредство уведомило об этом венское, которое «по проверке бумаг констатировало, что Самойлов совершил присвоение, и сообщило об этом в ПОЛИЦИЮ».[1765]Но, как сетовал член ЦКК Г.М.Стрельцов, хотя решение «проверкома» об исключении Самойлова из партии утвердили в Москве еще 15 мая, он «не был своевременно снят с работы в “Русавсторге”, отозван в СССР и лишен права подписи на денежных документах». Воспользовавшись этим, Самойлов продолжил свои «художества» и с 5 июня по 1 июля снял со счета в советском банке «Гаркребо» (“Garantie und Creditbank fiir Osten”) в Берлине в общей сложности 15 700 рублей, а 3 июля — еще 14 000 марок.[1766]

Хотя в СССР, как сообщали эмигрантские газеты, у Самойлова оставались мать, жена и 14-летний сын от первого брака, объявившийся, наконец, в Берлине директор явно не собирался на родину, и позже вспоминал: «О своем решении не ехать в Москву я заявил члену совета торгпредства в Германии Охлопкову 3 июля…, причем указал ему, что считаю себя обязанным закончить ликвидационную работу общества за границей. Как и многие невозвращенцы, я хотел уйти подальше от советской действительности и решил отдохнуть. Но ровно через две недели торгпредство дало о себе знать путем самых гнусных заявлений и обливания меня грязью».[1767]

В ответ на требование о выдаче Самойлова как уголовного преступника, совершившего мошенничество, почти одновременно были подписаны два распоряжения о взятии его под стражу, одно из которых исходило от австрийских властей, а другое — от берлинской прокуратуры.[1768] Но, арестованный 21 июля, Самойлов не признал себя виновным в растрате, объяснив, что сознательно «удержал» около 10 тыс. долларов: ведь в Москве, на основании «закона о невозвращенцах», будет конфисковано все его личное имущество, в том числе «квартира, обстановка, серебро, много ценных вещей», на общую сумму 6 тыс. долларов, и, кроме того, ему не выплатили-де положенное жалование в размере еще чуть более 3 тыс. долларов.

Дело Самойлова разбиралось 9 августа берлинским судом, которому были предъявлены документы, касавшиеся движения всех подотчетных и ликвидационных сумм «Русавсторга», находившихся в распоряжении обвиняемого. Но адвокат, доктор Иоганн Вертгауэр, возбудил ходатайство об освобождении Самойлова в связи с депонированием им спорной суммы впредь до разрешения его гражданского иска к советским учреждениям.[1769] Суд удовлетворил просьбу защитника: Самойлов бы освобожден из тюрьмы, и, несмотря на обжалование прокуратурой данного решения, апелляционная инстанция оставила ее протест без последствий.[1770]

Конечно, вчерашний партиец немедленно объявил себя идейным противником сталинского режима и даже опубликовал в «Руле» свои «разоблачения» о деятельности советских учреждений в Данциге, Варшаве и Вене.[1771]Оскорбленный практикой «очернения невозвращенцев при помощи обвинения их в растратах, присвоении чужих денег и т. п.», Самойлов обиженно сетовал, что, мол, «некоторые иностранные газеты слишком доверчиво относятся к сообщениям, поступающим к ним из полпредств и торгпредств, и весьма неосторожно обращаются с репутацией и честью лиц, навлекших на себя гнев палачей русского народа».[1772]

Но в Москве считали иначе и, рассмотрев 3 сентября вопрос «О присвоении Самойловым сумм Русавсторга», президиум ЦКК объявил выговор и снял с заграничной работы зампредседателя правления банка «Гаркребо» А.К.Билана «за непринятие мер к невыдаче денег Самойлову», а также указал замнаркома торговли Р.Я.Кисису «на совершенно недопустимую постановку дела с подбором заграничных работников в отношении их тщательной проверки, осуществления наблюдения и контроля над ними, а также на недопустимость промедления с выполнением постановлений ЦК и ЦКК в отношении отдельных работников…»[1773]

Уже в марте 1931 г. журнал «Борьба» опубликовал «декларацию» Самойлова, в которой тот заявлял:

В самый тяжелый момент советской власти и коммунистической партии на северном Кавказе в 1918 г. я вошел в партию и начал активную работу.

Работая в партии и по ее заданиям в армии и гражданских учреждениях на рядовых и ответственных должностях, я был проникнут одним желанием помочь стране к скорейшему выходу из гражданской войны, а затем приняться за восстановление ее, истерзанной мировой и гражданской войной и голодом.

Сомнения в правильности проводимой партией линии стали меня волновать с переходом на гражданскую работу.

Производившиеся мной ревизии внутрисоюзного, а особенно заграничного, советского аппарата дали мне возможность убедиться, что директивы партии губят организации и не отвечают потребностям страны.

Моя больше чем трехлетняя работа за границей дала мне значительное количество фактов вопиющего безобразия, гнусности и прямых преступлений со стороны наиболее ответственных представителей партии и советской власти за границей, покрываемых центральными органами.

Зажим в партии доведен до чудовищных размеров. Свободно высказанное мнение, не отвечающее настроению казенных заправил сверху, относилось к одной из оппозиций.

Неизбежный провал сталинской политики в партии и стране стал перекладываться на плечи оппозиционеров и «вредителей». Дикая расправа продолжается и по сей день.

Приехав из Вены в Берлин, в центр всей советской жизни за границей, я получил от товарищей, только что вернувшихся из России, а также вновь приехавших, окончательное подтверждение мучивших меня сомнений, после чего я решил совершенно порвать со сталинской кликой.[1774]

Но, пообещав всячески «содействовать общему делу борьбы со сталинским режимом» в рамках группы «Борьба», Самойлов по-прежнему сотрудничал в «Руле», в котором появилась новая серия его разоблачительных статей под псевдонимом «Виктор Дубровин»[1775], хотя, как признавался сам автор, «много материала шло вообще без подписи — от редакции».[1776]

Впрочем, судебные разбирательства по делу о венской «панаме» продолжались, и 16 апреля 1931 г. берлинский ландсгерихт отклонил гражданский иск торгпредства к Самойлову, сняв арест с удержанных им сумм[1777]’, каковое решение 13 января 1932 г. было подтверждено апелляционной инстанцией[1778]. Но торгпредство инкриминировало Самойлову присвоение казенных денег, и еще 19 июня в ходе слушаний в уголовном суде прокурор настаивал на виновности подсудимого, требуя приговорить его к тюремному заключению сроком на девять месяцев. Хотя рассмотрение дела было приостановлено до окончания гражданского процесса[1779], завершившегося, как уже говорилось, в пользу Самойлова, в мае 1932 г. его все-таки осудили за растрату, но лишь к двум месяцам заключения[1780]. А так как осужденный обжаловал свой приговор, в сентябре его дело разбиралось берлинским окружным судом во второй инстанции, и Самойлов был оправдан.[1781]

Сентябрь 1930 г. ознаменовался не только продолжением чистки парижского торгпредства[1782], но и выплеснувшимся на страницы мировой прессы новым шумным скандалом. Его героем стал один из руководителей «Амтор-га» инженер Василий Васильевич Дельгаз, о котором газеты писали, что он «известен как чекист, в свое время весьма близкий к Дзержинскому, весьма ему доверявшему и державшему его при себе почти на положении личного секретаря»[1783]!

Если верить справкам[1784] от 13 и 15 октября 1921 г., составленным членом коллегии ВЧК А.В.Эйдуком, который в свою очередь ссылался на сведения, полученные им у первого заведующего ее следственным отделом Х.В.Пинеса, инженер Дельгаз, или, как чаще писали, Дельгас, родился 5(17) августа 1892 г. в Москве в семье обрусевшего англичанина — российского подданного, державшего мануфактурную торговлю в районе Красных ворот:

В 1910/11 г. В.В.Дельгас из-за участия в студенческом движении принужден был уехать в Англию, где пробыл свыше года… До войны[1785] и во время войны работал в представительстве Джона Сумнера в Москве.[1786] В 1917 г., во время керенщины, В.В.Дельгас был правым <э>с<е>ром. Был избираем по списку правых с<оциалистов>-р<еволюционер>ов (он, кажется, был избран и членом земства). Осенью 1918 г. В.В.Дельгас поступил в Центротекстиль, где заведовал отделом машин и машинных принадлежностей. В начале 1920 г. он перешел на службу в Комитет помощи раненым и увечным при ВЦИК. Отсюда должен был уйти в апреле 1920 г. по требованию ВЧК из-за дела Беляснико-ва (содействие полякам по переходу границы). Уйдя из Комитета, он перешел на службу к Уполномоченному <Совета труда и обороны> по Московско-Казанской железной дороге тов. Пинесу…[1787]

Далее Эйдук отмечал, что летом, занимаясь, по его поручению, ликвидацией пожаров на упомянутой дороге, Дельгаз «проявил большую энергию, распорядительность и работоспособность», показав «те же качества, хотя с меньшей инициативой», и в роли заместителя Пинеса. Во время работы по топливу в 1920–1921 гг. Дельгаз также «проявил себя как человек, стоящий всецело за советскую власть», а позже успешно работал в «чрезвычайной комиссии» Аванесова и «комиссии Дзержинского» по Донбассу.

Действительно, являясь членом «пятерки» при наркоме путей сообщения, Дельгаз объехал с Дзержинским всю Украину и на совещаниях, которые тот проводил с руководителями Южного округа путей сообщения в Харькове, Юго-Западных железных дорог в Одессе и т. д., неизменно выступал в роли «секретаря». В протоколе одного из таких совещаний, состоявшегося 3 июня 1921 г., значится: «от ВЧК — Дельгаз»[1788]. С мая он числился уполномоченным группы содействия Донбассу при специальном отделении президиума ВЧК, а позже состоял зампредседателя ее Трансбюро.[1789]

Неудивительно, что, вернувшись в столицу, беспартийный инженер, явно не без содействия Дзержинского, 29 июня был назначен особоуполномоченным Совета труда и обороны РСФСР по топливу по Центральному сектору сети железных дорог и Московскому узлу. Правда, Эйдук, характеризуя Дельгаза, указывал «на полное отсутствие у него пролетарского духа» и, посылая 13 октября справку об инженере секретарю Совнаркома Л.А.Фотиевой, не без раздражения добавлял: «Я о нем был всегда самого лучшего мнения, но его, случайно ко мне попавшее, письмо к американцам разочаровало. Кроме того, он как исполнитель, при наличии инструктора, хорош, а на большой самостоятельной работе пока навряд ли оправдает себя».[1790]

Интерес Ленина к Дельгазу возник из-за поданного им 3 октября прошения об отставке, мотивированной тем, что ему так и не выдали соответствующий мандат Совета труда и обороны, хотя он неоднократно обращался по данному вопросу в Главное управление по топливу ВСНХ. «Могу ли я работать успешно, не имея мандата? — сетовал Дельгаз. — Я не могу даже выехать на линию, и если до сего времени мне кое-что удавалось сделать, то только благодаря тому, что за два с половиной года работы на топливном фронте я приобрел достаточный авторитет, и мои требования исполняли, не спрашивая моих полномочий. Туда же, где я должен был бы показать свои полномочия (прифронтовая полоса), я не решался выезжать, не желая быть высланным и арестованным за самозванство».’[1791]

Ленин дал поручение Фотиевой собрать отзывы о Дельгазе, и, поскольку Дзержинский был в отпуске, она поговорила с председателем Верховного ревтрибунала Н.В.Крыленко, членом коллегии ВЧК и замнаркома рабоче-крестьянской инспекции В.А.Аванесовым и председателем МЧК С.А.Мессингом. В лаконичной передаче Фотиевой первый характеризовал Дельгаза «человеком дельным», второй — «дельным, расторопным, но для самостоятельной организации крупного дела не годящимся», а третий — «очень способным, дельным, при условии хорошего верного партийного помощника», и считал желательным привлечь его к «большой работе», — тем более, что он, мол, «очень честолюбив».[1792]

Но, докладывая Ленину, что «обвинения Дельгаза <по адресу> НКПС и ГУТ в недостаточно внимательном отношении к использованию Северной топливной магистрали для нужд Московского узла правильны», заместитель управделами Совета труда и обороны В.А.Смольянинов добавлял:

Что касается просьбы Дельгаза освободить его от должности особоуполномоченного СТО по Центральному сектору, то из Главтопа мне сообщили, что этот вопрос решен. Ждут только приезда заместителя. По мнению Аванесова и Главтопа, Дельгаз — человек деловой, при хорошем руководстве; при самостоятельной работе страдает пристрастием к писанию длинных бумаг и докладов.[1793]Но чем же так разочаровало Эйдука «случайно» попавшее в его руки письмо Дельгаза, которое не содержало к тому же, по признанию самого чекиста, «ничего политического»? Поскольку Эйдук состоял еще и «полномочным представителем Правительства РСФСР при всех заграничных организациях помощи голодающим, включая Американскую администрацию помощи», косвенный ответ на данный вопрос содержится в отчете о деятельности ее

в России, который составлен инженером Сиднеем Бруксом и опубликован в ноябре 1923 г. в “American Relief Administration Bulletin” под заголовком “Russian Railroads in the National Crisis”.[1794]

Описывая драматическую историю доставки американских продовольственных грузов в условиях катастрофического развала железнодорожного транспорта и острого дефицита вагонов в России, Брукс высказывал немало резких упреков по адресу бездеятельного чинуши Эйдука, «запретившего АРА непосредственные сношения с НКПС и не выполнившего в то же время ни одного из своих обещаний», что в полной мере относилось и к его клеврету Пинесу. А так как директор российского отделения АРА полковник Уильям Хаскелль пригрозил, что в случае продолжения «саботажа» приостановит доставку продовольствия на места, 12 апреля 1922 г. состоялось особое совещание, на котором РСФСР, помимо Эйдука, представляли зампредседателя Совнаркома Л.Б.Каменев и нарком путей сообщения Дзержинский со своим «помощником» Дельгазом.

Выслушав жалобы полковника, Каменев согласился с тем, чтобы все сношения между АРА и НКПС проходили впредь не через Эйдука, а напрямую — с Дзержинским или Дельгазом, который уже на следующий день разработал детальнейший план по удовлетворению нужд американцев. Эйдук был совершенно отстранен от решения транспортных вопросов, а Дельгаз, как вспоминал Брукс, «своим поведением и действиями немедленно завоевал доверие управляющих АРА», ибо, «когда он что-либо обещал, он это делал и никогда не обещал больше того, что можно было реально выполнить».[1795] Кстати, позже Дзержинский напишет: «По грузам АРА у меня был контрольный аппарат в лице Дельгаза…»[1796]

Поскольку Дзержинский абсолютно доверял своему беспартийному помощнику, уже 20 апреля Политбюро решило: «Назначить полномочным представителем правительства РСФСР при всех заграничных организациях пом<ощи> гол<одающим> т. Дельгаза».[1797]’ Но, увы, через неделю, 27 апреля, Политбюро отменило свое постановление[1798], а уплывшую было должность вернуло пьянице[1799], но партийцу и чекисту, Эйдуку, который продержался на ней еще полгода.

Впрочем, Дельгаз по-прежнему оставался ближайшим сотрудником Дзержинского[1800], о чем свидетельствует записка от 8 июня, адресованная в НКИД: «Прошу выдать командируемому мной в Эстонию инженеру для особых поручений при мне тов. В.В.Дельгазу паспорт в срочном порядке без соблюдения обычных формальностей. Наркомпуть и Пред<седатель> ГПУ Дзержинский». Согласно мандату от 9 июня «инженеру для особых поручений при Народном Комиссаре Путей Сообщения тов. Дельгазу» поручалось «выяснение и согласование с эстонским Министерством путей сообщения всех вопросов, связанных с успешным продвижением русских грузов по эстонской территории, а также и ознакомление с работой представителей НКПС и НКВТ по всем производившимся в Эстонии перевозкам семенных, продовольственных и помголовских грузов»[1801].

О степени доверия к Дельгазу свидетельствуют и другие ответственные поручения Дзержинского, который, например, 17 сентября возложил на инженера составление проекта постановления Совета труда и обороны об управлении морскими портами.[1802] Оставаясь «состоящим для особых поручений при наркоме путей сообщения», Дельгаз был введен также в совет «Первого российского акционерного транспортного общества» и назначен начальником отдела заграничных сношений НКПС. А в октябре Дзержинский командировал его в Ригу для переговоров «по вопросу об установлении прямого сообщения с Латвией и для обследования работы представителя НКПС в Латвии».[1803] Помимо этого Дельгаз участвовал в деятельности «международной паровозной комиссии»[1804]  и вместе с профессором Ю.ВЛомоносовым ездил в ноябре в Ревель «для разрешения вопросов, связанных с ремонтом паровозов»[1805].

Уже в феврале 1923 г. Дельгаз отправился в очередной заграничный вояж по маршруту: Берлин — Париж — Лондон — Брюссель — Амстердам — Стокгольм — Вена. Согласно мандату от 31 января, подписанному В.В.Фоминым от НКПС и М.М.Литвиновым от НКИД, инженеру Дельгазу поручалось завязать «сношения с международными и национальными учреждениями, ведающими научными и практическими вопросами транспорта во всех его видах, и, в частности, с Международным союзом железных дорог в Париже, Международной ассоциацией железных дорог в Брюсселе, Международной ассоциацией судоходных конгрессов в Лондоне, Международной ассоциацией шоссейных дорог, Международной ассоциацией искусственного холода, Международной ассоциацией спасения и предупреждения несчастий, Международным институтом статистики, Центральным союзом внутреннего судоходства Германии, высшими техническими училищами, научными обществами и так далее».[1806]

Дзержинский предоставил Дельгазу широчайшие полномочия, в том числе наделил его правом делать представления от имени НКПС или его управлений о вступлении в международные организации, вносить членские взносы, «входить в случае надобности персонально… в международные комиссии или бюро», вырабатывать проекты конвенций с международными и национальными учреждениями о совместной с ними научной и технической работе по линии транспорта. Всем правительственным органам РСФСР и их представителям за границей предписывалось оказание «инженеру В.В.Дельгазу всяческого содействия и покровительства при исполнении им возложенных на него поручений».

В июне Дзержинский вновь командировал Дельгаза в Европу, где он в качестве представителя НКПС участвовал в заседаниях комиссий Международного союза железных дорог в Праге и Вене и 13-м международном конгрессе по навигации в Лондоне. Там же Дельгаз вступил в тайные переговоры с небезызвестным миллионером А.И.Путиловым, который предложил «свои услуги» советскому правительству и просил «его секретных указаний о том, в каком направлении действовать дальше как по управлению заграничными отделениями Р<усско>-А<зиатского> б<анка>, так и В<осточно>-К<итайской> железной дорогой». В докладе от 30 июля. Дельгаз указывал, что им «было предложено Путилову прислать через Лондон, на имя наркомпуть тов. Дзержинского, его предложения, справки о финансовом положении банка, дороги…»[1807]

В сентябре Дзержинский снова послал Дельгаза за границу, поручив ему в качестве председателя делегации СССР «принять участие в заседаниях управляющего комитета и общего собрания Международного союза железных дорог» в Париже, причем наделил инженера правом «располагать тринадцатью голосами, предоставленными в союзе Комиссариату путей сообщения, и передоверять их как полностью, так и по частям другим членам делегации». [1808] Тогда же Дзержинский назначил Дельгаза «генеральным инспектором при наркоме путей сообщения по Бюро океанических путешествий»[1809], но параллельно, считая, что инженер «вполне сведущ» и «во всех топливных делах, так как был уполномоченным СТО», рекомендовал привлечь его для организации «контрольного и действенного» аппарата при комиссии по продовольственным перевозкам.[1810]

Уходя в 1924 г. из НКПС, Дзержинский забрал с собой и Дельгаза, которого определил в иностранный отдел ВСНХ, но мог ли предположить глава чекистского ведомства, что его верный помощник станет «изменником»! Впрочем, аналогичная метаморфоза произошла и еще с двумя ближайшими сотрудниками Дзержинского — бывшим управделами НКПС С.В.Дмитриевским и бывшим уполномоченным Совнаркома по железнодорожным заказам за границей, председателем Научно-технического комитета НКПС и руководителем его Тепловозного бюро Ю.В.Ломоносовым. Рискуя дискредитировать себя в глазах партийных соратников, но желая во что бы то ни стало удержать профессора в своем комиссариате, Дзержинский столь упорно защищал его от нападок рабоче-крестьянских инспекторов, что удивленный Ворошилов писал Сталину:

Я думаю, что Дзержинский совершенно напрасно задерживает у себя на службе Ломоносова. Партия не сможет понять всех тонкостей, которыми руководится т. Дзержинский при назначении Ломоносова. Слишком милый и хоро-ший товарищ Ф<еликс> Э<дмундович>, чтобы его подвергать разным разговорам нашей партийной обывательщины. Ломоносова я считаю недостойным доверия нашей партии. У нас хватит спецов и без таких «ультрадельцов». Ломоносова следует хоть на время изгнать с работы[1811].

Но Сталин не согласился с Ворошиловым и, поддержав Дзержинского, отозвался о Ломоносове определенно лестно:

Он — очень хороший техник, он составил план постройки тепловозов (вместо паровозов), имеющих <целью> произвести переворот во всем нашем транспорте; эти тепловозы строятся для пробы в Германии, осуществить этот план без Ломоносова не можем. Я думаю, что пока нет оснований для устранения Ломоносова от технической работы. [1812]

Обойтись без Дельгаза пока еще тоже не могли, и в сентябре 1924 г. его вновь командировали в Англию, где он, возможно, как и Дмитриевский в Берлине, выполнял некие секретные поручения Дзержинского под прикрытием должности сначала корреспондента лондонского отделения Нефтесин-диката[1813], а потом — управляющего делами при его главноуполномоченном. Но в июле 1926 г. Дзержинский скоропостижно умер от «паралича сердца», и Дельгаз, окончательно превратившийся к этому времени в Дельгаса (Del-gass), был переведен уполномоченным Нефтесиндиката в Нью-Йорк, где состоял также представителем НКПС и Всехимпрома ВСНХ, заведующим техническим бюро общества «Химстрой», директором экспортного управления и зампредседателя правления «Амторга».

Правда, уже в начале лета 1930 г. Дельгасу намекнули, что «было бы хорошо» вернуться в Москву, причем всего, по его словам, за относительно короткое время из «Амторга» «вычистили» более полутора сотен работников: только с мая по июль, по официальным данным, оттуда уволили 47 человек, а в августе наметили к увольнению еще до 20, при том, что на 1 мая в обществе числились 368 служащих.[1814] И уже 10 июня новый глава «Амторга» П.А.Богданов известил руководителя Всехимпрома М.П.Томского о том, что его представитель, Л.Г.Хвостовский, «начинает принимать связи и дела от Дельгаса и приступает к органической работе»[1815]. Впоследствии, поясняя мотивы своего невозвращенчества, Дельгас писал:

Бывшим членам разгромленных большевиками демократических и социалистических партий, существовавших до октябрьской революции, и ушедшим из этих партий после октябрьской революции, понятны мотивы, толкнувшие большинство из них после гражданской войны на совместную работу с советской властью. Одним из таких мотивов было желание помочь скорейшему оздоровлению растерзанной в гражданской войне и обессиленной голодом страны. Казалось, что чем скорее такое оздоровление наступит, чем скорее страна экономически возродится, тем скорее произойдет и эволюция власти и демократизация страны. Не только чувство патриотизма, возникшего во время иностранной интервенции, но и желание вывести страну из состояния нищеты, голода и порабощения было одним из основных мотивов.

Наши ожидания на эволюцию советской власти и на демократизацию страны не оправдались. Страна, едва оправившаяся от гражданской войны и едва начавшая восстанавливаться экономически, вовлекалась Сталиным в новые авантюры. Вместо раскрепощения задавленного военным коммунизмом свободного творчества и мысли — новое порабощение. Вместо установления нормальных взаимоотношений с остальным миром и укрепления экономических возможностей страны — растрачивание ее накопленных богатств на безумные затеи коммунизма всего мира. Не раскрепощение, а рабство во имя сумасшедших идей патологических трусов — сталинской клики!

Выход один — борьба со сталинским режимом, борьба всеми доступными средствами. Решение это назревало у меня уже давно. Уход Г.З.Беседовского и других, возникновение оппозиций Троцкого, появление правой оппозиции, анализ всего комплекса событий в Советском Союзе и, наконец, появление в Амторге так ярко выраженных представителей шкурнического разложения сталинского режима заставили меня окончательно решиться на открытое выступление.[1816]

Во всяком случае, 23 июля Дельгас объявил Богданову, что слагает с себя обязанности «вице-президента “Амторга”» и отказывается от какой-либо дальнейшей работы в советских учреждениях. «Сообщая о моем бесповоротном решении не возвращаться в СССР, — писал Дельгас, — я рекомендовал ему телеграфировать в Москву совет не расстреливать меня публично, так как в противном случае мое положение в Америке вынудило бы меня на публичное выступление против Амторга и против Союза, чего я в то время не предполагал делать вследствие вполне понятной реакции — утомления, желания вообще подальше уйти от советской действительности, отсутствия уверенности в полезности моих выступлений для общего дела». И, действительно, 4 августа Богданов телеграфировал московскому представителю «Амторга» Е.А.Эшбе:

Получил сегодня от Дельгаса письмо:

«Ввиду твердого и неизменного решения остаться в США и работать здесь в качестве инженера-консультанта по русским делам прошу Вас телеграфировать в Москву, чтобы меня публично не расстреливали».

Ряд его знакомых одновременно получили письма о разрыве знакомства с указанием, что думает работать в Сан-Франциско.

После долгих поисков установили вчера его адрес около Нью-Йорка. Обсудив дело, решили командировать для разговоров надежного человека, непосредственно не связанного с Богдановым, для выяснения по возможности причин оставления <службы>.

Отложите еще на неделю рассмотрение дела. Сообщите Уншлихту[1817] и Химпромбюро, чтобы перестали считать Дельгаса на службе у нас.[1818]

В «Амторге» больше всего боялись разоблачительных показаний Дельгаса перед комиссией палаты представителей по расследованию коммунистической деятельности в США (ее возглавлял конгрессмен Гамильтон Фиш). Но, хотя Дельгас, не желая, мол, подвергать свою жизнь опасности, уехал в соседний штат, благодаря перлюстрации его почтовой корреспонденции и привлечению частных детективов руководству «Амторга» удалось выяснить, где скрывается инженер. А так как из Москвы требовали во что бы то ни стало удержать его от невозвращенчества, Дельгаса посетил «ответственный представитель» Богданова с предложением «сделки»: возвращение на службу в обмен на разрешение остаться в США. Но Дельгас «категорически отказался встретиться с Богдановым и вообще вести какие-либо дальнейшие переговоры на эту тему»[1819]", вследствие чего уже 14 августа глава «Амторга» телеграфировал Микояну и Кисису:

Дельгас окончательно и обдуманно порвал с Союзом. Ведет хлопоты о вступлении в американское гражданство. Будет работать в фирме, снабжающей нас нефтеоборудованием. Живет в белогвардейском окружении. Ведем тщательную проработку прошлой его деятельности, очищаем Амторг от лиц, связанных с его работой. Считаю целесообразным отложить суд до опубликования и до окончания указанной проработки. Остались: 1) Дельгас Василий Васильевич, 38 лет, 2) жена, Татьяна Николаевна, 35 лет, 3) двое детей, Евгений, 15 лет, и Маргарита, 13 лет.[1820]

В другой шифровке тем же адресатам, от 25 августа, Богданов сообщал, что согласно показаниям двух лиц, говоривших с Дельгасом, «решение остаться в США созрело у него давно, но окончательным толчком явилось расследование нефтяных заказов[1821]   и одновременное приглашение Сулимова[1822] ехать на работу в Союз. Он понял, что его заманивают, чтобы арестовать, обвинив во взяточничестве». Богданов указывал, что, хотя Дельгас «настроен враждебно», в разговоре он подчеркивал, что если «Амторг» не будет ему мешать, то и с его стороны «нечего ждать каких-либо выступлений», так как он «никогда не станет на путь Беседовского»[1823].

Но бюро землячества и большинство членов правления «Амторга» были убеждены, что Дельгас «или же дал секретно свою информацию комиссии Фиша или будет использован в ее дальнейшей работе», ибо «белогвардейские группировки» добьются от него нужных показаний, а он «может сдедать, как старый работник, те или иные “разоблачения”». Поэтому желательно «дискредитировать его возможные выступления еще до заседания конгресса по докладу комиссии Фиша», ускорив проведение в Москве заочного суда над Дельгасом с немедленным опубликованием приговора. Но Богданов придерживался «особого» мнения, считая, что вынесение приговора до возобновления 26 сентября работы комиссии Фиша (с учетом вполне очевидной реакции американской прессы, которая «легко сумеет превратить Дельгаса в политического страдальца и заострит выпады в связи с этим против Союза»), «менее выгодно, чем возможное выступление Дельгаса и простое отрицание Амторгом возможных его лживых заявлений».

Докладывая 29 августа о возникших разногласиях, замнаркома торговли Хинчук обратился к секретарю ЦК Молотову:

Прошу разрешить вопрос о том, как следует нам поступить, т. е нужно ли согласиться с т. Богдановым, что приговор нашего суда должен последовать после окончания работы комиссии Фиша, или же мы должны стать на точку зрения бюро ячейки Амторга, которая, наоборот, предлагает немедленное опубликование решения суда. Тт. Коломойцев, Цукерман и Хвостовский, бывшие в Америке, придерживаются точки зрения Богданова.

Сам Хинчук считал, что, хотя Дельгас «официально не явился на допрос комиссии Фиша», но, скорее всего, дал ей показания, ибо, подчеркивал замнаркома:

Вообще я думаю, что всякий невозвращенец является нашим врагом, и никакие его уверения, что он не станет на путь Беседовского, нельзя считать искренними, а, наоборот, все невозвращенцы всегда становятся на путь Беседовского.[1824]

Ответом Хинчуку стало принятое 5 сентября, по его же докладу, секретное постановление Политбюро по вопросу «О деле Д.»:

Считать необходимым вынесение приговора суда по делу Д<ельгаса> немедленно и поручить комиссии в составе тт. Хлоплянкина[1825], Хинчука, Янсона, Стомонякова представить предложения о форме проведения этого решения. Созыв комиссии за тов. Хлоплянкиным.[1826]

Вторично рассмотрев вопрос 10 сентября, Политбюро решило:

а) Считать необходимым опубликование приговора немедленно после его вынесения, но не позже 13 сентября.

б) Поручить комиссии предварительно проредактировать обвинительное заключение и проект приговора.[1827]

Два дня спустя, 12 сентября, Верховный суд СССР по уголовно-судебной коллегии под председательством Н.Н.Овсянникова рассмотрел в «открытом» заседании «дело № 96 по обвинению инженера техбюро Всехимпрома в Нью-Йорке Дельгаса Василия Васильевича, 38 лет, уроженца г. Москвы, гражданина СССР, в преступлении, предусмотренном п. 1 постановления Президиума ЦИК Союза ССР от 21 ноября 1929 г.». В вынесенном приговоре указывалось, что 4 августа 1930 г. «гр. Дельгас, установив к этому времени тесные личные связи с американскими фирмами, торгующими с СССР, в письменной форме заявил о своем отказе работать в советских учреждениях и о твердом и неизменном решении остаться в Соединенных Штатах». Но, «отчетливо сознавая преступность своих действий, гр. Дельгас закончил заявление просьбой телеграфировать в Москву, чтобы его “публично не расстреливали”, и после указанного заявления в СССР не возвращался». На основании изложенного суд объявил Дельгаса «вне закона», признав его «виновным в измене Союзу ССР и в перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства».[1828]

Но, как и предупреждал Дельгас, опубликование «расстрельного» приговора, о котором он узнал из газет, подвигло его «на открытое выступление против сталинского режима». В интервью прессе инженер заявил, что ушел с государственной службы из-за «вымогательской политики» руководителя «Амторга» Богданова, который, являясь-де «страстным защитником» линии на прекращение советских закупок в Соединенных Штатах с целью понуждения их к официальному признанию СССР, рассчитывает, что экономическая депрессия сделает американцев более покладистыми, вынудив их на предоставление лучших условий кредитования. Поскольку, мол, Дельгас высказывал свое несогласие с «шантажистской» политикой, отказывался от дачи «ложных» показаний в комиссии Фиша и не мог сработаться с новыми работниками «Амторга», которые «не знают ни дела, ни языка», он подал в отставку.[1829]

Став невозвращенцем, Дельгас — в компании с уволенным из «Амторга» служащим его нефтяного отдела, членом президиума Русской ассоциации инженеров в Америке, Н.Х.Антоновым, также отказавшимся ехать в СССР, — учредил и зарегистрировал консультационную фирму “Amrusco” (“American-Russian Trade and Engineering Consultants”), которая разместилась в только что построенном небоскребе компании «Крайслер» (на восточной части Манхэттена) и в которой нашли работу еще несколько бывших советских инженеров. “Amrusco”, по данным ОГПУ, предлагало свои услуги по снабжению клиентов всякого сорта «конфиденциальной» информацией «о советских делах вообще и о делах и положении Амторга в частности», и по консультированию относительно того, «какие заказы имеются в портфеле Амторга, какие цены надо запрашивать, какие кредитные условия надо давать и т. д.».[1830]

Дельгас, жаловался Богданов в Москву еще 25 августа, «открывает в Нью-Йорке контору для содействия американским фирмам в работе с Амторгом» и «приступил уже к конкуренции с нами, рекомендуя фирмам не давать объявлений в наш справочник, передавая таковые ему». В ответ «решили: 1) поставить его контору на черную доску, известив все торгпредства, 2) известить фирмы, что мы не работаем с его конторой, 3) уволить лиц, бывших непосредственно связанными с Дельгасом по Амторгу, 4) продолжить углубленную проверку и чистку аппарата Амторга».[1831]

А 27 сентября инженер выступил перед комиссией Фиша, заявив, что советские агенты занимаются в США не только коммунистической пропагандой, но и военным шпионажем.[1832] Позже в справке ОГПУ о Дельгасе ядовито отмечалось, что показания в комиссии Фиша стали «прекрасным средством» для получения им визы на жительство в США и возможность «стать патентованным советником и консультантом у неразборчивых и падких на сенсацию чиновников, газетных репортеров и всякого рода антисоветских организаций».[1833]

Еще раньше комиссией Фиша был подвергнут допросу некий Михаил Гендлер, которого эмигрантская пресса тоже именовала «чекистом» и «невозвращенцем». Невысокого роста, седой, производивший, как описывали его газеты, впечатление довольно интеллигентного человека, он говорил тихо, очевидно, сильно волнуясь. Гендлер показал, что служил в Красной Армии, но в 1920 г. «перешел в Чека» и, работая по линии Иностранного отдела в качестве связника-курьера между Москвой и Софией, был командирован в  Албанию и назначен резидентом на Балканах, хотя деятельность его распространялась также на Египет, Сирию и Палестину.[1834] В письме, адресованном Беседовскому, выдержки из которого появились в журнале «Борьба» без указания фамилии автора — «бывшего крупного работника Коминтерна», Гендлер вспоминал:

В Албании я был два раза и вел там работу с правительственной группой, так называемой «кликой десяти», во главе которой стоял нынешний король Ахмед Зогу и находящийся теперь в изгнании Шевкет Корча. С этой группой я был в контакте два года и пользовался у них неограниченным доверием (имел мандат на все границы Албании, а в 22 году один из этих «десяти», по моему настоянию, был назначен послом в Болгарию и Турцию с резиденцией г в Софии)…

В 22 году, по требованию Сталина, Трилиссер дал распоряжение привезти в Москву албанскую делегацию, и мне пришлось с этой делегацией проездом быть в Вене у Инкова[1835]…

Я решил распрощаться с политической работой после того, как увидел, что единственной целью Москвы является бессмысленная провокация. Меня отправили на юг подлечиться, а в это время они спровоцировали Албанию, и пролилось много албанской крови. Македонцев они также провоцировали, и один из македонских делегатов, доктор Атанасов, при отъезде из Москвы сказал мне, что смотрит на всех советских главарей как на авантюристов, а не революционеров. После всех этих провокаций и авантюр я искал пути как бы вырваться из этой грязи, и, когда я в 24 году опять был назначен на работу в Турцию, я выехал вместо Турции на остров Кубу и порвал навсегда с кремлевской бандой…[1836]

Покинув СССР, если верить показаниям в комиссии Фиша, в середине декабря 1925 г. (?), Гендлер нелегально, через Кубу, перебрался в США, решив, что это — «самое безопасное место», где он сможет, наконец, «порвать связь с Чекой» и «жить спокойно». Будучи по социальному положению «простым рабочим», Гендлер занялся в Нью-Йорке «выделкой шляп», но грозился, что опубликует свои «Воспоминания бывшего сотрудника ИНО ОГПУ»: анонсированная в журнале Беседовского, книга, похоже, так и не увидела свет.[1837]На страницах «Борьбы» появилась лишь короткая заметка Гендлера — «Американские рабочие против Сталина».[1838]

На разоблачения невозвращенцев из США редакция «Борьбы» откликнулась письмом «Новым друзьям», в которой, посылая «свой особый привет товарищу Дельгасу», наносящему «удары сталинскому режиму перед лицом американской демократии», выражала твердую уверенность, что он продолжит свою работу, «несмотря на яростные нападки заграничных агентов ГПУ, работающих под флагом реставраторского монархизма на гостеприимных страницах “Возрождения”».[1839] Беседовский имел в виду утверждения названной газеты о том, что Дельгас «якшался» с «главным чекистом» Дзержинским, значился в «сотрудниках ВЧК» и якобы «предал семью своей жены, уроженки Прибалтики, отец и мать которой были расстреляны по его доносу».[1840]

Уже в декабре «Борьба» опубликовала «Декларацию В.В.Дельгаса» и его же «Протест против террора», разосланный, как поясняла редакция, «целому ряду крупных американских деятелей» и подписанный автором с указанием всех своих регалий — «пожизненный член международной ассоциации морских конгрессов, пожизненный член французского общества поощрения наук, пожизненный член французского общества воздушных сообщений, член американского химического общества, член американского электротехнического общества».[1841]

Напоминая о произошедшем в СССР бессудном расстреле 48 специалистов, работавших в области продовольственного снабжения, за якобы саботаж и вредительство, Дельгас призывал американскую общественность возвысить свой голос во имя спасения новых жертв сталинского террора — видных представителей интеллигенции во главе с директором Всесоюзного теплотехнического института профессором Л.К.Рамзиным, которым тоже грозит смертная казнь. Убеждая не верить в признания арестованных, выбитые у них на Лубянке, ибо в руках ОГПУ каждый человек «подпишет что угодно», Дельгас объяснял американцам суть очередного судебного фарса, готовящегося «палачом Крыленко»:

Правда заключается в том, что Сталин осознал, что пятилетний план не может быть выполнен, что народонаселение помирает с голоду и что раскол в партии зашел чрезвычайно далеко. Они едва могут оплачивать свои иностранные обязательства, не говоря уже о возможности размещения новых заказов на машины, необходимые для выполнения плана. Отсюда необходимость отвлечь внимание масс от действительных причин провала пятилетки. Для того, чтобы найти оправдания для провала пятилетки и уменьшения ее темпов, Сталин придумал большой процесс инженеров и профессоров, пристегнув к ним и иностранные круги. Это даст ему возможность втереть очки массам, что ответственность за провал пятилетки лежит не на правительстве, а на заговорщиках и их помощниках. Связывая с этим заговором правое крыло коммунистической партии, он пытается в то же самое время консолидировать шатающиеся круги партии, которые не успели еще отколоться от него.

Надеясь, что международная общественность сможет предотвратить казнь арестованных, ибо независимо от того, «виноваты или нет обвиняемые, — в руках сталинских палачей они правосудия не получат», Дельгас взывал к американцам:

Во имя гуманности, я обращаюсь к Вам с просьбой — и я не сомневаюсь, что весь русский народ в России или за границей присоединится ко мне, — вмешаться в это дело и попытаться спасти тех, которые, для его собственного спасения, обречены Сталиным на гибель. Даже, если судьба обвиняемых Вас не трогает, Вы должны вмешаться, чтобы не дать возможности Вашим друзьям — советскому правительству совершить новое преступление. Я не сомневаюсь, что Ваше вмешательство может спасти жизнь осужденных.

В последующие несколько лет Дельгас неоднократно выступал с публичными речами по «русскому вопросу» и, например, в докладе, прочитанном им 28 ноября 1931 г. на собрании «Лиги борьбы с коммунизмом», называл фамилии советских «шпионов», прибывших в США по фальшивым паспортам или под маской инженеров, экономистов и прочих «спецов». Известно, что после второй мировой войны Дельгас служил в компании “E.B.Badger&Sons Со.” в городе Питман штата Нью-Джерси и скончался в июле 1947 г.; его жена, Татьяна Николаевна, пережила мужа на 42 года…

После «американской» истории с инженером Дельгасом внимание газет переключилась на очередного партийца-невозвращенца, которым стал уполномоченный общества «Сельхозимпорт» в Латвии, большевик с 1917 г., Владимир Иванович Азаров, в прошлом — член ВЦИК, делегат пяти Всероссийских съездов Советов, лично известный Сталину по службе под его началом в ведомствах госконтроля и рабоче-крестьянской инспекции.

Азаров родился 15 июля 1888 г. в селе Мошевое Климовичского уезда Гомельской губернии в богатой крестьянской семье и до войны трудился волостным писарем и сельским учителем, какое-то время учился в Новороссийском университете. Мобилизованный в армию, он, если верить злому языку знавшей его в ту пору коммунистки О.М.Давыдовой, в 1915 г. «при помощи брата Николая, чиновника окружного интендантства, был зачислен сначала в писари, а затем — в зауряд-чиновники, и получил в заведование гурт скота». Служба его проходила в Мозыре, где, являясь «правой рукой какого-то полковника, заведовавшего целой группой гуртов», Азаров «производил закупки фуража, широко жил», а, когда приехала ревизия, в первую же ночь, мол, «шкаф с документами и деньгами благополучно сгорел, причем дом остался невредим».[1842]

Избежав суда, как уверяли злопыхатели, только благодаря свержению монархии, Азаров быстро сделал революционную «карьеру»: к моменту большевистского переворота он состоял председателем совета крестьянских депутатов Мозырского уезда Минской губернии и членом Военно-революционного комитета Западной области. В ноябре 1917 г. на Чрезвычайном Всероссийском съезде советов крестьянских депутатов беспартийный Азаров был избран членом их временного Исполкома, в составе которого вошел в объединенный ВЦИК. Представляя Минскую губернию на проходившем с 26 ноября по 10 декабря 2-м Всероссийском съезде крестьянских совдепов, Азаров снова прошел в Исполком и ВЦИК 2-го созыва.[1843]

Но председатель Совнаркома Западной области и Минского совета К.И.Ландер, назначенный в мае 1918 г. наркомом госконтроля РСФСР, переманил Азарова к себе, и позже тот вспоминал:

В Народный комиссариат государственного контроля, после настойчивых приглашений тов. Ландера, перешел я из военного ведомства, которое приказом за № 922 («Известия Наркомвоена» № 119) выразило мне благодарность за службу. В Народном комиссариате государственного контроля я проделал огромную работу, правильно поставил и организовал контроль Южного, Украинского, Кавказско-Каспийского и Западного фронтов и Западного военного округа. До моего появления на этих фронтах не было никакого представления о контроле. Тов. Мехоношин от имени Реввоенсовета Южфронта выразил мне благодарность, а тов. Ландер рекомендовал меня в Наркомгоскон Украины[1844].

Но 24 апреля 1919 г. Азаров, служивший тогда главным полевым контролером Западного фронта, отстранил от должности контролера Белорусско-Литовской армии К.Мейера: не испросив его разрешения и не передав никому своих обязанностей, тот уехал на неделю в Москву.[1845] А поскольку нарушитель дисциплины приходился шурином самому Ландеру (вынужденно уступившему в конце марта свой пост Сталину и назначенному замнаркома), гот в отместку, без объяснений, как жаловался Азаров, только «по словам и слезам» сестры потерпевшего, сместил «за самовольные действия» и обидчика своего родственника — главного фронтового контролера.

Мейер указывал, что познакомился с Азаровым еще в ноябре 1918 г., когда служил с ним в полевом контроле Южного фронта, и «первое впечатление он произвел в высшей степени благоприятное благодаря энергии, с которой производил формирование контроля, обеспечивая его всем необходимым». С января 1919 г. оба служили в полевом контроле Западного фронта в Смоленске, где Азаров держался «очень самостоятельно и прямо терроризировал местные власти своим мандатом», тем более, что являлся также ревизором Совета рабочей и крестьянской обороны по Западной области. Но в апреле между сослуживцами возникли «крупные недоразумения», о которых Мейер писал:

Ко мне лично т. Азаров относился в высшей степени предупредительно в то время, как наркомом госконтроля был т. Ландер (мой родственник). Со сменой же его отношение резко изменилось, и конфликт вышел из-за его желания обязательно всучить мне в должности секретаря контроля свою жену Марию Ильевну Одлин, которую я отказался принять и которую он все-таки приказом назначил, предложив мне перевод на Южный фронт. В результате совместной работы с т. Одлин я объявил ей в приказе выговор за постоянные доклады без моего ведома своему мужу, то есть т. Азарову, который заставлял делать так, как угодно было его жене, после чего получил предписание в 24 часа сдать должность инспектору Бахтеярову, быв. товарищу прокурора, в то время, как в контроле армии были старшие инспектора, почему я счел нужным запросить его, указав на несоответствие Бахтеярова этому назначению, на что получил ответ — резолюцию на моем рапорте об аресте меня за неисполнение «боевого приказа».[1846]

Мейер пожаловался Ландеру, который послал в Смоленск «ревизионную» комиссию, и фронтового контролера отстранили от должности. Но после этого, сетовал Азаров в письме Ленину, от 21 июня, «началась инкриминация мне различных гадостей — не по государственному контролю, не за время революции, а…за время моей борьбы с интендантством в период империалистической войны»:

Обвинение предъявлено мне в форме бывшего интендантского и выкопано из интендантской пыли вынырнувшими услужливыми слугами николаевской школы. Когда в марте 1919 г. был дан этот аноним тов. Ландеру, последний никакого внимания на него не обратил, назвав интригой интендантов; мной же было возбуждено дело в ВЧК за клевету. Теперь тов. Ландер сердит за шурина и не брезгует средствами…

Тов. Сталин, получив телеграфное обвинение от Ландера о «якобы растраченных мной во время империалистической войны казенных деньгах», сказал, что мало возводить обвинение — нужно его доказать, и ввиду голословности обвинения назначил меня на Кавказско-Каспийский фронт. Товарищ же Аванесов[1847] иначе смотрит на дело: отстранил меня от должности с преданием суду.

Но обвинение по контролю мне не предъявлено; никаких предварительных расследований по контролю не сделано и до сих пор меня никто не допросил и даже внимательно никто, кроме тов. Сталина, не выслушал. Отстранен же я от должности только потому, что этого хочет тов. Ландер.

Указывая, что уже почти два месяца «контроль Западного фронта и округа не имеет партийного руководителя», Азаров подчеркивал, что добивается только справедливости и его письмо «не надо понимать, как крик труса перед судом», которого он не боится.[1848] «Владимир Ильич просит Вас расследовать это дело», — обратился в тот же день ленинский секретарь Горбунов к секретарю ЦК Крестинскому, которому уже 3 июля Азаров напоминает: Многоуважаемый товарищ Крестинский.

В связи с порученным Вам делом командирую нарочного для получения от Вас справки о разрешении его.

Одновременно пользуюсь случаем просить Вас не отказать в любезности прислать мне разрешение Владимира Ильича на переход членом коллегии Украинского Наркомгоскона, куда телеграфно приглашает меня тов. Скрыпник.[1849]

Рассмотрев 14 июля «обращение т. Азарова, адресованное Владимиру Ильичу, по поводу конфликта с Ландером», Оргбюро ЦК передало его в «комиссию для разбора склочных дел»[1850] под председательством наркома юстиции РСФСР Д.И.Курского, но заключение ее, от 15 августа, гласило: Личным опросом тов. Ландера установлено, что тов. Азаров отстранен был от должности Главконтрзапфронта не за «самовольные действия», выразившиеся в отстранении от должности и аресте контролера Мейера, а лишь вследствие того, что к т. Ландеру поступили из военного ведомства сведения о причастности Азарова, служившего еще в царской армии интендантом, к делу, расследование которого ведется в настоящее время Следственной комиссией при Верховном Революционном Трибунале.

Туда же, по словам Ландера, направлены были им и другие, полученные им из нескольких источников, материалы по обвинению Азарова уже в период службы его в Наркомате Государственного Контроля: 1) в освобождении им некоторых лиц от уплаты чрезвычайного налога, 2) в облегчении получения ценностей из сейфов и 3) в сокрытии автомобильного имущества (частей автомобиля, камер, покрышек и смеси), найденных зарытыми в землю неподалеку от дачи Азарова.

Самым тяжким из выдвигаемых против Азарова обвинений Ландер считает злоупотребление мандатом от Совета обороны Республики за подписью тов. Ленина. По утверждению т. Ландера, Азаров — коммунист лишь с лета прошлого года и в царской армии служил в интендантстве как специалист-гуртовщик. Указание Азарова на то, что тов. Ландер мстит ему за удаление и арест шурина, не соответствует действительности, так как Мейер, по заявлению Ландера, отлучился с места службы не самовольно, а по его, народного комиссара государственного контроля Ландера, вызову.

Ввиду изложенного Комиссия полагает, что при наличии всех указанных выше обстоятельств отстранение Азарова от должности следует признать вполне правильным.[1851]

Но, хотя, вернувшись 20 августа к «делу тов. Азарова», Оргбюро ЦК утвердило постановление комиссии Курского[1852], уже 5 сентября Малый Совнарком обвинил Ландера в «излишней доверчивости и податливости к ведомственным дрязгам и слухам, иногда исходящим от людей, не заслуживающих доверия», а также в «отсутствии организаторских способностей и такта», посчитав дальнейшее пребывание его на посту замнаркома «невозможным».[1853]

Что же касается Азарова, то он был реабилитирован и в дальнейшем служил начальником рабоче-крестьянской инспекции[1854] Харьковского и, с февраля 1921 г., Орловского военных округов. Но в апреле того же года губернский комитет партии, деятельность которого Азаров ревизовал по поручению Крестинского, инкриминировал проверяющему «нетактичные поступки, порочащие звание члена РКП», и возбудил ходатайство перед Москвой об освобождении его от занимаемой должности. Сталин ответил, что «Азаров уже отозван»[1855] и назначил его…управляющим сельскохозяйственной инспекцией в своем наркомате[1856].

В НК РКИ Азаров снова встретил служившего там Мейера, которому весной предложил выдвижение общего списка кандидатов в партбюро в связи с его перевыборами. «Я, — пояснял Мейер, — как уполномоченный бюро ячейки по военно-морской инспекции, мог оказать влияние на выборы голосами 16 товарищей, бывших в инспекции». Но список их не прошел, после чего Азаров, который вообще, если верить Мейеру, партийной жизнью «интересовался не сильно и на эти темы разговоры никогда не вел», «вновь отстранился» от ячейки, очень редко посещал ее собрания, а заседания партбюро вообще игнорировал.[1857]

Хотя 7 июня 1921 г. Оргбюро ЦК удовлетворило «просьбу т. Азарова об откомандировании его из НК РКИ для работы в Красной Армии», на военную работу он так и не вернулся. Мобилизованный для проведения кампании по сбору продналога, Азаров был направлен в распоряжение Наркомата земледелия РСФСР, а уже в начале сентября обратился к Ленину с очередным письмом. Ссылаясь на голод в Поволжье и отмечая, что «вследствие своей темноты вообще, а агрономической — в особенности», российские землепашцы «отстали в деле сельского хозяйства на 150 лет», Азаров резко критиковал бездействие Наркомзема, который ничего не сделал для изменения устаревших и убыточных для государства методов землепользования, увеличения в совхозах производительности труда.

Указывая, что работа комиссариата несколько «оживилась при т. Осинском, но теперь совершенно идет к полному развалу», Азаров объяснял это «прежде всего полным отсутствием в коллегии НКЗ опытных работников», особенно возмущаясь деятельностью Главного управления коннозаводства и коневодства (Гукона). Последним, жаловался Азаров, «вместо экспедиции в Киркрае по закупке лошадей создано сыскное отделение по ловле спекулянтов-барышников, полная бесхозяйственность, сумбур и хаос, а в результате: вместо лошадей — огромное количество арестованных, вместо сена — кипа дел и следственных материалов в ВЧК и НК РКИ». Подчеркивая, что это — лишь один из многих эпизодов «советской разбазаренной хозяйственности», Азаров убеждал Ленина в необходимости срочных мер по улучшению аппарата, что, подчеркивал он, «возможно только при немедленной смене теперешнего главы НКЗ»[1858].

Ознакомившись 4 сентября с посланием Азарова, Ленин написал секретарю: «т. Горбунов! Наведите секретно справки, кто этот Азаров (стаж, curr<iculum>vitae[1859] и пр.) и скажите мне. Никому пока не показывайте». Правда, выполнить задание Ленина оказалось непросто: из ВЦИК ответили, что анкеты Азарова не сохранились, а двое опрошенных членов партбюро НК РКИ, отзываясь о сослуживце определенно враждебно («общее мнение комячейки — человек ловкий, любит хорошо пожить, но все это он делает без следов»), на самом деле, мало что о нем знали и утверждали, например, будто в 1919 г. он сидел в Бутырской тюрьме «за какое-то грязное дело». Ленин был неудовлетворен такой информацией и пометил: «Надо узнать и точно»[1860], после чего выяснилось, что в списках заключенных Бутырской и прочих тюрем Азаров никогда не значится, а в списках лиц, судившихся московским ревтрибуналом, такая фамилия действительно есть, но — «имя другое (Александр и Николай)»[1861].

Вслед за этим были опрошены еще несколько лиц, знавших Азарова, включая и его недруга Мейера. Работавший в то время заместителем управляющего инспекцией охраны труда в НК РКИ, он не забыл старые обиды и, добавив свою «ложку дегтя», заявил, что Азаров — «умный энергичный человек», но «совершенно недисциплинированный член партии, вдобавок мало ею интересующийся», «жаждущий власти и влияния, не стесняющийся средствами к их достижению». Кроме того, Азаров женат на «помещице, кажется, Горецкого уезда, которую всячески защищал, о чем была заметка в уездной газете с указанием на недопустимое с его стороны поведение, на что он написал резкий ответ, обещая привлечь <редакцию> к ответственности за оскорбление в его лице советской власти». Не лучше, мол, и старший брат Азарова, Николай, который служил в 1919 г. начальником снабжения в губернском военном комиссариате и обвинялся в «крупных упущениях и непорядках», но «сохранил за собой как дачу, так и принадлежащую жене его, бывшей владелице лучшего кинематографа в Смоленске, землю».[1862]

Еще одно «показание» против Азарова дал инструктор организационного отдела ЦК И.Я.Блюман, который припоминал, что в 1919 г., редактируя газету Могилевского губисполкома, напечатал корреспонденцию из Чериковского уезда, в которой рассказывалось, как некий Азаров, «кулак, имевший большое хозяйство, ловко превратился в бедняка, дабы избегнуть продразверстки и конфискаций». После этого в редакцию явился высокий худой бритый мужчина, оказавшийся сыном упомянутого «кулака», который, угрожая своим мандатом, потребовал опубликовать в газете опровержение, в чем ему, конечно, отказали.[1863]

Неудивительно, что в представленном Ленину «Заключении о тов. Азарове Владимире Ивановиче на основании сведений и отзывов, полученных от лиц, его знавших, и сослуживцев», от 22 сентября 1921 г., указывалось, что, хотя тот «ни в одной тюрьме не содержался, к суду никогда не привлекался и дела о нем нет ни в одном из московских трибуналов», но это — «сын кулака или мелкого помещика», бывший волостной писарь, вполне разделявший до революции взгляды эксплуататорских классов, который «коммунистом может быть, только занимая высокий пост», и «работа у станка, без перспектив достижения власти, вылечила бы его от коммунизма».[1864]

По поручению Ленина все материалы об Азарове были переправлены 24 сентября в комиссию по чистке партии при МК РКП(б) с просьбой уведомить Совнарком о ее решении.[1865] Видимо, Ленин не знал, что Орловская губернская контрольная комиссия уже исключила Азарова из партии, с чем он, конечно, не согласился. Рассмотрев 13 октября его апелляцию, ЦКК не нашла достаточных оснований для исключения Азарова из РКП(б) и предложила Орловской контрольной комиссии прислать в Москву своего представителя.[1866] Уже 3 ноября, заслушав объяснения и доводы обеих сторон, ЦКК подтвердила свое предыдущее решение, то есть «не нашла данных к исключению т. Азарова», но, имея в виду, что в его работе «сказывается нетактичность, связанная с недостаточной партийной выдержкой (партстажем)», рекомендовала Оргбюро ЦК «снять т. Азарова на год с административной работы с направлением на партийную».[1867]

А две недели спустя, 17 ноября, на квартире Азарова, находившегося тогда в командировке в Смоленске, был произведен обыск в рамках следствия по делу, упоминавшемуся им в письме Ленину, «об экспедиции по закупке лошадей в Киркрае». Вернувшись 25 ноября в Москву, оскорбленный Азаров сам напросился на допрос и в течение следующих двух суток беседовал с начальником 12-го отделения Экономического управлению ВЧК Устюжанином. Хотя подследственный категорически отрицал якобы подтверждаемые свидетелями факты «получения им продуктов в виде подарков за служебные действия» и «переговоры о неофициальных хлопотах по получению денег для экспедиции Наркомзема», Устюжанин приказал «задержать Азарова под стражей до выяснения его виновности во взятках путем очных ставок».[1868] Но в тот же день, 27 ноября, арестованный подал заявление на имя Уншлихта, исполнявшего тогда обязанности председателя ВЧК, которому, в частности, писал:

Заключение мое под стражу нахожу не только морально, но и строго юридически недопустимым фактом. В течение двух последних месяцев прохожу курс лечения (и строгой диеты) катара легких и желудка. Последние четыре года напряженнейшей работы на революционном фронте подорвали мое здоровье. Режим тюремного заключения отзовется совершенно пагубно на моем здоровье. На основании изложенного, и не чувствуя за собой решительно никакой вины, с 27-го же ноября (с утра) объявляю голодовку и категорически требую или предъявить мне обвинение в конкретном преступлении или освободить немедленно, предпочитая — не во имя каприза, а только <ради> справедливости — избрать для себя этот путь. Кроме того, вижу в своем аресте определенное стремление Экономического управления ВЧК дискредитировать авторитет НК РКИ явочным порядком.

Копию этого заявления прошу переслать тов. Сталину и в ЦК РКП тов. Молотову, в делах которого в связи с последней моей мобилизацией имеются лучшие обо мне отзывы…

Член РКП, б. член Всероссийского ЦИК 2-го и 3-го созывов, б. член последней партконференции с решающим голосом, делегат 2, 3, 4, 5 и 6 съездов Советов с решающим голосом, б. управляющий Сельскохозяйственной инспекцией НК РКИ и докладчик Совнаркома и СТО по вопросам сельского хозяйства, В.Азаров[1869].

Как вспоминал отец арестованного, «посадили его для очных ставок, которые были в его пользу», и 29 ноября Азаров прекратил голодовку, а через неделю был освобожден. Свою роль сыграло, видимо, заступничество Сталина и Молотова, которым чекисты переслали 5 декабря копии заявления Азарова и протокола его очной ставки с заместителем начальника Гуко-на И.Ф.Францем, а также — «поручительство» членов коллегии НК РКИ М.К.Ветошкина и Ю.И.Денисова. Но, увы, это было только началом последующих злоключений Азарова, о которых поведал его 70-летний отец, Иван Азарович, в письме от 23 марта 1922 г., адресованном «председателю Политбюро ЦК РКП», копии — Сталину и председателю ВЦИК М.И.Калинину:

Многоуважаемый товарищ!

<Пишу> от имени семидесяти моих племянников (не считая их жен, детей и родителей), только что вернувшихся с революционных постов, где они защищали с винтовкой в руках завоевания Октябрьской революции, а теперь принявшихся с сохой в руках воевать против наступающего голода. Социальное мое положение — 4 16 десятины земли, соха, коса, пила и топор. Отец мой был несменяемо тридцать лет волостным старшиной села Мошевое Климовичско-го уезда Могилевской губернии, а ныне там мой племянник третий год — председатель исполкома. Чувство глубокой скорби за несправедливое отношение некоторых работников ВЧК к моему сыну привело нас к Вам в форме настоящего обращения.

Сын мой, Владимир, с первого дня Февральской революции отдал себя целиком на служение идеям, Вами возвещенным, но официально вступил в партию 5 октября. Во время же керенщины он был, как про него писали во «Всероссийских Известиях Советов Крестьянских Депутатов» правые эсеры, «беспартийный большевик». Крестьян Полесья, пережив все нападки меньшевиков и эсеров, он вывел прямо к власти Советов и с этими резолюциями выступил на 2-м Всероссийском съезде крестьянских депутатов и после своего выступления повел крестьян в Смольный. Товарищи Владимир Иванович Невский, Крестинский могут подтвердить это, а также и ту любовь, которую Свердлов Яков Михайлович питал к нему.

Вот его стаж: председатель шести съездов крестьянских депутатов Мозырского уезда, член Минского октябрьского революционного комитета, член Всероссийского 2-го и 3-го ВЦИК, депутат с решающим голосом шести Всероссийских съездов Советов, член с решающим голосом двух последних партийных конференций. По распоряжению т. Крестинского производил ревизию Орловского губкома. В НК РКИ занимал в течение трех лет самые ответственные должности, и бывший нарком РКИ тов. Ландер рекомендовал его в Наркомат РКИ Украины (телегр<аммы> №№ 64 и 65), но сын мой отказался. Последняя его должность — управляющий сельскохозяйственной инспекцией НК РКИ. В июне он был мобилизован в счет «500» и отправлен в НКЗ, где по болезни получил отпуск для лечения.

На первый день Рождества он был опять арестован при ужасной обстановке, как будто мой сын был злостный преступник. С утра — разведка, окружение, а вечером — колоссальный безрезультатный обыск и арест моего сына. Это при наличности стажа моего сына. Стажа второго сына — Александра, поручительства членов Коллегии тт. Ветошкина и Денисова в том, что Владимир едет ко мне лечиться и по первому зову ВЧК явится. Не добившись от сына ничего, ВЧК разлучила мать с грудным ребенком, арестовавши его жену, а мою хозяйку хутора.

Арест жены и непонятное поведение т. Устюжанина подломили окончательно его здоровье. После голодовки, семидневной, с ним был сильный припадок, после чего наступила сонная болезнь, вот уже два месяца продолжающаяся при невменяемом состоянии, и в настоящее время он находится накануне смерти. Светило науки профессор Ганнушкин, врачи ВЧК, Бутырской больницы и Пречистенской психиатрической тюремной лечебницы в двух комиссиях констатировали у него тяжелую форму и постановили передать его для лечения в Клинику, но он доныне лежит в Пречистенской тюремной лечебнице, где нет! абсолютно за ним никакого ухода, медикаментов и лечения.

Дело экспедиции НКЗ передано в трибунал, но по недоразумению против него создалось чудовищное и нелепое дело — служба его в Петроградском охранном отделении. Это уже совершенная несправедливость, ибо сын мой до 17 года ни в Петрограде, ни в Москве не был, а теперь… оказывается, что есть еще Азаровы и не только в Могилевской губернии. Но предел же должен быть когда-нибудь всему. Поэтому умоляю вас немедленно сделать распоряжение о переводе сына моего в Клинику и освобождении моей невестки из Бутырской тюрьмы и предложить ВЧК: 1) доказать, служил ли мой сын в охранке, 2) <объяснить,> почему в ВЧК, не доказав виновности сына в порядке следственном, дискредитировали его перед его поручителями тт. Ветошкиным и Денисовым и выдали обратно последним поручительства для уничтожения, дабы не фигурировали в деле.

Прошу срочно разобрать дело в Политбюро, дабы новое незаслуженное обвинение не влияло на дело экспедиции, которое в этом случае может быть справедливо и беспристрастно разобрано.[1870]

На запрос об Азарове, с которым секретарь ЦК В.М.Михайлов обратился в ГПУ, оттуда 22 апреля сообщили, что подследственный обвиняется в «вымогательстве и получении взятки», а также подозревается в службе в охранных отделениях, вследствие чего «дело по первой части направлено месяца полтора назад в Московский ревтрибунал, по второй части секретным отделом ГПУ ведется дополнительное дознание». Сам Азаров находится «на испытании в психиатрической больнице», а причастность его жены к делу о взяточничестве доказана-де свидетельскими показаниями.[1871]

Переправив 24 апреля, «по поручению тов. Сталина, заявление гр-на Азарова с приложением отношения ГПУ» в адрес председателя Московского ревтрибунала, помощник секретаря ЦК потребовал, чтобы тот в срочном порядке сообщил, в каком положении находится дело арестованного.[1872] Ответ из ревтрибунала, от 3 мая, гласил:

Дело № 336, одним из обвиняемых по которому является гр-н Азаров, передается в сов<етский> нар<одный> суд, причем Азаров, как невменяемый, на днях будет переведен в общегражданскую больницу, и в отношении его дело до выздоровления производством приостанавливается.[1873]

Но, благодаря вмешательству Сталина, «невменяемый» Азаров был вторично реабилитирован, хотя «механически (по болезни) выбыл из партии», в которой его восстановили лишь 28 июля 1925 г. Проживая у отца на хуторе Кривцы Кардымовской волости Смоленского уезда, больной в конце концов пришел в себя и, поправившись, уже с 1924 г. работал в местной кредитной кооперации, а с 1925 г. — в ЦК Всероссийского союза работников земли и леса.[1874] Но, поскольку губернская контрольная комиссия обвинила Азарова в том, что, имея «кулацкое хозяйство с применением наемного труда», он

даже «возглавлял собой кулацкий элемент» Кардымовской волости, 22 июня 1926 г. его дело снова разбиралось в ЦКК, которая, заслушав личные объяснения и так уже достаточно настрадавшегося партийца, посчитала «вопрос исчерпанным».[1875]

Правда, в мае 1928 г. в Смоленске побывал член президиума ЦКК и за-мнаркома рабоче-крестьянской инспекции СССР Я.А.Яковлев, который, выступая на расширенном пленуме губернского комитета партии, заявил, что в Кардымовской волости произошла «смычка» советского аппарата с «бывшими людьми».[1876] В этой связи в газетах склонялась фамилия «бывшего помещика» Азарова, который «организовал коллектив из сыновей, живет припеваючи и получил даже из банка ссуду в 600 руб.», а другой, мол, Азаров, член волостного исполкома и заведующий земельным столом, «спаивал членов кооператива», дабы попасть в его правление и не допустить туда крестьянина-бедняка.[1877] Впрочем, к этому времени будущий невозвращенец уже покинул Смоленщину…

С ноября 1926 г. Азаров служил в управлении промышленных товаров Наркомторга СССР в должности старшего референта отдела сельскохозяйственного снабжения[1878], а в сентябре 1928 г. был командирован за границу для службы по линии сельскохозяйственного импорта в рижском торгпредстве. В Латвии, по единодушным отзывам представителей местных торгово-промышленных кругов, Азаров показал себя не только «чрезвычайно энергичным, трудоспособным и трудолюбивым», но и «честным чиновником», то есть «не брал взяток, не любил, чтобы его приглашали на ужин, угощали в ресторанах», а также «чрезвычайно ревностно защищал интересы торгпредства», буквально «выжимая» из своих контрагентов максимум уступок и проявляя в этом отношении «большое искусство».[1879]

Впрочем, признавая Азарова хорошим специалистом, бюро рижской ячейки весьма критически относилось к нему как к партийцу, и в его характеристике, подписанной старшим секретарем «землячества» Н.А.Седиковым, говорилось: «Политически развит, но поверхностно. Принимает участие в партийной жизни, но недостаточно… В партийном отношении над собой не работает, но по своей работе старается усовершенствоваться. Делу предан. Выполняет его добросовестно и честно. Проявляет бахвальство (присяжный защитник начальства, угодлив, всезнайка)».[1880]

Эмигрантская пресса утверждала, будто именно Азаров руководил всеми импортными закупками и порой даже замещал торгпреда, с которым делил квартиру и отдыхал на одной даче, но…обвинялся ячейкой в «буржуазном образе жизни» (его жена неплохо зарабатывала в обществе «Ларунафт») и «буржуазном воспитании дочери», определенной родителями в частное учебное заведение.[1881]

А в январе 1930 г. заместитель начальника сектора кадров учетно-распределительного управления Наркомторга Н.И.Кривошеин, просматривая список сотрудников рижского торгпредства, наткнулся на фамилию Азарова и заинтересовался, не тот ли это «нечистоплотный пронырливый авантюрист», с которым он конфликтовал на Западном фронте накануне большевистского переворота. «В конце июля — начале августа 1917 г., - припоминал Кривошеин, — я ездил проводить крестьянский съезд на Мозырщину, где встретил Азарова, который орудовал с эсерами, и в результате его погромных выступлений, мы были провалены на съезде. Да и вообще отзывы о нем были нехорошие». Кривошеин поднял вопрос об откомандировании Азарова в Москву, о чем 2 февраля 1930 г. телеграфировал в Ригу, но, пояснял он:

Вскоре после этого явился т. Немченко, торгпред в Латвии, и стал мне доказывать всю нецелесообразность отзыва и потребовал у меня материалы, на основании чего я требую отозвания Азарова. Я подробно охарактеризовал его, доказывая, что этому человеку доверять нельзя и что не только его держать за границей нельзя, но он не должен быть членом нашей партии и т. д., и настаивал на немедленном его откомандировании в Союз. Но Немченко не согласился на отзыв Азарова и добился его оставления. Такую же позицию занял <замести-тель> председ<ателя> правления «Сельхозимпорта» т. Леденев, доказывая, что это — незаменимый крупный спец и самый честный работник. Далее, по имеющимся у меня сведениям, т. Немченко в августе с.г. просил Наркомторг о разрешении предоставления Азарову права постановки второй подписи на бумагах торгпредства.[1882]

Впоследствии, оправдываясь, глава «Сельхозимпорта» А.М.Розе объяснял, что еще в апреле ставил вопрос об отзыве Азарова[1883], но торгпред Л.П.Немченко и его заместитель Н.Я.Брольницкий всецело доверяли своему помощнику и настаивали на оставлении его в Риге: тем более, что он вел переговоры с обществом «Вольмарская экспортная скотобойня» и Латвийским центральным союзом скотоводов о поставке в СССР племенных коров и свиней на сумму, превышающую 1 млн. латов![1884] Лишь 2 октября, в отсутствие Немченко, проводившего отпуск в Сочи, и Брольницкого, находившегося в командировке, второй заместитель торгпреда С.Ф.Корочкин предъявил Азарову телеграмму с требованием о выезде его в СССР.

Ничем не проявив свой протест, провожаемый домашними и сослуживцами, Азаров сел 5 октября в московский поезд, но по дороге…передумал. На ближайшей остановке, станции Скривери, он покинул вагон и, вернувшись в Ригу на автомобиле, сообщил знакомым, что становится «невозвращенцем». Сокрушенно докладывая об этом 15 октября в Москву, секретарь рижского землячества писал:

Полагаю, что Вам уже известен поступок мерзавца Азарова. Все это получилось так неожиданно, что впечатление в первое время было угнетающе. Правда, у многих из нас были сомнения о нем. С одной стороны, неоднократные столкновения с ним по целому ряду вопросов увеличивали опасение, но двукратное отстаивание его от откомандирования в СССР и безграничная близость, доверие со стороны тт. Немченко и Брольницкого рассеяли все подозрения. Пользуясь поддержкой торгпреда и его зама, Азаров подвел нас… Теперь все осудили поступок этого мерзавца. Сейчас работает комиссия под моим председательством по выяснению его проделок. Трудно еще найти что-нибудь серьезное для латвийского суда, но то, что он был взяточник, заключал невыгодные договора, а отсюда будут убытки, — это вне всякого сомнения.[1885]

Не дожидаясь требования о своей выдаче, Азаров вместе с семьей поспешно выехал в Германию.[1886] Но, поскольку он был тогда в Риге чуть ли не единственным партийцем-невозвращенцем, бегство его вдохновило фельетониста местной эмигрантской газеты на создание «современной трагедии» — не совсем складной, но едкой сатиры, пародирующей одновременно «Горе от ума» и гоголевского «Ревизора», под символичным названием «Что делать?», в которой действующими лицами выступали Сталин и его приспешники:

Сталин:

Я вас созвал, чтоб сообщить

Пренеприятное известие…

Голоса:

…Уже мы знаем из «Известий»!

Но что нам делать, как нам быть?

Как уклониться от ударов?..

Сталин:

Здесь Агабеков, там Азаров,

Невозвращенцы там и тут

Буквально, как грибы, растут!..

Радек:

В глаза смотреть неловко людям!

Сталин:

Но что же делать дальше будем?

Что делать нам и как нам быть,

Чтобы получше прикрепить

Партийцев наших к их торгпредствам?

Одно лишь остается средство -

Менжинский:

Создать в Европе ГПУ -

Которое за неприезд в Москву

Возьмет и сразу расстреляет!..

Сталин:

Нет, ГПУ не помогает. -

Во всех полпредствах есть оно

И все чекистам и полно,

Но пользы до сих пор не видно.

Зиновьев:

Ах, сколь досадно, сколь обидно!

Сталин:

Невозвращенство же растет,

И если дальше так пойдет,

То вновь придется сесть в окопы,

Закрыв опять окно в Европу…

Микоян:

Н ельзя окно нам закрывать —

Через него распродавать

Должны последнее добро мы!..

Сталин:

Мы с этой истиной знакомы.

И нам окно нельзя закрыть,

Н о как ж е все ж е поступить,

Чтобы торгпреды из М осквы

Н е разбегалися, как блохи?..

Коллонтай:

Созвучным нужно быть эпохе —

Я вижу с ясностью, увы,

Что ряд невозвращенцев — долог,

И возвратить их сможет вновь —

Одна лишь женская любовь.

Я предлагаю комсомолок

Послать туда на сей предмет.

Сталин:

Нет, в этом тоже смысла нет.

В Париж приедет комсомолка

И от мехов, бриллиантов, шелка

Того и жди — сойдет с ума,

И станет через день сама

Иль парижанкой или венкой

И форменной невозвращенкой.

Поди ее потом — лови!..

Коллонтай:

Нет пользы даже от любви!

Сталин:

А вы что скажете, Буденный?

Буденный:

Я предложил бы силой конной

Полпредства наши укрепить,

Чуть лишь полпред начнет финтить,

В полпредство тотчас въедет пушка!..

Коллонтай:

Ах, генерал!., герой!..

Ах, душка!.. Он искушен уже борьбой!..

Сталин:

Учитесь властвовать собой —

Здесь темперамент ваш не нужен!..

Радек:

Товарищ и, я… я… сконфужен!..

К чему словесный этот бой,

К чему спор этот бесполезный?

Ведь средство есть у нас одно —

И в миг поможет нам оно!

Сталин:

Какое средство?..

Радек:

…фонд железный!

Взять из него мильонов пять

И всем торгпредам их раздать, —

Вернутся к нашим вновь идеям!..

Голоса:

Да, как же мы раздать посмеем,

Что приготовлено для нас,

Как некий фонд или запас.

На день, как говорится, черный?..

Сталин:

Чтоб жил я нищим, беспризорным,

Когда придется хвост поджать

И за границу убежать?!

Нет, я желаю жить буржуем!..

Голоса:

Долой!., к чертям!., мы протестуем!..

И фонда мы не раздадим —

Мы для себя его храним!..

Сталин:

Но как же укрепить режим?

Чтоб у берлинцев и у венцев

Рать не росла невозвращенцев

Раз фонд себе мы сохраним?..

Рыков:

Судьба эСэСэСэР плачевна!..

Азаровых не возвратить!..

Сталин:

Что только станет говорить

Княгиня Марья Алексевна

И прочий эмигрантский люд,

Когда узнает, что и тут

Под самым носом нашим, в Риге,

Цветут невозвращенства лиги,

И ныне, углубив скандал,

И спец Азаров убежал!..[1887]

В числе других партийцев-невозвращенцев, о которых, в отличие от Азарова, не шумела эмигрантская пресса, оказался завхоз торгпредства СССР в Италии, бывший политкаторжанин, Моисей Абрамович Атлас. В автобиографии он писал, что родился в 1886 г. в Риге в многодетной семье «бедного приказчика по лесной части» и рано «познакомился с острой нуждой, холодом и очень часто голодом».[1893] Подрабатывая репетиторством, юноша поступил в «торговую школу», в которой участвовал в нелегальном кружке, а в конце 1905 г. был принят в боевую дружину, но, не успев даже толком проявить себя, жестоко за это поплатился.

«Наша работа кончилась тем, — вспоминал Атлас, — что 9 января 1906 г. ночью ворвалась ко мне в комнату полиция с целой свитой солдат, перевернула верх дном мою комнату (я не жил больше дома, ибо отец после одного обыска, когда казаки искали у нас оружие, просил меня уйти из дома, ибо он боится последствий), искали даже в погребе и арестовали меня». Подвергнутый «страшным и мучительным пыткам в знаменитом рижском застенке», Атлас был предан военному суду по делу 36 боевиков, из которых 7 приговорили к смертной казни, а большую часть остальных — к каторге.

После четырехлетнего пребывания в Смоленской и Акатуйской каторжных тюрьмах последовала «баргузинская ссылка» в Забайкалье, откуда в конце 1910 г. Атлас совершил побег. Исколесив всю Россию и ненадолго задержавшись в Белостоке, он «перебрался ночью через немецкую границу» и в конца 1911 г. поселился в Брюсселе, где «знакомился на заводах с местным рабочим движением». В сентябре 1912 г. Атлас «перекочевал» в Париж, а оттуда, из-за болезни легких, — в Женеву, устроившись секретарем у «одного писателя». Вообще в эмиграции он переменил массу профессий, работая мойщиком стекол, упаковщиком, гардеробщиком, полотером, счетоводом и т. д. В начала 1914 г. Атлас перебрался в Италию и, застигнутый там «всемирной бойней», занял позицию «ярого противника ее и убежденного пораженца», а в конце 1916 г. из-за обострившейся чахотки вернулся в Женеву.

В мае 1917 г. Атлас с семьей отправился в Цюрих в надежде выехать на родину через Германию, но слег из-за сильного кровотечения, и в июне 1918 г., по рекомендации А.А.Дивильковского, был приглашен в Берн для работы в советской миссии, в которой прослужил вплоть до ее высылки из Швейцарии. Самого Атласа, как не имевшего дипломатического паспорта, арестовали по обвинению в подготовке ноябрьской забастовки, но вскоре освободили из-за недостатка улик и обострившегося процесса в легких, после чего товарищи устроили его в санаторий. В 1919–1922 гг. здоровье Атласа продолжало ухудшаться («по временам не было никакой надежды меня спасти», — сообщал он в автобиографии), а к туберкулезу прибавилась «мучительная базедова болезнь».

В начале 1923 г. Атласу предстояла тяжелая операция в Берлине, но, опасаясь, что ослабленный организм пациента не выдержит, врачи прописали ему «длительное лечение новым рентгеновским способом». Хотя Атлас уже понемногу работал в берлинском отделении Всероссийского текстильного синдиката, членом правления которого являлся его товарищ по «делу 36-ти» (Ф.Х.Булле), несколько месяцев спустя он, невзирая на протесты врачей, уехал, наконец, в СССР. Принятый в Москве в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, Атлас сначала числился кассиром-контролером в текстильном синдикате. Но 30 декабря 1924 г. секретарь Интернациональной контрольной комиссии Ф.Я.Кон обратился к только что назначенному председателем ЦК МОПР[1894] П.Н.Лепешинскому:

Дорогой товарищ. Направляю к Вам т. Атласа, рекомендованного мне т. Аптекманом[1895]. Он знает языки и может с пользой работать в МОПР. Он — старый каторжанин и полностью свой человек. Он — больной и без работы, и ему необходимо помочь.[1896]

В январе 1925 г. Атлас занял должность технического секретаря бюро печати ЦК МОПР, а в феврале подал заявление в партбюро Исполкома Коминтерна с просьбой принять его в ряды РКП(б). Рекомендации ему написали Булле и еще двое рижских «боевиков», проходивших по «делу 36-ти», а также А.А.Дивильковский и Н.Я.Гринфельд — близкий товарищ Атласа по каторге и политэмиграции, состоявший личным секретарем наркома внешней торговли Л.Б.Красина. Все они считали Атласа честным, сознательным и стойким революционером, вполне достойным состоять в партии, и 13 мая общее собрание ячейки сотрудников ИККИ проголосовало за принятие его кандидатом в члены РКП(б) с двухгодичным стажем.

Той же осенью Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев вновь отправило Атласа на лечение в Берлин, где он поступил на службу в торгпредство, но из-за сокращения штатов в феврале 1926 г. был переведен в Париж, а оттуда — в Милан. Работая завхозом в местном торгпредстве, Атлас не подчинился требованию о возвращении в СССР, решив, что лучше умирать за границей…

Еще один невозвращенец, заведующий Мохаммерским отделением акционерного общества «Шарк» в Персии, член ВКП(б) с 1916 г., Захарий Львович Тер-Асатуров родился в 1890 г. в Тифлисе в семье чиновника и гласного городской думы, скончавшегося, когда его сыну исполнилось тринадцать лет. Успев побывать в США, где четыре месяца трудился на фабрике, Тер-Асатуров изучал юриспруденцию и до призыва в 1913 г. в армию трудился помощником нотариуса в родном Тифлисе. Во время первой мировой войны он служил на Кавказском фронте, в Персии и Турции, рядовым железнодорожного батальона и техником на постройке Эрзерумской железной дороги, а весной 1918 г. состоял инструктором и чуть ли не командиром (по другим сведениям — начхозом) «красного броневого дивизиона» в Баку.

После разгрома советской власти Тер-Асатуров опять работал помощником нотариуса в Тифлисе, но в 1919 г. перебрался в Армению, где, заведуя гаражом, за участие в большевистском подполье отсидел два месяца в тюрьме у дашнаков. В апреле 1920 г. он вновь был арестован, на этот раз — властями меньшевистской Грузии, выславшими его по амнистии во Владикавказ, а после советизации Азербайджана служил начальником снабжения Бакинского уездного военкомата и административно-хозяйственного управления «Иранской Красной Армии». Правда, вскоре Тер-Асатуров вновь попал за решетку, арестованный Азербайджанской ЧК на основе «фиктивных агентурных сведений» за «контрреволюцию», что после освобождения не помешало ему занимать должности продовольственного комиссара и даже следователя ревтрибунала в Закатальском уезде.

Обосновавшись затем в Москве, Тер-Асатуров работал в Первой государственной нотариальной конторе и, избранный в партбюро губернского суда, параллельно учился в Институте востоковедения. По окончании его он прошел стажировку в экономико-правовом отделе НКИД, а в июне 1925 г. был назначен консулом СССР в Нагасаки.[1897] Но дипломатическая служба не заладилась, и в сентябре 1926 г. Тер-Асатурова отозвали на родину из-за его склоки с секретарем консульства, о чем, кстати, писал в своей книге Беседовский, состоявший тогда поверенным в делах СССР в Японии.[1898] Переведенный в Наркомторг, Тер-Асатуров получил назначение в Персию, где с октября 1929 г. служил управляющим конторой общества «Шарк» в городе Мохаммера, нынешнем Хорремшехре, в провинции Хузистан[1899], но осенью 1930 г.[1900] «бежал с похищенными деньгами»!

Поэтому уже И января 1931 г. комиссия ЦКК в составе П.Ф.Сахаровой, М.М.Брезе и М.А.Трилиссера исключила Тер-Асатурова из рядов ВКП(б) «как предателя и уголовного преступника», поручив НКВТ СССР «выяснить, кто рекомендовал его на работу за границу тогда, как о нем была дана отрицательная характеристика студентами Института востоковедения».[1901] Но, осознав, видимо, свою вину, Тер-Асатуров вернулся (или был возвращен?) на родину, где 6 мая 1932 г. Коллегия ОГПУ приговорила его, как «агента иранской разведки», к расстрелу, замененному 10-летним заключением на Соловках. Но это было лишь отсрочкой, и 14 октября 1937 г. особая тройка Управления НКВД по Ленинградской области осудила Тер-Асатурова к смертной казни. Его расстреляли 1 ноября в Карелии в составе так называемого Соловецкого этапа общей численностью в 1116 человек.[1902]

Невозвращенцем стал и уполномоченный общества «Экспортлес» в Дайрене, член ВКП(б) с 1920 г., Михаил Михайлович Эппорт: родившийся в 1896 г., он получил высшее образование, в 1919–1922 гг. служил в Красной Армии, а с декабря 1927 г. по декабрь 1930 г. работал в северо-восточном Китае, в основном — в Тяньцзине. Вследствие отказа вернуться в СССР, постановлением комиссии ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и С.А.Мессинга, от 2 марта 1931 г., Эппорт был исключен из партии «как предатель рабочего класса» — с передачей его дела прокурору.[1903]

Поскольку в советских загранучреждениях продолжалось выискивание потенциальных невозвращенцев, характерно письмо, с которым полпред СССР в Чехословакии А.Я.Аросев обратился И ноября 1930 г. к своему товарищу по ссылке — члену Политбюро К.Е.Ворошилову:

Представь себе, тот тип (его фамилия Енко, представит<ель> Нефтесинди-ката), который имеет здесь всю родню, бывший военнопленный, относительно которого на П<олит>Б<юро> было единодушное мнение оставить его в СССР, прибыл опять сюда! Я запросил телеграфно Москву, в чем дело. Мне Крестинский ответил, что этот вопрос согласован с ЦК. Значит есть силы и люди, которые способны обходить решения самой авторитетной инстанции! Значит можно, несмотря на постановления П<олит>Б<юро>, выехать за границу, несмотря на явную опасность невозвращенства. Какая была необходимость опять его пустить за границу? Если даже он работает на известное учреждение, так неужели у них нет там людей? Или им мало одного Агабекова?[1904]Хотя Аросев сетовал, что «поневоле руки опускаются бороться с подозрительными типами: поймаешь одного, он непременно в дураках оставит старого партийца», — сам полпред тоже находился под подозрением как возможный невозвращенец (!), о чем впоследствии напишет тому же Ворошилову:

Дорогой Клементий Ефремович, в связи с недавними арестами Любченко и Полоцкого на Украине[1905] мне именно тебе хочется напомнить о той кампании, какую оба они, будучи последовательно советниками у меня в Пражском полпредстве, развили против меня, оклеветали, частично даже замарали, а между тем именно я первый в своих письмах сигнализировал их враждебность по отношению к нам. Мне хвалиться нечего, но последние факты сами говорят за то, что я был прав и потому стяжал по отношению к себе ненависть этих господ, что не давал им там ходу, стремился контролировать многие их шаги (встречи, расходы валютные и пр.) и т. п., несмотря на грозные телеграммы Александровского, который тогда был уполномоченным НКИД на Украине, а теперь — полпред в Праге, о том, чтобы я не вмешивался в украинские дела, несмотря на высокое покровительство, какое эти господа имели в лице Н.Н.Крестинского.

Телеграммы и письма последнего, направленные в защиту их, — у меня. Сидя в Праге один за другим, эти два советничка делали все, чтобы посеять ко мне недоверие, рассорить меня с НКИД, опоганить в партийном отношении. Я только недавно узнал, что Любченко[1906] осмеливался даже сеять клевету о не-возвращенстве и т. п.[1907]

Таким образом, несмотря на угрозу расстрела, кадровые чистки, сокращение штатов и прочие меры, рецидивы невозвращенчества по-прежнему беспокоили кремлевскую верхушку, и, хотя 26 октября 1930 г. Оргбюро утвердило текст постановления «О выполнении решений ЦК об укреплении заграничных кадров НКТорга», похвастаться, увы, по большому счету было нечем.

Правда, как отмечалось в записке[1908], подготовленной заместителем заведующего распредотделом ЦК Н.Ф.Гикало и заведующим его сектором заграничных кадров В.А.Гавриленко, только по партийной мобилизации на укрепление внешнеторгового аппарата с декабря 1929 г. были «переброшены» 136 коммунистов, из которых 64 — с дореволюционным стажем, а 35 — с 1917 г. Причем если за весь 1929 г. на заграничную работу были направлены 288 человек, то лишь за девять месяцев 1930 г. — вдвое больше: 603, из которых партийцы составляли 77 %, а рабочие — 42 %. Но в результате проверки 17 экспортно-импортных обществ выяснилось, что из 218 человек, выделенных ими для службы в торгпредствах, «ни один не проходил специальной подготовки на каких-либо курсах или в кружках как в отношении языка, так и деловой квалификации»!

Впрочем, самое неприятное заключалось в ином: вместе с вновь прибывшими и, казалось бы, абсолютно «проверенными» кадрами за границу снова просачивались «ненадежные элементы», и, например, как указывалось в записке, некий Родионов, «посланный в феврале 1930 г. в Турцию на должность стенографа-машиниста, сбежал в мае этого же года». Ответственность за такой казус распредотдел ЦК возлагал на Наркомторг и ВСНХ, указывая, что директива о создании резерва для укомплектования заграничного аппарата осталась ими «совершенно невыполненной», а отбор работников проводился наспех и без достаточной проверки их «деловой пригодности и особенно политической надежности». Распредотдел упрекал Наркомторг за неудовлетворительную постановку учета своих заграничных кадров и, в частности, отсутствие плана их отзыва и замены, хотя в торгпредствах шести основных стран «засиделись» свыше четырех лет 169 служащих, а «негласной проверкой установлено к снятию и отзыву в Союз только по одной Германии 133 человека».

Ссылаясь на накопленный опыт, доказывающий, что «затяжка отзыва работников, уже предназначенных к снятию, увеличивает количество невозвращенцев», распредотдел ЦК приводил в качестве примера историю заведующего агентурой химического отдела Гамбургского отделения торгпредства Д.Я.Дворжеца: постановление о снятии его с заграничной работы было принято еще в 1926 г., но оставалось невыполненным до начала 1930 г., когда, узнав об откомандировании в Москву, тот стал невозвращенцем. Аналогичная история произошло и с неким Анским, служившим за границей с 1923 г.: относительно его отзыва было принято не одно постановление, последнее — в 1929 г., но, уволенный со службы лишь в марте 1930 г., он тоже не вернулся в СССР. Наконец, последний инцидент с уполномоченным общества «Сельхо-зимпорт» в Латвии: хотя отдельные члены рижской ячейки настаивали на отзыве В.И.Азарова, торгпред «крепко защищал» его, и Наркомторг, не проявив должного внимания к «сигналам» коммунистов, задержал «предателя» на заграничной работе, а, когда в октябре 1930 г. все-таки предложил ему выехать в СССР, тот просто-напросто «сбежал».

Более того, если верить справке под грифом «совершенно секретно»[1909], подписанной теми же Гикало и Гавриленко, численность невозвращенцев за период с 1921 г. по 20 октября 1930 г. увеличилась до 324 человек, из которых 30 были партийцами. По основным европейским странам невозвращенцы распределялись следующим образом: в Германии — 125, во Франции — 70, в Англии — 13, в Италии — 4. Но если за период с 1921 г. по 1929 г. включительно из советских загранучреждений «сбежали» 224 человека, то лишь за десять месяцев 1930 г. — еще 100 (!), в том числе 9 партийцев. Из них 17 лиц причислялись к «руководящему составу», 54 — к «специалистам», 29 — к «обслуживающему персоналу», а 44 были определены как «злостные (взяточники, шпионы, вредители)»; по социальному составу подавляющее большинство невозвращенцев относилось к «служащим» и «бывшим людям».

Согласно данным той же справки, с января по май 1930 г. невозвращенцами стали 32 человека, с апреля по июнь — 14, с июля по август — 30. Небезынтересным показателем является также продолжительность заграничной службы будущих невозвращенцев до момента совершения ими «предательства»: хотя сведения за 1930 г. были неполными, получается, что свыше пяти лет работали за рубежом 25 человек (в том числе в Германии — 9, Франции — 8, Англии -2); от трех до пяти лет — 28 (в том числе в Германии — 8, Франции — 12, Англии — 1); от одного года до трех лет — 19 (в том числе в Германии — 9, Франции — 3, Англии — 1), менее одного года — 4 (в том числе в Германии — 3).

Тема невозвращенчества затрагивалась и в записке от 23 октября, в которой замнаркома торговли СССР Р.Я.Кисис признавался: «Чистка партийных организаций и проверка беспартийных сотрудников заграничного торгового аппарата — как специальными комиссиями ЦКК-РКИ, так и самими торгпредствами — показали всю неприглядность состояния заграничных кадров, когда целые решающие звенья аппарата оказались совершенно прогнившими, состоящими из людей, полностью продавшихся иностранной буржуазии, морально и политически разложившихся». Кисис объяснял это обострением «классовой борьбы», которое нашло, мол, свое отражение и в загранучреждениях, вызвав в ходе их реорганизации, сопровождавшейся борьбой с «вредительством»[1910], «массовую волну невозвращенства, когда из аппарата уходит, “отстреливаясь”, всё то, что набралось в нем под знаменем “лояльности” и аполитичности».[1911]”

Но и чистка ячеек, отмечал Кисис, показала насколько «засоренной и неустойчивой» была сравнительно незначительная коммунистическая прослойка заграничных работников, ибо до 60 % из них объявлены различные партвзыскания, причем к отзыву в СССР и снятию с зарубежной работы намечены 157 партийцев, а по предложениям ОГПУ, Наркомторга и самих торгпредств — еще 181, то есть всего 338 человек за период с января по июль 1930 г. Но, поскольку выявление «сомнительных и негодных» отнюдь еще не закончилось, Кисис напоминал постановления ЦК от 10 декабря 1929 г. и 23 апреля 1930 г. об укреплении заграничного аппарата по линии перестройки всей системы внешней торговли с тем, чтобы путем создания экспортноимпортных объединений и перенесения центра тяжести всей оперативной работы в СССР «максимально сократить и рационализировать аппараты торгпредств», очистив их от «элементов чуждых, враждебных, разложившихся и долго пребывающих за границей».

Благодаря проведенному сокращению персонала в четырех основных европейских торгпредствах из 1477 работавших там сотрудников остались 1126, причем их численность в Германии уменьшилась с 863 до 668 (при утвержденных Наркомторгом штатах в 677 единиц), в Англии — с 275 до 236 (при штатах в 227), во Франции — с 257 до 166 (при штатах в 170), в Италии — с 82 до 56 (при штатах в 50). Но предполагалось срочно заменить еще ряд торгпредских работников из руководящего и оперативного состава, в том числе в Германии — 40 человек, в Англии — 15, во Франции — 9, не говоря уже об «обслуживающем персонале», составлявшем до 50–60 % численности всего аппарата и состоявшем, как считал Кисис, в подавляющем своем большинстве из иностранных подданных и «чуждых» людей, способных на «шпионаж и вредительство».

Помимо радикального сокращения внешнеторгового аппарата Политбюро еще 15 октября поручило П.П.Постышеву «разработать мероприятия, обеспечивающие контроль ЦК над всеми командируемыми за границу»[1912], и 25 октября утвердило соответствующее постановление — «О командировках за границу хозяйственников и рабочих по линии ВСНХ и хозорганов». Впрочем, не ограничившись указанными категориями, в документе предусматривалось «временно, впредь до особого постановления ЦК, запретить командировки за границу театров, спортивных команд, делегатов на выставки, литераторов, музыкантов и т. п., а также, как правило, делегатов на научные съезды». Исключения допускались лишь в отдельных случаях и опять же «по особому постановлению ЦК».[1913]

Что же касается «хозяйственников и рабочих», то в постановлении говорилось о необходимости «сократить планы ведомств по заграничным командировкам», за исключением направления на учебу, и «особенно жестко урезать командировки по операциям, которые могут быть проведены аппаратом торгпредств», а «все групповые командировки, хотя бы и предусмотренные планом, обязательно проводить через утверждение Секретариата ЦК»[1914]. Наблюдение за этим поручалось заведующему распредотелом Москвину и члену президиума ЦКК Ройзенману.

Для сокращения времени, проводимого в командировках, признавалось необходимым выдавать загранпаспорта «на ограниченные сроки» (от 3 до 6 месяцев), а годовые паспорта — только «по особому решению ЦК». Комиссии по выездам запрещалось рассмотрение командировок, не утвержденных соответствующим наркомом, а ответственность за персональный подбор командируемых возлагалась на одного из членов коллегии наркомата по утверждению ЦК. Обязанность по контролю за своевременным выполнением командируемыми их заданий и уведомлению о досрочном завершении ими работы или «дискредитирующем поведении» за рубежом возлагалась на заграничных представителей НК РКИ, по предложениям которых полпредам давалось право отправлять в Москву не оправдавших доверие лиц в течение 24 часов. Оперативный учет командируемых за границу возлагался на центральный аппарат ОГПУ.

Предусматривалось также определение прожиточного минимума и транспортных расходов для каждой страны с утверждением размеров валютных средств по каждой командировке. При этом категорически запрещалось «как ведомствам, так и торгпредствам, под страхом уголовной ответственности, производить какие бы то ни было дополнительные выдачи валюты командируемым». В виде исключения такие выдачи допускались с разрешения и под личную ответственность торгпреда, но «в размерах, не превышающих стоимости проезда до Москвы».

В дальнейшем финансовое положение командируемых за границу или постоянно служивших там советских работников только ухудшалось, и уже в феврале 1932 г. полпред СССР в Австрии К.К.Юренев предупреждал начальство, что все-таки «перетягивать струну не следует»:

Как Вы знаете, в позапрошлом году было произведено значительное сокращение жалования сотрудников заграничных учреждений. Кроме того, были сведены до минимума так называемые «подъемные», урезаны суточные и т. д. В начале 1931 г. было произведено новое и весьма значительное сокращение реальной зарплаты сотрудников: 10 % оклада выплачивались им в Союзе в червонной валюте. Если прибавить к этим 10 % еще 10 %, выплачиваемых по займу <т. е. облигациями — В.Г.>, и всевозможные взносы, то получится солидная цифра, достигающая примерно 25–26 %, а у высших групп сотрудников — почти 30 %.

Конечно, сотрудникам, возвращающимся в Союз, будет удобно по возвращении получить некоторую сумму в со<ветской> валюте, но ведь жить за границей им надо на то жалование, которое они получают реально по месту службы. Сотрудники кряхтели, но ропот их не был слишком силен.

В начале истекшей недели нами было получено новое циркулярное распоряжение о выплате дополнительных 5 % в червонной валюте. Таким образом 1 /3 скромного оклада заграничного сотрудника для него потеряна — по крайней мере, на довольно значительный промежуток времени. Эта мера диктуется понятными всем нам соображениями — необходимостью максимальной валютной мобилизации. Но я, как отвечающий за состояние работы наших учреждений в Австрии, должен сказать, что мы дошли до такого предела, когда сотрудники начинают озлобляться.[1915]

Но, все более сокращая денежное обеспечение работников загранучреждений, Москва не только экономила дефицитную валюту, но и занималась своеобразной профилактикой в борьбе с невозвращенчеством. Ведь, не имея возможности отложить из зарплаты с целью скопить хотя бы мизерную сумму, достаточную для того, чтобы обеспечить семью на первое время и не умереть с голоду, стоявшие перед дилеммой — возвращаться в СССР или нет? — задумывались о том, как выжить в чужой стране.

Осенью 1930 г. эмигрантские газеты сообщили об очередных жертвах «чистки», среди которых оказались директора заграничных советских хозяйственных и кооперативных организаций, редактор бюллетеня парижского торгпредства и ряд других «спецов» из числа, главным образом, недавних деятелей социалистических партий.[1916]

Так, крупный специалист по переработке льна, 53-летний Никифор Александрович Лазаркевич, во время первой русской революции входил в боевую организацию эсеров (под кличкой «Фор»), заведуя ее лабораторией по изготовлению бомб. Позже он оказался в политэмиграции, и уже весной 1911 г. Е.П.Пешкова напоминала А.М.Горькому: «На днях пришел Фор и говорит, что просил тебя на лето найти ему уроки, и ты предложил ему написать что-нибудь в научный отдел “Современника”. Он принес конспект статьи о радии».[1917] В следующем году ее напечатали, и редактировавший журнал А.В. Амфитеатров хвалил автора: «Чудесные научные статьи выучился писать Лазаркевич — хороший из него популяризатор выйдет…»[1918]

Впоследствии, работая директором «Центрального товарищества льноводов» (“Central Association of Flax Crowers, Ltd.”), Лазаркевич написал книгу «Льняное дело в Западной Европе», вышедшую в 1921 г. в Лондоне и переизданную в 1930 г. в…Москве. Примирившись с большевистской властью, Лазаркевич управлял парижскими конторами «Всероссийского союза сельскохозяйственной кооперации» («Сельскосоюза») и «Всероссийского центрального кооперативного союза льноводов и коноплеводов» («Льноцентра»), но доверием у чекистов не пользовался. Еще в октябре 1926 г. помощник начальника 4-го отделения экономического управления ОГПУ Леонов предупреждал орграспред ЦК, что Лазаркевич — «старый активный эсер», хотя и уверяет, будто состоял в партии социалистов-революционеров только в период борьбы с царизмом и «активно помогал им в период керенщины»:

По имеющимся же сведениям, Лазаркевич с эсерами не порвал и до сих пор, финансируя их газету «Дни», и поддерживает сам и через жену политический Красный Крест по оказанию помощи заключенным в советских тюрьмах. Во время конгресса инженеров (русских), находящихся во Франции, Лазаркевич выступил с резкой речью против Советской власти, призывая Союз ни в коем случае не стать на советскую платформу. Назначенного к нему помощником партийца Шустерова все время не допускает к работе, стараясь от него избавиться.

Но, так как торгпред Мдивани считал Лазаркевича «высококвалифицированным спецом, одним из немногих, знающих прекрасно льняное дело, чрезвычайно умным и высокообразованным человеком»[1919], его до поры до времени не трогали. Увы, началась кампания по замене беспартийных руководителей загранучреждений, и 27 января 1928 г. Оргбюро ЦК отклонило «просьбу фракции Союза союзов сельскохозяйственной кооперации об оставлении на работе в Парижской конторе гр. Лазаркевича», предписав снять его «в месячный срок».[1920]

Освобожденный «от исполнения своих обязанностей по службе в заграничном аппарате сельскохозяйственной кооперации»[1921], Лазаркевич безропотно, после восемнадцати лет жизни во Франции, вернулся на родину, но уже летом «Экспортлен» выступил с ходатайством о возвращении его в Париж в качестве уполномоченного акционерного общества «Лен и пенька». А так как начальник ИНО ОГПУ Трилиссер считал Лазаркевича «человеком политическим», комиссия по проверке лиц, едущих за границу, решила 22 августа, что запрещение на его работу вне СССР «может быть отменено только

Секретариатом ЦК».[1922] Но, хотя в октябре 1928 г. Лазаркевича все-таки выпустили во Францию[1923], Ройзенман, вернувшись оттуда после своего конфуза с Беседовским, жаловался Орджоникидзе, что один из двух «спецов», которые возглавляют общество «Лён и пенька», — «бывший эсер, находящийся за границей с 1912 г.», а остальной аппарат состоит из лиц, принятых на месте и связанных с белоэмигрантскими кругами.[1924]

В сентябре 1930 г. Лазаркевича снова «пригласили» в Москву, где обещали «высокий пост», но, опасаясь попасть в западню, он не подчинился и был уволен. В отместку его фамилия фигурировала в показаниях одного из «свидетелей» по делу «Промпартии», уверявшего, будто Лазаркевич, находясь в СССР, через некое иностранное посольство установил связь с «вредителями» и даже финансировал их «контрреволюционную» деятельность за счет отчислений от продажи льна. «Да, он рассказывал относительно подготовки к интервенции, — показывал суду уже арестованный и «обработанный» на Лубянке «свидетель» А.А.Нольде, — рассказывал, что ведутся какие-то переговоры, довольно серьезные, со стороны наших белогвардейских организаций с правительственными кругами Франции».[1925] Но, выступив в печати, Лазаркевич заявил, что «всегда был решительным противником иностранной интервенции», а инкриминируемые ему обвинения являются откровенной ложью. «Абсурдность приписываемых мне действий, — негодовал он, — лишний раз указывает на то, что московский “процесс” был не судом, а комедией».[1926]

Другой советский кооператор, Николай Иванович Попов, родившийся в 1881 г., тоже участвовал в борьбе с царизмом, но принадлежал к меньшевистской фракции РСДРП. В 1909 г. он, как и многие, отошел от политической деятельности и, обосновавшись после революции во Франции, с 1922 г. руководил парижской конторой Центросоюза в должности ее второго директора. Мдивани характеризовал Попова как «неплохого» работника и «с большой хитрецой» человека, который «не окончательно порвал с эмигрантскими, правда, малоактивными кругами»[1927]. В другой его характеристике говорилось, что Попов «внешне проявляет полную лояльность» и «полезен своими связями с французскими парламентскими и министерскими кругами».[1928] Но Ройзенман сетовал, что во главе парижской конторы Центросоюза стоит «бывший меньшевик Попов, находящийся за границей беспрерывно с 1919 г. и поддерживающий старые знакомства и отношения с эмигрантскими кругами», причем в созданном им аппарате «нет ни одного партийца, ни одного командированного из СССР», а есть, мол, только уличенный во вредительстве «жулик», несколько принятых на месте иностранцев да одна советская гражданка, «из Союза выехавшая давно и с нимпорвавшая окончательно».[1929] Попов тоже пополнил ряды невозвращенцев…

Гораздо большей известностью в советских кругах пользовался Николай Владиславович Вольский (литературный псевдоним — Н.Валентинов). Будущий пропагандист столь ненавистного Ленину эмпириокритицизма родился 7 мая 1879 г. в Моршанске Тамбовской губернии в семье присяжного поверенного, состоявшего уездным предводителем дворянства. По окончании реального училища юноша поступил в столичный Горный институт, из которого перевелся в Технологический, но, арестованный за участие в марксистских кружках, был сослан в Уфу, где работал в железнодорожных мастерских. В 1900 г. Вольский продолжил образование в Политехническом институте в Киеве, но, тяжело раненный ударом сабли во время разгона демонстрации в феврале 1902 г., опять попал за решетку и в течение шести месяцев сидел в Бутырской тюрьме. В 1903 г. он снова дважды подвергался арестам: в апреле в связи с выступлением на сходке и в сентябре по делу Киевского комитета РСДРП.

Освобожденный после длительной голодовки, Вольский уехал в Женеву, где, став одним из ближайших сотрудников Ленина, разошелся с ним из-за разногласий по философским вопросам: споря с Плехановым, он защищал концепции Э.Маха и Р.Авенариуса. Вернувшись в Россию в январе 1905 г., вчерашний «твердокаменный» большевик переметнулся к меньшевикам и редактировал их легальную «Московскую газету», а в 1908 г. опубликовал две свои книги — «Э.Мах и марксизм» и «Философские построения марксизма», вызвавшие яростную критику ленинцев. Позже Вольский сотрудничал в газете «Киевская мысль», в которой ему предлагали место главного редактора, а в 1911–1913 гг. фактически возглавлял редакцию «Русского слова», из которой ушел в связи «холопской» статьей В.М.Дорошевича к трехсотлетию династии Романовых.

Но, выступая за «ускоренную европеизацию» страны, Вольский порвал и с меньшевиками: в 1917–1918 гг. он сотрудничал в московской «демократической» газете «Власть народа», написал книгу «Революция и аграрная программа социалистов-революционеров», а после большевистского переворота, который не принял и осудил, совсем отошел от «политики». В поисках средств к существованию он распродавал свою библиотеку и одно время исполнял обязанности «заведующего культпросветом дома отдыха для больных и раненных красноармейцев». С 1922 г. Вольский работал заместителем главного редактора «Торгово-промышленной газеты», органа ВСНХ, а летом 1928 г., с большим трудом[1930] и лишь благодаря содействию Рыкова, выехал на лечение в Германию. Уволившись из газеты и получив командировку во Францию, где жила его сестра, «в качестве экономиста»[1931], Вольский был назначен редактором бюллетеня торгпредства — “La Vie Economique des Soviets”. И вот как описывал сослуживец историю его невозвращенчества:

Вольский руководил издательством торгпредского журнала… Сидел уже давно на работе. Надо было выгнать. Стали распространяться слухи по этажам, что Вольский информирует «Последние новости» о торгпредских делах. Вольский заметался — обращается к председателю месткома, к торгпреду <с просьбой> оградить его от подобных сплетен. Все выслушивают очень вежливо и…молчат. Затравленный, Вольский, наконец, не пришел на работу, прислав записку с заявлением, что предпочитает умереть под забором от голода, чем продолжать работу в торгпредстве в подобной гнусной обстановке.[1932]Впоследствии, комментируя московское судилище по сфабрикованному делу «Союзного бюро меньшевиков», Вольский не без облегчения замечал: «Судьбе, вернее — случайности, я обязан тем, что, став эмигрантом, не оказался в числе подсудимых этого процесса».[1933] Плодовитый Вольский активно сотрудничал в «Последних новостях», «Русских записках», «Новом журнале», «Социалистическом вестнике» и других эмигрантских изданиях, в которых печатался под псевдонимами «Н.Валентинов» и «Е.Юрьевский». После войны он написал ряд мемуарных книг[1934], большая часть которых увидела свет лишь после его кончины, последовавшей 26 июля 1964 г.[1935]

Отказался от возвращения в СССР и заведующий экономическим отделом парижского торгпредства Павел Абрамович Берлин, являвшийся, как сообщала эмигрантская пресса, «в течение долгого времени правой рукой Хинчука в Центросоюзе».[1936]

Берлин родился 16 февраля 1877 г. в Ростове-на-Дону в семье владельца небольшого лесопильного завода и после окончания реального училища продолжил образование в Берлинском университете. Но еще раньше он увлекся социалистическими идеями, чему немало поспособствовали его старший брат, который, обучаясь в Цюрихе, вступил в местную социал-демократическую группу, и кузены: один из них, Петр Рысс, стал видным деятелем кадетской партии, другой, Соломон Рысс («Мортимер»), — эсером-максималистом.

Проникшись в Германии идеями Эдуарда Бернштейна, Берлин активно участвовал в издании социал-демократического журнала «Рабочая мысль» (одна из его статей вызвала в 1899 г. резкую критику Ленина, упоминавшего о ней и в своей работе «Что делать?»). По окончании университета Берлин перебрался в Париж, но еще раньше начал сотрудничать в органах «легального марксизма» — «Научном обозрении», «Жизни», «Образовании», «Мире Божьем», в которых писал статьи по истории социализма и международного рабочего движения. При этом Берлин, как утверждал друживший с ним Николаевский, никогда формально не являлся меньшевиком и вообще не принадлежал ни к РСДРП, ни к какой-либо другой партии, хотя еще в 1905 г. Л.Г.Дейч привлек его к сотрудничеству в «Искре», для которой он написал несколько заметок.

Вернувшись в Россию зимой 1907 г., Берлин стал постоянным автором петербургской кадетской газеты «Современное слово», редактором журналов «Новая жизнь» и «Новый журнал для всех», но участвовал и в других изданиях: например, в 1910 г. входил в число сотрудников меньшевистско-ликвидаторской «Нашей зари». Он написал также целый ряд научно-популярных книг и брошюр[1937], некоторые из которых переиздавались уже при советской власти. После большевистского переворота Берлин работал в кооперации, а с января 1922 г. заведовал информационным отделом в берлинской конторе Центросоюза, параллельно участвуя в деятельности меньшевистского издательства «Русский революционный архив».

Впрочем, на службе Берлина ценили: «Квалифицированный экономист, проводит в печати идеи советской кооперации и задачи советской власти, преданный, ценный работник». В другой характеристике говорилось: «Известный в России публицист и экономист… Работник преимущественно литературный. Имеет весьма солидный запас знаний по общеэкономическим вопросам. В смысле политическом является наиболее яркой фигурой, активно ведущей агитацию как сторонник советской власти. В аппарате берлинской конторы — наиболее преданный и надежный работник…»[1938]

В 1927 г. Берлина перевели в Лондон, а оттуда, в 1928 г., - в Париж, где он, перейдя в ноябре 1930 г. на положение невозвращенца, под своей фамилией и псевдонимом «П.Славин» регулярно печатался в «Записках социал-демократа», издававшихся А.Н.Потресовым, и в журналах «Дни» и «Новая Россия», выходивших под редакцией А.Ф.Керенского. В марте 1931 г. Берлин, как якобы намечавшийся в секретари нелегальной меньшевистской ячейки советских учреждений в Германии, упоминался одним из подсудимых на процессе по делу «Союзного бюро меньшевиков». Возмущаясь клевете, которую возводят в Москве на его друзей — А.М.Гинзбурга, В.Г.Громана и уже почти год как умершего А.Б.Штерна[1939], Берлин писал:

Омерзительна расправа в застенках ГПУ над молчащими жертвами. Тяжко зрение немого страдания огромной страны. Но в миллион раз омерзительнее, тяжелее, невыносимее, чем это немое страдание, те судебные «говорящие фильмы», которые в последнее время ГПУ «крутит» для невзыскательной галереи и где несчастные жертвы говорят по заученным гепеувским подстрочникам.[1940]Впоследствии Берлин работал в еврейской общественной организации, до 1955 г. держал в Париже книжную лавку и скончался 12 апреля 1962 г. на 85-м году жизни после тяжелой болезни, на шесть лет приковавшей его к постели…[1941]

Еще один меньшевик-невозвращенец, Исаак Абрамович Раев, родился в 1893 г. в Чернигове, окончил Харьковский технологический институт и до революции трудился инженером на паровозостроительном заводе. При большевиках Раев служил в НКПС, которым в 1926 г. был командирован в Прагу для приемки закупленной техники, а затем — в Берлин, но, работая в торгпредстве в отделе техноимпорта, отказался от возвращения в СССР.[1942] В 1933 г. Раев бежал от нацистов в Париж, а в 1941 г. обосновался в Нью-Йорке, где, избранный секретарем местной группы РСДРП, скончался И октября 1950 г.[1943]

Социал-демократом «с правым уклоном»[1944] отрекомендовывался и заведующий правовым отделом берлинского торгпредства Александр Юрьевич Рапопорт, который родился 29 мая 1879 г. в Двинске в еврейской ортодоксальной семье, вскоре переселившейся в Витебск, где он учился в религиозной школе. Но юноша пошел против воли отца, мечтавшего, чтобы его сын занялся семейным делом и стал лесопромышленником. Рапопорт ушел из дому и, подрабатывая частными уроками, в возрасте 18 лет написал свою первую статью, появившуюся в газете «Смоленский вестник», а впоследствии печатался и в московском «Курьере».

Сдав экзамены за шесть классов гимназии экстерном и отслужив год вольноопределяющимся в армии, Рапопорт уехал в Берлин, где изучал юриспруденцию, но окончил университет в Гиссене. Вернувшись в Россию, он сдал в 1907 г. экзамены на аттестат зрелости и, поступив на последний курс юридического факультета Московского университета, в 1908 г. защитил диплом, причем во время студенчества примыкал к большевикам.[1945] До революции Рапопорт состоял помощником присяжного поверенного П.М.Малянтовича, известного адвоката, и участвовал в политических и уголовных процессах, а в 1917 г., как и Н.В.Вольский, сотрудничал в редактировавшейся Е.Д.Кусковой газете «Власть народа», являясь также членом кооперативного издательского товарищества «Задруга».

После большевистского переворота Рапопорт «саботажничал», жил у брата в Петрозаводске, но уже с 1920 г. заведовал договорно-правовым отделом Главлескома ВСНХ. Рекомендованный в августе 1921 г. Малянтовичем и своим братом-инженером наркому Красину, Рапопорт был назначен юрисконсультом торгпредства РСФСР в Германии, куда за ним в 1922 г. отправилась и семья: жена Мария Львовна, урожденная Ортенберг, служившая с 1915 г. в химико-фармацевтической лаборатории, и сыновья — Евгений (погибший в 1940 г. в боях за Францию) и Леон.

Последующие девять лет Рапопорт заведовал правовым отделом торгпредства и входил в наблюдательный совет смешанного общества «Дероп», продававшего советские нефтепродукты, причем, согласно постановлению Политбюро от 20 августа 1925 г., был включен в состав делегации СССР по торговым переговорам с Германией[1946]. Но времена менялись, и, приехав в очередной раз в Москву, Рапопорт едва вырвался назад в Берлин. В протоколе заседания комиссии по выездам за границу (В.А.Селиванкин, А.В.Логинов, Я.X.Петерс), от 19 декабря 1928 г., говорится:

Беспартийный, командирован НКТоргом в Германию обратно к месту службы в качестве заведующего правовым отделом торгпредства. — Разрешить под ответственность т. Микояна. ОГПУ никакой ответственности на себя не берет за могущие быть последствия и деятельность Рапопорта[1947]. Опасения чекистов были небеспочвенны, ибо Рапопорт втайне сотрудничал в эмигрантских «Последних новостях» под псевдонимами «Спец» и «Спец из берлинского торгпредства»[1948], а осенью 1930 г. решил и вовсе не возвращаться на родину. Объясняя, что подтолкнуло его к этому шагу, Николаевский писал Церетели 5 октября, что, прослужив в торгпредстве «чуть ли не 10 лет», Рапопорт «пользовался все время полным доверием, принимал участие в переговорах с немцами и пр.»:

В последнее время против него ведется поход, в газетах были даже сообщения, что он перешел в невозвращенцы. Сведения эти были преждевременны, т. к. предложение вернуться в Москву на очень видный пост в Наркомвнешторге он получил только дней 10 тому назад. Он предложение это отклонил и пошел объясняться с Крестинским, с которым хорошо знаком: он хочет уйти без скандала, хочет сохранить советский паспорт и пр. Крестинский, конечно, Рапопорт в упор ставил Крестинскому вопросы, верит ли он в обвинения во взяточничестве, которые выдвинуты против ряда здешних ответственных служащих — не коммунистов, которые вернулись в Москву и там арестованы. Особенно настойчиво он допрашивал Крестинского относительно Галлопа — человека, действительно, идеально честного и лично давно и хорошо известного Крестинскому. Крестинский признал, что он считает совершенно невероятными обвинения его во взяточничестве, и на вопрос, чем он объясняет «признание» Галлопа, нашелся ответить только одним словом: «гипноз». «Как же Вы хотите, чтобы я поехал в Москву, где и я рискую стать жертвой этого своеобразного гипноза», — заявил ему Рапопорт.[1949]

Уже весной 1931 г. о невозвращенчестве берлинского юрисконсульта и его заместителя А.А.Гольдштейна написали «Последние новости», а осенью «Возрождение» подтвердило, что Рапопорт, являющийся-де «владельцем нарядной виллы» в окрестностях германской столицы, «несмотря на повторные предложения вернуться в Москву, остается в Берлине, отговариваясь необходимостью дать закончить образование своему сыну».[1950]

Но вскоре Рапопорт организовал группу из 18 невозвращенцев, вчинивших торгпредству судебный иск «об уплате недополученного жалования» в связи с «добровольно-принудительной» подпиской на облигации советских государственных займов («Индустриализации», «Пятилетка — в четыре года»).[1951]Истцы ссылались на германский закон о выпуске ценных выигрышных бумаг и «безнравственное» поведение торгпредства (ибо служащие, соглашавшиеся на вычеты из своей зарплаты в погашение навязанных им займов, понимали, что в противном случае будут уволены), но берлинский суд отказал невозвращенцам, основываясь на формальной непричастности ответчика к подписке на облигации.[1952] Апелляционная и кассационная жалобы были также оставлены без последствий, и 31 декабря 1932 г. высший трудовой суд Германии присоединился к мнению суда первой инстанции о том, что отношения истцов с торгпредством должны регулироваться по нормам советского права.[1953]

В 1933 г., спасаясь от нацистов, Рапопорт был вынужден перебраться в Париж, где, выступая с докладами на собраниях «Дней»[1954] и Республиканско-демократического объединения[1955], в 1937 г. был принят в масонскую ложу «Астрея»[1956]. Он также активно сотрудничал в «Последних новостях» (под псевдонимами «Л.Торопецкий» или криптонимами «Л.Т.»[1957], «А.К-ский»[1958], «В-н»[1959] или «А.В-н»), в «Записках социал-демократа» и «Современных записках» (под псевдонимом «Л.Витин»), в «Сегодня» и «Новом русском слове» (под псевдонимом «В.Ленат»), опубликовав в двух последних газетах целую серию портретных зарисовок, в которых делился своими воспоминаниями о встречах с видными советскими деятелями — как действующими, так и в большинстве уже репрессированными.[1960]

На проходившем в марте 1938 г. очередном московском процессе сломленный Бухарин упомянул Рапопорта как якобы посредника между «врагом народа» Членовым, тоже уже казненным, и редактором парижского журнала «Современные записки» Вишняком, через которых якобы «антисоветский правотроцкистский блок» установил связь с заграничным комитетом эсеров. Но Рапопорт выступил с заявлением о том, что «никогда не имел никакого отношения к партии социалистов-революционеров», а Членова, с которым знаком еще по московской адвокатуре, видел последний раз в марте 1931 г. Правда, они не разговаривали ни о «тайных» сношениях с эсерами, ни о Вишняке, с которым Рапопорт встретился, после 15-летнего перерыва, осенью того же года.[1961]

Во время немецкой оккупации Рапопорт скрывался в деревне близ Марселя и, уцелев, после войны жил в США. Он скончался 20 июня 1973 г., оставив воспоминания о работе в берлинском торгпредстве, частью опубликованные[1962], а частью утерянные.

Среди известных меньшевиков, ставших невозвращенцами, оказался и Марк Саулович Макадзюб («Панин»), который родился в 1876 г. и, участвуя с 1895 г. в социал-демократическом движении, был делегирован Крымским союзом на 2-й съезд РСДРП. Один из видных деятелей меньшевистской фракции, участник ее конференции в Женеве в 1905 г., избранный в Организационную комиссию РСДРП, Макадзюб вел партийную работу в Екатери-нославе, Одессе, Крыму, Донбассе и Петербурге, неоднократно подвергался арестам и провел свыше двух лет в тюрьмах и столько же в ссылке. Хотя позже, сотрудничая в «Нашей заре», Макадзюб служил в Пермском торгово-промышленном акционерном обществе, которое продавало лес в Англию, после свержения монархии он был избран членом Петроградского совета, ОК РСДРП и редколлегии «Рабочей газеты». В период «военного коммунизма» Макадзюб работал по линии заготовки топлива, а с 1923 г. служил председателем Центрального лесоэкспортного бюро ВСНХ, затем — в обществе «Экс-портлес».

Академик В.Н.Ипатьев, встречавшийся с бывшим меньшевиком в Лондоне, вспоминал его как «очень скромного и даже боязливого человека, исполнительного и корректного в обращении», хотя, мол, «совершенно не способного на какую-либо инициативу».[1963] Но выезжать за границу становился все труднее, и в январе 1926 г. Макадзюба выпустили из СССР лишь «ввиду заявления руководителя ОГПУ о снятии отвода».[1964] Летом 1927 г. история повторилась: рассмотрев 29 июня «дело Макадзюба-Панина», направляемого в США для работы в «Амторге» в качестве представителя «Экспортлеса», комиссия по выездам постановила: «Отказать», и желанное разрешение было получено 27 июля только благодаря «достигнутому соглашению между т. Менжинским и т. Микояном».[1965] Неудивительно, что уже в 1931 г. Макадзюб предпочел невозвращенчество, и после второй мировой войны его имя фигурировало в числе сотрудников журнала, издававшегося Ф.И.Даном в Нью-Йорке.[1966]

За границей остались и некоторые деятели еврейского социалистического движения, в частности — Абрам Соломонович Баневур, который родился в 1874 г., окончил Виленский учительский институт и, являясь одним из старейших деятелей Бунда, при большевиках служил в Центросоюзе и Нар-комторге СССР. Командированный в 1928 г. в Чехословакию «в качестве референта по экспорту»[1967], Баневур в Москву не вернулся и, перебравшись в Берлин, вступил в местный социал-демократический клуб. Позже он жил в Париже, где состоял в группе содействия РСДРП, но судьбой ему было отмерено немного: Баневур скончался 14 октября 1933 г. в возрасте 59 лет[1968]

В число невозвращенцев перешел и Ной Исаакович Бару, занимавший пост директора Московского народного банка в Лондоне, но больше известный как деятель сионистского движения. Он родился 23 ноября 1889 г. в Полтаве в семье инженера, но из-за смерти матери, скончавшейся после родов, воспитывался ее родителями. Еще в 1904 г. пятнадцатилетний гимназист вступил в одну из групп социалистов-сионистов[1969], которые на своем всероссийском съезде, созванном там же, в Полтаве, в феврале 1906 г., провозгласили себя Еврейской социал-демократической рабочей партией «Поалей Цион» («Рабочие Сиона»), Но, хотя Бару, избранный в исполком межпартийной группы учащихся «Молодая Иудея», участвовал в отряде самообороны, защищавшем еврейское население от погромщиков, — это не помешало ему окончить гимназию с золотой медалью.

В 1907 г. юноша поступил на юридический факультет Киевского университета, но за участие в студенческих волнениях был арестован и приговорен в 1910 г. к ссылке в Пинегу Архангельской губернии, замененной в 1912 г. высылкой за границу. Продолжив обучение в Гейдельберге и Лейпциге, Бару вернулся в Россию лишь благодаря «романовской» амнистии и, получив, наконец, в Киеве университетский диплом, с января 1914 г. служил в Москве в качестве ответственного бухгалтера, юрисконсульта и товарища директора коммерческого товарищества «Гуревич и Вишняк». Он работал также секретарем Еврейского комитета помощи жертвам войны и, являясь уже присяжным поверенным, в 1917 г. был избран в Главный комитет ЕСДРП «Поалей Цион», которую представлял в ЦИК, на Демократическом совещании и в Предпарламенте.

Делегат 2-го Всероссийского съезда Советов, Бару участвовал в безуспешных переговорах о создании «однородного» социалистического правительства, а после их провала уехал в Киев, где, избранный секретарем ЦК и членом Главного комитета, с 1919 г. — Политбюро ЕСДРП «Поалей Цион», состоял также секретарем Украинского бюро профсоюзов и входил в Совет рабочей кооперации Юга России. Оставаясь членом Бюро ЦК ЕСДРП «Поалей Цион» и после ее раскола[1970], Бару работал товарищем председателя харьковского кооператива «Самодеятельность» и заведовал отделом снабжения объединения потребительских обществ «Союздонбасс», в качестве уполномоченного которого в конце 1920 г. приехал в Москву…

Продолжая работать в советской кооперации, Бару был командирован за границу в декабре 1922 г.: сначала он руководил финансовым и сырьевым отделами лондонской конторы Центросоюза, а с июня 1923 г. служил заместителем управляющего его берлинской конторы, причем вплоть до 1925 г. избирался членом ЦК Еврейской коммунистической рабочей партии «Поалей Цион» (как называлась ЕСДРП в 1923–1928 гг.) и представлял ее во Всемирном еврейском коммунистическом союзе. Но в Москве о Бару отзывались весьма лестно: «Хороший и преданный делу товарищ, энергичный, вдумчивый, склонен к плановой работе. С коммунистами хорошо сработался. Безусловно предан советской власти». Подчеркивалось, что на XI конгрессе Международного кооперативного альянса в Генте, куда в 1924 г. впервые допустили советскую делегацию, Бару выступал, «полностью солидаризируясь с линией <большевистской> партии». В другой его характеристике говорилось:

К коммунистам очень близок, не примкнул к РКП в 1922 г. при объединении Поалей Цион с РКП по случайным причинам. В данное время ведет активную работу в своей партии, близко связанной с Коминтерном. Работник областного масштаба, энергичный, инициативный, умеет сработаться с аппаратом.[1971]

В июне 1925 г. Бару снова перевели в Лондон для ведения «работы по кредитованию и статистико-экономической» в качестве директора Московского народного банка, основными акционерами которого были советские кооперативные организации. Уже в ноябре 1926 г. торгпред СССР в Великобритании М.И.Хлоплянкин докладывал в Москву, что Бару является «политически лояльным человеком», но «и теперь считает себя коммунистом-сионистом, не принадлежащим ни к одной из организаций этой партии». Тогда же в Москве вышла его брошюра «Кооперация СССР на внешнем рынке в 1925 г. (в цифрах)».

В 1928 г. Бару вновь побывал в СССР, и при рассмотрении И августа вопроса о разрешении ему вернуться в Лондон, зампредседателя фракции ВКП(б) в Центросоюзе А.А.Киссин характеризовал директора Московского народного банка «как вполне советского человека», который за рубежом «вел правильную политическую линию». На вопрос «Комиссии по проверке лиц, едущих за границу по командировкам госучреждений», в состав которой входил и начальник ИНО ОГПУ Трилиссер, «о степени связи Бару с “Поалей Цион”», Киссин ответил: «Бару говорил, что “Поалей Цион” на оппозицию к ВКП(б) не пойдет, но, может быть, <свой роспуск> обжалует в Коминтерне».[1972] Указывая, что «на Бару (он единственно способен) возлагается <задача> провести предполагаемый заем в 20 млн. рублей», Киссин подчеркивал, что «Бару ставил несколько раз вопрос о переводе его в СССР», куда «по первому требованию он, вне всяких сомнений, вернется».[1973]

Но в 1931 г. «умный меньшевик»[1974] Бару отказался от возвращения в Москву[1975] и, получив степень доктора Лондонской школы экономики, стал одним из основателей Всемирного еврейского конгресса и секретарем его британской секции, членом Еврейского народного совета и исполкома Фабианского общества, вице-президентом Торгово-промышленного консультативного совета, членом Королевского института иностранных дел, Королевского общества экономики и статистики, Института банковского дела, Международного института кооперативных исследований и т. д. Видный общественный деятель, крупный экономист, автор трудов по кооперации[1976], Бару внес большой вклад в организацию гуманитарной помощи бывшим узникам концлагерей и гетто и, являясь с 1951 г. директором Совета по еврейским имущественным претензиям к Германии, скончался в Лондоне 5 сентября 1955 г.

Но если Бару, Берлин, Вольский и многие другие «спецы» распрощались с большевиками, не поднимая лишнего шума, то представитель Всесоюзно-Западной торговой палаты Михаил Яковлевич Дубровский решил напоследок, что называется, хлопнуть дверью, для чего разразился открытым письмом к исполняющему должность парижского торгпреда:

Гражданин Бреслав,

Обращаюсь к Вам как к представителю советской власти и коммунистической партии и главе того учреждения, при котором я работаю. Российская интеллигенция встретила советскую власть с понятным недоверием и от сотрудничества с ней отказалась. Это было проявлением здорового инстинкта, но, видя хаос, в который ввергается страна, во имя возможного ее спасения, интеллигенция начала с вами работать.

Не нужно моего свидетельства, долгие годы работавшего вместе с многочисленными представителями научного и технического труда, чтобы заведомо знать, что работа интеллигенции всех категорий была, как правило, искренней и честной. Делалось это не для вас, понятно, а для родины. Первые годы подобное сотрудничество казалось возможным и, в своей перспективе, плодотворным. Но чем дальше, тем становилось яснее, что все усилия на этом пути напрасны, что безумие советской власти неизлечимо и преступления ее — не результат пыла борьбы, молодости и неопытности.

С каждым днем жизнь становилась все труднее, работа — невозможнее. Приходилось не только быть бессильным свидетелем бесплодности всей своей работы, рассыпавшейся прахом перед нелепыми и безумными затеями советской власти. Приходилось, подавив в душе все проявления своей индивидуальности, надеть маску: нужно было каждодневно всем своим поведением и внешним видом утверждать, что все без исключения мероприятия советской власти являются непререкаемой догмой, последней и безупречной истиной, ведущей страну к спасению. Тех, кто не подчинялся этому неписаному закону покорности, подобострастья и лицемерия, вы «железной метлой» выметали с работы, из жизни.

Теперь, когда наступил момент, когда нельзя больше притворяться не видящим близких признаков экономической и политической катастрофы, к которой вы ведете страну, вам понадобились искупительные жертвы, и вы, не колеблясь, пожертвовали всей российской интеллигенцией. Грубо, беспощадно и бессмысленно вы расстреливаете, ссылаете и лишаете работы (все три мероприятия приводят к одному результату) тех, кто тринадцать лет все свои знания и силы отдавал своей работе с вами во имя блага страны. Перефразируя известное изречение, можно выразить вашу мысль так: «Мавр сделал свое дело, мавра можно убить». В своем безумстве и ослеплении вам мнится, что у вас подросли свои специалисты и своя интеллигенция «от станка и сохи».

В советских учреждениях за границей больше и дольше оставалось нетронутой интеллигентская часть работников. Но по предложению одного из ваших вождей, Орджоникидзе, было решено посылать на заграничную работу только испытанных рабочих. И вот последние шесть месяцев на смену работникам, знающим порученное им дело, знакомым, хотя часто и несовершенно, с языком и страной, в которой они работают, толпами рассылаются по всем торгпредствам новые работники, все достоинство которых заключается в том, что они ни дела, ни языка, ни страны не знают. В этом законченном невежестве будто бы залог того, что они, по крайней мере, не перейдут в ряды невозвращенцев. Подобная тупая и скудоумная мысль могла зародиться лишь в мозгу людей, не желающих понять, в чем коренятся действительные причины растущей тяги к невозвращенству. Не умея работать, новые заграничные «работники» поняли, чего от них требуют: перенесения на заграничную почву быта и духа советских учреждений в СССР.

Первой ласточкой явилось общежитие. Если оно не стало сразу же для всех обязательным, этому виной только недостаточная предприимчивость инициаторов этого начинания, не сумевших найти достаточного количества подходящих помещений. Затем поднялась нелепая борьба против хорошей одежды, парикмахерских и прочих внешних признаков «буржуазного разложения». Потом началось якобы добровольное проведение в жизнь максимальной нагрузки всех сотрудников общественной работой, несмотря на вопиющую абсурдность подобного принципа там, где полтораста человек в чужой стране изолированно от прочего мира варятся в собственном соку. И, наконец, как завершение дела, перенесение советской атмосферы в заграничные учреждения, установление всеобщей, взаимной для всех, обязательной слежки и доносительства.

С совершенно непонятным цинизмом прочел в 20-х числах октября гр. Злыгостев[1977], на специально созванном совещании профуполномоченных и актива месткома сотрудников, инструкцию об обязательной информации месткома о поведении всех сотрудников: кто ходит по ресторанам и кафе, кто слишком хорошо одевается, кто встречается с кем не надо и даже не собирается кто-либо что-нибудь подобное совершить. Гр. Злыгостев предложил доводить до сведения даже о намерениях сотрудников, т. е. не предполагает ли кто-либо покутить и т. д., якобы для того, чтобы успеть удержать товарища от ошибочных шагов.

Эта новая атмосфера торгпредства, в которой, как рыба в воде, купаются приехавшие выдвиженцы, невыносима для честных и еще неокончательно сломленных, столь ненавидимых вами, интеллигентов. Можно было оставаться на советской работе, терпеть все издевательства и переносить весь душевный гнет до тех пор, пока еще была надежда на эволюцию советской власти и исправление последствий совершенных ею преступлений. Дальше верить в это значит оставаться слепым. Я лично больше не верю и выносить удушающую атмосферу подхалимства, шпионажа, подозрительности и лицемерия не могу.

Настоящее письмо имеет целью довести об изложенном не только до вашего, но, по возможности, и до всеобщего сведения. Может быть, мой пример пробудит еще кого-нибудь и внушит ему мужество последовать за мной. Во всяком случае, я убежден, что мое письмо найдет живой отклик в душе каждого честного советского работника. Приходится только пожалеть тех из них, кто поставлен в физическую невозможность последовать моему примеру. А таких, к несчастью, миллионы.

Хотя я знаю, что вы ни в чем предосудительном меня обвинить не можете, ни во взяточничестве, ни в растратах, ни в саботаже, ибо я всегда работал честно и энергично, однако я не сомневаюсь в последствиях, которое вызовет мое письмо. Все громы и молнии, имеющиеся в вашем распоряжении, посыплются на меня. Я к этому готов. Дел своих я не сдавал, но, если для создания преемственности в работе вам необходимы какие-либо мои объяснения, я их дам по первому вашему запросу. Отчет о моей деятельности деловой и бухгалтерской по 1 октября с.г. мной отправлен в Палату в Москву. За октябрь я никаких расходов, кроме выплаты жалования сотрудникам, не производил. И по этой линии готов дать объяснения, если таковые вам понадобятся.

Представитель в Западной Европе Всесоюзно-Западной Торговой Палаты

М.Дубровский.[1978]

Известно, что автор письма родился в 1889 г. в Большом Токмаке Таврической губернии в семье купца, в 1907–1914 гг. учился во Франции и какое-то время работал в кинематографических предприятиях инженера Р.Д.Перского: сначала в качестве помощника администратора и режиссера, потом — администратора и сценариста. Но в 1915 г. Дубровский перешел на службу в угольную промышленность и, что называется, нашел себя: начав с должности «надсмотрщика» Александро-Петровских рудников, он уже вскоре заведовал их конторой в Харькове и, инициировав объединение нескольких рудников и учреждение Московского промышленного банка и трех акционерных обществ — «Гришинского каменноугольного», «Донецко-Мариинского» и «Цареборисовского», стал членом их правлений.

После установления на Украине советской власти «буржуй» Дубровский служил в политпросвете и отделе снабжения политуправления Юго-Западного фронта, с весны 1921 г. председательствовал в чрезвычайной комиссии по сокращению штатов при Харьковском губисполкоме, а затем недолгое время работал в управлении уполномоченного НКВТ РСФСР в Белоруссии в качестве секретаря, заведующего коммерческим отделом и начальника импортной части. С начала 1922 г. Дубровский трудился в тресте «Мосполиграф», в котором заведовал отделами сбыта продукции, закупки товаров за границей и оперативным. Потом он состоял коммерческим директором «Мосвнешторга», а в августе 1925 г. был переведен на должность помощника коммерческого директора акционерного общества «Руссотюрк», намеревавшегося командировать его в Германию.

Но комиссия по выездам за границу получила сведения, будто Дубровский «саботировал» работу «Мосвнешторга», «совершенно неблагонадежен» и «рвется» в Берлин, где его тесть и какой-то родственник держат «белогвардейский ресторан», с целью «красть и спекулировать», что считает, мол, «обычным в практике буржуазного общества». За границу Дубровского не выпустили, но экономическое управление ОГПУ согласилось на оставление его в аппарате «Руссотюрка» в должности заведующего экспортным отделом с использованием в пределах СССР. Тем более, что глава правления общества В.М.Квиркелия характеризовал Дубровского «способным коммерсантом, который в хозяйственной обстановке разбирается хорошо, может проявить инициативу, в особенности, когда его подтягивают».[1979]

С сентября 1927 г. Дубровский заведовал одним из подразделений акционерного общества «Промэкспорт», которое дважды безуспешно ходатайствовало о командировании его во Францию в качестве заведующего пищевкусовой группой парижского торгпредства. Затем, с октября 1928 г., Дубровский служил консультантом по экспорту в Госторге РСФСР, а с мая 1929 г. — заместителем заведующего экономико-информационным отделом Всесоюзно-Западной торговой палаты, отправившей его в январе 1930 г. своим представителем во Францию ввиду открытия советской выставки в Бордо. В рекомендации, написанной членом президиума ВСНХ С.И.Араловым, говорилось, что Дубровский проявил себя весьма опытным, энергичным и честным работником, знающим досконально все условия внешнеторговой работы в западноевропейских странах и владеющим иностранными языками.

Но уже 17 октября исполнявший обязанности торгпреда Бреслав уведомил замнаркома торговли Кисиса о том, что Дубровский «живет не по средствам, покупает автомобили и проявляет другие художества, недопустимые для советского служащего», вследствие чего настоял на его откомандировании как «разложившегося» в СССР. Дубровский не подчинился, сославшись на то, что послан за границу Всесоюзно-Западной торговой палатой, которой только и может быть отозван, но, получив соответствующее письмо от начальства, в Москву так и не поехал; он скончался в Париже 1 октября 1936 г.[1980]

В ноябре 1930 г. примеру Дубровского последовали еще два заведующих отделами парижского торгпредства: разноэкспорта — Буртман, рыбного экспорта — Березин[1981], а в декабре — помощник заведующего инженерным отделом Е.А.Константинович и два бухгалтера — Альба и С.Б.Файнберг.[1982] Правда, случалось, что эмигрантская пресса выдавала желаемое за действительное, причисляя к невозвращенцам лиц, которые таковыми вовсе не являлись. Например, сообщалось о якобы отказе от возвращения в СССР протоиерея

С.М.Соколовского, который, объявив себя парижским уполномоченным обновленческого Синода Русской православной церкви, принял советское гражданство и, безуспешно пытаясь отвоевать храм на rue Daru у митрополита Евлогия, был лишен духовного сана, после чего служил…«завхозом» в «навашинском» банке.[1983]

Но число советских чиновников, которые «выбирали свободу», росло не только в Париже, и, например, в Лондоне, по сообщениям газет, в ряды невозвращенцев в октябре 1930 г. перешли директор нефтяного общества «РОП» (“Russian Oil Products”) Гибянский, служащие конторы Центросоюза Кон-кевич и Аронсон, заведующий отделом сбыта кустарных изделий «Аркоса» Лиф[1984], юрисконсульт того же общества С. Добрин, его помощник Скутельский и заведующий финансовым отделом Рейнгольд[1985], а в ноябре к ним добавились бухгалтера Голованов, Масарский и Блюмберг[1986]. Но гораздо с большим энтузиазмом комментировалось в прессе увольнение директора-распорядителя «РОП» Р.Г.Тер-Акопова и его финансового директора Л.Б.Рабиновича[1987], которых в Москве, как и Гибянского, еще в мае «записали» в члены «контрреволюционной вредительской и шпионской организации в нефтяной промышленности СССР» — некоего «Московского центра», возглавляемого-де британским генеральным штабом.

Бывший владелец нефтепромыслов, Рубен Герасимович Тер-Акопов уже давно служил большевикам, хотя еще в 1922 г., когда занимал должность зампредседателя Нефтяного торгового правления ВСНХ, некий уполномоченный отдела промышленности экономической части ГПУ характеризовал его так: «Гражданин Тер-Акопов — из бедной семьи, но имел богатых родственников из нефтепромышленников. Первое время он работал в качестве рабочего. Начал занимать положение после революции. Политическая характеристика — беспартийный ловкий карьерист, стремящийся занять общественное положение».[1988]

Что же касается бывшего эсера Льва Борисовича Рабиновича, то он, по свидетельству эмигрантского журналиста Дионео (И.В.Шкловского), «присоединился к большевикам с первых же дней, но, как человек умный, предпочел остаться в Лондоне, где быстро пошел в гору. Через год с небольшим он был “вельможа” и стал во главе англо-советских торговых отношений в Лондоне. Г-н Рабинович заведовал нефтью[1989], а г-жа Рабинович, вместе с г-жой Венгеровой и поэтом Минским, стала во главе “салона”, старавшегося воздействовать на английскую интеллигенцию».[1990] Касаясь того, как обошлись большевики со своими «верными слугами», «Последние новости» сообщали: Оба уволенных директора состояли на службе со дня учреждения РОП и

были крупными специалистами нефтяного дела. Л.Рабинович пользовался, кроме того, репутацией вполне преданного советской власти человека. Он прекрасно говорит по-английски и часто выступал с речами перед английской аудиторией, восхваляя большевистские «достижения». Его жена долгое время состояла секретарем общества по установлению культурных связей между Россией и Англией, занимавшимся здесь, под эгидой г-жи Каменевой, про-большевистской пропагандой среди радикально настроенной английской интеллигенции. Как передают, на днях г-жа Рабинович оставила свой пост «по расстроенному здоровью».[1991]

Газета поражалась «бесцеремонностью обращения с директорами», которые совершенно неожиданно для себя получили по два письма: в первом из них содержалось предписание немедленно выехать в Москву для занятия руководящих должностей в Нефтесиндикате, а во втором — уведомление о том, что Тер-Акопов и Рабинович «увольняются со службы и им со следующего дня запрещается посещение конторы» ввиду непереизбрания их в совет директоров прошедшим-де 13 ноября собранием акционеров «РОП». Естественно, что Тер-Акопов и Рабинович оспорили свое увольнение в судебном порядке[1992], но, хотя и не добились особого успеха, финансовые претензии их были удовлетворены[1993] . Продолжая торговать нефтепродуктами, Тер-Акопов умер в Лондоне 9 июня 1936 г.[1994]

Одним из последних невозвращенцев уходящего 1930 г. стал, видимо, инженер Иван Васильевич Росаткевич, занимавшийся изучением китобойного промысла в Норвегии. Вызванный телеграммой в Москву, он получил 25 декабря транзитную визу для выезда в СССР через Германию, после чего объявил журналистам о своем разрыве с большевиками и отбыл в Берлин. «Новый сталинский курс по отношению к специалистам, — пояснял «Руль», — и в особенности бессудный расстрел 48-ми и последние процессы привели Росаткевича к убеждению, что работать производительно при советском режиме уже совсем немыслимо, и он решил в СССР не возвращаться». Правда, оказалось, что бывший офицер, выпускник Михайловского артиллерийского училища, Росаткевич попал в руки красных при эвакуации Новороссийска в 1920 г. и утаил от них свое белогвардейское прошлое…[1995]

29 ноября 1930 г. на общем собрании Академии наук СССР было заслушано письмо одного из ее действительных членов, который сообщал, что отказывается от своего почетного звания, ибо возмущен кампанией гонений против беспартийной научно-технической интеллигенции и не намерен жить в стране, где ученым не дают возможности свободно работать.[1996]

Так, вслед за профессором В.А.Костицыным, невозвращенцем стал еще один крупный математик, специалист в области теории чисел и математического анализа, Яков Викторович Успенский (1883–1947). Сын дипломата, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, в котором с 1912 г. состоял приват-доцентом, а с 1917 г. — ординарным профессором, Успенский был избран академиком в апреле 1921 г. Делегированный на VII международный конгресс математиков, созванный в 1924 г. в Торонто, Успенский посетил тогда не только Канаду, но и США. В 1926 г. он вновь отправился за океан в научную командировку, а в октябре І 1927 г. женился на американке. Но, пожив в СССР, жена академика вернулась на родину, и, когда летом 1929 г. его снова выпустили за границу, он предпочел невозвращенчество. В 1932 г. Успенский получил место профессора в Стэнфордском университете, в котором преподавал до конца жизни.

В том же, тридцатом, году навсегда покинули СССР еще два ученых, ставших тогда, пожалуй, самыми известными невозвращенцами из научной среды. Выдающийся химик, Владимир Николаевич Ипатьев (1867–1952), был избран действительным членом Академии наук еще в январе 1916 г., а во время первой мировой войны в звании генерал-лейтенанта состоял председателем химического комитета Главного артиллерийского управления. С 1921 г. Ипатьев заведовал Главным управлением химической промышленности и председательствовал в научно-техническом отделе ВСНХ, в 1923–1926 гг. возглавлял Химический комитет при Реввоенсовете СССР. Таким образом академик руководил химической обороной России и при царе, и при Временном правительстве, и при большевиках.

Но в июне 1930 г. Ипатьев — директор Ленинградского института высоких давлений, лауреат премии им. В.И.Ленина за работы в области катализа, заслуженный деятель науки СССР — отправился с женой в Берлин для участия в Международном энергетическом конгрессе, по окончании которого, получив отпуск сроком на один год, отправился для лечения в США. В Чикаго ему сделали операцию на горле, и, поправившись, Ипатьев приступил к чтению лекций по катализу в местном университете, заключив также контракт с одной из американских компаний, оборудовавшей лабораторию для его исследований.

Другой великий химик, Алексей Евгеньевич Чичибабин (1871–1945), являясь до революции профессором Московского технического училища, прославился своими трудами по органическому синтезу. В 1922–1927 гг. он состоял председателем научно-технического совета химико-фармацевтической промышленности ВСНХ, в 1926 г. стал первым лауреатом премии имени

В.И.Ленина, а в 1929 г., возглавляя лабораторию по исследованию и синтезу растительных и животных продуктов, был избран в действительные члены Академии наук СССР. Но в связи с трагической гибелью единственной дочери Чичибабин получил отпуск с разрешением провести его за границей и, уехав в Париж, возглавил исследовательскую лабораторию одного из крупнейших химических концернов.

Вопрос о возвращении знаменитых ученых неоднократно обсуждался в Москве на самом высоком уровне — вплоть до Политбюро, которое, например, 10 февраля 1931 г. согласилось на продление их зарубежных командировок на три месяца[1997], а 26 мая удовлетворило «просьбу Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР о продлении академику Ипатьеву заграничной командировки до осени»[1998]. Наступила зима, но Ипатьев, опасаясь, по его признанию, «попасть в лапы ГПУ» и оказаться в роли подсудимого на очередном процессе «вредителей», явно не торопился с отъездом па родину. Сохранилась недатированная записка Н.И.Бухарина, тогда — члена коллегии Наркомата тяжелой промышленности СССР, адресованная его заместителю по сектору научно-исследовательских работ Е.В.Цетлину:

Ефим, дорогой!

Позвоните Серго лично и спросите у него следующее:

Можно ли сыну Ипатьева сообщить его отцу такую формулу: «Я слышал от абсолютно авторитетного лица, что твой приезд крайне желателен и ни с какими неприятностями не связан».

Если Серго согласен, сообщите.[1999]

Орджоникидзе не возражал, и уже 28 февраля 1932 г. Политбюро дало поручение наркому внешней торговли А.П.Розенгольцу телеграфировать главе правления «Амторга» П.А.Богданову:

Против приезда Ипатьева в СССР возражений нет, никаких специальных условий для него не ставят и гарантия его неприкосновенности полная.[2000]Но академик все медлил, и 1 июля Политбюро решило: «Поручить комиссии в составе тт. Акулова, Пятакова и Постышева (председатель) выяснить вопрос о дальнейшем пребывании академиков Ипатьева и Чичибабина за границей».[2001] Хотя 8 августа «сообщение т. Постышева» приняли к сведению[2002], через два месяца, 8 октября, Политбюро рассмотрело «вопрос о визе Ипатьеву», решение по которому было отложено на две декады.[2003] В повестке заседания Политбюро от 16 декабря опять значился пункт: «Об Ипатьеве», но рассмотрение его вновь отложили[2004], а 13 июня 1933 г. было вынесено решение «продлить заграничный паспорт Ипатьеву на 1 год».[2005]

Еще через три месяца, 13 сентября, Политбюро согласилось на продление командировки и Чичибабину — до мая 1934 г., поручив Академии наук «принять меры к его возможно более скорому возвращению в СССР».[2006] Но, хотя академикам сулили чуть ли не «манну небесную», и 10 июля 1935 г. Политбюро сочло возможным «не возражать против того, чтобы Ипатьев работал в Союзе 6 месяцев в году, а на 4 месяца ездил в Америку»[2007], химики продолжали «волынить».

Поэтому уже в феврале 1936 г. непременный секретарь Академии наук СССР Н.П.Горбунов предъявил Ипатьеву и Чичибабину форменный ультиматум: поскольку «добровольный отрыв» ученых от советской родины «принял слишком затяжные формы», им надлежит безотлагательно вернуться. «В противном случае, — недвусмысленно предупреждал Горбунов, — Академия наук и, вероятно, вся страна должны будут сделать свой вывод о Вашем к ним отношении».[2008] Но Ипатьев ответил, что «всякий ученый работает не только для своей страны, но и для всего человечества», а он, кроме того, связан контрактом с компанией “Universal Oil Company”.

Что же касается Чичибабина, то 13 апреля Политбюро дало задание полпреду СССР во Франции В.П.Потемкину еще раз переговорить с академиком: «указать ему неосновательность его опасений и предложить ему вернуться в Союз»[2009]. Но Чичибабин написал в Москву, что, хотя его и «тянет на родину», он мало верит в возможность найти там обстановку, способствующую плодотворной научной деятельности, и опасается, что «истратит последние жизненные силы, добиваясь возможности работать». Но если советская власть «пожелает заняться добиванием никому не делающего вреда старика, всю жизнь бескорыстно — не из-за денег и не ради почета — работавшего на пользу страны, то пусть это делает».[2010] Увы, 3 июля Политбюро согласилось «с предложением Академии наук СССР о выводе академика А.Е.Чичибабина из состава действительных членов…»[2011]

Впрочем, прошло еще целых полгода, прежде чем в «Правде» появилась статья вице-президента Академии наук СССР ботаника ВЛ.Комарова под характерным заголовком «Академики-невозвращенцы», в которой им инкриминировали нарушение трудовой дисциплины и «честного отношения к общественному долгу», ибо, мол, — «работы, нужные Союзу, производятся, разглашаются и используются на чужбине и могут быть использованы нашими врагами, к немалому вреду для нас»! Автор статьи выражал твердую уверенность, что Академия наук СССР на своей ближайшей, декабрьской, сессии (а Комаров будет поощрен на ней должностью президента!) вынесет единодушное решение по столь «возмутительному делу».[2012]

Вслед за этим в советской прессе развернулась шумная кампания по дискредитации и бичеванию выдающихся ученых, и, например, «Правда» напечатала «открытое письмо» десяти некогда «ближайших учеников и сотрудников» Чичибабина во главе с профессором О.А.Зейде, которые выражали глубокое возмущение «антисоветским поведением» академика и его «бессмысленной клеветой» на советскую родину.[2013] В той же газете появилось заявление ученого совета Института общей и неорганической химии, подписанное академиком Н.С.Курниковым и другими, с решительным требованием вывести Чичибабина и Ипатьева из состава Академии наук СССР как «предавших свой народ» и отдавших свои знания «капиталистическим хозяевам».[2014]

Выступая 29 декабря 1936 г. на заключительном заседании декабрьской сессии Академии наук СССР, основоположник советской геохимии А.Е.Ферсман говорил о «недостойном поведении» своих бывших коллег, которых, мол, «заклеймили их собственные ученики, высказались научные институты и университеты». Вслед за академиком слово, если верить газетам, было предоставлено профессору Ленинградского института высоких давлений В.В.Ипатьеву, который от имени своего и своей сестры публично отрекся от «дезертировавшего» отца.[2015] За вывод невозвращенцев из состава Академии наук СССР проголосовали 63 ее члена, но у 6 академиков все-таки хватило смелости воздержаться.

Согласно постановлению президиума ЦИК СССР от 5 января 1937 г. Ипатьев и Чичибабин были лишены советского гражданства как отказавшиеся «выполнить свой долг перед родиной», с запрещением им въезда в пределы СССР. Такое суровое наказание, объясняла «Правда», связано с тем, что бывшие академики «позорно пресмыкались перед заграничной буржуазией», и, лишая их гражданства, «Советский Союз возвращает этих продажных людей родному их миру капиталистического свинства».[2016]

В эмиграции судьбы двух ученых сложились по-разному: создатель высокооктановых бензинов Ипатьев удостоился в 1939 г. звания члена Национальной академии США, получил медаль А.Лавуазье и в 1945 г. издал двухтомник своих воспоминаний «Жизнь одного химика», а Чичибабин бедствовал в оккупированной Франции, не имея возможности получить работу, запрещенную иностранцам. Лишь в 1990 г. Ипатьев, Чичибабин и Успенский будут восстановлены посмертно в звании действительных членов Академии наук.

Еще один будущий невозвращенец, Георгий Антонович Гамов (1904–1968), проходивший в 1928 г. научную стажировку в Институте теоретической физики в Геттингене и работавший затем у Нильса Бора в Копенгагене, выдвинул революционную теорию квантовых туннельных переходов. Приветствуя новую победу «советской науки» (24-летний аспирант Ленинградского университета «разрешил проблему атомного ядра»!), Демьян Бедный в свойственном ему стиле поэта-фельетониста, мало заботясь о грамматике и орфографии, с воодушевлением писал в «Правде»:

Весной 1929 г. Гамов приехал в Ленинград, но осенью снова отбыл за границу — работал в Копенгагене и Кембридже. Вернувшись в СССР в 1931 г., он занимал должности старшего научного сотрудника НИИ физики при Ленинградском университете, старшего радиолога Государственного радиевого института и старшего физика Физико-математического института. Но уже 5 октября исполняющий обязанности председателя Комитета по заведыва-нию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР Ю.М.Стеклов обращается в Политбюро:

В Ученый Комитет поступило сообщение от Академии Наук Союза ССР о том, что сотрудником Физического института академиком <sic!> т. Гамовым получено приглашение на участие в международном конгрессе по изучению атомного ядра, созываемом в Риме 11–18 октября с.г. и что по повестке конгресса на 14 октября значится его доклад по специальному вопросу о структуре атомного ядра.

Тов. Гамов является одним из немногих блестящих молодых советских физиков. Последние два года он работал в лабораториях знаменитых физиков Европы — Резерфорда и Бора. Приглашение т. Гамову сделать доклад в международном конгрессе, составленном персонально из двух десятков крупнейших физиков, нельзя не рассматривать <иначе> как высокую оценку советской науки. Все валютные расходы, связанные с поездкой тов. Гамова и работой в конгрессе берет на себя международный конгресс. Продолжительность командировки определяется в 10 дней.

Ассоциация естествознания Коммунистической Академии считает участие т. Гамова необходимым. Начальник Н<аучно->И<следовательского> С<ектора> ВСНХ т. Бухарин также считает эту командировку необходимой. Со стороны НКИД т. Литвинова нет возражений против участия представителей Союза ССР в работах международного конгресса по изучению строения атомного ядра. На этом основании Ученый Комитет просит ЦК ВКП(б) санкционировать поездку т. Гамова и ввиду особой срочности вопроса рассмотреть его возможно скорее.[2018]

Хотя Каганович и Постышев не возражали, о чем свидетельствуют их автографы, и в тот же день Секретариат ЦК постановил: «Разрешить», за границу ученого почему-то не выпустили. Запрет на поездку в Рим так повлиял на Гамова, что он решился на побег из страны и вместе с женой предпринял безумную попытку, едва не стоившую жизни обоим, добраться на лодке из Крыма в Турцию. Но уже в марте 1932 г. Гамова избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР, а в 1933 г. включили в советскую делегацию на Сольвеевский конгресс по ядерной физике. Из Брюсселя ученый отправился вместе с женой в Париж, но, получив отказ на свою просьбу о продлении загранкомандировки, осенью 1934 г. самовольно уехал в США, за что уже в апреле 1938 г. был исключен из Академии наук СССР как невозвращенец.

Получив место профессора в университете Джорджа Вашингтона, Гамов не только участвовал в создании водородной бомбы, но и первым в мире, в 1948 г., выдвинул теорию «горячей Вселенной», а в 1953 разгадал структуру универсального генетического кода. Избранный в Национальную академию наук США, Гамов посмертно, в 1990 г., тоже «вернул» себе звание члена-корреспондента Академии наук СССР, после чего его книги — «Моя мировая линия: неформальная автобиография», «Приключения мистера Томпкинса», «Мистер Томпкинс внутри самого себя», «Биография физики», «Звезда по имени Солнце», «Сотворение Вселенной» и другие — стали доступны российским читателям.[2019]

Уверяя, что о многих невозвращенцах эмигрантская пресса даже не упоминала, бывший директор «Русавсторга» И.П.Самойлов приводил в качестве примера «несколько пришедших на память фамилий: Волькенштейн, Гольдштейн (Гамбург); Ясный, Хельбин, Нахманзон, Перельцвайг[2020], Смирнов, Рапопорт П. (лесной отдел, все шестеро из Берлина); Бернштейн и Бриллиант Виктор (Вена)».[2021]  Особенно примечательна фигура последнего, ибо один из его старших братьев, Михаил, еще недавно — член правления и технический директор общества «Электроимпорт», уже свыше полугода томился на Лубянке по обвинению в «шпионаже и вредительстве в пользу английской фирмы “Метрополитен-Виккерс”»[2022], а другой, Григорий, более известный под своей партийной фамилией — Сокольников, занимал должность советского полпреда в Лондоне![2023]

О начале карьеры младшего брата тогдашнего наркома финансов свидетельствует недатированная записка на имя управделами Наркомата внешней торговли А.И.Леких: «Ввиду того, что тов. Бриллиант В.Я. не имеет советского стажа, Орграспред ЦК просит конкретно указать, в какое именно акционерное общество предполагает НКВТ назначить тов. Бриллианта членом правления, для суждения по существу его назначения»[2024]. Место нашлось в смешанном обществе «Русавсторг» в Вене, но оттуда Виктор Яковлевич Бриллиант был в конце концов «вычищен» и, после безуспешной попытки устроиться в берлинском торгпредстве, стал невозвращенцем. Поселившись во Франции, он перебрался затем в Чехословакию и, намного пережив обоих репрессированных братьев, уже в 1970-х годах, в весьма преклонном возрасте, приехал в Москву…умирать.

Но одной из первых отказалась от возвращения на родину Елена Васильевна Крыленко, приходившаяся младшей сестрой бывшему председателю Верховного ревтрибунала при ВЦИК и будущему прокурору и наркому юстиции. С ноября 1921 г. Елена служила личным секретарем замнаркома по иностранным делам М.М.Литвинова, который в марте 1923 г. сообщал о ней заведующему учраспредом ЦК С.И.Сырцову: «Она членом коммунисти-

ческой или иных партий не состоит. Но за ее политическую благонадежность поручился ее брат — Николай Васильевич Крыленко, замнаркомюст…»[2025] Летом 1922 г. Елена работала в секретариате российской делегации на международной финансово-экономической конференции в Гааге, а в июне 1924 г. была откомандирована «в Союзную делегацию по переговорам с Англией», причем комиссия по выездам за границу, рассмотрев дело «беспартийной, юристки, секретаря замнаркома», постановила: «Разрешить, если не будет возражений ОГПУ».[2026]

В Лондон Крыленко уехала вместе с мужем — американским журналистом Максом Истменом, который в 1925 г. издал там свою нашумевшую книгу “Since Lenin died” («После смерти Ленина»), В ней он не только рассекретил «завещание» покойного, но и изобразил Троцкого как «единственного великого человека, который остался в России», и самого выдающегося революционного деятеля, павшего жертвой интриг вчерашних соратников. Истмен подчеркивал, что большевистские функционеры, против верховенства которых в партии столь решительно предостерегал ее Ленин, прикрывая «собственную тягу к власти» и используя «легенду о бонапартизме» Троцкого, «с успехом обманули, ввели в смущение, запугали и принудили замолчать всех тех коммунистов, которые могли бы против них выступить».

Информируя 27 мая Г.Е.Зиновьева об авторе скандальной книги, член ЦК Рабочей (коммунистической) партии Америки и представитель ИККИ в США Джон Пеппер (Йозеф Погани) писал об Истмене:

Это — американец, 42 лет, был приват-доцентом, издавал поэтические произведения и работы по эстетике. Известность доставили ему, однако, не эти труды, а сильно нашумевшая любовная история. У него была возлюбленная, сблизившаяся затем с известным кинематографическим актером Чаплином. Спустя некоторое время она пожелала вернуться обратно к Истману, но тот отказался возобновить свои отношения с ней, после чего отвергнутая покончила с собой самоубийством. Целые недели вся Америка только и занималась этим происшествием, в результате которого Истман стал выдающимся поэтом.

Кроме эстетики и любви, Истман упражнялся также в политике. С 1913 г. он редактировал журнал «Массы», полуанархистский, полусоциалистический листок, своего рода романское кофе с американскими сливками. Во время войны издание Истмана было запрещено, так как вело пацифистскую и антимилитаристскую пропаганду. После этого Истман основал новый журнал «Освободитель» и стал приверженцем Октябрьской революции в России. В средине 1922 г. он вступил в Американскую Рабочую Партию и немедленно после этого отправился в советскую Россию, где и прожил приблизительно до времени V конгресса Коминтерна. Здесь он женился на сестре Крыленко, изучил русский язык и стал было даже редактором английского издания собрания сочинений Ленина, — впрочем, мне удалось тогда предотвратить подобный скандал.

Кроме своей книги «Как умер Ленин», он написал еще и другую — «Лев Троцкий. Юношеский портрет». Это сочинение появилось в Америке и до сих пор еще не прибыло в Москву. У меня нет сведений, состоит ли Истман и посейчас членом Американской рабочей партии или нет. Покинув Россию, он отправился в Англию и в данное время находится в Париже. Во всяком случае, его книга представляется наиболее сильным, появившимся до сих пор, публицистическим выпадом против СССР.[2027]  Представитель ИККИ во Франции А.Я.Гуральский также докладывал в Москву, что «поэт, человек богемы с двусмысленными связями», Истмен входил в одну из американских коммунистических групп, но «потом ушел из партии», и является «мужем сестры Крыленко, которая работает в Париже и работала в Лондоне»: отсюда и проистекает «связь с кругами миссии, знание и полузнание ряда вещей о партиях и т. д.»[2028]. Как известно, Политбюро заставило Троцкого «решительно отмежеваться» от «инсинуаций» Истмена, выступив в печати с их «категорическим опровержением»[2029], и уже 17 июня 1925 г. президиум ЦКК постановил:

Поручить тт. Ярославскому и Шкирятову выяснить, кто из членов РКП(б) содействовал т. Истману снабжением его секретными документами и сообщением сведений, извращающих действительное положение в РКП(б) в глазах братских компартий всего мира[2030].

Понятно, что Елену немедленно отозвали из Парижа, но, «когда ей неожиданно предложили вернуться в Москву, она предусмотрительно отказалась».[2031]Жена «гангстера пера», как прозвал Истмена возненавидевший его Сталин, жила с мужем в Европе, а с 1927 г. в США, куда Троцкий, которому она помогала с изданием его сочинений, 4 марта 1930 г. писал «дорогой Елене Васильевне»:

О том, что вы работали в парижском посольстве и отказались вернуться, мне очень хорошо известно. Ведь в те времена я еще был членом Политбюро, и хотя вопросы решались уже за моей спиной, но бумажки еще проходили через мои руки.[2032]

Более известная в США как художница, Елена Крыленко провела несколько своих персональных выставок в галереях “Bonestell” в Нью-Йорке (в 1941, 1944 и 1946 гг.) и “Doll&Richards” в Бостоне (в 1948 г.). Кроме того, написанные ею (в основном гуашью по тонированной бумаге) изображения обнаженной натуры, натюрморты, пейзажи и портреты выставлялись на острове Мартас-Виньярд (в Новой Англии), где Крыленко часто проводила лето. Сестра казненного прокурора скончалась в октябре 1956 г. в возрасте шестидесяти одного года.[2033]

Среди первых невозвращенцев оказался даже племянник Ленина — внук одной из сестер его матери, Екатерины Александровны, урожденной Бланк, и сын его двоюродной сестры Александры Андреевны Залежской. Родившийся

28 апреля 1899 г. в семье врача-невропатолога в Казани, Николай Всеволодович Первушин, по окончании в 1916 г. коммерческого училища, продолжил образование в университете и уже готовился к профессуре. Но Казанская ЧК арестовала юношу за участие в «контрреволюционной» организации, и

29 февраля 1920 г. мать Первушина обратилась с мольбой о заступничестве к своим влиятельным родственницам — Анне и Марии Ульяновым. Снизойдя к просьбе сестер вмешаться, Ленин потребовал объяснений от чекистов:

Сообщите телеграфно причины ареста Николая Всеволодовича Первушина, преподавателя факультета общественных наук, и ваше заключение: нельзя ли освободить под поручительство нескольких коммунистов, каких укажет его мать Залежская-Первушина.

Ленинская депеша, видимо, спасла племянника от расстрела, так как путаный ответ председателя Казанской ЧК гласил:

Сын врача Николай Всеволодович Первушин был задержан по подозрению как участник белогвардейской организации, ибо в деле имеется указание главаря организации на Первушина как на человека вполне надежного и нужного для организации. По выяснении его причастности к организации как активиста Первушин из-под стражи освобожден 3 марта сего года[2034].

Продолжив свою преподавательскую деятельность на кафедре истории народного хозяйства и экономической мысли Казанского университета, Первушин в 1923 г. выехал в научную командировку в Берлин, результатом которой стали две его работы — «Германские концерны и организация промышленности» и «Германские концерны и концентрация капитала», изданные в 1927 г. в Москве и Ленинграде. Но сам Первушин выбрал невозвращенчество, о чем уже весной 1931 г. сообщила газета «Руль»:

Сначала в берлинском торгпредстве, а затем в парижском Нефтесиндикате долгое время служил родственник Ленина — Н.В.Первушин. Представляя его, неизменно прибавляли: это — родственник Ленина. Родство с Лениным часто оказывало ему очень большую услугу при движении по службе. Теперь же ему предложили командировку в Москву, но он отказался и перешел в ряды невозвращенцев. Даже родственники и те бегут.[2035]

Но публичная лекция «Новый человек современной России», с которой Первушин выступил 5 апреля 1933 г. перед французской аудиторией, ему явно не удалась. Сводившаяся к тому, что условия СССР «породили нового жестокого и черствого человека», лекция, как иронизировало «Возрождение», оказалась «громоздким набором цитат из советских писателей», и Первушин читал ее «столь монотонным голосом, со столь неудачным французским выговором», что половина слушателей не выдержала и ушла.[2036]

До 1946 г. ленинский племянник жил во Франции, а затем, перебравшись в США, работал синхронным переводчиком и преподавателем русского языка для дипломатов в ООН. С 1960 г. он состоял профессором русской литературы в Институте критических языков при Норвичском университете в штате Вермонт, с 1962 г. — также профессором русского языка, истории и экономики в Макгильском университете в Монреале.[2037] Девяностолетие Первушина ознаменовалось выходом в свет двух его небольших книг — «Между Лениным и Горбачевым: Мемуары родственника и критика Ленина»[2038]’ и сборника эссе «Страницы русской истории», посвященного, главным образом, допетровской эпохе. Доктор гуманитарных наук, один из основателей Международного общества по изучению творчества Ф.М.Достоевского и председатель Русской академической группы в Монреале и Квебеке, Первушин скончался 15 июня 1993 г.[2039]

Небезынтересно, что младший брат «железного Феликса» тоже не ужился с большевиками! Выпускник Московского университета, доктор медицины, Владислав Эдмундович Дзержинский руководил земской больницей и преподавал в Харькове, а после революции участвовал в организации Екате-ринославского университета, в котором трудился проректором и заведовал кафедрой нервных болезней. Но уже в 1922 г. профессор уехал в Польшу и, избрав там карьеру военного медика, дослужился до чина полковника. Выйдя в отставку в 1934 г., Дзержинский работал в неврологическом отделении больницы в Лодзи, где 20 марта 1942 г., вместе с еще сотней поляков, был расстрелян гитлеровцами.[2040]

Не вернулся в Россию и Николай Януарьевич Вышинский (младший брат самого кровожадного из сталинских прокуроров), который никогда, правда, не состоял на советской службе и вообще покинул Россию еще задолго до революции. В 1908 г., он, студент Московского университета, по неосторожности застрелил гимназистку Бабаханову, и, хотя, как припоминал А.Я.Вышинский, отделался «церковным покаянием», отец погибшей, крупный чиновник в Баку, добился судебного пересмотра дела. Приговоренный осенью 1910 г. «в арестантские отделения на 5 лет»[2041], Николай бежал за границу: жил в Париже, где занимался скульптурой, а затем — в Танжере (Марокко), и его переписка с семьей прервалась еще во время гражданской войны. Но в январе 1944 г. Вышинский, в то время — первый замнаркома иностранных дел СССР, находясь с визитом в Алжире, неожиданно получил весточку от пропавшего брата, сообщавшего, что он, под фамилией Ухов, живет совсем рядом, в Касабланке, и мечтает о встрече. Вышинский не ответил, — но доложил о полученном им письме Молотову, переславшему его объяснения Берии и Маленкову с резолюцией: «Прошу ознакомиться».[2042]

Среди невозвращенцев оказались и два родственника полпреда во Франции В.С. Довгалевского, о которых заведующий распредотделом ЦК Н.И.Ежов докладывал Л.М.Кагановичу:

В 1931 г. не возвратились в Союз Фальк и Довгалевский: первый — шурин Довгалевского, второй — двоюродный брат. Фальк был направлен на заграничную работу в 1928 г. в качестве инженера-приемщика торгпредства в Германии и на предложение НКВТ вернуться в Союз в ноябре 1931 г. ответил отказом… Довгалевский был направлен на заграничную работу в 1928 г. в качестве трактовщика[2043] хлебного отдела торгпредства в Гамбурге (письменной характеристики нет, но есть указания, что т. Довгалевский ходатайствовал о его командировании).[2044]

Кузен полпреда родился в 1895 г. в семье фельдшера, до революции трудился счетоводом, в 1915 г. был мобилизован и после свержения монархии избирался членом полкового и дивизионного комитетов. Вступив в партию в сентябре 1917 г., Рувим Бенцианович Довгалевский участвовал в Октябрьском перевороте и подавлении юнкерского восстания в Иркутске, служил военным комиссаром и членом президиума исполкома Ачинского совдепа, воевал с белочехами. В период колчаковщины он работал в большевистском подполье, и его дважды арестовывали: второй раз Довгалевский провел в заключении три с половиной месяца, был сильно избит и попал в больницу. Освобожденный до суда на поруки, он, по чужим документам, бежал в Харбин, где, возглавив профсоюз торговых служащих, стал одним из руководителей забастовочного движения на КВЖД.

Вернувшись в Россию весной 1921 г., Довгалевский был направлен на партийную работу, а с 1922 г. состоял председателем биржевого комитета и членом президиума губернского совнархоза в Иркутске, где заведовал также конторой «Русско-английского сырьевого общества». Позже Оргбюро ЦК перевело его в Москву, и с ноября 1924 г. он служил директором Центральночерноземной конторы Госторга РСФСР, заведующим экспортно-импортным директоратом и членом правления Маслобойно-жирового синдиката. Хотя в начале 1926 г. Довгалевского прочили на должность заведующего Гётеборгским отделением торгпредства СССР в Швеции, где полпредом служил тогда его кузен, — комиссия по проверке лиц, командируемых за границу госучреждениями, «забраковав» кандидата, вынесла 3 февраля лаконичное решение: «Снять совсем».[2045]

Сам Довгалевский уверял, что сомнения, правильным ли путем ведет Россию сталинская верхушка, одолели его уже в конце 1927 г.:

Методы зажима внутрипартийной демократии, когда участие рядовых членов партии в свободном обсуждении политики партии совершенно исключается, когда каждое высказанное мнение, не отвечающее настроению и директиве казенной верхушки, относилось к оппозиции и регламентировалось термином «уклон» и «контрреволюция», привело к тому, что 90 % партийной массы превратилось в молчальников, которые, дабы не потерять ответственной работы и не попасть в ссылку или деревенскую мобилизацию, молча голосовали за каждую резолюцию, продиктованную сверху.

Подобное явление неизбежно ведет за собой моральное разложение и рост в партии таких элементов, которые не только голосуют за всякое абсурдно нелепое и вредное для страны предложение, но в погоне за карьерой, за возможность быть замеченным в верхах занимаются не только добровольным сыском и доносами на всех инакомыслящих, но и доходят, в поисках оппозиции и уклонов, до самой наглой провокации своих же товарищей. Отсюда карьеризм, склоки, травля непокорных, господствующая во всех ячейках советского аппарата.

Гибельный путь сверхиндустриализации, путь, принятый Сталинской Диктатурой без согласия партии и русского народа, под дешевые аплодисменты партийного чиновничьего аппарата, заглушавшие голоса честных и благоразумных партийцев (сосланных к тому же весьма далеко) и создал положение, когда вся необъятно громадная Советская страна превратилась из страны свободных Советов в рабскую колонию тирана.[2046]

Весной 1928 г. Довгалевский выступил на съезде работников маслобойной промышленности с резкой, по его утверждению, критикой политики сельскохозяйственных заготовок, осуществляемых методами «выколачивания, вымораживания и раскулачивания», которые он наблюдал во время своей поездки по обследованию заготовительных пунктов на Северном Кавказе и Украине. Результатом такого демарша стала «почетная ссылка» за границу, которую Довгалевский объяснял как острой нуждой в специалистах по внешней торговле, так и поддержкой, оказанной ему рядом партийных и хозяйственных работников: они разделяли его точку зрения, но не решались на открытый протест «по слабости характера и по семейным обстоятельствам».

Командированный в мае 1928 г. в торгпредство СССР в Германии в качестве «специалиста по растительным маслам», Довгалевский служил в его Гамбургском отделении и, в отличие от многих, спокойно прошел «чистилище» проверочной комиссии ЦКК, которая 11 марта 1930 г. постановила: «Считать проверенным».[2047] Но Довгалевского возмущала советская экспортная политика, ибо, писал он:

Я видел, как товары, вроде масла, яиц и т. д., отнятые у голодающего трудового населения России, продавались за бесценок или гнили и выбрасывались. Я видел, как ценные консервы, приготовленные из принудительно заготовленных рыбы, мяса, дичи и овощей, валялись по три года на складах, а потом, по требованию санитарного надзора, вывозились в море и выбрасывались. Наконец, начался хлебный экспорт. Тот, кто хорошо знает, какими методами и мерами заготовляется хлеб, тот поймет ужас, объявший меня, когда «Хлеб-торгом», телеграммами Микояна категорически предлагалось продавать его по любой цене. Терпеть дальше и молчать я больше не мог, хотя я знал заранее по горькому опыту других смельчаков, что это кончится для меня очень и очень печально, что, помимо обвинения в оппозиции и правом уклоне, мне приклеят ярлык вредителя-контрреволюционера (примеров к тому в Гамбурге в течении 1930 г. было немало). Я заговорил. Я выступил с докладом, в котором языком цифр и калькуляций доказывал всю абсурдность подобного экспорта и его катастрофические последствия для Советского Союза. Довгалевский с негодованием указывал, что тонна хлеба, которая стоит внутри страны до 200 рублей, продается за границу в 20 раз дешевле, то есть во имя «бешеной индустриализации» у населения отнимают продовольствие, штампуют червонцы, и «все 150 миллионов трудового населения Советского Союза заставляют работать и голодать, дабы кучка правящих сатрапов могла иметь возможность продать русские деньги за 5 % их нарицательной стоимости». О том, что последовало за его докладом, Довгалевский рассказывал так:

Результат моего выступления не заставил себя долго ждать, хотя никто мне по существу моей калькуляции возразить не смог, но, поскольку я осмелился критиковать директивы центра и политику Сталина, то, что критике не подлежит, я превратился в отверженного, а там события начали развертываться быстрым темпом. Был прислан новый зав, а с ним ряд «истинных пролетариев», выдвиженцев от станка. Меня окружили целым рядом соглядатаев и шпионов, моя частная переписка вскрывалась, мои телефонные разговоры прослушивались, наконец, мне было предложено, в связи с «переутомлением и расстройством нервной системы», поехать в двухмесячный отпуск в СССР.

В связи с упомянутым отпуском, предоставленным Довгалевскому летом 1930 г., ему, вопреки правилам, выдали около 2 тыс. марок, которые он, готовясь к отъезду, истратил. Но распоряжением из Москвы отпуск перенесли, и, так как Довгалевский остался без средств, полпред Л.М.Хинчук распорядился о выдаче ему денежного пособия в размере оклада, что возмутило партбюро. Поскольку оно, ссылаясь на «элементы разложения», замеченные-де за Довгалевским, поставило вопрос об откомандировании его в Москву, в январе 1931 г. тот отказался от предложенного ему перевода в Роттердам и сам заявил о своем желании вернуться в СССР. Но, получив иностранную валюту в счет очередного двухмесячного отпуска, Довгалевский проигнорировал отчисления в фонд «Дня индустриализации», что ячейка квалифицировала как «рвачество».[2048]

На созванном 12 февраля заседании «правления общества взаимопомощи» Довгалевскому припомнили и «незаконное» получение денежных сумм и его «нетактичные поступки» в отношении «земляков»-выдвиженцев, в отдельных случаях — «полную их дискредитацию». Выступавшие подчеркивали, что поведение Довгалевского «характеризуется совершенно явными признаками разложения, а за последние месяцы — и полным отрывом от земляческой организации, что выражается в непосещении собраний и кружков». Но, хотя вопрос о нем уже не раз поднимался, Довгалевский не реагирует на критику и, оставаясь «неисправимым», должен понести наказание.[2049]

В ответ, как указывалось в протоколе, Довгалевский заявил, что получил «отпускные» вполне законно, и в «очень резкой и недопустимой форме» отверг предъявленные ему обвинения, расценив их как сведение с ним личных счётов теми из «земляков», которым не нравится его «прямота». При этом он неосторожно съязвил, что «собрание может выносить какое угодно постановление», ибо «все равно оно будет разобрано в Москве и через три дня отменено, так как там сидят люди поумнее». Но заведующий хлебным отделом торгпредства А.С.Файнштейн горячо защищал своего помощника:

Довгалевский работал очень хорошо и проявил себя как настоящий ударник, прекрасно справившийся с работой. Несмотря на то, что правление «Экс-портхлеба» настаивает на дальнейшем оставлении его на заграничной работе, все же он уезжает в Союз, так как дольше он работать здесь продуктивно не может, хотя с его отъездом обработка некоторых товаров, как, например, растительного масла, которое он хорошо знает, будет сильно отставать.

Хотя председательствующий возразил, что «настоящий ударник» должен быть еще и «хорошим земляком», присутствовавший на заседании член ЦКК С.А.Салтанов заступился за Довгалевского: у него действительно есть «некоторая земляческая оторванность», но «это будет несомненно исправлено после его возвращения в СССР». Файнштейн и Салтанов указывали на «безусловную ценность» Довгалевского, «его преданность делу, овладение техникой торговли и общую полезность работы для Советского Союза». Но партбюро было неумолимо и, избрав комиссию с целью «доследовать материалы по делу т. Довгалевского», объявило ему строгий выговор «за проявленные элементы разложения, выразившиеся в неправильном получении денежных сумм в инвалюте, а также за нетоварищеское поведение в отношении с земляками».

После отъезда Довгалевского в Берлин выяснилось, что он не покрыл задолженности по профсоюзным и партийным взносам, желая, как полагали в ячейке, «сэкономить», то есть рассчитаться по ним в Москве, но уже в рублях, а не в иностранной валюте. Поэтому комиссия решила, что строгий выговор будет для него слишком мягким наказанием, и вынесла на утверждение общего партсобрания следующую резолюцию:

Принимая во внимание, что т. Довгалевский при разборе его дела на Правлении при наличии полной доказанности его вины таковой абсолютно не признал — как неисправимого и имеющего все элементы разложения, а равно, при разборе дела на Правлении, не считавшегося с организацией (заявил ей с иронией, что «ваши решения на три дня»), и за то, что при теперешних наших затруднениях с валютой использовал в своих интересах, с нарушением закона, получение таковой, и за неземляческое отношение к землякам — из землячества исключить.[2050]Хотя на собрании 20 февраля Салтанов опять защищал Довгалевского (позвонив из Берлина, тот обещал немедленно расплатиться по взносам, чего так и не сделал, а позже оказалось, что он еще задолжал «Дерутре» за отправку своих вещей и даже не рассчитался с портным), за исключение его из ВКП(б) проголосовали 27 партийцев, за объявление строгого выговора — 5, воздержался один.[2051]

Узнав в Берлине о своем исключении из партии, Довгалевский, видимо, призадумался о том, как будет встречен в Москве, но информация о его невозвращенчестве появилась в эмигрантской прессе только летом. В интервью корреспонденту газеты “The New York Herald”, рассказывая о безжалостной политике сталинского режима по отношению к крестьянству, Довгалевский сетовал:

Я видел, как отнимали у голодающего русского народа продовольственные продукты и как их затем по смехотворно низким ценам продавали за границу или же гноили на складах. Я видел, как крупные партии продуктов выбрасывали по требованию санитарных властей в море… Сейчас усиливается экспорт пшеницы. Микоян требует немедленной продажи за границу хлеба по любой цене. Я больше не могу выносить такого положения вещей, хотя отлично знаю, что меня объявят контрреволюционером[2052].

Уже в октябре 1931 г. журнал «Борьба» опубликовал «декларацию» Довгалевского, который, объясняя свое невозвращенчество, ссылался на якобы грозивший ему в СССР арест:

По дороге из Гамбурга в Москву я, задержавшись в Берлине, узнал, что отделаться только обвинением в оппозиции, а в связи с этим — ссылкой, мне не удастся, что по отношению ко мне, несмотря на прекрасные аттестаты и отзывы о моей работе, несмотря на награду, выданную мне незадолго до этого как ударнику-энтузиасту, будет инсценировано обвинение во вредительстве. Зная, что бороться против такого обвинения и доказать его нелепость мне не дадут возможности и что со мной может случиться то же, что случилось с моим помощником и другом М.П.Могилевским, зная, что за границей я буду иметь больше возможности бороться со сталинской опричниной, ведущей СССР к катастрофе, я решил от этой поездки воздержаться. Как и другие политические невозвращенцы, разделяющие взгляды группы «Борьба», я намерен всеми своими силами содействовать в интересах Свободной Демократической Советской Республики общему делу борьбы со сталинским режимом.

Другой родственник полпреда, инженер парижского торгпредства Э.И.Фальк (пресса сообщала, что он и В.С.Довгалевский были свояками, женатыми на родных сестрах), жил во Франции еще до революции. Окончив в 1912 г. электротехнический институт в Тулузе, Фальк работал по сооружению линий электропередач в Испании, затем — в филиале “Westinghouse Electric Company” в Гавре, а во время первой мировой войны служил во французской армии. В 1919–1922 гг. он работал в отделе электрификации сельского хозяйства Наркомата земледелия РСФСР, потом — в «Электромаштресте», с 1924 г. заведовал районом кабельной сети Московской государственной электростанции.[2053]

Осенью 1925 г. Фальк снова побывал в Париже, куда его делегировали на конференцию Международного телеграфного союза, а с июля 1928 г. служил в торгпредстве в должности приемщика отдела электроимпорта. «Работник честный, — говорилось в его характеристике, — но как инженер слабый; язык знает хорошо. Вследствие пребывания во Франции раньше и родственников жены очень связан с Францией, а потому возможен отказ от возвращения в Союз»?[2054] Было принято решение отправить Фалька в Москву до 1 декабря 1931 г., а в случае неподчинения — «уволить немедленно»[2055], что в конце концов и произошло?[2056] Но, желая заставить инженера вернуться в СССР, торгпредство пошло весьма необычным путем:

Фальк, не подозревая о предстоящем откомандировании, вдруг получил извещение от префектуры, что срок его пребывания во Франции окончился… Пораженный неожиданной высылкой, не чувствуя за собой никаких грехов перед французскими властями, инженер помчался объясняться в префектуру. Там он узнал, что срок его пребывания во Франции сокращен…по просьбе торгпредства! Фальк обратился с запросом к заведующей делами торгпредства Кошкаревой, которая объяснила, что в связи с приездом нового инженера Князевского торгпредство действительно озабочено своевременным отъездом Фалька в Москву. Таким образом свояк Довгалевского только через префектуру полиции узнал, что подлежит откомандированию со службы в СССР?[2057]Впрочем, французские власти отменили распоряжение о его высылке, и Фальк остался в Париже?[2058]

Хотя, согласно инструкции прокурора Верховного суда СССР от 11 января 1930 г., все приговоры по делам невозвращенцев подлежали опубликованию в столичных «Известиях», такой «чести» удостоились лишь Г.З.Беседовский, А.М.Миллер-Малис, Н.М.Байтин, М.А.Штромберг, В.В.Дельгас, А.А.Соболев и А.Д.Нагловский.[2059] В дальнейшем приговоры не публиковались, всю информацию об «изменниках» засекретили, и 15 апреля 1931 г. Политбюро запретило Верховному суду «принимать решения об объявлении вне закона тех или иных невозвращенцев без санкции ЦК»[2060].

Впрочем, несмотря на все ухищрения режима скрыть правду, численность потенциальных «смертников» росла, и еще в январе эмигрантская пресса сообщила об отказе вернуться на родину сразу трех директоров Московского народного банка — в Лондоне (Н.И.Бару), Париже (Г.Л.Вольфензон) и Берлине (С. И. Селаври).[2061] Хотя информация подтвердилась лишь частично[2062], два «банкира» — лондонский, о котором уже говорилось, и берлинский — действительно стали невозвращенцами.

Происходивший из ставропольских греков, Сергей Иванович Селаври родился в 1886 г. в семье мирового судьи и, получив юридическое образование, служил присяжным поверенным. После революции он трудился в кооперации, но в 1921 г. был назначен уполномоченным НКВТ РСФСР в Азербайджане и Северной Персии, а с ноября 1922 г. состоял председателем коллегии и управляющим берлинской конторой Центросоюза. Хотя московское начальство характеризовало Селаври «чрезвычайно преданным делу товарищем», который «к советской власти лоялен»[2063], он предпочел эмиграцию и, оставшись с женой и детьми в Берлине, увлекся антропософией. Переводчик сочинений Р.Штейнера, зарабатывавший на жизнь «изготовлением галстуков и продажей их»[2064], Селаври был арестован опергруппой НКВД осенью 1945 г. и, осужденный в Москве за «измену», погиб в одном из концлагерей на Урале…

Вообще, несмотря на чистку загранучреждений, поток невозвращенцев не иссякал, и «Последние новости» сообщали, что количество инженеров, не пожелавших вернуться в Москву, исчисляется в Берлине уже десятками. Приводя их фамилии: «Благовещенский, Брандт, Быховский, Буйневич, Вельтман, Гольдберг, Грюнберг, Завадовский, Зильбершмидт, Иванов, Кауфман, братья Кнышинские, Левин, Линчевский, Лидке, Лист, С.Меерсон, Н.Михалевский, Мочан, Нагловский, Павлов, Прилежаев, М.Рейсер, Свентович, Членов», — газета добавляла, что «в самое последнее время к ним присоединились инженеры Дунович, П.Шуберский[2065] и специалист по цветным металлам А.Ларин».[2066]

Алексей Андреевич Ларин родился в 1896 г., происходил из крестьян и до революции, согласно анкете, «учился и был на военной службе»: с 1915 г. командовал взводом. В дни большевистского переворота Ларин стоял во главе красногвардейского отряда в Саратове, а в 1918 г., вступив в партию, заведовал клубным отделом Наркомпроса Украины, отделом народного образования в Ку-пянске и внешкольным отделом в Николаеве. Участник гражданской войны, он служил комиссаром оперативного управления штаба 13-й армии, инспектором политотдела 14-й армии, начальником оперативного управления штаба 47-й отдельной кавалерийской бригады, помощником начальника штаба 58-й стрелковой дивизии, с октября 1921 г. — инспектором Политуправления РВСР.[2067]

После демобилизации летом 1922 г. Ларина назначили управляющим делами Госпромцветмета (Объединения государственных предприятий по добыче и обработке цветных металлов), но он ушел на производство: с февраля 1924 г. трудился мастером на заводе «Красный выборжец», с июля 1925 г. — начальником литейного цеха Трубочного завода им. Калинина, где являлся также заместителем заведующего «первым» (секретным) отделом. Параллельно Ларин учился на металлургическом факультете Ленинградского политехнического института, по окончании которого в мае 1928 г. вернулся на «Красный выборжец» начальником прокатного цеха и был избран председателем заводского профбюро.

Командированный в сентябре 1929 г. в берлинское торгпредство, старший инженер Ларин служил заместителем заведующего отделом импорта цветных металлов и писал «книгу о добыче меди». В анкете от 10 февраля 1930 г. на вопрос о повышении своей квалификации за границей Ларин ответил: «Еще трудно сказать, но можно предположить, что если выехал инженером, то в СССР вернусь “инженерищем”». Но уже 10 мая 1931 г. тройка ЦКК в составе П.Ф.Сахаровой, Е.Г.Евдокимова и З.М.Беленького постановила:

Исключить Ларина из членов ВКП(б) как предателя интересов пролетариата. Особо: Указать Берлинской ячейке на слабое руководство, непосещение по несколько месяцев членами партии собраний (Ларин), что создает оторванность их, и отсутствие контроля (Ларин не посещал собрания, никто не знал, что он делал, и пр.).[2068]

Летом того же года отказался от возвращения в Москву еще один берлинский инженер — беспартийный Н.Г.Рыбин, продолжавший, тем не менее, до ноября работать «в комиссии воен<ного> вед<омств>а».[2069] В числе берлинских «изменников» оказались также инженер Л.К.Швейцер (уроженец Смоленска, впоследствии участвовавший в движении Сопротивления во Франции и казненный нацистами), экономист И.С.Трейгер и другие.[2070]

Впрочем, если верить «Рулю», уже к весне 1931 г. почти все беспартийные «спецы», служившие в Берлине свыше двух-трех лет, были отправлены в Москву, а медлившие с отъездом автоматически заносились в «проскрипционные списки».[2071] Но не все из выехавших благополучно добрались до места назначения, и, к примеру, текстильщик Довнаренко, которого эмигрантская газета отрекомендовывала директором ленинградского треста, по дороге… передумал и, прибыв на пограничную станцию Столбцы, обратился за разрешением на временное проживание в Польше.[2072]

Тогда же много шума вызвало самоубийство заведующего конторой объединения «Экспортхлеб» в Гамбурге М.П.Могилевского, который, возвращаясь в Москву, на латвийской станции Индра неожиданно бросился под поезд.[2073] Правда, А.Ю.Рапопорт уверял, будто Могилевский вовсе не думал о самоубийстве, а просто, как и Довнаренко, решил повернуть назад, однако сопровождавший его сослуживец — заведующий конторой «Экспортхлеба» в Роттердаме партиец-«чекист» Я.Т.Карасев, «не долго думая, столкнул несчастного специалиста под проходивший мимо поезд, которым он и был насмерть задавлен».[2074]

Но еще 27 февраля, то есть более чем за два месяца до гибели «спеца», один из руководителей торгпредства «совершенно секретно» пожаловался главе «Экспортхлеба» А.А.Киссину, что начальник хлебного отдела Р.Б.Довгалевский внушил своему помощнику, будто его «подозревают в нечестности». Хотя это являлось, мол, «злостным вымыслом», ибо Могилевский пользовался репутацией совершенно «безупречного человека», «абсолютно честного и преданного», слова Довгалевского так повлияли на него, что он «психически заболел» и стал «абсолютно невменяем»:

Никакой речи о том, чтобы он был в состоянии что-нибудь делать, не может быть. Он бредит тем, что все немцы — шпионы, что все — подставные лица; требует, чтобы его отправили в Союз, где он от всего народа мог бы услышать, в чем он виноват, и дать ответ. Ни мои личные увещевания, ни заверения консула о том, что он пользуется абсолютным доверием и уважением и ставится в пример другим, — на него не действуют. Он требует ареста и отправки его в Союз. Никому не подает руки, заявляя, что он не достоин этого. Одним словом сошел с ума, и мы его сегодня отправляем в клинику для душевнобольных.[2075]Эмигрантские газеты писали также о некоем художнике Викторе М., который, закончив курс учения в Берлине, выполнял заказы на изготовление плакатов для Гамбургского отделения торгпредства и, в очередной раз явившись туда по вызову, вдруг решил, что его уже не выпустят и насильственно вывезут в Москву, из-за чего, охваченный ужасом, выбил оконное стекло и, выпрыгнув на улицу, дал, что называется, деру.[2076] В этой связи, указывая на учащающиеся самоубийства «обреченных» на возвращение в СССР и напоминая о едва не покончившим с собой работнике парижского торгпредства М.В.Наумове и застрелившемся в США инженере-нефтянике В.А.Хачатурове[2077], берлинский «Руль» отмечал, что невозвращенчество принимает «все более и более трагические формы».[2078]

Самоубийства работников загранучреждений действительно случались, и, например, еще 5 декабря 1930 г. покончил с собой первый секретарь полпредства СССР в Италии Е.С.Левин, бывший следователь ЦКК. Вряд ли он склонялся к невозвращенчеству, но Крестинский уведомлял Ярославского, что, хотя ячейка «заклеймила самоубийство Левина в стенах полпредства как контрреволюционный поступок», в письме, которое оставил покойный, он «объясняет свое самоубийство тяжелой обстановкой римского полпредства и преследованием со стороны некоторых товарищей, особенно представителя ТАСС Збиневича».[2079]

В Лондоне, вскоре после увольнения Л.Б.Рабиновича и Р.Г.Тер-Акопова, собрание служащих общества «РОП» признало вчерашних директоров «врагами народа», и единственным, кто проголосовал против, был заведующий отделом счетоводства В.Соколов: ему дали возможность закончить составление годовой отчетности и откомандировали в Москву, куда он не поехал.[2080] Тогда же отказались от возвращения на родину инженер Брандт и еще ряд сотрудников торг- і предства, в апреле — заведующий информационным отделом общества «Аркос» Миртов и служащий «РОП» В.Брейтвейн, в мае — управляющий советским банком Г.Д.Эдельберг[2081]. Британская “The Morning Post” писала даже о «секретном совещании»[2082] с участием якобы более сотни депутатов-консерваторов и группы невозвращенцев, на котором один из них выступил с докладом о советской «пятилетке» и использовании в СССР принудительного труда.

Той же весной в лондонском коммерческом суде рассматривался иск невозвращенца Лейзераха[2083], который, управляя в течение семи лет обществом по экспорту щетины, в январе 1930 г. заболел, а когда, выздоровев, явился в контору, то обнаружил копию постановления о переводе его в Москву в распоряжение Пушного синдиката. Лейзерах отказался и, уведомленный консулом об объявлении его «вне закона», потребовал, чтобы ему выплатили компенсацию в размере полугодового оклада за необоснованное увольнение без предупреждения. Не получив удовлетворения своей претензии, Лейзерах обратился в суд, который признал ее справедливой.[2084] Этим создавался важный прецедент: увольняемым из-за отказа ехать в Москву возвращалось законное право на денежную компенсацию.

Впрочем, несмотря на чистку лондонских учреждений, проведенное в августе 1931 г. обследование их личного состава, установило, что из 572 сотрудников, числившихся по всем 13 проверяемым обществам, кроме «РОП», подлежали снятию с работы еще 106 человек, в том числе 49 специалистов и 57 технических работников, но в первую очередь 22 «советских» гражданина, принятых на службу в Лондоне, и, конечно, «выходцы из царской России и так называемые лица без подданства (эмигранты)».[2085]

Что касается работников советских учреждений в Польше, то, как сообщалось в докладе об итогах обследования варшавского торгпредства, хотя аппарат его был «несколько обновлен», он все же нуждался «в значительном очищении», ибо соответственно в апреле и июне 1931 г. «два бывших ответственных сотрудника Якуб (референт) и Вульфович (специалист транспортного отдела) отказались ехать в Союз».[2086] Осенью 1932 г. к ним присоединился еще один беспартийный «спец» — представитель «Резинотреста» Безикович, иск которого к торгпредству рассматривался варшавским судом.[2087]

Но особую активность проявил Юрий Вульфович, который, отказавшись провести отпуск в СССР, был немедленно откомандирован на родину, однако не подчинился и даже пригрозил, что напишет разоблачительную книгу о деятельности торгпредства.[2088] В открытом письме в редакцию «Последних новостей» Вульфович пояснял:

Я — старый политэмигрант, еще царского времени. Бывший плехановец, участник революций 1905 и 1917 гг. До 1905 г. провел несколько лет в эмиграции (во Франции), принимая ближайшее участие в заграничной работе РСДРП. В декабре 1905 г. по амнистии возвратился в Россию.

В 1906 г. я поселился в Донбассе, приняв должность секретаря при управлении одного из крупнейших каменноугольных предприятий Алмазнянского района. Там я провел свыше десяти лет, пользуясь всеми возможностями — легальными и нелегальными — участвовать в культурно-просветительской и профсоюзно-организационной работе среди шахтеров.

После февральского переворота 1917 г. был избран председателем профессионального союза горнорабочих и воднослужащих Лохово-Павловской группы рудников, объединявшей около 20 000 рабочих. В 1918–1919 гг. был председателем правления «Горнотруда», центральной профорганизации горнослужащих и горнорабочих Харьковского района.

В 1920 г., после закрепления большевиков на Украине, был избран от «Горнотруда» в члены Харьковского совета рабочих и крестьянских депутатов первого созыва, где примкнул к группе беспартийных. Убедившись на первых же порах, что не может быть и речи о сколько-нибудь полезной созидательной работе в Харьковском совете, подавляющее большинство членов которого были креатурами московских диктаторов и послушными марионетками в их руках, я сложил свой мандат и решил уйти в хозяйственно-экономическую работу по своей специальности.

С 1923 по 1925 годы я работал в Москве по транспорту. Был инспектором заграничных контор «Доброфлота», а затем, с 1925 г., после слияния «Доброфлота» и «Госторгфлота» в единую организацию «Совторгфлот» перешел в последний на ту же должность инспектора. В конце 1928 г. был командирован правлением «Совторгфлота» в Варшаву для работы при торгпредстве СССР в Польше в качестве специалиста-транспортника. Возвратиться в Советскую Россию отказался, во-первых, потому, что меня там ждали политические преследования, и, во-вторых, с тем, чтобы открыто выступить в борьбу с советским режимом.

В безудержной погоне за сенсацией варшавская бульварная пресса, не без участия, конечно, советской режиссуры, заинтересованной в том, чтобы так или иначе меня скомпрометировать, печатает обо мне сейчас, как Вам, вероятно, известно, всякие небылицы, стараясь меня изобразить психически больным, и докатилась даже до того, что привешивает мое имя к нашумевшему на днях шпионскому делу Демковского — Богового[2089]. Все эти клеветнические наветы не помешают мне продолжать дело, которое я считаю целью жизни.[2090]

Неудивительно, что чистка советских загранучреждений принимала перманентный характер, а следствием обвинения в связях с невозвращенцами становилось немедленное откомандирование в Москву или даже увольнение. Например, в протоколе комиссии по отзывам из торгпредства СССР в Германии, от 23 мая 1931 г., предписывалось «отозвать в Союз» некую С.Шмит «за связь с невозвращенцем-шпионом Рейсером», сотрудника комиссии НКПС Мольденгауэра «за связь с невозвращенцем Ломоносовым», инженера судового отдела Дрейера «за переплаты и связь с невозвращенцем Несвежинским», сотрудника Текстильимпорта А.П.Богданова «в связи с подозрением в невозвращении» и т. д. Предлагалось также уволить служащего «Дерутры» Л.Иттина «за связь с белоэмигрантами и невозвращенцами», сотрудника экономического отдела торгпредства Прегера «за разложение, связь с белоэмигрантами и невозвращенцами», сотрудника правового отдела Бенгейма «за связь с инофирмами и невозвращенцами» и т. д.[2091]

Но вслед за решением об откомандировании в СССР очередного «подозрительного» служащего перед его непосредственным начальством, председателем месткома, секретарем партийной ячейки и вообще всем руководством торгпредства и полпредства мгновенно вставал мучительный вопрос, поедет ли отсылаемый на родину. О том, что происходило обычно дальше, не без иронии рассказывал один из парижских невозвращенцев:

Должен уехать крупный беспартийный специалист. Все озабочены подготовительной работой. Немедленно заготовляется телеграмма с вызовом работника в Москву на крупную ответственную работу (непременно выше той, которую занимал в торгпредстве откомандировываемый специалист). Если нет у откомандировываемого сотрудника квартиры в Москве, то это — чепуха: очередная «полученная» телеграмма гласит, что квартира (даже с ванной) давно готова и ожидает приезжающего.

Сколько нежности и услуг получает уезжающий работник! Все справляются о здоровье (еще заболеет умышленно). Все друзья наведываются на квартиру с предложением помощи (надо же проверить, укладывает ли чемоданы). Сегодня председатель месткома улыбается — он заметил, что откомандировываемый купил кепку. Увеличился шанс к его отъезду — ведь кепка это прозодежда советского чиновника.

Наконец, откомандировываемый купил билеты и садится в вагон. На Гар дю Нор много провожающих. Надо ведь удостовериться, что человек действительно уезжает. Поезд тронулся. Но неспокойно еще на душе ни у полпреда, ни у торгпреда, ни у секретаря ячейки и председателя месткома. Ведь до станции Негорелое еще есть Бельгия, Германия, Польша. Доехал бы, ради Бога. Ведь невозвращенец Наумов соскочил с поезда в Польше. Ведь невозвращенец Легких из Германии свернул обратно в Париж. Поедет или не поедет, вот мучительный вопрос…[2092]

Впрочем, невозвращенцы множились не только на Западе, но и на Востоке — в частности, в Харбине, где в их ряды перешел недавний председатель транспортной секции и член президиума Госплана СССР Александр Александрович Неопиханов, руководивший коммерческой службой КВЖД.

Происходивший из купеческой семьи, Неопиханов родился 8 января! 1884 г. в Рыбинске Ярославской губернии и, окончив Политехнический? институт в Петербурге, с октября 1909 г. служил в управлении Пермской? железной дороги. Последовательно занимая на ней должности счетовода, старшего счетовода, помощника главного бухгалтера и начальника коммер- ’ ческой службы, он параллельно участвовал в составлении путеводителя по реке Каме[2093] и работал над диссертацией о железных дорогах Урала[2094]. С июля 1913 г. «личный гражданин» Неопиханов возглавлял коммерческую службу управления Омской железной дороги, о сооружении которой тоже написал исторический очерк[2095], и, переведенный в мае 1917 г. в Министерство путей сообщения, служил помощником управляющего эксплуатационным отделом по хозяйственно-инспекторской части, а с октября — начальником коммерческого отдела и заместителем начальника эксплуатационного управления.[2096]

Но произошел большевистский переворот, и Неопиханов, вынужденный покинуть МПС как «саботажник», стал управляющим транспортным отделом Московского областного союза кооператоров. Вернувшись в путейское ведомство лишь в марте 1919 г., Неопиханов был сразу же назначен зампредседателя Центрального комитета по железнодорожным перевозкам, а в сентябре — и управляющим его делами на правах начальника отдела. Тогда же он написал книгу «Проблемы планировки и регулировки железнодорожных перевозок»[2097], которую его сослуживцы оценили как «первый систематизированный труд» и «весьма ценный вклад в железнодорожное дело». Вообще Неопиханова в НКПС ценили:

Выдающиеся способности, энергичный, проявляет большой интерес к делу, о чем свидетельствуют печатные труды[2098]; обладает организаторскими и административными способностями. Годится на ответственную распорядительную и административную должность. В настоящее время самостоятельно руководит деятельностью Центрального комитета по перевозкам.[2099]

Правда, начальник 1-го отделения (информации) Транспортного отдела ВЧК уведомлял Дзержинского, что Неопиханов, хотя и «считается лучшим инженером НКПС, но — определенный противник Соввласти».[2100] А малограмотный начальник 6-го отделения того же отдела ВЧК Ф.С.Медведев писал о Неопиханове:

Человек очень закрытый, старается всегда отыграться молчанием, не вдаваясь в обсуждение политических вопросов. В то же время дает подозрение, хотя и не имеется конкретных данных, что все же интересуется политической жизнью, но только не советской, и совершенно не проявляет ту способность на деле, которой он обладает. В комиссиях, где таковые не создавались бы, Неопи-ханов стремится участвовать и после заседаний ведет себя молчаливым, даже не ставя в известность политических представителей о работе тех комиссий, в коих он участвовал. Состав подведомственных ему ответственных сотрудников старается подобрать по своему характеру.[2101]

В апреле 1921 г. Неопиханов был временно освобожден от исполнения обязанностей по железнодорожным перевозкам в связи с привлечением его «к участию в занятиях пленума, транспортной секции и секции текущих хозяйственных работ Государственной общеплановой комиссии».[2102] А через полгода, в ноябре, он был и вовсе уволен из путейского ведомства, ибо стал членом президиума Госплана РСФСР, председатель которого, Кржижановский, рекомендовал Неопиханова как «очень осведомленного и ценного по вопросам НКПС»[2103]. В дальнейшем, председательствуя в транспортной секции Госплана СССР, Неопиханов занимался составлением первой «пятилетки» развития железнодорожного транспорта, написал пару солидных работ на эту тему[2104], а в марте 1927 г. был назначен руководителем коммерческого отдела КВЖД, о чем ходатайствовал ее новый управляющий А.И.Емшанов.

Приехав в Харбин вместе с женой и сыновьями (4-летним Георгием и 2-летним Владимиром), Неопиханов служил в правлении КВЖД, читал лекции слушателям Русского юридического факультета, писал брошюры о железнодорожном транспорте[2105] и активно сотрудничал в журнале «Вестник Маньчжурии»[2106]. Но уже весной 1931 г. местные эмигрантские газеты сообщили о невозвращенчестве высокопоставленного «спеца»[2107], и в одной из заметок говорилось:

Бывший начальник коммерческой службы на КВЖД Неопиханов, недавно отказавшийся вернуться в СССР, в настоящее время находится в Дайрене и опубликовал сегодня в местной русской газете заявление, что он намерен со своей семьей проживать в Дайрене и не возвращаться в СССР. Полного объяснения поступка Неопиханова не имеется, но это событие вызвало сенсацию в советских и китайских кругах в Харбине, так как Неопиханов на дороге занимал крупное положение и считался на хорошем счету у советских властей.[2108]

Уверяя, будто Неопиханов собирается в Бразилию, парижское «Возрождение» утверждало, что на решение его стать невозвращенцем повлияла статья в журнале «Плановое хозяйство»![2109] Действительно, ее автор, член президиума Госплана СССР С.Г.Струмилин, указывая на оторванность от жизни первого опыта перспективного планирования в области железнодорожного транспорта, объяснял это не столько «отсутствием необходимых данностей», сколько, мол, «вредительской средой», из которой вышел такой «ультрапессимистический» план. Отмечая, что «пятилетка Неопиханова» оказалась выполненной по грузообороту всего за два с лишним года, Струмилин подчеркивал, что в ее составлении участвовал «целый ряд будущих вредителей», и «уже один общий безрадостный фон всех прогнозов в области финансовых перспектив восстановления полуразрушенного транспорта должен был наталкивать на известные выводы». Тем более, что при обсуждении плана речь шла «не только о внешних займах, но и о сдаче отдельных дорог в аренду концессионерам, как это пытался делать в Госплане, отражая соответствующие устремления старых путейцев из НКПС, и сам Неопиханов».[2110]

В свою очередь корреспондент «Руля» в Харбине уверял, будто Неопиханова откомандировали в СССР вместе с Емшановым[2111], деятельностью которого стали-де особенно недовольны после того, как новому управляющему КВЖД Ю.В.Рудому удалось доказать, что причиной ее дефицитности является работа его предшественника. Неопиханов решил, что в Москве готовится новый процесс, на котором ему, как составителю железнодорожной «пятилетки», «пришьют вредительский ярлык и в лучшем случае заставят каяться в том, в чем он не грешен», а в худшем — «сошлют на Соловки»:

Зная по опыту советскую обстановку, Неопиханов предпочел горькие муки изгнания советской дыбе и, опасаясь вполне справедливо всяких «случайностей», немедленно, после сдачи прошения об отставке, выехал на юг, где советское влияние далеко не так ощутимо…[2112]’

В Японии одним из первых невозвращенцев стал управляющий отделением «Дальбанка» в Кобе некто Бейлин[2113], а позже в местных газетах время от времени появлялись сообщения об оставлении советских пароходов отдельными членами их команд, перебиравшимися затем в Китай. В 1931 г., как сообщал дальневосточный корреспондент «Руля» Н.Амурский, выехали из Токио в Шанхай служащие торгпредства Справцев и Самойлов с семьями, из Кобе — Фармер. В Ногое открыл кафе оставшийся там Дмитриев, в Кобе задержался служащий «Дальлеса» Овчинников, в Харбин вместо Владивостока отправилась жена одного из сотрудников «Дальбанка» Котлова и т. д., в результате чего общее количество невозвращенцев в «стране восходящего солнца», включая членов их семей, приблизилось к двум десяткам человек[2114].

Несмотря на угрозу лишения советского гражданства, отказалась от возвращения на родину и Александра Львовна Толстая — младшая дочь Л.Н.Толстого, выступавшая в Японии с лекциями о своем отце. Вызванная генеральным консулом СССР в Токио для объяснений в связи с затянувшимся пребыванием ее за границей[2115], Толстая на следующий же день, 4 февраля 1931 г., написала заявление в Наркомат просвещения о том, что лишена возможности продолжать свою работу в России, ибо в яснополянской школе «введена военизация, антирелигиозная пропаганда и пр.». Поскольку, указывала Александра Львовна, «все толстовские учреждения не только превратились в рядовые советские учреждения, но имеют как бы главную цель — распространение анти-толстовского учения, я, как дочь Толстого, работать в них не могу и потому в данное время от возвращения на Родину воздерживаюсь».[2116]’

Выполнявшая секретарские обязанности при отце и получившая права на его литературное наследие, Толстая участвовала в первой мировой войне в качестве сестры милосердия на Кавказском и Северо-Западном фронтах и за самоотверженность и храбрость удостоилась награждения двумя Георгиевскими медалями. Позже она занималась подготовкой 90-томного собрания сочинений отца, но, арестованная в марте 1920 г. по делу антибольшевистского «Тактического центра», в августе была приговорена к 3-летнему заключению в концентрационном лагере, устроенном в столичном Новоспасском монастыре. Освобожденная по амнистии летом 1921 г., Толстая состояла «хранителем» усадьбы Ясная Поляна, где создала культурно-просветительский центр с «опытно-показательной станцией», общеобразовательной школой, и больницей для местных крестьян. С 1925 г. дочь писателя являлась также директором его музея в Москве, а в 1928 г. в Туле вышла ее брошюра «Об уходе и смерти Л.Н.Толстого».

Но, не выдержав идеологического диктата большевистской власти, Толстая добилась разрешения на поездку за границу и осенью 1929 г. навсегда покинула СССР. «Александра Львовна, — сообщал Н.Амурский, — прожила в Японии около двух лет, отчасти в Токио и его окрестностях, отчасти в местечке Асия, около порта Кобе. Живя скромной деревенской жизнью, лично исполняя даже самую черную домашнюю работу, эта “графиня” и “аристократка” в то же время написала солидную книгу об отце, переведенную на японский язык».[2117] Правда, ее воспоминания, особенно в той их части, где она касалась имени своей матери, были крайне негативно восприняты остальными членами знаменитого семейства, которые посчитали, что сестра забыла «основные заветы отца, заветы любви и неосуждения, и выступила с противными их духу и никому ненужными разоблачениями».[2118]

Выехав 16 июля 1931 г. в США, Толстая выступала с лекциями в разных университетах, написала книгу о пережитом в СССР[2119] и в своем воззвании от 31 января 1933 г. взволнованно заявляла:

Неужели люди еще верят, что кровавая диктатура группы людей, стремящихся разрушить мировую культуру, религию и мораль, называется социализмом?! Кто же опять крикнет на весь мир: «Не могу молчать!»? Где вы, поборники любви, правды, братства людей? Где вы, христиане, настоящие социалисты, пацифисты, писатели, общественные деятели? Почему вы молчите? Неужели вам еще нужны доказательства, свидетельские показания, цифровые данные? Неужели вы не слышите криков о помощи? Или, может быть, вы думаете, что можно устроить счастье людей путем насилия, убийства, лишения свободы целой нации? В своем воззвании я обращаюсь не к тем, симпатии коих к большевикам куплены на ограбленные у русского народа деньги! Я обращаюсь ко всем верящим еще в братство и равенство людей: к религиозным людям, к социалистам, к писателям, общественным и политическим деятелям, к женам и матерям! Откройте глаза! Объединяйтесь в протесте против мучителей беззащитного 160-миллионного народа![2120]

Занимаясь сельским хозяйством в Пенсильвании и Коннектикуте, дочь писателя организовала в 1939 г. благотворительный Толстовский фонд для помощи беженцам, при содействии которого в США въехали из разных стран около 40 тыс. человек. В 1941 г. Толстая приняла американское гражданство и, написав мемуары «Дочь» и двухтомную монографию «Отец: Жизнь Л.Толстого», скончалась 26 сентября 1979 г.

В 1931 г. ряды невозвращенцев в США пополнились еще рядом служащих «Амторга», и, например, 26 марта отказался от поездки в СССР инженер Э.Г.Розенберг, который, работая в Кливленде по линии Магнитогорского металлургического комбината, объяснил свое решение «зверски-бесчеловечным отношением советской власти к инженерам и ученым».[2121] Газеты сообщали также об очередном самоубийце: откомандированный на родину инженер «Амторга» Аркадий Погожев выбросился с десятого этажа отеля, в котором снимал номер, и В.В.Дельгас высказывал предположение, что это — дело рук «большевистских агентов».[2122]

А осенью в Москве был объявлен «невозвращенцем» знаменитый кинорежиссер С.М.Эйзенштейн, который, уже прославившись картинами «Стачка», «Броненосец “Потемкин”» и «Октябрь», весной 1929 г. получил разрешение на поездку в США вместе со своим ассистентом Г.В.Александровым и кинооператором Э.К.Тиссэ. Причем, убеждая ЦК отпустить их за океан, руководство «Совкино» подчеркивало, что, хотя вопрос о загранкомандировке Эйзенштейна и его товарищей уже ставился после окончания ими фильма «Октябрь», тогда ее отложили, и новый запрет «может отразиться неблагоприятно на их политических настроениях и на всей их дальнейшей работе». Указывая, что «группа Эйзенштейна стоит на первом месте в выдвижении больших политических вопросов», руководство «Совкино» полагало, что, несмотря на «трения», возникающие «на пути преодоления некоторых индивидуалистских устремлений их как художников», они «связаны крепко» с СССР и «не найдут в американской кинематографии приложения для своих творческих сил», но им будет полезно ознакомиться с системой ее работы.[2123]

Хотя, оказавшись в декабре 1930 г. в Мексике, Эйзенштейн увлеченно снимал фильм об этой стране, 16 августа 1931 г. заведующий Объединением государственных издательств А.Б.Халатов докладывает секретарю ЦК Л. М.Кагановичу:

Американский писатель Эптон Синклер обратился ко мне с письмом о выплате ему авторского гонорара в целях финансирования работы советского кинорежиссера Эйзенштейна в Америке. Я тогда же, 26 июля с.г., обратился к тт. Стецкому[2124] и Бубнову[2125] с письмом по этому вопросу.

7-го августа с.г., по согласованию с т. Стецким, я вошел с представлением по этому делу к т. Сталину. Вопрос о ходатайстве Синклера был включен в повестку П<олит>Б<юро>, но рассмотрен не был и передан на разрешение Секретариата ЦК.[2126]

Дело это срочное, и сегодня мною получена от т. Синклера прилагаемая телеграмма, подтверждающая необходимость срочного ответа Синклеру. Прошу Ваших указаний.[2127]

В упомянутой телеграмме американского писателя говорилось:

В случае неблагоприятного решения экспедиция Эйзенштейна должна немедленно вернуться. Если же <ответ> благоприятный, обещаю триумф советской техники и пролетарской культуры.[2128]

В тот же день, 16 августа, Оргбюро ЦК постановило:

Поручить т. Стецкому переговорить с правлением Союзкино[2129] о возвращении Эйзенштейна в СССР. Синклеру пока не отвечать.[2130]

Не получая из Москвы никаких известей, Синклер обратился с тем же вопросом к Калинину, переславшему 8 сентября его письмо Сталину и Молотову, которые из Сочи, где отдыхали, телеграфировали 12 сентября в Москву: Вопрос о просьбе Синклера, связанный с Эйзенштейном, отложить до нашего приезда. Ответа Синклеру не давать пока и денег никаких не посылать.[2131]

А в личном письме Сталин пояснял Кагановичу:

Американский писатель Синклер прислал, оказывается, письмо Халатову, а потом Калинину, где он просит поддержки какого-то предприятия, начатого Синклером и Айзенштейдом <sic!> (известный «наш» кинодеятель, бежавший из СССР, троцкист, если не хуже). Видимо, Айзенштейнд <sic!> хочет через Синклера надуть нас. Дело в общем не чистое.

Предлагаю: а) отложить вопрос до моего приезда; б) предложить Халатову и Калинину не отвечать Синклеру до решения вопроса в целом в ЦК."[2132]

Лишь 15 ноября партийные вожди поручили Халатову «составить проект письма Синклеру на основе обмена мнений в Политбюро и представить на утверждение тт. Сталина и Молотова».[2133] А 21 ноября Сталин телеграфировал Синклеру:

Эйзенштейн потерял доверие своих товарищей в Советском Союзе. Его считают дезертиром, порвавшим со своей страной.[2134]

Хотя в ответном письме Синклер уговаривал Сталина отложить «приговор в отношении Эйзенштейна до полного завершения его картины», уже 1 декабря глава «Союзкино» Б.З.Шумяцкий отправил в Нью-Йорк шифровку на имя председателя правления «Амторга» П.А.Богданова для руководителя общества «Амкино» В.Ф.Смирнова о том, что «ввиду невыполнения неоднократных вызовов инстанция признала всю группу Эйзенштейна невозвращенцами»![2135]

Но решение Москвы вызвало отчаянный протест со стороны Богданова и Смирнова, которые 3 декабря телеграфировали Шумяцкому и наркому внешней торговли СССР А.П.Розенгольцу[2136]:

Что вы наделали? Во избежание скандала задержите решение инстанции.

1) Мы не имеем Вашего требования <относительно> выезда Эйзенштейна.

2) Имеем письмо Эйзенштейна <и> Синклера с подробным описанием хода работ, <о> предположениях <по поводу> срока выезда <в> Москву.

3) Съемка картины организована <и> финансируется Синклером с привлечением группы либеральных лиц, <с> разрешения Амторга Амкино перевело

Синклеру 5 000 <долларов в> счет 25<-тысячного> договора, заключенного Амкино с Синклером.

4) Съемка заканчивается, пресса дает блестящие отзывы заснятых частей картины, <которые> будут использованы в Союзе.

5) Наше заключение: надо дать закончить съемку, монтаж, после чего группа выедет в Союз, <что> намечаем в конце мая…[2137]

Увы, Шумяцкий получил депешу из Нью-Йорка только вечером 5 декабря, а буквально накануне, 4-го, Политбюро решило:

1. Поставить на вид т. Розенгольцу, что он распустил Амторг, не контролирует его и дает ему возможность заниматься филантропией и меценатством за счет государственных средств, дает ему возможность растрачивать 25 тысяч долларов в пользу дезертировавшего из СССР Эйзенштейна вместо того, чтобы заставить Амторг заниматься торговлей.

2. Объявить строгий выговор т. Богданову за самовольное расходование народных денег (25 тысяч долларов на покровительство дезертировавшему из СССР Эйзенштейну), предупредив его, что малейшая его попытка нарушить впредь дисциплину и допустить растрату государственных средств приведут к исключению его из партии.

3. Обязать тт. Розенгольца и Богданова ликвидировать дело с Эйзенштейном.[2138]

На следующий день Шумяцкий обратился к заведующему секретным отделом ЦК А.Н.Поскребышеву:

Сейчас, 5/ХII в 6 час. вечера, получил телеграмму от Богданова и Смирнова, в которой они пишут, что не имели нашего формального требования о выезде Эйзенштейна, и поэтому мечут громы и молнии, грозя скандалом, если будет кем-нибудь объявлено решение о его невозвращенчестве.

Все наши требования о возвращении Эйзенштейна посылались последнему через Амторг и непосредственно Эйзенштейну, смотря по тому, в каком месте Эйзенштейн находился и сообщил ли свой мексиканский адрес, ибо переписка с ним носила вовсе не дипломатический характер и протекала в порядке обычных почтовых и телеграфных сношений. Из телеграммы видно, что Амторг самочинно разрешил Амкино (когда неизвестно) заключить договор с Синклером на картину Эйзенштейна и для начала финансировать Синклера в этот счет на 5 тыс. долларов.

Богданов и Смирнов рекомендуют дать доснять картину и вообще стремятся доказать необходимость пересмотра решения об Эйзенштейне.

Ввиду того, что до решения ПБ мы не могли информировать Амторг и Амкино о том, что Эйзенштейн становится невозвращенцем, претензия Амторга и Амкино, почему мы раньше не поставили перед Эйзенштейном вопрос о возвращении в форме дилеммы: «или возвращайся или ты объявляешься невозвращенцем», необоснованна, хотя бы уже потому, что до этого мы не знали, что решение приобретет именно такой, а не иной характер.

Тт. Богданов и Смирнов проявляют в данном деле совершенно непонятный либерализм и сами находятся во власти настроений Эйзенштейна, ибо иначе они не могли бы писать, что группа Эйзенштейна вернется. Прошу Вас доложить об этом т. Сталину, членам ПБ и секретарям ЦК. Жду указаний. Согласно сговору с т. Стецким мы (Союзкино) о решении ПБ никому, кроме т. Богданова (шифровкой) не сообщали.[2139]

Но, поскольку в письме от 4 января 1932 г. глава «Амторга» настаивал на своей «в корне ошибочной», как считали в Москве, позиции, Каганович, возглавлявший комиссию Политбюро по вопросу «О работе и кадрах Союз-кино», сурово отчитал Богданова:

В качестве оправдания своей позиции Вы выдвигаете чисто юридический и поэтому смехотворно шаткий аргумент: «Э<йзенштейн> и его группа уехали в Мексику как советские граждане, и их паспорта возобновляются согласно установленному порядку». Но разве Вы первый год за границей и не знаете, что и невозвращенцы, и меньшевики, и прочая шваль продолжают считаться советскими гражданами.

Затем: «Э<йзенштейн> поддерживал все время связь с Амкино, информируя о ходе работы». Но разве не ясно, что Э<йзенштейн> поддерживал эту связь с Амкино для того, чтобы урывать у него доллары, ведя его за нос?

А по существу Ваша и Смирнова телеграмма от 4.XII на имя Шумяцкого и Розенгольца, начинающаяся словами: «что вы наделали?», выдает всю Вашу установку в этом деле. И ПБ поступило вполне правильно, сурово осудив «филантропию и меценатство за счет государственных средств».

Мы были бы никуда негодными пролетарскими политиками, если бы стали либеральничать со всякой богемной публикой, дезертирующей из нашей страны. И, несмотря на все это, Вы еще 12-го, а затем 28 января запрашиваете у Розенгольца и Мессинга «относительно ответа Э<йзенштейну>» Зачем отвечать ему? Ведь Вам уже известно решение инстанции?[2140]

Отсняв 75 тыс. метров пленки, но, так и не закончив фильм, Эйзенштейн и его товарищи вернулись в СССР 9 мая 1932 г., однако попытка их оправдаться перед «хозяином» потерпела фиаско, ибо на просьбу о приеме тот ответил грубо-лаконичным отказом: «Не могу принять, некогда». Но уже 4 июня Сталин наставляет Кагановича:

Обратите внимание на Эйзенштейна, старающегося через Горького, Киршо-на и некоторых комсомольцев пролезть вновь в главные кинооператоры СССР. Если он, благодаря ротозейству культпропа, добьется своей цели, то его победа будет выглядеть как премия всем будущим (и настоящим) дезертирам.[2141]Хотя в конце концов вопрос о «невозвращенстве» Эйзенштейна был милостиво закрыт, его «покровитель» Богданов лишился поста руководителя «Амторга»[2142], о чем, впрочем, сам же и ходатайствовал 26 июля в письме Ро-зенгольцу, копии — замнаркома внешней торговли С.К.Судьину и завраспредотделом ЦК Н.И.Ежову. Просьбу о своем отзыве в СССР Богданов объяснял, в частности, тем, что в декабре 1931 г. на него было «наложено тягчайшее взыскание в связи с вопросом Эйзенштейна», а в апреле 1932 г. — еще одно: «в виде вычетов из моего содержания суммы, которая постановлением правления Амторга выдавалась в качестве премии инженеру Рутенбергу, оказавшемуся впоследствии невозвращенцем (в Европе)»[2143].

Богданов жаловался на «совершенно недопустимое отношение» к нему «в деле Эйзенштейна» («не запросив от меня каких-либо материалов по этому делу, Вы не могли, конечно, дать необходимых объяснений по данному вопросу в инстанции») и напоминал Розенгольцу, что «Эйзенштейн и вся группа — в Москве, ни одного доллара по договору не было истрачено, а, кроме того, теперь вполне ясно, что мы теряем на этом деле, по-видимому, хорошую сумму валюты».[2144] Но лишь 8 апреля 1934 г., смягчившись, «инстанция» принимает решение: «Ввиду выявившихся новых обстоятельств отменить постановление Политбюро от 4 декабря 1931 г. о т. Богданове по делу Эйзенштейна».[2145]

Не пройдет и четырех лет, как Богданова расстреляют, а в 1948 г. затравленный Эйзенштейн скончается от сердечного приступа. Что же касается незавершенной картины «Да здравствует Мексика!» (“Que Viva Mexico!”), то, смонтированная в 1979 г. престарелым Александровым, она даже удостоится премии Московского международного кинофестиваля.

Старый большевик Исаак Маркович Раскин-Мстиславский стал невозвращенцем, по сути, вынужденно. Родившийся на Украине в 1879 г., он получил «низшее» образование, но еще в 1901 г. включился в революционное движение, в 1903 г. вступил в РСДРП и, бежав из ссылки, в 1908 г. оказался в Женеве, откуда вскоре перебрался в Париж. Больше известный под кличками «Исаак Харьковский» и «Исаак Парижский», он, как язвила эмигрантская газета, «очень гордился» личным знакомством с Лениным, который даже упомянул «как-то раз (весьма, впрочем, нелестно) его фамилию в одной из своих статей».[2146]

После свержения монархии Раскин задержался во Франции «по семейным обстоятельствам» и попал на родину лишь в конце 1920 г. Но, рассмотрев вопрос «О работе тов. Исаака (Мстиславского)», Оргбюро ЦК постановило: «Направить в распоряжение Коминтерна»[2147], - и тот вернулся во Францию. Впрочем, уже летом 1921 г. Раскин снова объявился в Москве как представитель «русской коммунистической ячейки в Париже», которая, выражая свою готовность «оказать активное содействие Советской России и Коминтерну», ставила «вопрос об отправке как русских солдат, так и граждан, в особенности коммунистов, желающих немедленно уехать».[2148] В столице Раскин побывал у Рыкова, выдавшего ему рекомендательное письмо: «Податель сего т. Мстиславский — старый партийный товарищ и член нашей организации в Париже. Прошу отнестись к нему с полным доверием».[2149] А 15 июля в ЦК под председательством Ярославского состоялось совещание, на котором обсуждался доклад Раскина по поводу целесообразности дальнейшего существования «русской группы» при Французской компартии.[2150]Вернувшись в Москву только в 1924 г., Раскин был переведен в РКП(б), и 5 августа Партколлегия ЦКК подтвердила его партстаж с 1903 г.[2151] Недолгое время он заведовал учетно-распределительным отделом Госторга РСФСР, но в 1926 г. был опять командирован во Францию, где служил в парижском торгпредстве в качестве приемщика автомобилей. В характеристике, данной ему 13 апреля 1928 г, говорилось:

Тов. Раскин — старый, в общем активный, партиец, но большой путаник в ряде важнейших политических вопросов; до революции почти все время жил за границей, а после Октября — тоже, очень мало побывавший в СССР. Человек очень нервный, горячий, что сказалось и на его советской работе и в связи с чем не раз вставал вопрос о необходимости его переезда на работу в СССР; он занимает должность помощника управляющего делами и заведует хозяйством торгпредства.[2152]

Напоминая, что Раскин «расходился с партией по международным вопросам» и ее отношению к левой оппозиции, партбюро считало необходимым отзыв его в СССР[2153], ибо в силу, мол, «длительного пребывания за границей он оторван от партийной жизни, становится неустойчивым партийцем и в заграничных условиях изжить свои колебания не сможет». Но 20 апреля Раскин обратился к зампредседателя ВСНХ СССР В.И.Межлауку:

Уважаемый т. Межлаук,

Бюро ячейки нашей постановило перевести меня на работу в СССР. Я, разумеется, не возражаю против работы в СССР, но считаю необходимым просить Вас о нижеследующем.

Как Вы увидите из постановления нашего бюро, никаких серьезных политических мотивов необходимости перевода меня из Парижа нет. Поэтому необходимо учесть и другого рода мотивы. Прежде всего, я — человек уже пожилой, с очень плохим здоровьем. Условия работы в СССР я знаю гораздо хуже, чем условия работы во Франции. Боюсь, что мне придется не работать в СССР, а болтаться долгое время без определенного дела, что для меня крайне тягостно. Кроме того, у меня есть жена и двое детей. Ехать в Москву, не имея квартиры, без определенной службы, очень трудно.

Если Вам удастся так или иначе урегулировать оба эти вопроса, то я охотно поеду в СССР, но не сразу, а через несколько месяцев. Дело в том, что я хочу, чтобы жена моя закончила возобновление своего медицинского опыта (она — врач), для чего ей нужно пройти повторительные курсы до марта 1929 г. включительно. Из моего партийного дела Вы можете узнать о моем партийном прошлом и о моем возрасте — поэтому не стану об этом говорить. Уверен, что Вы отнесетесь к моей просьбе внимательно и не сорвете меня с места, как человека, в чем-то провинившегося.[2154]

Проникся ли Межлаук сочувствием к заслуженному большевику или повлияло иное обстоятельство, но отъезд его из Парижа отложили. Причем, уже 1 июня 1929 г. бюро «землячества», принимая во внимание «болезненное состояние т. Раскина, а также его слабое знакомство с условиями работы в СССР, и согласно заявлению торгпреда т. Туманова о возможности более целесообразно его использовать на работе в торгпредстве», посчитало «возможным оставить» того в Париже. Но в ходе чистки аппарата, инициированной осенью из-за скандала с Беседовским, Раскина все-таки выпроводили в Москву, о чем Бреслав уведомил Орджоникидзе 29 октября:

Дорогой тов. Серго.

Тов. Исаака знаю с 1909 года по старой эмиграции. Может быть, что ты и сам его помнишь по Парижу того времени: он тогда был в нашей группе. С того времени он застрял во Франции. В последние годы работал в нашем торгпредстве. Лично я, по приезде сюда в качестве замторгпреда, полагал и в дальнейшем использовать его в торгпредстве, поскольку он знает язык, обстановку и является преданным и безупречно честным товарищем. Об этом я писал и в БЗЯ (ответа почему-то не получил).

Но здесь создалась такая нездоровая атмосфера, столько было разговоров вокруг его поездки, что пришлось лишиться его, а ему — потащиться в СССР, оставив семью (жену и двух детей) здесь. В связи со всей здешней обстановкой он хочет с тобой лично поговорить. Если это возможно и если для тебя не трудно будет, я, со своей стороны, также очень просил бы принять его и выслушать и помочь.

Крепко жму руку. Твой Б.Бреслав (Захар).[2155]

Но в Москве больному Раскину стало настолько худо, что его сначала поместили в санаторий, а потом — в отделение диэтетики и болезней органов пищеварения Института курортологии, откуда 20 января 1930 г. перевели в Московский институт диэтетики и лечебной физкультуры имени Семашко. Как указывалось в медицинском заключении, помимо колита и «сильной неврастении», у Раскина диагностировали «очень тяжелое заболевание желудка — осложнение после язвы в виде сращений и спаек, опухоль», из-за чего больной, страдая от «многократных мучительных приступов», «значительно похудел (потерял до 5 кило веса)».[2156]

Узнав о состоянии Раскина, другой его парижский товарищ, ответственный редактор журнала «Красная нива» К.С.Еремеев, обратился 27 февраля к секретарю ЦК Молотову:

Дорогой Вячеслав Михайлович,

В санатории имени Семашко на Воронцовом поле находится старый партиец Исаак Раскин, которого знал по эмиграции и Владимир Ильич. Он, по-видимому, на краю смерти, так как директор санатории звонил, чтобы кто-нибудь принял в нем участие в смысле перевода в больницу для операции или отправки за границу. Он работал в парижском торгпредстве и был откомандирован оттуда в распоряжение Наркомторга торгпредом Тумановым в порядке не зажима самокритики, а, так сказать, избавления от критики. Торгпред Туманов, бывший царский чиновник, имеющий ныне партбилет, весьма старался избавиться (чего и достиг) от нескольких старых партийцев.

С Исааком Раскиным поступили особенно гнусно, так как было известно, что консилиум врачей определил присутствие у него язвы желудка или рака. Вместо того, чтобы положить его в больницу и лечить, он был отправлен из Парижа в Москву, несмотря на явно нездоровое состояние. В Москве, не имея надлежащего пищевого режима, он слег в больницу, откуда переведен в Се-машковскую санаторию. В данное время, как я указал выше, он — в опасном, а вернее в безнадежном, положении. Его жена (врач, работающая в торгпредстве) и двое детей остались пока в Париже, надеясь, что он устроится с квартирой. Он здесь совершенно одинок и находится в страшно угнетенном состоянии. За эти три месяца его невозможно узнать. Директор звонил в Сан<итарное> упр<авление> Кремля о том, чтобы его взяли в больницу или отправили в Париж к семье, где жена может устроить ему лечение. Бюрократы из Санупра ответили, что в Кремлевской больнице для Раскина нет места, а об отправке за границу не может быть и речи. <…>

Теперь просьба к Вам, Вячеслав Михайлович: надо распорядиться срочно отправить Исаака Раскина в Париж к семье, где он будет поставлен морально в лучшие условия при производстве операции и после нее, если не умрет. Но, как известно, от рака спасения нет. Надо облегчить товарищу тяжесть последних дней. В смысле расходов, если Лечебная комиссия ЦК затруднится отправить его на свой счет, — у него есть свои деньги, так как он почти ничего не тратит; если же понадобится, то несколько старых товарищей ему помогут. Самое главное — немедленно выправить нужные формальности, срочным образом, и ему сообщить об этом, чтобы вывести его из угнетенного убийственного состояния[2157].

Вняв просьбе Еремеева, Молотов написал своему помощнику:

Выясните срочно (1/III) это дело и узнайте у самого т. Раскина отношение к этому делу. Думаю, что 1/III надо решить это дело (разрешение выезда в П<ариж>) в секретариате ЦК. Тов. Микоян согласен деньги дать из НКТорга (при принципиальном согласии ЦК).[2158]

В Институте им. Семашко также полагали желательным отправку Раскина во Францию, где, помимо обеспечения ему «диетического стола» и ухода, «он мог бы продолжить лечение у крупных профессоров г. Парижа, которые его наблюдали до отъезда в СССР и которым будет легче установить диагноз». Поэтому, рассмотрев 1 марта вопрос о Раскине, Лечебная комиссия ЦК постановила: «Не возражать против поездки на лечение в Париж сроком на 4 месяца».[2159] В тот же день Секретариат и Оргбюро ЦК «удовлетворили» просьбу больного о том, чтобы «разрешить ему провести лечение во Франции» с выдачей «необходимых средств за счет НКТорга».[2160]

Но 14 марта проверявшая Раскина комиссия ЦКК по чистке членов ВКП(б) посчитала…«нецелесообразным» возвращение его во Францию, ибо, прожив там «длительное время», он «мало связан с жизнью партии и работой в СССР». Правда, комиссия указывала на «положительные» отзывы бюро парижского землячества, отмечавшего, что, хотя у Раскина имелось «колебание на некоторое время в момент троцкистской опасности, но затем это исправлено».[2161] Признанный «проверенным», Раскин все-таки выехал 24 марта из Москвы, но был…задержан в Берлине и «после долгих уговоров и возражений с его стороны помещен в клинику». Жене Раскина, которая, оставив детей, примчалась в Берлин, чтобы сопровождать больного в Париж, не оставалось ничего иного, как вернуться назад одной.

Сообщая 13 апреля заведующему распредотделом ЦК Москвину о «хлопотах и неприятностях с тов. Раскиным», который «на всех чрезвычайно обижен, объясняет неполучение французской визы для него нашим бюрократизмом и какими-то происками против него», берлинский полпред Крестинский писал:

От Вас пришли две телеграммы на имя Заславского (2-ая в ответ на мой и Заславского телеграфный запрос) с предложением лечить Раскина в Германии, отказать ему во французской визе. Мы знаем, что на отъезде Раскина из Франции настоял несколько месяцев тому назад Ройзенман. Мы знаем, что Беленький и Сахарова против возвращения Раскина в Париж и за отъезд также и его жены в СССР. Я лично знаю немного Раскина и по Москве и по Парижу как абсолютно бестолкового и полусумасшедшего, одним словом, никчемного, ненужного за границей, человека. Я поэтому вполне понимаю, почему Вы не хотите посылать его во Францию, но он-то о себе, конечно, иного мнения. Он считает, что никаких препятствий с нашей стороны к его возвращению во Францию быть не может, и он требует от нас, чтобы мы добывали для него визу. Как нам с ним быть?[2162]

Но 21 апреля Секретариат и Оргбюро ЦК вторично удовлетворили «просьбу т. И.М.Раскина разрешить ему проведение лечения во Франции»[2163], и больной, наконец, продолжил свой путь в Париж, где был прооперирован. Срок его пребывания во Франции ограничили сначала 24 июля, а затем продлили еще на пять месяцев, и в заявлении в ЦК, от 30 января 1931 г., Раскин объяснял:

Я был опасно болен, и после долгих страданий мне пришлось испытать серьезную и опасную операцию. Мне вырезали половину желудка и тем самым спасли мою жизнь. Начинаю немного крепнуть и поправляться. Но, к великому моему сожалению, я еще не способен приступить к работе ввиду того, что я еще испытываю боли. Чувствую себя слабым, ноги подкашиваются, и я не могу сосредоточивать свою мысль.[2164]

Раскин просил о предоставлении ему возможности задержаться в Париже до полного выздоровления, дабы не стать «обузой» и «балластом» для партии:

Утверждаю, что после того, как было потрачено столько денег и сил, чтобы спасти меня от смерти, вернуться больным и неспособным приступить к работе, а по приезде опять же пойти в больницу, является, по-моему, не разумным, не практичным, а вредным и прямо преступным. Что касается средств на жизнь, то заявляю, что я готов отказаться от всякой помощи, лишь бы меня не дергали, не терзали, а дали мне возможность спокойно выздороветь и приступить к работе там, где мне скажут и где я могу быть полезным. Правда, мне придется трудно и тяжело без материальной поддержки, но ничего не поделаешь — я привык к недохваткам и жить по-пролетарски. Жена моя — врач, которая немного зарабатывает, и надеюсь, что в крутую минуту найдутся добрые товарищи, которые не оставят меня на произвол судьбы. Повторяю еще раз, что при первой моей физической возможности я немедленно уезжаю в СССР. Жду Вашего решения…

Но в письме в распредотдел ЦК, от 12 февраля, парижский «староста общества взаимопомощи» А.Г.Бармин, будущий невозвращенец, не поддержал больного товарища:

Я к его просьбе отношусь крайне отрицательно, и она меня удивляет. Раскиных следует вызвать в Москву. Она как врач нужна нам и будет полезна, и он сам закончить отпуск также сможет в СССР. Если же у них есть какие-либо валютные сбережения после нескольких лет работы здесь, то тем более целесообразно затратить их там…[2165]

Обсудив 14 февраля заявление Раскина о разрешении ему остаться во Франции до полного выздоровления, бюро ячейки сочло приведенные им мотивы «неосновательными», а оставление его семьи во Франции «нецелесообразным».[2166] Но тот заупрямился, а, поскольку новый «староста» С.А.Комлев и Бреслав (успевший разочароваться в своем «преданном и безупречно честном товарище»!), докладывали начальству, что «Раскин едва ли вернется в СССР, так как те мотивы, которые он выставляет (болезни)… ни в какой мере не являются убедительными», 15 июля было вынесено решение:

Исключить т. Раскина из членов общества взаимопомощи в связи с отказом выехать в Союз по постановлению правления без достаточных оснований.[2167]Уже осенью эмигрантская печать сообщила, что «старый коммунист» перешел в ряды невозвращенцев[2168], вследствие чего 3 декабря вопрос о нем обсуждался тройкой[2169], а 27 декабря — Партколлегией ЦКК, которая, утвердив решение парижской ячейки, постановила:

1. Исключить Раскина-Мстиславского из рядов ВКП(б) за неподчинение постановлениям партии.

2. Сообщить Раскину-Мстиславскому, что вопрос о пересмотре настоящего постановления может быть поставлен только в его присутствии в Москве.

Особо:

1. Вопрос о суде <sic!> Раскина-Мстиславского, как не подчинившегося требованиям возвращения в СССР, ввиду того, что нет данных, что он является злостным невозвращенцем, оставить открытым.

2. Ввиду того, что Рас кин-Мстиславский долгое время проживает во Франции, сообщить постановление Партколлегии ЦКК ВКП(б) Французской компартии (через ИККИ) с тем, чтобы ЦК Французской компартии его ни в коем случае не опубликовал в печати.[2170]

Помимо исключения из ВКП(б) Раскина на заседании «правления общества взаимопомощи» 15 июля обсуждалось аналогичное дело еще одного партийца, в прошлом — видного деятеля Коминтерна, тоже отказавшегося вместе с женой от возвращения в СССР.

Жан (Георгий) Максимович Дюре (Дюрэ, Duret) родился в 1897 г. в семье инженера в Варшаве, но еще подростком, в 1909–1913 гг., жил в Париже. Вернувшись на родину, он вступил в 1915 г. в Польскую социалистическую партию, из которой в 1916 г. перешел в ряды Социал-демократии Королевства Польского и Литвы, а в 1918 г. стал членом компартии Польши. Делегированный в мае 1919 г. на съезд студентов-социалистов во Францию, Дюре поступил в Сорбонну, намереваясь изучать химию. Тогда же его старший брат служил в Париже секретарем посольства Польши, но, проигравшись в карты, в 1920 г. был уволен, после чего занялся «спекуляцией и покупкой драгоценных камней». Поэтому младший Дюре, «способный и знающий, богемистого типа», как указывалось в одной из его характеристик по линии ИККИ, был «использован для продажи камней через брата», и «большие деньги проходили через его руки».[2171]

Являясь членом «Комитета 3-го Интернационала», Дюре состоял «представителем ИККИ по организации французского комсомола»[2172] и заместителем уполномоченного Коммунистического интернационала молодежи, активно печатался в “L’Humanite” и “Bulletin Communist”, а с 1922 г. входил в исполком организации ФКП в департаменте Сена, в которой считался одним из лидеров «ультралевой» группы, выступавшей против тактики единого фронта. Хотя на 4-м конгрессе Коминтерна Дюре избрали кандидатом в члены ИККИ (якобы «с целью задержать его в Москве»[2173]), в 1923 г. он вернулся в Париж, где работал в польской секции ФКП, но, арестованный и высланный из Франции, в 1924 г. снова приехал в СССР[2174].

Переведенный в РКП(б), Дюре работал в информационном отделе ИККИ и сотрудничал в журнале «Коммунистический Интернационал»[2175], преподавал историю в польском секторе Коммунистического университета национальных меньшинств Запада и политэкономию в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Ио в апреле 1928 г. «высылка была снята благодаря хлопотам родителей жены»[2176], и Дюре поспешил в Париж, где первое время, выступая в роли журналиста и переводчика, исполнял отдельные поручения агитпропа ЦК ФКП. Впрочем, уже в марте 1930 г. ЦКК постановила:

Ввиду того, что т. Дюре совершенно оторван от ячейки, нигде не работает, работать в ТАСС отказался из-за маленького гонорара, считать необходимым отправку его в СССР для прохождения чистки.[2177]’

В Москве считали, что Дюре «разложился»[2178], но, хотя грозившее ему откомандирование удалось отсрочить, летом 1931 г. он получил новое предписание о выезде в СССР. В ответ Дюре заявил, что если покинет Францию, то уже никогда не сможет вернуться назад, и предоставил заключение за подписью врача газеты “L’Humanite” о том, что страдает «сильной формой нервного расстройства», «манией преследования» и другими болезнями.[2179] Но, комментируя его попытку уклониться от возвращения в Москву, секретарь бюро парижской ячейки Бармин докладывал 4 июля в БЗЯ:

Посылаю Вам письмо Дюре, из которого Вы увидите ясно его отношение к поездке. Оно и его отказ явиться и дали мне основание предположить, что он вряд ли поедет. Для ясности положения я просил Вас отложить его просьбу об оставлении здесь по несерьезности мотивов и предложил ему в 5-дневный срок выехать. По истечении этого срока мы и сделаем все соответствующие выводы. Пока же воздерживаемся что-нибудь предпринимать, дабы не дать неосторожного повода к отказу.[2180]

Но 15 июля Дюре все-таки исключили «из членов общества парижского землячества» за «категорический отказ выехать в Союз»[2181], что было подтверждено 6 ноября и постановлением комиссии ЦКК в составе И.И.Короткова, З.М.Беленького и В.П.Грузеля:

Исключить Дюре Ж.М. из партии как изменника советской власти и отказавшегося вернуться в СССР и довести об этом до сведения Французской коммунистической партии.[2182]

Та же кара постигла и его жену — Ивет Фердинандовну, урожденную Делаж (Delage), которая родилась в 1899 г. в семье врача, с 1920 г. работала лаборанткой в одной из парижских больниц и, вступив в 1921 г. в ФКП, в 1922–1923 гг. трудилась в информационно-статистическом отделе Коминтерна. После возвращения на родину Ивет приняли лаборанткой в Институт Пастера, но в 1925 г. она снова оказалась в Москве, где, переведенная в РКП(б), работала в Научно-химическом фармацевтическом институте. Весной 1928 г. ей разрешили поездку в Париж «за собственный счет с научной целью»[2183], и жена Дюре служила в торгпредстве в должности «корреспондентки» научно-технического управления ВСНХ. Хотя в августе 1930 г. ее признали «проверенной»[2184], в ноябре 1931 г. она, вслед за мужем, была исключена из ВКП(б) «как изменница советской власти и отказавшаяся выехать в СССР».'[2185]

Позже Жан Дюре вступил в социалистическую партию, из которой вышел в 1948 г., и написал книгу “Le marxisme et les crises”, вышедшую в 1933 г. и переизданную в 1977 г. Получив французское гражданство, он читал лекции в Высшем рабочем институте и, благополучно пережив вторую мировую войну, возглавлял Центр экономических исследований Всеобщей конфедерации труда Франции. Жан Дюре скончался в 1971 г. в возрасте семидесяти четырех лет.

Несколько выходя за установленные хронологические рамки, упомянем еще одного иностранного коммуниста, выбравшего невозвращенчество. Гильберт Рихардович Мельхер (Melcher) родился в 1892 г. и, вступив в 1912 г. в Социал-демократическую партию Австрии, во время мировой войны попал в русский плен. Уже в марте 1917 г. Мельхер примкнул к большевикам и, выполняя поручения Ростово-Нахичеванского комитета РСДРП(б), вел пропаганду среди военнопленных, а весной 1918 г. возглавил Совет иностранных рабочих и крестьян в Царицыне. Избранный там председателем Федерации иностранных коммунистов, Мельхер служил комиссаром и командиром батальона интернационалистов, а в октябре-ноябре — заместителем начальника штаба 10-й армии, которой тогда командовал Ворошилов.

Но после Ноябрьской революции 1918 г. Мельхер уехал на родину и, вступив в январе 1919 г. в ряды только что учрежденной Коммунистической партии Австрии, в мае-июне редактировал в Вене газету “Die Soziale Revolution” («Социальная революция»). Позже он избирался секретарем ЦК КПА и ее областного комитета в Линце, а с 1923 г. служил директором русско-австрийских обществ «РАТАО» и «Русавсторг». Но уже 23 ноября 1926 г. Е.Я.Евгеньев, выступая на совещании в орграспреде ЦК, заявил, что Мельхер «стал очень одиозной фигурой для австрийцев», из-за чего «должен будет уйти», а в правлении «Русавсторга» его заменит И.П.Самойлов.[2186] В том же году Мельхер был переведен в ВКП(б): партийную рекомендацию ему написал тогдашний секретарь Сибирского крайкома и будущий председатель Совнаркома РСФСР С.И.Сырцов, с которым они познакомились еще в Ростове.[2187]

Впоследствии Мельхер служил в обществе «Экспортлес», которое представлял в Голландии и Южной Америке, а с 1931 г. трудился в Бельгии в качестве директора-распорядителя и члена правления общества по реализации советских лесоматериалов, акционером которого сам же и являлся.[2188] Причем И июля 1933 г. новый парижский торгпред М.Г.Гуревич жаловался Н.И.Ежову: «В Бельгии, где мы продали леса значительно больше, чем в Германии, у меня сидит один оперативный работник и один приемщик. Они совершенно зашились и с работой не справляются. Это грозит большими убытками по линии рекламаций. Нужен немедленно еще один оперативный работник в помощь т. Мельхеру…»[2189] В другом письме, от 9 сентября, Гуревич вновь сетовал, что «в Бельгии по лесу налицо только один т. Мельхер…»[2190]

Вызванный в Москву осенью 1934 г., Мельхер был «очень тепло» встречен начальством, премирован и отправлен на отдых в Кисловодск — в санаторий «10-летие Октября», где случайно, от одного из знакомых по «Экспортлесу», узнал, что из СССР его больше не выпустят. «Я, — писал он, — был чрезвычайно возмущен, что меня обманули…» Мельхер немедленно выехал в Москву, где ему подтвердили: в определенных инстанциях есть мнение, что он «засиделся» за границей. Но, попав в «ловушку», Мельхер не сдался, решив «во что бы то ни стало поскорее выбраться из Москвы и СССР»:

Я пошел в административный отдел Моссовета, показал им мой австрийский паспорт, в котором имелась обратная виза, выданная берлинским консульством, которая была действительна до 13 декабря, а также временное удостоверение на проживание в Москве, и спросил, достаточны ли эти документы, чтобы выехать из СССР. Сотрудник ответил, что я могу свободно выехать, что я и сделал. Билет я купил в «Интуристе» на инвалюту. Свои вещи я отправил багажом и свободно выехал из Москвы в Негорелое, причем я всюду говорил по-русски, называя агентов, проверявших документы на границе, «товарищами», чтобы не навлечь на себя никаких подозрений.[2191]

Уже оказавшись в Антверпене, Мельхер уведомил бывшее начальство, что выходит из партии, ибо, пояснял он:

То обстоятельство, что меня обманули, сказав, что я еду в отпуск, а на самом деле вызвали с тем, чтобы оставить в СССР, я считаю некультурным и очень грубым актом против меня. Хотя я сейчас уже не член ВКП(б), все же я остался таким, каким был, и вредить вам не буду. Однако я прошу, чтобы меня рассчитали соответственно моему положению и 11-летней работе в советских учреждениях за границей. Я настаиваю, чтобы этот расчет сделали на основе бельгийских законов. До тех пор, пока вы меня окончательно не рассчитаете, я буду считаться у вас на службе. В понедельник я приду к вам со своим адвокатом для того, чтобы выяснить мое положение и защитить мои интересы.

В письме от 22 августа 1931 г., адресованном наркому внешней торговли, Б.А.Бреслав жаловался:

Вследствие проведенных осенью прошлого и зимой текущего года жестокого сокращения и еще более жестокой чистки количественное и особенно качественное состояние аппарата парижского торгпредства в данный момент настолько плачевно, что… среди руководящих оперативных работников всего торгпредства только два человека знают язык: это — я сам, исполняющий обязанности торгпреда, и тов. Нуллер, исполняющий обязанности главного директора экспортного управления. Остальные — сравнительно недавно приехавшие работники (от 2–3 месяцев до полутора лет пребывания здесь) без коммерческого и торгового опыта и без знания языка.[2192] Одни из них лишь через некоторое время станут полноценными работниками, охватят свою работу и освоят язык, а другие — ни работе, ни языку никогда не научатся и их надо будет сменить[2193].

Хотя Бреслав сетовал, что в торгпредстве не осталось «ни одного приличного и грамотного бухгалтера» и вообще «нет ни одного человека, который бы хоть сколько-нибудь разбирался в финансовых вопросах»[2194], не прошло и двух месяцев, как в ряды невозвращенцев перешел и сам директор финансовокоммерческого управления.

Родившийся в 1895 г. в семье ремесленника, Семен Маркович Железняк окончил банковское училище, в 1915 г. был мобилизован и, вступив в РКП(б) в апреле 1919 г., занимал должности начальника снабжения бригады 33-й стрелковой дивизии, помощника начальника военно-хозяйственного снабжения 50-й стрелковой дивизии, инспектора особых продовольственных комиссий по снабжению армий Кавказского и Западного фронтов. В 1922–1924 гг. Железняк трудился бухгалтером-инструктором в транспортной кооперации и избирался ответственным секретарем ячейки и председателем месткома Центросоюза. Затем он служил экономистом валютного управления Наркомата финансов СССР, в 1925 г. заведовал импортным подотделом общества «Аламерико», а с 1926 г. работал старшим бухгалтером в специальном отделе экспортных заказов Наркомторга СССР и по совместительству в акционерном обществе «Хладоэкспорт».[2195]

Командированный в августе 1928 г. во Францию, Железняк начал свою карьеру с должности старшего бухгалтера торгпредства по импортным расчетам, но при чистке ячейки в марте 1930 г. не ответил на вопрос, «чем отличается партийный бухгалтер от беспартийного»! Посчитав, что Железняк «над собой партийно не работает, партийной работы не несет, от парт-коллектива оторвался», проверочная комиссия объявила ему выговор «за партпассивность и политнеграмотность».[2196] Правда, Н.П.Крюков-Ангарский уверял, будто Железняк являлся не только «карьеристом» и «правой рукой» тогдашнего директора финансового управления А.А.Трояновского, который осуществлял-де через него свои планы по «очищению» и «рационализации» аппарата, но и…«одним из наиболее злостных и вредных чекистов торгпредства»![2197]

Получив, несмотря на выговор, должность главного директора финансовокоммерческого управления, Железняк, по отзыву нового секретаря парижского «землячества» Комлева, «всегда активно реагировал на все недостатки», и «его характеризовали как активиста и даже перегруженного общественной работой».[2198] Но уже 7 августа 1931 г. кадровая комиссия торгпредства высказалась за немедленное откомандирование Железняка в СССР, ибо, поддерживая связь со своим двоюродным братом, живущим в Париже с 1912 г., он «ведет мещанский обывательский образ жизни». Учитывая «недостаточную выдержанность как земляка» и «дружественные отношения» жены Железняка «с некоторыми бывшими работниками торгпредства, а теперь — невозвращенцами», Бреслав согласился, что тот уедет из Парижа не позднее 10 октября.[2199]

Но Крюков-Ангарский утверждал, будто супруга Железняка, бывший следователь ревтрибунала, служившая в торгпредстве консультантом отдела электроимпорта, одновременно является…«резидентом ГПУ»! Причастность «второй половины» Железняка к чекистскому ведомству косвенно подтверждал и секретарь партбюро Комлев, докладывавший начальству, что лично переговорил с парижскими «соседями» по поводу ее отношений с невозвращенцами, и, как выяснилось, «ей, по соседской линии, давали соответствующее задание об этих связях»![2200] Но именно супруга Железняка обратилась 18 октября к Комлеву со следующим письмом:

Сегодня мною принято окончательное решение не ехать в Москву. Никогда, до самого последнего времени, у меня не было и в мыслях не вернуться в СССР. Но этот месяц перед нашим отъездом был так «странен», чтобы не сказать больше, что самого непредубежденного человека мог перевернуть. Началось с беготни по всем этажам торгпредства, дабы найти заместителя моему мужу. Какого? Все равно, лишь бы заткнуть дыру и срочно выслать как запятнанного (это за его безупречную работу в течение трех лет в торгпредстве).

Дальше — отношение многих и, в особенности, Бреслава, который в противовес всем правилам не только не пошел нам навстречу, как всем другим сотрудникам, возвращавшимся в Союз, в наших домашних делах, а, наоборот, сделал все, что мог, чтобы нам затруднить сборы. Ни к кому не было такого отношения, ни к кому не применялось такого нарушения всех человеческих правил, как к нам. Это было редкое исключение и ясно, что это не могло не навести меня на мысль, что откомандирование не является нормальным, не могло не вызвать у меня подозрений, что, кроме глупой причины, которую выставляли как повод к нашему отъезду, нам, вероятно, приклеили еще какую-нибудь клевету, которую пошлют, как желтый билет, в Союз.

Не желая рисковать своей судьбой из-за личной ненависти Бреслава, оправдываться в том, что ему заблагорассудится мне еще пришить, имея абсолютно честную совесть, я предпочитаю остаться здесь и очень рада, что мне удалось спасти моего мужа, так как я уверена, что, если он поедет один, без жены и ребенка, он всю жизнь не избавится как от издевательств, так и от кар. Меня ждет завтра голод, нищета, но у меня есть силы и энергия, и я уверена, что прокормлю мужа и ребенка даже тяжелым физическим трудом, так как я работы не боюсь и умею работать. Можете быть уверены, что никаких сенсаций и разоблачений не будет. Может быть, мой поступок заставит вас впредь относиться бережнее и человечнее к людям. Пишу это письмо, чтобы положить конец колебаниям моего мужа. Прошу меня не беспокоить, так как решение мое непоколебимо. В.Железняк.[2201]

Уже 22 октября ячейка исключила Железняка из ВКП(б), посчитав также необходимым «разработать мероприятия по предотвращению подобного рода явлений и очищению аппарата от негодных элементов».[2202] А буквально на следующий день сообщение о невозвращенчестве супругов появилась в эмигрантской прессе[2203], и вслед за этим «Последние новости» опубликовали большую статью осмелевшего бухгалтера, в которой он живо описывал «смердящую» атмосферу парижских советских загранучреждений:

Очередной случай невозвращенчества иногда обсуждается в течение нескольких дней по пять или шесть часов кряду в одном из отведенных для этих целей зале торгпредства. В длинных и горячих прениях непременно выступают несколько человек чрезвычайно умных, обладающих даром ясновидения, которые, оказывается, давно чувствовали, что очередной невозвращенец находился в процессе разложения. Они упрекают партийную и профсоюзную организации, что те вовремя не обратили внимание на их тревожные сигналы.

В прениях указываются и причины разложения: тут и сильно влияющая пресса «матерого контрреволюционера Милюкова»; тут и «манящие огни развратного Парижа, махрового белогвардейского центра»; тут и разные другие разлагающие «факторы»; вскользь упоминается о халатном отношении сыскного «ока» к своим обязанностям, оно, де, не доглядело, и т. д. и т. д.

Прения бывают очень бурными, с участием полпреда, торгпреда и других ответственных работников. Каждое собрание непременно заканчивается единогласным принятием резолюции с соответствующими рецептами. Какие только рецепты не изобретаются! Организация общежития; запрещение чтения эмигрантских газет и журналов, посещения ночных ресторанов, закупок в русских лавках; уменьшение жалования для открытия текущего счета в СССР — одним словом, изобретается все, вплоть до запрещения покупок граммофонных пластинок с песенками Вертинского.

Никто ни разу не хотел признаться, что очередного невозвращенца подготовила и разложила своя же собственная советская среда — смердящая обстановка, полная зависти, ненависти друг к другу, подсиживания, доносов, сыска, шпионажа, влезания в душу, злорадства и угодничества. Сложная система сплетен, провокации — вот, что разлагает душу, вот, что делает человека, даже преданного, невозвращенцем. Только выходя со службы на улицу, чувствуешь на мгновение, что ты свободный человек, и можешь некоторое время называть себя человеком. До одурения душит разлагающая обстановка торгпредства…

После «беседовщины» (это слово является в торгпредстве синонимом предательства) ЦК партии дал директиву посылать за границу в советские аппараты только проверенных людей, наиболее пролетарских — прямо от станка. Был выброшен лозунг: «Лучше проторговать, иметь убытки, чем иметь волну невозвращенчества». И стали посылать людей. За последний год в торгпредство приехало много работников, которые не только не знакомы с коммерцией и не знают французского языка, но порой не знают даже русской грамматики и того товара, с которым им нужно работать. При этом, за редким исключением, настоящих пролетариев среди них нет, а прибывает разношерстная публика, благодаря протекции и связям проскакивающая в заграничный аппарат.

Прибывающие смотрят на себя как на спасителей советской страны, облеченных особым доверием, как на представителей ЦК партии, которые должны разогнать весь оставшийся аппарат, чуждый и разложившийся. И это деление на «мы» — новые, честные — и «вы» — старые, гнилые, предатели — вызывает бесконечную жестокую борьбу в торгпредстве. Два лагеря вечно враждуют и являются основным источником разлагающей обстановки в торгпредстве. <…>

Если партийные склоки еще разбираются в ячейке, то беспартийным деваться некуда. Эпитет «разложившийся», с легкостью пришиваемый каждому, а особенно беспартийному, есть уже повод к увольнению с соответствующей желтой аттестацией. Беспартийные специалисты работают в подлинном терроре, под страхом ежедневного откомандирования. Страх доходит до того, что беспартийные спецы боятся участвовать в переговорах с фирмами. Непременно обвинят во взяточничестве и связи с чуждыми элементами!.. <…>

Гнусная смердящая атмосфера советских учреждений за границей с каждым месяцем усиливается новым сыском и доносительством согласно новым, нагромождающимся друг на друга, «заданиям» по четырем, соперничающим между собой, линиям — ГПУ, партийной ячейки для борьбы с разложением, общей инспекции и самого торгпреда. Что же удивительного, что каждая новая «чистка» приносит новых невозвращенцев? Уже есть немало и еще будет много Вольских, предпочитающих умирать с голода под забором в чужой стране, чем медленно гнить и задыхаться в обстановке, где замучено, убито, уничтожено все человеческое.[2204]

В феврале 1932 г. в «Иллюстрированной России» появилась новая «разоблачительная» статья Железняка о быте «советских чиновников»[2205], и, как докладывал Сталину ответственный секретарь БЗЯ при ЦК ВКП(б) Л.М.Перчик, ряд ответственных коммунистов, в том числе И.Е.Любимов и накануне побывавший в Париже зампредседателя ВСНХ СССР В.И.Межлаук были вынуждены признать, что в откровениях невозвращенца «много правды», и в загранучреждениях имеют место «склоки, подсиживание, подхалимство, мещанство, сплетни и тому подобная болотная атмосфера».[2206] Но еще 23 декабря 1931 г. ЦКК утвердила решение парижской ячейки об исключении Железняка из партии «как предателя рабочего класса»…[2207] 

Объясняя в журнале «Борьба», почему откомандирование в СССР «является, действительно, наказанием для наиболее сознательной части пролетариата и трудящейся интеллигенции», Железняк с горечью замечал:

Куда делись лозунги Октября? Где ленинские соратники? Где кипучая партийная активность, где внутрипартийная демократия? Где все, что нас, рядовых партийцев, волновало и звало? Где партийная товарищеская спайка? Все стерто, и остались только бесконечные грозные окрики Сталина, его директивы, его инструкции, его выступления, его замечания и т. д. Пришла пора угодничества, подхалимства, доносительства, подсиживания, карьеризма. Все боятся друг друга. Партийцы скрывают свои мысли. В нашей партийной работе за последнее время здесь, в Париже, мы превратились в голосующих манекенов. Сколько я видел приезжающих товарищей из СССР, которые в интимной обстановке, случайно, признанием от чистого сердца, жаловались на удушающую обстановку. Ведь только недавно при чистках партии проверяли политическую грамотность партийцев по книжкам тов. Ярославского по истории партии. А ныне этот т. Ярославский на коленях кается в своей контрреволюционной ереси[2208]. Раз Сталин заметил ересь, становись без оговорок на колени.

Во время разгрома так называемого «Сырцовского заговора» в Париж приехал из командировки в СССР ответственный работник Полпредства. Он делал доклад на партийной ячейке о преступлениях Сырцова. Докладчик цитировал «контрреволюционную» брошюру Сырцова[2209] со стенограммой его последней речи. Я не видал никогда такой внимательной аудитории. Все жадно вслушивались в цитаты, приводимые докладчиком из стенограммы Сырцова. Аудитория просила прочесть почти всю стенограмму. Это, действительно, были живые волнующие слова. По этим словам давно истосковались души собравшихся партийцев! Сам докладчик невольно увлекся и только после, опамятовавшись, начал добавлять необходимые реплики о предательстве Сырцова. Аудитория была подавлена. Партийцы разошлись молчаливо. Если бы окружение Сталина могло читать мысли партийцев, то сколько бы «контрреволюции» оно обнаружило! Но мы все, как «роботы», немедленно приняли, конечно, единогласную резолюцию с приветствием и подтверждением тех кар, которыми был награжден Сырцов.

Да, мы стали теперь не чем иным, как «роботами». Все инструкции, директивы принимались единогласно. «Социалистическое соревнование», «ударные бригады» — пожалуйста, и мы тут. Даже сотрудники импортных отделов поклялись в честь «социалистического соревнования» быстрее реализовать все лицензии, позабыв о другой директиве, что впредь до отмены французским правительством запретительных мероприятий по советскому экспорту не следует размещать импортных заказов.[2210] Борьба с накладными расходами — пожалуйста, и быстро подсчитали экономию, могущую получиться, если отправлять импортное оборудование без надлежащей упаковки. «Роботы» приспосабливались молча. Боялись говорить и расходились громкими речами лишь тогда, когда добивали лежачего, конечно, ранее уже уничтоженного решениями Центрального Комитета партии. Как быстро подхватывались все лозунги и словечки! Выступи вчера кто-либо со словом «гнилой либерализм», — заклевали бы за левацкий уклон. Ныне новый эпитет пришивается всем неугодным, случайно вслух высказавшим какую-нибудь крамольную мысль.

Ныне спрашивают «невозвращенцев»: «Что же вы молчите? Вы сами же виноваты. Вы сами же были “роботами”, вы сами же сгустили атмосферу участием во всем том, о чем вы сейчас кричите». Но мы отлично знаем участь борьбы одиночек. Да. Мы виновны, но мы ждали, мы верили, что это все преходящее. Мы верили в творческие силы многомиллионных масс трудящихся Союза и мы продолжаем и до сих пор верить в это…[2211]

В 1931 г. ряды невозвращенцев пополнил еще один человек из ближайшего окружения покойного Л.Б.Красина — бывший руководитель секретариата и управляющий делами Наркомата внешней торговли СССР Александр Иванович Леких (Легких). В автобиографии он сообщал, что родился в 1886 г. в Житомире в бедной еврейской семье мелкого служащего, из-за чего «с двенадцатилетнего возраста принужден был уже искать себе заработок»[2212] и «самому пробивать себе дорогу в жизни, испытывая и нужду и голод»[2213]. Но благодаря знакомству со студентом-эсером Н.И.Блиновым, убитым во время еврейского погрома черносотенцами, и посещению нелегального кружка самообразования, юноша сдал экзамены за шесть классов гимназии экстерном.

В 1903 г. Леких вступил в РСДРП, в которой сразу же примкнул к большевистской фракции, а еще через год, перебравшись в Черниговскую губернию, устроился на Корюковский сахарозавод, где организовал политическую забастовку. Позже Леких работал в железнодорожных депо в Сновске, Конотопе и Нежине, пережил несколько арестов и в 1907 г., скрываясь от полиции, переехал в Вильно, где, наконец, окончил гимназию. Затем он поступил в Варшавский ветеринарный институт, посещая одновременно лекции на медицинском факультете варшавского Александровского университета, но за участие в студенческой демонстрации снова был арестован и, препровожденный в Чернигов, около года провел в тюрьме.

Представ в Конотопе перед специальным присутствием Киевской судебной палаты, Леких был приговорен к 2 годам и 8 месяцам каторги, замененной ему по несовершеннолетию ссылкой на поселение. После недолгого заключения в Александровском централе молодого революционера водворили в Бирюльскую волость Верхоленского уезда Иркутской губернии, откуда уже в 1910 г. он бежал за границу. Несколько месяцев Леких жил в Париже, а затем более полутора лет трудился в Бельгии шахтером. Но за участие в забастовке его выслали во Францию, где, окончив электротехническую школу, он устроился на электростанции в городе Ирсон в департаменте Эна. Затем, снова поселившись в Париже, Леких переквалифицировался в таксисты, а с начала первой мировой войны, «безоговорочно» встав на позицию Ленина, занялся-де интернационалистской пропагандой среди членов синдиката шоферов и электротехников.

Вернувшись в Россию в июне 1917 г., Леких уехал в родной Житомир, где организовывал большевистские ячейки в войсках Юго-Западного фронта, а осенью, перебравшись в Петроград, участвовал в большевистском перевороте. Направленный на работу в продовольственную управу, он служил в 1918 г. заместителем комиссара продовольствия Петрограда К.К.Стри-евского, но, отправленный им в начале 1919 г. «выколачивать хлеб» из крестьян Самарской губернии, был избран членом исполкома местного совдепа и коллегии продкомитета, председателем союза потребительских обществ. Уже, став губернским комиссаром продовольствия, Леких был делегирован на 8-й Всероссийский съезд Советов и, приехав в декабре 1920 г. в Москву, обратился к секретарю ЦК Крестинскому:

Я возбудил в Наркомпроде ходатайство о моем откомандировании в распоряжение Наркоминдела или Наркомвнешторга. Мотивировка следующая: я прожил в Западной Европе эмигрантом более восьми лет и владею иностранными языками, работаю последние три года в экономических организациях. Думаю, что принес бы больше пользы в настоящий момент в Наркомвнешторге или Наркоминделе, чем в Наркомпроде. Кроме вышеуказанных мотивов — крайне тяжело продолжать работу в специфической самарской атмосфере, где все время идет травля ответственных партийных и советских работников. Товарищ Лежава[2214] согласен на мой переход в Наркомвнешторг. Убедительно прошу, многоуважаемый товарищ Крестинский, дать согласие на мой переход.[2215]Хотя 3 марта 1921 г. Оргбюро ЦК отклонило просьбу Леких[2216], уже в мае (возможно, не без помощи В.В.Куйбышева, знавшего его по Самаре) он был переведен в Москву, где в июле занял должность управляющего секретариатом Наркомата внешней торговли. О том, насколько ему доверяли, косвенно свидетельствует отношение от 1 июня 1922 г. за подписью того же Куйбышева: «ЦК РКП предлагает откомандировать на полторы недели в распоряжение Ревтрибунала ст<аршего> секретаря тов. Леких для работы в связи с процессом с<оциалистов>-р<еволюционеров>». В ответ замнаркома И.И.Радченко ссылался на занятость Леких, который не только «исполняет обязанности управляющего секретариатом НКВТ», но «ему же подчинен и секретный отдел; кроме того, он является корреспондентом тов. Красина (ожидающегося на будущей неделе в Москве) и принимает участие в подготовке совещания внешторгов». Но резолюция на письме гласит: «Настоять на откомандировании».[2217]

В 1923 г. Леких был назначен еще и управделами НКВТ СССР, а в ноябре отправлен в Париж, где едва не спутал Чичерину все карты. Во всяком случае, 7 декабря глава НКИД жаловался Сталину, что, хотя для политического зондажа во Францию был командирован сотрудник берлинского полпредства Аренс, на неофициальную встречу с которым, как с личным представителем Чичерина, уже дал согласие премьер-министр Раймон Пуанкаре, «в этот момент, однако, в Париж приехал т. Леких и заявил, что у него есть полномочия для переговоров, причем это попало в прессу». Сбитый с толку Аренс, негодовал Чичерин, «пишет, что его поездка была бы дезавуированием т. Леких и поэтому мы должны настоять на том, чтобы Пуанкаре разговаривал с т. Леких, так как последний имеет инструкции от сов<етского> пра<вительства>, и мы не должны соглашаться с тем, чтобы Пуанкаре подбирал наших представителей»:

Нечего и говорить, что никто из нас никогда никаких политических инструкций т. Леких не давал и что эти выводы т. Аренса основаны на чистейшем недоразумении. Давать такого рода серьезное политическое поручение т. Леких совершенно невозможно. Наоборот, т. Аренс очень тонко разбирается в политических вопросах, и весь зондаж уже был ему поручен по постановлению Политбюро.[2218]

Возвращаясь 21 декабря к данному инциденту в письме, адресованном заведующему отделом дипломатической информации НКИД в Берлине П.Л. Михальскому, нарком повторял, что, несмотря на готовность Пуанкаре встретиться с доверенным лицом Чичерина, то есть Аренсом, «все вдруг опрокинулось вследствие хлестаковщины т. Леких, который, не имея абсолютно никаких политических поручений или инструкций, стал говорить некоторым из зондирующих, что он имеет инструкции и поручения на всё»:

Вообще т. Леких держался, как настоящий Тартарен. Между тем Пуанкаре уже было сообщено о том, что т. Леких имеет полномочия. Пуанкаре сказал: «Я ничего не понимаю, этот господин одному говорит одно, другому — другое, третьему — третье». Положение было, таким образом основательно испорчено.[2219]Хотя московский гость уже примеривался к креслу парижского торгпреда, Политбюро согласилось с требованием Чичерина: «Свести к минимальным размерам аппарат нашего торгпредства во Франции, отозвав т. Леких», — и еще 13 декабря передало его дело «на рассмотрение ЦКК».[2220] Через шесть дней туда же обратился и Специальный отдел ОГПУ, настаивавший на привлечении управляющего делами и секретариатом НКВТ СССР к партийной ответственности «за дачу неправильных сведений по вопросу ведения секретной переписки»[2221]. Но секретариат президиума ЦКК, на заседание которого, 12 февраля 1924 г., явился сам Красин, благодаря, видимо, заступничеству наркома, признал, что «нет оснований обвинять т. Леких в нарушении данных ему директив».[2222]

Правда, на этом неприятности управделами не закончились, и проверочная комиссия, поставив ему «на вид» за «оторванность от партийной жизни», ввиду «сомнительности» его большевистского стажа посчитала Леких состоящим в партии не с 1903 г„а с 1917 г., имея в виду, что он, мол, недостаточно проявил себя накануне и во время мировой войны. Хотя Леких обжаловал решение «проверкома», пояснив, что «большую часть своей эмигрантской жизни работал вне Парижа — в провинции Франции, Бельгии, Италии», в апреле 1924 г. Партколлегия ЦКК постановила: «Считать проверенным. Предложить представить биографию, заверенную двумя активными товарищами. Поставить на вид за его неактивность».[2223]

Все это, впрочем, нисколько не помешало красинскому «Тартарену» возглавить правление акционерного общества «Русавсторг», в должности председателя которого Оргбюро ЦК утвердило его 9 января 1925 г., поручив, однако, «наметить кандидатуру в замену тов. Леких в Наркомвнешторг на пост управделами».[2224] Пока же он продолжал исполнение прежних обязанностей, пользуясь особым доверием наркома[2225], защищавшего Леких от «нападок» своих заместителей — М.И.Фрумкина и М.И.Хлоплянкина, которые, по сведениям ОГПУ, были «недовольны» управделами и «порывались его снять». Благоволение наркома к Леких объяснялось чекистами просто:

Он старался услужить не только тов. Красину, но и его сестре, устроить его племянниц; он делал много услуг жене тов. Красина — тов. Островской[2226] Тамаре Владимировне, которая к нему часто заходила и о которой он сильно заботился в смысле квартиры, поездок, считался с ее рекомендациями. В приятельских отношениях в то время он был с тов. Пятигорским[2227] и секретарем тов. Красина — тов. Гринфельдом. На тов. Леких в то время были нападки, что он широко пользовался протекционизмом, очень авторитетно <sic!> и по собственному усмотрению принимал в НКВТ сотрудников, причем часто принятые им сотрудники, пробыв недолгое время в подчиненном ему секретариате или административном отделе, направлялись им за границу. Его большая  самостоятельность в этом вопросе объяснялась его связью с ГПУ. Тов. Леких привыкли считать ставленником ВЧК, но сам он в этом отношении держится скромно, корректно, не зазнается. У него есть брат, который был с первых лет революции работником МЧК[2228].

Леких, по данным чекистов, по-прежнему грезил должностью парижского торгпреда (или хотя бы заместителя торгпреда), в отношении занятия которой «имел обещание, и в 1924 г. ему было неприятно, что этот вопрос разрешился для него неблагоприятно»: против назначения его во Францию выступали Фрумкин и Хлоплянкин. Более того, обращаясь 25 июня 1925 г. в учраспред ЦК, Фрумкин напоминал, что прошло уже шесть месяцев, как НКВТ поставил вопрос об освобождении Леких (которого пора заменить «новым свежим лицом») от «обязанностей по Управлению делами согласно его просьбе». Но вместо службы за границей, о которой Леких так мечтал, ему предложили работу в российской провинции, и уже на следующий день Оргбюро ЦК постановило: «Отозвать тов. Леких из НКВТ, откомандировав его в распоряжение Уралобкома».[2229]

Закончив через месяц сдачу дел «по Управлению делами, Управлению Секретариатом и “Русавсторгу”», Леких получил шестинедельный отпуск[2230], а 28 сентября прибыл в Свердловск, где, возглавив подотдел торговли и промышленности в местном совнархозе, позже работал заместителем заведующего областным управлением торговли. Но, так как, приезжая в Москву по делам службы, он постоянно говорил о своем желании вернуться в систему внешней торговли, в августе 1927 г. Наркомторг обратился в ЦК с просьбой о передаче Леких в распоряжение ведомства для использования его «на ответственной работе в отделе торгпредств». Уже в октябре Леких занял должность старшего директора в директорате романских стран управления заграничных операций, и на совещании в орграспреде ЦК о нем отзывались вполне одобрительно:

Это бывший управделами НКТорга; вследствие того, что он там долго сидел, на него были большие нарекания, что он — чиновник. Он был снят с этой должности и послан на Урал. Там он являлся заместителем уполномоченного НКТорга, просидел полтора года, и со стороны Урала мы имеем о нем хорошие отзывы как о партийце, что партийную линию свою он выправил. Сейчас его с Урала отозвали. Он работает одним из директоров в директорате и одновременно просится в «Русавсторг»… Дельный парень.[2231]

Иного мнения о Леких придерживались в ОГПУ:

Тов. Леких — очень живой человек, быстро схватывающий всякую сенсацию, сосредотачивающий свое внимание не на планомерной текущей работе, но на выявляющихся интересах данного момента. Он ленив, сам мало работает, ограничивается общим руководством над подчиненными ему сотрудниками, не обладает ни умом, ни теоретической подготовкой, но умеет ладить и очень хитер. У него нет таланта и нет дара слова, он никогда не выступает на заседаниях и собраниях и избегает их.

Отличительная его черта — это хвастовство и ложь, ложь даже в мелочах. Ложь настолько вкоренилась в его натуру, что он неожиданно для себя лжет и попадает в смешное положение. «Лжет, как Леких», — сделалось поговоркой у товарищей, которые его хорошо знают. Например, если происходит розыгрыш лотерей, то он объявляет, что выиграл; если он куда-нибудь был направлен, то он ездил «на автомобиле»; если разрешается его личный вопрос, то он говорит, что «Микоян его пригласил», «Рыков собирается его использовать» и т. п. <…>

Тов. Леких всегда прекрасно одет, он любит пожить. Жизнерадостен, любит выпить. Пришлось его встретить на проводах одного ответственного работника, уезжающего в Париж. Тов. Леких там фокстротил, пел песни на французском языке — новинки Парижа. Это было в первых числах января <1928 г.>, и он рассказал о весело встреченном Новом годе, где был вместе с тов. Шлейфером[2232]. Вообще в настоящее время в своем положении, своем продвижении он ориентируется на тов. Шлейфера и имеет его поддержку.[2233]

Несмотря на столь неблагоприятный отзыв, а ОГПУ уверяло, будто Леких — «большой бабник, с женой развелся» и устраивает в своей квартире «пирушки», Микоян выдвинул его на должность «заведующего Испанским отделением» торгпредства СССР во Франции. Поскольку предложенную кандидатуру поддержал и Москвин, указавший, что Леких знает испанский язык и «имеет 6-летний опыт внешторговской работы»[2234], 20 апреля 1928 г. его назначение было проведено через Секретариат ЦК.[2235] Но установление дипломатических отношений с Испанией не состоялось, и Леких стал уполномоченным Наркомторга СССР, то есть фактически торгпредом, в Бельгии. А в 1931 г., если верить эмигрантской прессе, чекисты получили информацию, будто Леких «разлагается»:

Сведения были настолько серьезны, что ГПУ не решилось прямо отозвать его в Москву, опасаясь отказа. Леких перевели из Бельгии на должность заведующего хлебоэкспортом в Гамбург, куда приходят советские пароходы и откуда его можно было бы легче увезти в Россию. Но Леких, заподозрив неладное, на пароходы не ходил и никак не хотел оторваться от германской территории. Тем временем ГПУ получило новые тревожные сведения: оно узнало, что Леких тайно хлопочет о визе в Бельгию, где у него осталась сожительница. Полетел приказ привезти Леких во что бы то ни стало в Москву. Гамбургские чекисты подготовили операцию, назначили для ее выполнения день, но оказалось, что Леких куда-то пропал…[2236]

Вчерашний торгпред вернулся, наконец, в столь любезный его сердцу Париж, но уже 28 июня 1932 г. был исключен ЦКК из партии «как предатель, отказавшийся вернуться в СССР».[2237]

В ноябре 1931 г. невозвращенцем стал еще один коммунист, в прошлом — активный участник гражданской войны, ответственный партийный и советский работник. Семен Львович Косов родился в 1898 г. в селе Груды Ново-Волынского уезда Волынской губернии в семье рабочего сахарозавода, но, лишившись отца в возрасте пяти лет, с 1908 г. воспитывался старшим братом — большевиком, вскоре, правда, арестованным. После этого сирота жил у приютивших его дальних родственников в Гайсине Подольской губернии, но через год сбежал. Вынужденный зарабатывать на жизнь, он трудился носильщиком и грузчиком угля, а его попытка устроиться на завод не удавалась из-за отсутствия документов. Позже Косов вспоминал:

Очевидно, любовь к чтению и занятиям, одиночество, полное отсутствие детской жизни заставили меня взяться за книги. Обладая крепким сложением и здоровым организмом, я переносил голод и лишения в буквальном смысле этого слова, но продолжал упорно заниматься. В провинциальных городах, а я жил в г. Остроге Волынской губернии от 12 до 16 лет, был большой наплыв так называемых экстернов, занимавшихся уроками или физическим трудом. Я примкнул к этой корпорации, добывал себе средства к существованию рубкой дров, к которой и сейчас испытываю большую слабость. Выдержал экзамен за шесть классов гимназии и переехал в Одессу, чтобы пробиваться дальше материально и продолжать учение. Еще будучи в г. Остроге, я знакомился с нелегальной литературой, но отсутствие объекта революционной жизни, мещанство, провинциализм — все это было очень далеко от революционной активности.

В Одессе я пробыл до 1916 г. — окончания средне-учебного заведения, после чего подал <документы> в Петроградский Политехникум, но не успел туда выехать, так как материальные условия были чрезвычайно тяжелые. В апреле 1917 г. я связался с большевистской группой в Одессе и основал в г. Тирасполе Одесской губернии организацию исключительно из рабочих в составе 14 человек… Связался с 6-м Заамурским полком и броневыми частями; с этого дня закрутился в вихре революции, не отставая от ее движения. Этапы борьбы с румынами, шовинистами, баррикады, борьба за сохранение Бессарабии, отступление 1918 г., тюрьма в Очакове, бегство из тюрьмы, участие в партизанских отрядах, организация этих отрядов. В 1919 г. занимал должности пред<седателя> профсовета, зав<едующего> у<ездным> о<тделом> н<ародного> о<бразования>, завагитпропом, секретаря парт<ийного> комитета и др. Отступил в Россию с 45-й дивизией, был ранен под Житомиром, эвакуирован в Москву. Реввоенсоветом командирован в 14-ю армию…[2238]

В 1920 г. Косов служил начальником политотдела дивизии, был ранен и, демобилизованный из армии, заведовал организационно-инструкторским отделом Тираспольского и, с 1922 г., агитпропом Вознесенского уездных комитетов КП(б)У. Затем Косов занял пост секретаря Первомайского окружкома, но, если верить его характеристике от 21 ноября 1923 г., проявил себя «поверхностным, без пропитанности пролетарским и партийным чутьем, товарищем, совершенно негодным для использования на партработе».[2239] В дальнейшем он занимал должности управляющего Промышленным техникумом и ректора Института народного хозяйства в Одессе, с сентября 1924 г. заведовал секретариатом «Роскомбанка», а затем состоял уполномоченным и, с 1926 г., начальником экономического управления Наркомторга УССР.

Но, поскольку Косов поддерживал левую оппозицию, в июне 1927 г. его «сослали» в Нью-Йорк, назначив заведующим транспортным управлением «Амторга», а позже ввели в правление общества «Амдерутра», в котором он служил заместителем управляющего, являясь также представителем «Интуриста» и уполномоченным «Доброфлота» в США. Хотя весной 1928 г. Косову грозила отправка в СССР, он выразил солидарность с резолюциями партийного съезда, признал свои оппозиционные выступления ошибочными и осудил троцкистские «директивы», вследствие чего в июне общее собрание землячества признало его заявление «удовлетворительным».[2240] Комиссия ЦКК, чистившая «Амторг» в марте 1930 г., также не предъявила Косову никаких серьезных претензий и посчитала его «проверенным», указав лишь на «необходимость более внимательного отношения к обязанностям члена профсоюза» и предложив бюро ячейки «ставить периодически доклады т. Косова по экономическим вопросам».[2241]

Но уже весной 1931 г. «засидевшегося» в США партийца откомандировали в СССР, хотя управляющий «Амдерутрой» С.Е.Сакс жаловался главе объединения «Совфрахттранспорт» Д. С.Бейке, что Косова будет нелегко заменить, ибо он «ведет всю фрахтовую работу и связь с пароходными фирмами как по заключению и пересмотру договоров, так и по выполнению их»:

Тов. Косов находится здесь на работе уже в течение трех с половиной лет и, постигши в достаточной степени существо и особенности фрахтовой работы, а также и английский язык, выполнял свою работу в достаточной степени хорошо. Те затруднения, какие мы систематически встречаем и, очевидно, еще в течение некоторого периода будем встречать в деле с фирмами по части фрахтовок, изменений условий в процессе выполнения договоров и чартеров, он умело сглаживал, предусматривая в достаточной степени и своевременно все возможные противоречия и безграничные требования жаждущих наживы. С точки зрения возможных, а иногда и наблюдающихся за ним, отклонений от основной линии в проведении возлагаемых на него задач следовало бы считать необходимым дать ему возможность вновь окунуться в чисто советскую среду и работу… Однако с точки зрения сохранения наших позиций и нашего влияния здесь, нашей связи с иностранными транспортными организациями Косов являлся ценным работником…[2242]

Сакс просил Бейку, чтобы телеграмма об отозвании Косова на родину была дана непосредственно на его имя, и 14 мая таковую отправили в Нью-Йорк:

Уважаемый тов. Косов,

В связи с переходом к «Совфрахттранспорту» целого ряда новых функций как в области транспортно-экспедиторской работы, так и чисто морской (установление новых регулярных линий и наблюдение за работой этих линий), мы столкнулись с полным отсутствием знающих это дело и имеющих заграничный опыт людей. Для укрепления центрального аппарата мы решили перебросить несколько сильных работников из заграницы, в том числе Вас, Амброжиса[2243]и несколько человек-оперативников. Без этого я полагаю, что мы не сумеем поставить морскую заграничную работу так, как этого требует настоящий момент. В связи с этим я прошу Вас сдать дела Саксу и выехать в Москву. Сакс поставлен об этом в известность. Бейка.[2244]

В конце июля Косов с семьей, прихватив купленный им в Нью-Йорке автомобиль, отбыл на пароходе в Гамбург, куда его вызвали для участия во фрахтовом совещании. Но, так как оно не состоялось, Косов уехал в Берлин, где до 17 сентября работал в комиссии по делу «Доброфлота», председатель правления которого, Т.С.Хозяинов, впоследствии показывал:

По окончании работы в комиссии я сообщил Косову, что он может ехать в Москву согласно предложению «Совфрахттранспорта», и, так как он сообщил мне, что у него есть телеграмма, коей ему предлагается обеспечить обратную визу в Берлин, я ему посоветовал обязательно это сделать, высказав предположение об использовании его в Гамбурге вследствие слабости аппарата там. Однако по возвращении из Парижа я опять застал его в Берлине. Оказывается, у него получилось осложнение с паспортом, и полиция Берлина угрожала ему штрафом в 500 долларов. Я ему посоветовал обратиться немедленно в посольство за помощью, что он и сделал. Все время он делал вид, что старается закончить свои дела и уедет не позже меня из Берлина. Это препятствие при содействии посольства к 8 или 9 октября было устранено, но у него в это время возникло новое «несчастье». Заболела жена, которую надо было положить в больницу, а для детей найти на это время няню.[2245]

Косов все оттягивал отъезд в СССР, в торгпредстве уже не появлялся, трижды менял квартиру, а к телефону вообще не подходил, ссылаясь на болезнь, хотя его видели гуляющим по Берлину. Но 16 ноября завкадрами торгпредства В.С.Машкевич все-таки дозвонился до Косова и из разговора с ним стало «совершенно очевидным, что в Союз он не поедет». На сделанное ему предложение «в трехдневный срок сообщить письменно, по какой причине он не выехал в Москву», ответа не последовало.[2246]

Позже выяснилось, что Косов действительно болел (камни в желчном пузыре) и перенес хирургическую операцию, но, выписавшись из клиники 3 апреля 1932 г., на родину так и не уехал. Впрочем, еще 7 февраля тройка ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и К.Я.Дирика исключила Косова из ВКП(б) «как предателя рабочего класса», передав его дело на рассмотрение Верховного суда СССР и выступив с инициативой…«выселить из домов НКВТ родственников невозвращенцев» или, по крайней мере, «поставить этот вопрос перед правительством»[2247].

В 1931 г. отказались от возвращения в СССР еще несколько партийцев, в числе которых был статистик рижского представительства объединения «Совторгфлот», член ВКП(б) с июля 1921 г., Александр Кириллович Астапов. Родившийся в 1895 г., он происходил из крестьян, в 1915–1917 гг. служил в царской армии, в 1919–1920 гг. — писарем в красноармейских частях. После демобилизации Астапов трудился счетоводом и народным учителем, в 1922–1923 гг. — следователем, в 1924–1925 гг. — народным судьей, но затем оказался на «канцелярской работе» в обществе «Совторгфлот», направившем его в ноябре 1928 г. в Ригу. Хотя в августе 1931 г. Астапова откомандировали в СССР, он не уехал, сославшись на отсутствие визы. После того, как в дело вмешался сам председатель правления «Совторгфлота», Астапов пообещал, что зайдет в консульство для продления своего паспорта и решения вопроса о возвращении в Москву вместе с женой — подданной Латвии, но слова не сдержал. Постановлением комиссии ЦКК (И.И.Коротков, С.И.Назаров, П.Ф.Сахарова), от 20 февраля 1932 г., Астапов был исключен из партии «как предатель», а дело его передано в Верховный суд СССР.[2248]

Другой невозвращенец, Павел Иванович Елисеев, родился в 1898 г. и, имея «низшее» образование, с декабря 1918 г. служил рядовым в Красной Армии. Вступив в партию в марте 1925 г. и демобилизовавшись в ноябре из РККА, он работал швейцаром в 5-м Доме Советов в Москве, а с августа 1926 г. служил курьером охраны при советском полпредстве в Вене. Но, учитывая, что Елисеев женился на «австрийке — крестьянке-домработнице», «партийной закалки не имеет», «политически малограмотен и пассивен», проверочная комиссия ЦКК постановила в марте 1930 г. об откомандировании его в СССР в течение трех месяцев, поставив «на вид» ему «недостаточную выдержанность» и «слабую активность как члена ВКП(б)».[2249] Всячески оттягивая свой отъезд, Елисеев, в конце концов, отказался от возвращения в СССР, и постановлением комиссии ЦКК (И.И.Коротков, П.Ф.Сахарова, САМессинг), от 2 марта 1931 г., был также исключен из ВКП(б) «как предатель рабочего класса».[2250]

Еще один партийный отступник — представитель объединения «Даль-уголь» в Китае, бывший рабочий-слесарь, Василий Васильевич Пученко — родился в 1893 г. и тоже получил «низшее» образование. Став большевиком еще в марте 1917 г., Пученко занимал ответственные партийные должности, в том числе секретаря Проскуровского и заведующего организационным отделом Запорожского окружкомов КП(б)У, инструктора Астраханского губкома и заведующего организационным отделом Хабаровского обкома ВКП(б), хотя в октябре 1928 г. Дальневосточная контрольная комиссия объявила ему выговор «за некоммунистическое поведение при разрешении склоки, которая способствовала подрыву авторитета парторганизации».[2251] А в марте 1930 г. Пученко направили в Китай, где он не сработался с уполномоченным Наркомторга СССР в Маньчжурии И.Я.Разумовским, обвинявшим его в «разложении». Хотя партбюро расценивало это как обычную склоку, на общем собрании ячейки Разумовский заявил, что Пученко — «потенциальный невозвращенец», вследствие чего было признано целесообразным откомандировать его в Москву.[2252] Но тот не подчинился и уехал в Шанхай, за что 26 апреля 1931 г. комиссия ЦКК (П.Ф.Сахарова, З.М.Беленький, С.А.Мессинг) исключила Пученко из ВКП(б) «как предателя дела рабочего класса».[2253]

В конце 1931 г. отказался от возвращения в Москву старший инженер берлинского торгпредства Ефим Львович Райк — ближайший соратник и сослуживец П.С.Аллилуева, родного брата жены самого «вождя». Не дожидаясь партийных санкций, шурин Сталина немедленно возбудил ходатайство о своем откомандировании в Москву и, оправдываясь перед ЦК за утрату «здорового чутья, без которого не смог отличить предателя от друга», подробно описал всю историю своих взаимоотношений с Райком:

Около двух лет назад в отдел черных металлов техноимпорта берл<инского> торгпредства на замену инж<енеру> Кнышинскому, оказавшемуся невозвращенцем, был командирован из Москвы инж<енер> Райк (земляк с апреля 1917 г.), работавший в «Металлоимпорте» также по группе черных металлов и связанный, таким образом, в своей оперативно-коммерческой деятельности с соответствующими филиалами европейских торгпредств. Последнее обстоятельство с деловой точки зрения было весьма ценно, ибо получалась преемственность и знание предстоящей работы.

Специфические особенности номенклатуры металлов и сложность предварительной оперативно-коммерческой проработки объектов для их реализации предъявляли к оперативному инженеру весьма солидные требования в отношении знания своего дела. И надо сказать, что Райк, будучи от рождения способным человеком, весьма скоро освоился со своими обязанностями. Необходимо отметить, что отъезду Райка из Москвы предшествовала происходившая в Союзе парт<ийная> проверка, которая, видимо, прошла для него благополучно, поскольку соответствующие органы беспрепятственно пропустили его на работу за границу.

Здесь, за рубежом, наряду с весьма напряженной оперативной работой у себя в отделе, Райк одновременно проявлял весьма активную деятельность в наших земляческих и профсоюзных организациях, будучи всегда в передовых шеренгах землячества. Все это, вместе взятое, производило приятное впечатление и невольно располагало к нему. Я лично был связан с ним не только чисто служебными делами, но мы довольно часто бывали друг у друга в доме и вообще поддерживали самые дружественные отношения.

Надо отметить, что личная жизнь его и семьи (жена и дочь пяти лет) выглядела более чем скромно, и никаких излишеств у них я не замечал. Более того, поскольку жена не работала, а слабая здоровьем дочь постоянно лечилась (что требовало средств), чувствовалось, что люди с трудом сводят концы с концами. Стесненный материально, Райк лишь перед отъездом в Париж смог справить себе костюм и пальто, донашивая до этого свою одежду, приобретенную еще в Персии[2254]. Обычно за несколько дней до жалования Райк искал деньги у товарищей взаймы. Наряду с этим был воздержан в вине, не играл в азартные игры и, надо прямо сказать, был более чем скромным парнем. Любил распространяться на политические темы, о высоких материях и вообще поддерживать серьезные разговоры.

Сообщаю все эти подробности для того, чтобы подчеркнуть, насколько трудно бывает распознать действительную физиономию человека и сколь осторожным надлежит быть каждому из нас здесь.

В январе текущего года Райк с семьей ездил в отпуск в Москву, где у него братья и сестры, а у нее — мать, отец и сестры. После его возвращения из отпуска, кажется, в начале марта, из Москвы последовало телеграфное требование откомандировать Райка обратно в Союз. Поскольку мне предстояло через несколько дней самому быть в Москве, по согласованию с Охлопковым и Битке-ром, было решено Райка до моего возвращения из Москвы не трогать, а мне на месте выяснить, что за причины заставили соответствующие органы требовать его удаления. Надо оговориться, что мне было известно о том, что Райка хорошо знает тов. Озерский[2255], с которым он работал совместно много лет подряд.

Тов. Озерский, удивленный требованием отзыва Райка из-за границы, рассказал мне, насколько это сейчас мне припоминается, примерно следующее. Знает он Райка еще до революции. Райк — из бедняцкой еврейской семьи и до революции работал скорняком. Так что своим социальным прошлым — вполне наш человек. В октябрьском перевороте в Гомеле совместно с т. Озерским принимал самое активное участие, впоследствии был секретарем Гомельской парторганизации, а затем — председателем губпродкома. Короче говоря, годы гражданской войны проработал на наиболее ответственных и опасных партийных и советских постах. Впоследствии ушел учиться в Москву во ВТУЗ, где одновременно был секретарем ячейки.

Впоследствии, в течение, кажется, 6 лет, работал сначала вместе с т. Озерским, когда тот был председателем Всесоюзного металлического синдиката, на роли заведующего Украинской конторой ВМС. По инициативе т. Озерского, кажется, в 1928 г., Райк был командирован на внешнеторговую работу в Персию, где и пробыл год. Вернувшись, затем в Москву, работал в «Металлоим-порте», заведуя там группой черных металлов. Таким образом характеристика т. Озерского о Райке оказалась самой положительной, и мы с ним совместно недоумевали над причинами его отзыва.

Порешили, что, выяснив в соответствующем органе все обстоятельства дела, мы определим наше дальнейшее отношение к данному вопросу. В инстанции мне было заявлено, что по Германии за Райком ничего компрометирующего нет и речь идет о его прошлых поступках в Союзе, которые сами по себе ничего не представляют. Но, поскольку в настоящее время все заграничные работники сугубо проверяются в связи с полосой невозвращенства и предательства, инстанция, осторожности ради, решила снять и Райка. Я, в свою очередь, рассказал все, что знал о Райке по Берлину и изложил слышанное мной от т. Озерского. Созвонившись с т. Озерским, товарищ из инстанции согласился, что, поскольку о прошлом и настоящем Райка имеются столь положительные отзывы, не подводить его под категорию подлежащих снятию из заграницы.

Таким образом, вопрос о Райке был ликвидирован накануне предстоящих операций по реализации заказов по 300-миллионному кредиту в Германии, когда предвиделась особо напряженная работа и по нашему отделу. Признаться откровенно, я вздохнул с большим облегчением, ибо отсутствие Райка в такое горячее время поставило бы отдел в исключительно тяжелое, если не сказать безвыходное, положение.

В августе месяце текущего года, по требованию т. Озерского и т. Межлаука, бывших в это время во Франции, я поехал в Париж, где предвиделись операции по черным металлам. Вскоре, однако, мое присутствие потребовалось в Берлине, куда меня срочно требовал т. Любимов. Поскольку в Париже не было (нет и сейчас! примерно такая же картина и в Лондоне…) ни одного сотрудника, знакомого с этим вопросом, мы с т. Озерским решили вызвать срочно из Берлина Райка, который, кстати, знал немного и французский язык. Дождавшись Райка и передав ему дела, я вернулся в Берлин, куда через некоторое время из Москвы последовало вторичное распоряжение об откомандировании Райка в Союз.

Мне было известно, что товарищ из инстанции, с которым вопрос о Райке был в свое время урегулирован, больше не работает в Москве, и я предположил, что в данном случае новое лицо из инстанции, не зная всех предшествовавших обстоятельств по делу Райка, повторяет старое дело сызнова. Все эти соображения я протелеграфировал в Москву и т. Озерскому в Париж. Затем, от имени т. Любимова, составил письмо к тов. Розенгольцу, в котором последнего просил лично выяснить все обстоятельства дела о Райке и решить оконча-

тельно вопрос на месте… Никаких возражений из Москвы не последовало, и я решил, что мои предположения относительно случайного дублирования этого вопроса оправдались.

В середине сентября Райк вернулся из Парижа в Берлин и неоднократно просил меня разрешить ему отпуск, ссылаясь на усталость и желание повидаться со своими в Союзе. 30 сентября сего года я уехал в Москву, условившись с Райком, что в случае затишья в нашей работе, последнее должно было определиться в Москве, дам ему телеграмму относительно разрешения на отпуск. В Москве подтвердилось затишье в работе, и я, дабы разъяснить <это> своему заместителю в Берлине т. Рабинкову, обрисовал ему шифровкой обстановку затишья и в этой связи рекомендовал предоставить Райку отпуск, что и было сделано.

Родные Райка в Москве, к которым он просил меня зайти, также весьма настойчиво просили о предоставлении ему отпуска. Уезжая из Москвы в отпуск на Кавказ, я уведомил родственников Райка о том, что ему разрешен отпуск и что он, вероятно, вскоре сам будет в Москве. Вернувшись обратно из отпуска в Москву и будучи уверенным, что Райк уже давно здесь, я, желая выяснить от него берлинские новости, протелеграфировал старикам. Мне сообщили, что Райк до сих пор не приехал и что на три письма к нему в Берлин они не имеют ответа. Они очень беспокоятся, так как боятся, что с внучкой что-то случилось, вследствие чего из Берлина, не желая их тревожить, не отвечают. Посоветовав им не нервничать, я рекомендовал послать в Берлин телеграмму.

Тем временем от Рабинкова из Берлина в «Цветметимпорт» поступило сообщение, что Райк давно получил отпуск и уехал в Союз. С этого момента стали вкрадываться всякого рода сомнения. Дело в том, что Райк и его жена, обеспокоенные здоровьем девочки, обычная температура которой колебалась между 37 и 38 градусами, неоднократно, по совету врачей, задавались целью устроить ее для поправления здоровья в Италию или Швейцарию. Как-то Райк интересовался вопросом принципиальной возможности поездки в отпуск не в Союз, а, ради дочери, на юг Европы. Помнится, что я рекомендовал ему обратиться за разъяснением в бюро, которое только и могло это санкционировать.

Вот это обстоятельство и навело меня на мысль, что он, быть может, испросив разрешение бюро, уехал не в Союз, а на юг Европы. В разговоре с т. Жуковским[2256] и т. Озерским, который к этому времени подъехал из Лондона, я, не скрывая уже своих опасений, одновременно высказывался и об изложенной возможности его отпуска в Европе. Из последующего телефонного разговора с его родичами выяснилось, что на посланную ими телеграмму последовало сообщение о выбытии адресата неизвестно куда, а на вторую, адресованную в торгпредство, вообще ответа не последовало.

В 20-х числах ноября сего года я был вызван в ЦК ВКП(б) к т. Шварцу[2257]; там же оказался и т. Озерский. Выяснилось, что из отдела кадров берлинского торгпредства было получено сообщение о том, что есть основания полагать Райка невозвращенцем. Мы с т. Озерским информировали т. Шварца обо всем, что мы знали по существу данного вопроса.

3 декабря сего года от Райка поступило официальное сообщение, напечатанное на машинке, в котором он заявляет, что несправедливое отношение «Цветметимпорта» к ценным работникам и впредь будет толкать их на путь невозвращенства. В заключение, в самом низу, далеко под текстом, так, чтобы можно было ту приписку срезать (понимает, что подобный реверанс в мою сторону — плохая награда), добавляет от руки, что меня к категории «несправедливых» он не относит.

Таким образом Райк, с дооктябрьским партстажем, в конце концов оказался ловким прохвостом, для которого личное благополучие превыше всего. Черт с ним, с коммунизмом, со страной Советов и даже…к чертовой бабушке стариков и всю родню. Думается, что последнее больше всего вносило смятение, ибо у людей с мещанской душонкой особо крепки родственные узы. Допустить, что Райк остался здесь по каким-то «принципиальным» соображениям, не обеспечив себя материальной базой, значило бы расписаться в своей окончательной несостоятельности. Вопрос лишь сколько и с каких пор?

Теперь коротенько о выводах. Отнюдь не желая заниматься самобичеванием и относя описанный случай к неизбежным, пока что, издержкам революции, я, тем не менее, вынужден отстаивать следующее: Райка очень хорошо знали по Союзу т. Озерский и другие земляки, которые имели все основания характеризовать его с лучшей стороны. Другое дело — я, который знал Райка лишь по загранице, работая с ним, правда, бок о бок и наблюдая его во всех проявлениях нашей жизни здесь, за границей. Несомненно, Райк разложился не вчера, — предполагаю, что после возвращения в Союз из отпуска. Стало быть, примерно с полгода до своего невозвращенства.

Следовательно Аллилуев, сидя за границей и оторванный от советской действительности, утратил, сам того не замечая, здоровое чутье, без которого не смог отличить предателя от друга. А поскольку это бесспорный вывод, надо Аллилуеву предоставить срочную возможность на работе, в здоровой советской обстановке, восстановить утраченное чувство. Не надо, разумеется, рассматривать это как репрессивную меру, которая может кого-то и как-то несправедливо обидеть. Естественно, что коммунист не станет рассматривать возвращение в социалистический дом или поездку на фронт как наказание.

Как в медицине, так и в данном случае совершенно необходима обычная профилактика. Поэтому я со всей настойчивостью и категоричностью прошу в кратчайший срок и не позже конца этого месяца откомандировать меня обратно в Союз. Последнее тем более возможно, что т. Рабинков, присланный взамен меня, давно освоился с работой и вполне справится со своими обязанностями. Необходимо понять, что сознание утраченного чутья — плохой спутник для коммунистической работы за границей.[2258]

Впрочем, дружба с «предателем» не особенно сказалась на советской карьере Аллилуева: впоследствии в звании дивизионного инженера он служил заместителем начальника Автобронетанкового управления РККА и, избежав репрессий, скоропостижно скончался (а, по одной из версий, был отравлен!) 2 ноября 1938 г.

Но, так как Аллилуев не совсем точно излагает биографию Райка, стоит уточнить, что он родился в 1894 г. и, действительно, в течение шести лет, с 1908 г., трудился скорняком на частных предприятиях Могилевской губернии. В 1915–1916 гг. Райк служил в армии и, записавшись в большевики в 1917 г. (партстаж ему определили, правда, не с апреля, а с декабря), был избран в исполком совдепа города Копысь той же Могилевской губернии. В 1918 г. Райк состоял уездным комиссаром продовольствия, затем — членом губернского исполкома и его продовольственной коллегии, а в 1919–1920 гг. — секретарем Реввоенсовета Гомельского укрепрайона и даже, одно время, был ответственным секретарем Гомельского губкома РКП(б).

Окончив в 1924 г. Московское высшее техническое училище, инженер советской выучки работал практикантом на заводе «Динамо», с 1925 г. — заместителем завотделом металлов в Уральском горно-металлургическом тресте («Уралмете»), затем, в 1926–1927 гг., управлял его Киевской и Харьковской конторами и Украинской конторой Всесоюзного металлургического синдиката. С 1928 г. Райк служил в торгпредстве СССР в Персии, а по возвращении в Москву и до отъезда в декабре 1929 г. в Берлин являлся директором гвоздильного сектора Всесоюзного металлургического синдиката и заведующим группой черных металлов общества «Металлоимпорт». О дальнейшем известно из записки Аллилуева.

Получив отпуск и пообещав, что уедет в Москву 20 октября, Райк остался в Германии, а в бюро ячейки поступили анонимные доносы, изобличавшие его во «взяточничестве». Лишь ознакомившись 1 декабря с письмом Райка, объявлявшего о своем отказе вернуться в СССР, Аллилуев посчитал необходимым сообщить об этом «правлению берлинского общества взаимопомощи», которое инкриминировало ему «двойственную политику в отношении невозвращенца». А 7 февраля 1932 г. тройка ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и К.Я.Дирика постановила:

Исключить Райка Е.Л. из партии как предателя рабочего класса. Дело передать в Верхсуд СССР.

Особо: Запросить объяснения у т. Озерского по данному делу. Считать необходимым посылку директивного письма (от ЦКК, совместно с БЗЯ) всем землячествам в связи с невозвращенцами — о необходимости усиления бдительности. Составление письма поручить тт. Перчику, Беленькому, Сахаровой.[2259]Небезынтересно, что тогда же в Берлине распространился слух, будто Райк… «расстрелян в Москве» и «погиб совершенно без вины, пав жертвой гнусного спекулянтства», что произвело, мол, в торгпредстве «самое удручающее впечатление». Ведь «покойный», замечала эмигрантская газета, «при всей заносчивости своего характера и при всем желании разыгрывать коммуниста, для чего и пытался вести дружбу с начальством в лице небезызвестного тов. Аллилуева, шурина самого Сталина, был все же хорошим товарищем».[2260]

В записке, адресованной Сталину, Кагановичу и Постышеву, ответственный секретарь БЗЯ Перчик удрученно докладывал:

За последние недели мы имеем тяжелые случаи невозвращенчества коммунистов: Леких — с подпольным стажем, уполномоченный Наркомвнешторга по Бельгии; Райк — старший инженер Цветметимпорта, б. рабочий, инженер советской выучки, член партии с 1917 г.; Железняк — коммунист с 1918 г„директор финансового управления в Париже; Косов — экономист, с женой-коммунисткой, окончил два факультета уже при советской власти; Астапов — член партии с 1925 г… Новое и угрожающее в невозвращенчестве последних месяцев — это то, что очень высок процент партийцев, и особенно то, что эти партийцы с немалым партийным стажем.[2261]Впрочем, несмотря на все старания Беседовского объединить «политических» невозвращенцев, организованная им группа «Борьба» расползалась, что называется, по швам. Еще осенью 1930 г. Беседовский сетовал, что изгнанный из СССР бывший «вождь мирового пролетариата» Троцкий, оставшись в одиночестве, «пускает теперь все чары своих талантов, чтобы переманить в свои ряды нескольких невозвращенцев», и ему даже удалось «присоединить» некоторых из них — «наиболее неустойчивых, выдвинувших истасканный лозунг Учредительного Собрания».[2262]

А уже в февральской, за 1931 г., сдвоенной тетради журнала «Борьба» (№ 13–14) его редакция доводила до всеобщего сведения, что из одноименной группы выбыли: 24 января — Е.В.Думбадзе, 27 января — Н.П.Крюков-Ангарский и С.М.Рафальский («Рафаил»), 3 февраля — А.В.Осокин. «Чуть ли не ежедневно, — отмечал «Руль», — из объединенной группы выбывают лица, игравшие в ней видную роль».[2263] И, как бы в подтверждение этой констатации, в мартовской и тоже сдвоенной тетради «Борьбы» (№ 15–16) появилось сообщение о выходе из группы К.А.Сосенко.

Объясняя свое решение о разрыве с Беседовским, секретарь исполнительного бюро «Борьбы» Крюков-Ангарский и член редколлегии журнала Ра-фальский обратились 28 января с открытым письмом в редакцию «Последних новостей»:

Мы вошли в группу «Борьба», так как считаем правильной декларированную этой организацией идею свержения коммунистической диктатуры и построения будущей демократической государственности на основе признания положительных результатов русской революции в ее целом. В процессе нашей работы в группе мы убедились, что:

1) Официально объявленная программа не принимается всерьез организаторами группы и служит тактическим прикрытием настоящей, весьма путаной и нами до конца не выясненной, программы.

2) Под видом «революционного активизма» проводится полная беспринципность в выборе тактических средств. Фактически это привело к установлению контакта с идеологически враждебными друг с другом политическими организациями и деятелями и к попыткам возобновить нецелесообразные и давно уже осужденные способы свержения коммунистической диктатуры.

3) Группа не является политической организацией в общепринятом смысле. Бесконтрольное руководство всеми делами группы принадлежит ее организаторам, а роль исполнительного бюро сводится к выслушиванию информации по второстепенным вопросам.

4) Все попытки оздоровить жизнь организации были и будут обречены на неудачу, так как созданный организаторами группы с июля 1930 г. руководящий центр свою власть передать бюро не намерен.

Поэтому, оставаясь непримиримыми противниками коммунистической диктатуры и разделяя в основном опубликованную в журнале «Борьба» политическую платформу, мы отказываемся нести ответственность за результаты не вполне нам известной деятельности фактических руководителей группы «Борьба» и выходим из ее состава.[2264]

Кстати, буквально накануне появления данного письма, свидетельствовавшего, по меньшей мере, о явном неблагополучии внутри группы Беседовского, в январском номере его журнала появилась заметка некоего Горева, цель которой состояла, возможно, в попытке исправить негативное впечатление от начавшегося развала «Борьбы». Ссылаясь на «абсолютно верный источник», автор утверждал, будто в Москве готовится очередной судебный фарс — процесс над «третьей эмиграцией», который также фабрикуется по всем правилам «кинопроизводства», то есть со «страшными» обвинениями и «искренними» раскаяниями, и за будущими подсудимыми которого идет, мол, уже самая ожесточенная охота, причем, уверял Горев:

Один из таких граждан, некто О-в[2265], невозвращенец с 1927 г., не являющийся членом группы «Борьба» и не состоящий с нами ни в каком политическом контакте, счел, однако, своим политическим долгом подать в группу «Борьба» крайне интересное письменное заявление. В этом заявлении он подробно рассказывает, как какие-то подозрительные субъекты встретили его в столовой на рю Глясиер и уговорили зайти в советское генеральное консульство, которое должно было в свое время передать ему 500 франков, якобы полученных от его жены из России. В консульстве О-ву была устроена парадная встреча. Помимо вице-консула Сперанского и генерального консула Кузьмина при этой встрече присутствовал советник посольства Ильин-Женевский.

Собравшееся начальство обратилось к О-ву с увещеванием, уговаривая его возвратиться назад в Советский Союз. Ему заранее обещались не только полная амнистия, но даже обратный прием в партию и получение высокой должности. Но… при одном условии. О-ву было заявлено, что он должен согласиться выступить обвиняемым на процессе «третьей эмиграции», разоблачить

последнюю в целом, а особенно «группу Беседовского», как агентов буржуазии, шпионов разных разведок, авантюристов и пр. На доводы О-ва, что он ничего не может, даже при желании, разоблачить, ибо не состоит членом группы «Борьба» и не имеет понятия о ее деятельности, ему было заявлено, что это не имеет значения: «Материал мы вам сами дадим».[2266]

Насколько соответствовало это правде, сказать трудно, но совершенно очевидно, что парижские чекисты делали максимум возможного для разложения и вербовки невозвращенцев, и, например, уже в конце года в «Последних новостях» появилось такое объявление:

5 декабря состоится собеседование третьих эмигрантов в Париже по вопросу: «Правовое и экономическое положение третьей эмиграции».

Приглашаются следующие лица: инж. Архангельский, Артемьев, Бреслав, Берлин, Былов, Безымянская, Атлас, Войтек, Буртман, Гендлер, Голдштейн, Железняк, Зеленский, Иринин, Крюков-Ангорский, Мясников, Миллер, Ме-жиров, Новитский, Сосенко, Соловьев, Соколовский И., Соколовский С., Трухлый, Файнберг, Фальк, Чельцов.

О месте собрания будет объявлено особо.[2267]

Но Беседовский воспринял это как провокацию чекистов, о чем, по сути, и написал в редакцию «Последних новостей»:

В журнал «Борьба» обращаются с разных сторон с запросом о «клубе третьей эмиграции», анонимно устраивающем какое-то собеседование согласно заметке в хронике, появившейся в Вашей газете от 2 декабря.

Настоящим доводим до сведения всех, кого это интересует, что «Борьба» никакого отношения, ни прямого, ни косвенного, не имеет к этой затее, во главе которой стоят лица, находящие возможным пригласить на свои собеседования таких лиц, как торгпреда Бреслава и главного директора по импорту при торгпредстве Архангельского, до сих пор состоящих на службе сталинского правительства и ничем не проявивших своего намерения перейти в ряды третьей эмиграции.

Примите и проч.

Ответственный редактор «Борьбы» Г.Беседовский.[2268]

Но журнал выходил все реже: если в 1930 г. увидели свет одиннадцать его тетрадок (№ 1-11), то в 1931 г. — всего пять (№ 12, 13–14, 15–16, 17–18, 19–20), а в 1932 г. — лишь одна (№ 21–22). И если до весны журнал Беседовского выходил регулярно, то последние два сдвоенных номера датированы соответственно октябрем 1931 г. и мартом 1932 г.

Из прежних сотрудников журнала остались ему верны, пожалуй, только Ф.П.Другов и Г.А.Соломон, но в «Борьбе» появилось много новых авторов, в том числе беглый чекист Г.С.Агабеков, молодой инженер Н. Г.Губарев[2269], бывший главный директор финансово-коммерческого управления парижского торгпредства С.М.Железняк, писатель А.П.Каменский, едва не расстрелянный в СССР по обвинению в терроризме немецкий филолог Карл Киндерман[2270] (главы из его книги «Два года в московском мертвом доме» печатались в «Возрождении»), легендарный «батька» Н.И.Махно[2271], профессор политической социологии (и одноклассник первого главы ВЧК) В.Н.Сперанский[2272], а также А.Волгин[2273], М.М.Володин[2274] и Горев[2275]. Как и прежде, в «Борьбе» печатались «декларации» и письма невозвращенцев (Р.Б.Довгалевского, И.П.Самойлова) и перебежчиков (С.Я.Кириллюка[2276], И. П. Парушина[2277], И.Майкова[2278]).

Махно передал в журнал свое «интервью одному из большевиков-оппозиционеров»[2279], который, мол, «усердно» выпытывал, как относится знаменитый анархист к «большевистской деспотии», не решившись, правда, огласить его мнение в «своей газетке».[2280] Редакция «Борьбы» поясняла, что, напротив, «охотно дает на своих столбцах место для статьи Нестора Ивановича Махно, вождя крестьянского движения на Украине»[2281], что, признавался тот, «дало мне некоторое удовлетворение»[2282].

В своем «интервью» Махно доказывал, что у «советской власти» нет будущего, ибо настоящее ее, выразившееся в «мерзостном двуличии и наглом преступлении», столь неблагоприятно «для жизни миллионов тружеников, что из-за него можно ожидать чуть не каждый год новых народных кровавых восстаний и революции», ибо при установившемся режиме жить «свободно» могут только члены ВКП(б) и ее наемные защитники. Поэтому, резюмировал Махно:

Безумие теперешней советской власти и партии коммунистов-большевиков должно быть устранено с пути революционной страны так, чтобы оно больше не смогло мешать угнетенным труженикам объединиться и положить начало своей жизни, во всех ее областях, на основах солидарности, свободы и равенства мнений всех и каждого, заинтересованного своим, как и других, подлинным освобождением. Эта проблема — общереволюционная. О ней должны, по-моему, активно заботиться и здесь — в эмиграции — и там — внутри СССР — все революционеры, все, решительно все, сознательные и революционно-настроенные пролетарии и интеллигенция; и я сказал бы, что и все искренние невозвращенцы и оппозиционеры, которые сделались невозвращенцами и оппозиционерами… по революционно-идейным соображениям.[2283]

Впрочем, сотрудничество Махно в «Борьбе» вызвало осуждение со стороны его бывшего секретаря, автора книги «История махновского движения», П.А.Аршинова, который, уже склоняясь к примирению со сталинским режимом, был категорически против заигрывания с «предателем» Беседовским. Но редколлегия анархистского журнала «Дело труда» и «Прогрессивный клуб города Чикаго», «вполне солидаризируясь с резким порицанием Махно за его участие в “Борьбе”», все-таки не сочли возможным публикацию отповеди Аршинова, ибо он «не столько порицал Махно, сколько защищал Компартию СССР от разоблачений Беседовского».[2284]

Отвечая на критику в свой адрес в анархистском журнале «Пробуждение», Махно указывал, что революционеры почти всех стран относятся к Беседовскому как к изменнику и даже провокатору. Но, принимая знакомство с «вождем» невозвращенцев в августе 1931 г., он, Махно, смотрел на него «как на человека, порвавшего всякие связи с лицетворителями теперешнего специфически изменнического большевизма». Хотя разоблачения дипломата «местами имеют мерзостный характер», я, пояснял Махно, «смотрел и смотрю на это как на плоть и кровь марксо-ленинской школы лжи, измены и предательства, которую Беседовский, после своего перекочев<ыв>ания от социалистов-революционеров к большевикам, проходил целых десять лет, изучая и практикуя ее методологию»:

Марксо-ленинская школа воспитывает питомцев лжи, измены и предательства в отношении всех, без разбора, ее противников и врагов. Беседовский — один из питомцев этой школы. И, пока он верил в правоту этой школы, он был ревностным исполнителем всех требований, вытекающих из нее. А как только потерял эту веру, он разошелся с ней, при том разошелся ненормально по вине самих большевиков. Отсюда именно исходит тот источник и характер благодарности, которой Беседовский отблагодарил большевиков.

Это, конечно, не означает, что я лично это оправдываю или что так должно поступать всегда и всем людям революционного мира. Это означает лишь то, что Беседовский, поскольку он — Беседовский, а не кто другой, заплатил большевикам тем, чему они его учили…

От подобного характера действий — в отношении официального большевизма и его лицетворителей: Сталина и его лакеев, — которыми Беседовский сопроводил свой разрыв с ними, не так уж далеко ушел и Л.Троцкий и многие другие бывшие вершители судеб Русской Революции, которых постигла та или иная неудача в их лавировании на пути сталинского политического курса. И эту их линию поведения выровняет только история…

На нашей же обязанности лежит то, чтобы ясно отдать себе отчет в том, что марксо-ленинская школа выпустила этого сорта воспитанников слишком много, что все эти люди и в одиночку и целыми группами существуют и физически и политически и что, наконец, хотим ли мы или не хотим, но они займут тоже свое место во всероссийских будущих революционных делах и битвах за них.[2285]

Махно подчеркивал, что благодаря знакомству с Беседовским получил «возможность узнать все его окружение и понаблюдать за ним», вследствие чего понимает теперь «внутреннее существо этой группировки» и может судить о том, «во имя чего эта группировка составилась и существует и чем в действительности занимается она — революционными ли делами и на пользу российских тружеников или контрреволюционными и в пользу иностранной буржуазии, как это “злые” языки говорят».[2286]

Но Махно так и не поделился с читателями, чем «в действительности» занимается группа Беседовского, которой все чаще инкриминировали «самозванство», и, например, «Руль» писал:

До сих пор о какой-либо связи правой оппозиции, возглавляемой Рыковым, Бухариным, Томским, Сырцовым и др., с группой «Борьба» сведений не имеется, и методы этой группы совершенно отличны от борьбы, которая ведется внутри России. Но, если бы такая связь и существовала, было бы по меньшей мере странно ее афиширование за границей, так как оно давало бы ГПУ новое оружие против Рыкова и его друзей. Легко можно было бы допустить, что кремлевские провокаторы сами примут меры, чтобы пустить в обращение слухи о связи правой оппозиции с невозвращенцами, и группа «Борьба», среди которой теперь имеется так много лиц, бывших вчера на службе ГПУ, следовало бы в данном отношении проявлять особую щепетильность и сдержанность.[2287]Тем не менее в июне 1931 г., в поисках финансовых средств для продолжения издания своего журнала, Беседовский предпринял «гастрольное турне» в Берлин. Поездку туда, для выступления перед немецкой аудиторией с докладом на тему: «Ревизия большевизма. Россия завтрашнего дня», организовал «общеимперский» уполномоченный группы «Борьба» в Германии некто «Б.», более известный под псевдонимом «А.А.Волгин», о котором «Возрождение» писало:

Этот Б.-В<олгин> несколько лет тому назад работал в политической полиции… Он выдавал себя за представителя офицерской организации в Будапеште (врангелевца) и хлопотал в германском промышленном союзе о выдаче субсидии на революционные цели. Рассказывал о своих больших связях в советской России, об отправке туда литературы. Промышленники, прежде чем дать деньги, навели о Б. справки, которые оказались неудовлетворительными, и в субсидии отказали. Тогда он кинулся в другую германскую политическую организацию «Рейхсбаннер»[2288], и там ему удалось получить довольно большую сумму.

Как только Беседовский появился на горизонте, Б. перекинулся к нему и на сей раз стал хлопотать о субсидии у немецкой демократической партии…[2289]В числе желавших послушать Беседовского в «Демократическом клубе» оказалось немало берлинских профессоров, директор крупного банка, видный прусский чиновник и депутат рейхстага, обратившийся к публике со вступительным словом. Выступивший следом Волгин отрекомендовал Беседовского как человека, который вследствие своего партийно-служебного прошлого хорошо осведомлен о положении в СССР, а возглавляемую им политическую группу «Борьба» — как представляющую-де за границей всю антисталинскую оппозицию и располагающую доверенными лицами чуть ли не во всех европейских странах. Через ее информационные каналы, говорил Волгин, проходят сведения, которые будут особенно полезны для противодействия Компартии Германии, и потому необходимо оказать группе финансовое содействие.

Но, плохо зная немецкий язык и читая доклад с листа, Беседовский не смог блеснуть присущим ему красноречием и, как замечала одна из газет, не произвел впечатление политического вождя, «вдумчивого и ясно знающего свои цели». Оратор убеждал публику в неминуемой победе над сталинизмом в ходе грядущей «третьей революции», свершающейся в интересах крестьянства. Самоуверенно говоря о будущей российской власти — «мы», он уверял, будто все антисталинские элементы внутри СССР идут рука об руку с группой «Борьба», но ее якобы многочисленные сторонники, которые могут и готовы низложить диктатуру, не уверены пока в успехе своего выступления, ибо чекистский аппарат просто «гениален». Все свои надежды Беседовский возлагал на «новый Кронштадт»! Но, как свидетельствовал корреспондент «Сегодня» Н.М.Волковыский, публика расходилась с диспута явно неудовлетворенной: «Среди громко обменивающихся впечатлениями не слышно было ни одного голоса, который бы утверждал, что именно в Германии можно найти деньги для поддержки группы Беседовского, хотя и в интересах преодоления германской компартии».[2290]

Доклад невозвращенца перед эмигрантской аудиторией оказался гораздо ярче, и Беседовский, выступая без всякого конспекта, показал себя, как отмечал Волковыский, «большим мастером ораторской архитектоники, чрезвычайно опытным и, так сказать, натасканным», с очень совершенной техникой владения речью, образностью и отчетливостью ее построения, находчивостью в ответах на реплики и записки из зала. Вновь именуя свою группу «революционным крылом правой оппозиции», Беседовский «очень осторожно» говорил о своих единомышленниках в СССР, которых видел, по его словам, «в законспирированных маленьких кружках, активистских, признающих даже террор против центральных представителей диктатуры». Он вновь доказывал, что в условиях сталинской действительности всякая пропаганда среди населения почти немыслима, из-за чего противовесом «коммунистической религии» может быть только идея «советской демократии».[2291]

Увы, несмотря на успех второго доклада, Беседовский вернулся в Париж без денег, после чего неунывающий Волгин переключился на «обработку» берлинской католической организации, которую почти убедил в необходимости оказать «Борьбе» финансовую поддержку. Но этому помешал бывший член группы Думбадзе, представивший «контрмеморандум», в котором доказывал, что деньги, собираемые Волгиным, тратятся им на свои личные надобности, а сама «Борьба» есть частное дело Беседовского. «Такие типы, — негодовало «Возрождение», — как Б.-В<олгин>, превративший дело борьбы с большевизмом в ловкое предприятие, компрометируют русскую эмиграцию в Германии. Немцы, как известно, плохо разбираются в людях и не понимают, что немец Б., живший в колонии вблизи Саратова и мальчиком приехавший в Берлин, ничего общего с русской антибольшевистской эмиграцией не имеет…»[2292]

Уже осенью, утверждая, что обсуждается вопрос о создании общего союза, охватывающего «все политические толки» и главные страны рассеяния «третьей эмиграции», с целью «юридической защиты и легализации новых, все прибывающих, невозвращенцев и первоначальной материальной помощи им и их семьям», берлинский корреспондент «Последних новостей» сообщал: Передают, что финансовой стороной союза заинтересовался видный невозвращенец, проживающий в Англии. Кроме того, для создания кассы взаимопомощи предполагается устройство грандиозного бала-концерта, в котором, помимо первоклассных немецких сил, выступят и те русские артисты, которые до сих пор опасались сближения с русской эмиграцией. Параллельно намечается ряд докладов о положении России, главным образом — для иностранцев.[2293]

Берлинский полпред Хинчук даже обратился в МИД с официальной нотой, в которой указывал, что за последние два года в Германии нашли приют 84 гражданина СССР, уволенных со службы ввиду их отказа исполнить распоряжение своего правительства о возвращении на родину. Но, несмотря на истечение разрешенного указанным лицам срока пребывания в Германии, полицейские власти продлили им визы, хотя «изменники» ведут «организованную пропаганду против советской власти, вредно влияя на дисциплину остальных служащих торгпредства и других советских учреждений».[2294]

Среди берлинских невозвращенцев, заявлял Хинчук, есть лица, занимавшие ответственные должности и имевшие доступ к государственным тайнам, которые теперь ими разглашаются. Более того, они сорганизовались «в нелегальный союз, объединившись с парижскими и лондонскими невозвращенцами», и занимаются продажей антибольшевистским организациям всяких материалов и «документов», «присвоенных ими во время пребывания на службе, а большей частью ими сфабрикованных». Тем самым невозвращенцы вызывают усиление антисоветской пропаганды в эмигрантских кругах, с которыми поддерживают живую связь, и «ведут вредную работу на территории Германии не только против Советского Союза, но и против дружественных отношений, крепко установившихся между двумя странами».

Советское правительство, подытоживал Хинчук, требует, чтобы «преступной» деятельности невозвращенцев был положен конец, для чего необходимо, во-первых, не продлевать разрешения на жительство в Германии в отношении всех советских граждан, отказавшихся вернуться в СССР; во-вторых, установить порядок, в силу которого такое продление будет удовлетворяться только с разрешения консульских учреждений СССР; в-третьих, прекратить обмен советских паспортов на «нансеновские» (временные удостоверения личности, введенные Лигой Наций для апатридов, то есть лиц без гражданства, и беженцев), что практикуется на территории Пруссии.

Но, отвечая на ноту полпреда, МИД заявил, что вопрос о пребывании иностранцев в пределах страны находится в компетенции министра внутренних дел, в данном случае — прусского, согласно распоряжению которого срок пребывания всех невозвращенцев в Германии продлен до 1 марта 1932 г., и до указанной даты они должны позаботиться о новых паспортах. Впрочем, потерпев фиаско по дипломатической линии, Москва нашла способ отомстить «изменникам», и корреспондент «Последних новостей» сообщал из Берлина:

Среди лиц, имеющих советские паспорта, — невозвращенцев и высланных — большое волнение вызвали новые правила продления паспортов. До последнего времени продление паспортов с лит<ерой> Б, предназначенных для лиц, имеющих советские паспорта, но лишенных права въезда в советскую Россию, обычно делалось местным советским консульством беспрепятственно сроком на год. С недавних пор срок продления был уменьшен до полугода, а в последнее время в отдельных случаях паспорта были продлены лишь на один месяц. По словам советских чиновников, это распоряжение, равносильное систематическому полицейскому контролю, получено в срочном порядке из Москвы.[2295]Тогда же, постановлением Президиума ЦИК СССР от 20 февраля 1932 г., за «контрреволюционную деятельность» были лишены советского гражданства 37 человек, в том числе вчерашний член Политбюро Л. Д.Троцкий и его политические оппоненты — анархо-синдикалист В.М.Волин, меньшевики Р.А.Абрамович, Ф.И.Дан, Б.И.Николаевский, А.Н.Потресов и ряд других, включая членов их семей, вынужденно оказавшихся за границей на положении изгнанников, но сохранивших советские паспорта.[2296]

Но еще недавно относительно интенсивный и непрерывно пополнявший ряды «третьей эмиграции» поток невозвращенцев превращался во все более сужающий ручеек, грозивший окончательно пересохнуть. Уже в 1932 г., по официальным данным Наркомата внешней торговли СССР, были зарегистрированы лишь 11 невозвращенцев, трое из которых являлись партийцами[2297]. Правда, сократился и штат советских загранучреждений, и, например, в парижском торгпредстве, по данным на 1 октября 1932 г., числилось всего 106 постоянных сотрудников, из которых гражданами СССР являлись только 61 человек — 54 «земляка» и 7 беспартийных жен. Причем из названного числа советских граждан 31 человек служили за границей с ноября 1931 г., то есть со времени прибытия в Париж нового торгпреда М.Г.Гуревича. Из остальных 30 сотрудников только 1 трудился в торгпредстве с 1929 г.; еще 19 были приняты на работу в 1930 г., а 10 — до ноября 1931 г.[2298]

Столь резкое сокращение численности аппарата загранучреждений и жесткий идеологический отбор их персонала сделали свое дело, и редкие невозвращенцы, которые все же, время от времени, появлялись на горизонте, представляли собой малозначительные фигуры. В Париже, например, таковым оказался главный бухгалтер общества «Франссовфрахт» Григорий Николаевич Болонкин. Происходивший из зажиточной крестьянской семьи, он родился в 1898 г. в одной из деревень Рыбинского уезда Ярославской губернии и, мобилизованный в армию, в составе русского экспедиционного корпуса попал в 1917 г. во Францию и оттуда — на Балканы. Отказавшись воевать против большевиков, Болонкин содержался в концентрационных лагерях в Алжире и Тунисе, а, вернувшись в 1920 г. на родину, поселился в Одессе, где в 1926 г. вступил в партию. Позже Болонкин работал помощником редактора газеты «Советская Сибирь» в Новониколаевске, но в 1930 г. снова объявился в Одессе и, окончив 6-месячные бухгалтерские курсы, уже с ноября 1931 г. служил главным бухгалтером «Франссовфрахта». Правда, всего за два месяца до поездки в Париж он вступил в брак с некой гражданкой Гаузбрант, первым мужем которой был офицер-белоэмигрант, и ее, конечно, не выпустили за границу.  [2299]

Летом 1932 г. Болонкин засобирался в отпуск и даже забронировал себе место в санатории в Кисловодске, намереваясь выхлопотать в Москве разрешение на выезд жены в Париж. Но, выступая 29 июля на партсобрании экспортного управления торгпредства, председатель комиссии по обследованию работы «Франссовфрахта» обвинил Болонкина в осуществлении преждевременных расчетов по транспортным и складским операциям, что привело, мол, к большим убыткам, а заместитель торгпреда И.О.Гольденберг пригрозил, что бухгалтер, который «недостаточно серьезно относится к исполнению своих обязанностей», пойдет под суд.[2300] Поскольку все речи сводились к предложению «крепко наказать Болонкина», это привело бухгалтера в «очень нервное состояние», в котором он пребывал до принятия в августе решения об откомандировании его в Москву. На последнем настаивали и представители «соседей» в Париже, говорившие, что не доверяют Болонкину: он «не покупал и не читал “Правду” и “Большевик”», но «зато аккуратно покупал и читал “Последние новости”, сразу купил себе автомобиль, питался за обедом только одним супом за 15–20 золотых копеек», то есть проявил себя «невыдержанным в земляческом отношении».[2301]

Получив 15 августа приказ об откомандировании в Москву, рассказывал Болонкин, «я, конечно, ничего не сказал, сдал все дела, получил расписку, а затем — до свидания. Как-нибудь здесь проживу. Гнить в Нарыме или на Мурмане неохота. А тут, надеюсь, французы не выгонят…» 22 августа Болонкин объявил, что в СССР не поедет, а три дня спустя его «разоблачения» появились на страницах «Последних новостей».[2302] Исключенный ячейкой из партии 25 августа, Болонкин возбудил судебный иск против «Франссовфрахта», требуя «возврата ему 25 % отчислений в советской валюте», о чем просил дать письменный ответ на адрес… Беседовского.[2303] Неудивительно, что 20 сентября 1932 г. комиссия ЦКК (С.И.Назаров, В.П.Грузель, Б.О.Магидов) вынесла постановление об исключении Болонкина из рядов ВКП(б) «как невозвращенца и предателя рабочего класса»[2304]. А расследовавший дело А.П.Шаурин предложил «обязать земляческую организацию зорко следить за проявлением элементов разложения среди совработников парижского торгпредства и подконтрольных организаций, принимая своевременные и настойчивые мероприятия по откомандированию ненадежных…»[2305]

В Германии, одновременно с Болонкиным и с той же формулировкой, был исключен из партии еще один невозвращенец — служащий кооперативного «Сельхозсоюза» при берлинском торгпредстве Наум Савельевич Шахновский. Родившийся в 1878 г., он эмигрировал в 1913 г. в США, где в 1919 г. вступил в большевистскую партию. Вернувшись на родину только в 1921 г., Шахновский служил в продовольственном комитете и районной кооперации в Ромнах и, командированный в 1929 г. в Германию, занимал скромную должность «сортировщика яиц».[2306]

Другой партийный отступник, бухгалтер Гамбургского отделения торгпредства Оскар Викторович Штарк, родился в 1895 г. в Одессе и, окончив реальное училище, трудился конторщиком и счетоводом в частных фирмах в Вене, где жил у сестры во время первой мировой войны[2307]. После возвращения в 1919 г. на родину Штарк работал бухгалтером в Челябинском губисполкоме и, вступив в 1920 г. в РКП(б), служил в Красной Армии, одно время — даже в Регистрационном управлении Полевого штаба РВСР. После демобилизации он заведовал финансовой частью Самаркандского обкома и Одесского губкома партии, Вознесенским уездным финотделом, был заместителем заведующего окружным финотделом в Одессе, с 1925 г. руководил финансовой частью Внешторгбанка в Киеве, а в 1927 г. работал там же в акционерном обществе «Тепло и сила».

Направленный в феврале 1928 г. за границу, Штарк состоял бухгалтером в торгпредстве СССР в Норвегии, откуда в феврале 1930 г. был переведен в Германию. Сначала он служил в Гамбурге по линии отдела разноэкспорта, потом — в финансовом управлении в Берлине в должности старшего бухгалтера, а с февраля 1932 г. — снова в Гамбурге в представительстве объединения «Плодоэкспорт». Но еще в декабре 1931 г. ОГПУ предупредило торгпредство, что «Штарк не внушает доверия и его необходимо откомандировать в Союз».[2308]  Хотя Штарку организовали служебную командировку в Москву, имея в виду, что назад его уже не выпустят, из-за неотложной бухгалтерской работы он был задержан в Гамбурге.

Но в конце февраля 1932 г. секретарь «малого правления» финансового управления доложил «старосте большого правления земляческой организации в Германии», что Штарк вызывает «подозрения своей пассивностью в землячестве, нехорошей критикой (злой) наших недостатков, замкнутостью, отсутствием знакомых среди командированных, отказом от нагрузки по земляческой линии». Хотя в марте предполагалась отправка его в Москву под предлогом участия в совещании счетных работников, из-за затянувшихся переговоров с «Плодоэкспортом» Штарка откомандировали в СССР только 15 августа.

Но еще раньше бухгалтера подвергли остракизму: запретили участие в партсобраниях, установили негласный контроль за его перепиской, в ходе приема дел пугали карами за невозвращенчество, а «в узком кругу руководящих земляков договаривались об отправке Штарка в Союз на советском пароходе». В конце концов, 28 сентября, бухгалтер заявил начальству, что, «так как ему не доверяли, за ним шпионили, в нем видели будущего невозвращенца, — он отказывается ехать в Союз и просит не беспокоить его, ибо никакие доводы не заставят его переменить свое решение». Поэтому уже 5 декабря комиссия ЦКК (И.И.Коротков, П.Ф.Сахарова, С.И.Назаров) исключила Штарка из партии «как предателя рабочего класса», передав его дело в Верховный суд СССР.[2309]

Несколько особняком от других невозвращенцев благодаря своему германскому подданству стоит Генрих Адольфович Шлецер (Шлессер). Родившийся в 1888 г., он окончил вечернюю ремесленную школу, после чего столярничал в Варшаве, где еще в 1906 г. вступил в ряды Социал-демократии Королевства Польского и Литвы. В 1909–1911 гг. Шлецер жил в Париже, а, вернувшись в Варшаву, в начале мировой войны был интернирован. До 1919 г. он жил в Оренбурге, потом — снова в Варшаве и, как член компартии Польши, с 1926 г. служил курьером охраны в советском полпредстве. Там 2 сентября 1927 г. на Шлецера якобы напал белоэмигрант-монархист И.И.Трайкович, который, требуя допустить его к поверенному в делах СССР, «начал скандалить и бросился с финским ножом на курьера, нанеся ему рану в лицо», но «был убит несколькими выстрелами, произведенными другим курьером».[2310] Отправленный на лечение в Москву и переведенный в ряды ВКП(б), Шлецер был зачислен в резерв НКИД, но в 1928 г., по собственному желанию, уехал в Германию. Заведуя там «советским пансионом», он был уволен со службы в начале 1932 г., но от поездки в СССР отказался. Решением комиссии ЦКК (С.И.Назаров, М.И.Ульянова, В.П.Грузель), от 20 февраля 1933 г., Шлецер был исключен из партии «как предатель рабочего класса (невозвращенец)».[2311]

Поскольку рост численности невозвращенцев удалось остановить, а их политическая деятельность сходила на нет, они всё меньше волновали кремлевскую верхушку, и на заседаниях высших партийных органов в 1932 г. данная тема поднималась лишь однажды. Заслушав 3 ноября вопрос «О невозвращенцах по линии Наркомпроса, посланных в заграничные командировки» (докладчики — Н.И.Ежов, А.С.Бубнов, А.Х.Артузов), Секретариат ЦК постановил: «Вопрос передать в ЦКК для привлечения к ответственности товарищей, рекомендовавших невозвращенцев для поездки за границу».[2312]

В приложенных к постановлению выписках из протоколов ЦКК речь шла о трех «провинившихся», первым из которых оказался заместитель заведующего сектором искусства Наркомата просвещения РСФСР, член РСДРП с 1906 г. и ВКП(б) с 1920 г., П.И.Новицкий. Еще в 1928 г., являясь ректором Высшего художественно-технического института, он дал рекомендацию профессору Р.Р.Фальку, выпущенному во Францию в 6-месячную творческую командировку. Несмотря на продление ее до марта 1932 г., на требование о возвращении художник ответил, что, во-первых, «не имеет на это средств», а, во-вторых, «пребывание его в СССР будет абсолютно непродуктивным»[2313], но в…1937 г. все-таки приехал.

ЦКК привлекла также к ответственности двух старых большевиков — председателя «Общества друзей музеев революции» Л.Н.Сталь и члена коллегии Наркомата легкой промышленности СССР Я.С.Ганецкого. В марте 1930 г. Сталь дала рекомендацию заслуженному педагогу, автору первых советских букварей, Ольге Владимировне Берви-Кайдановой для поездки сроком на полгода к дочери в Канаду, куда в мае персональная пенсионерка и уехала, а в ответ на предложение вернуться в Москву тоже сослалась на отсутствие денег на обратную дорогу. В свою очередь Ганецкий, являясь еще членом коллегии Наркомторга СССР, в апреле 1929 г. ходатайствовал о выдаче загранпаспорта художнику Николаю Владимировичу Синезубову, командированному «за личный счет для усовершенствования в Берлин и Париж сроком на 6 месяцев»[2314], растянувшихся почти на…два десятилетия.

Впрочем, поскольку, как уже говорилось, вопрос потерял свою остроту, ЦКК лишь слегка пожурила Новицкого, решив 16 февраля 1933 г. поставить ему «на вид» за «дачу рекомендации для поездки за границу Фалька, который обманул доверие советского государства, и за непринятие каких бы то ни было мер в целях предупреждения невозвращения Фалька в Союз».[2315]Позже, 2 марта, ЦКК постановила: «Указать т. Сталь на неправильную дачу рекомендации и ходатайства на выезд за границу гр. Кайдановой-Верви»[2316]. И лишь 28 июня аналогичное решение было принято в отношении Ганецкого, которому также указали «на недопустимость неосмотрительного ходатайства о разрешении выезда за границу гр-на Синезубова, оказавшегося впоследствии невозвращенцем».[2317]

Еще раньше, 2 августа 1932 г., ЦКК рассмотрела дело бывшей заведующей художественно-промышленным отделом берлинского торгпредства, в прошлом — примы Московского художественного театра и гражданской жены М.Горького, члена ВКП(б) с 1904 г. М.Ф.Андреевой, которая обвинялась в том, что в 1930 г. рекомендовала некую «гр. Ратину Э. для работы по антикварной части как честную и вполне корректную советскую работницу». Но, когда в апреле 1932 г. торгпредство предложило ей выехать в СССР, та отказалась, что, по объяснению Андреевой, работавшей уже директором Московского дома ученых, стало для нее «очень неожиданным и тяжелым ударом». Проявив снисходительность к старой большевичке, ЦКК постановила: «Указать т. Андреевой на ее неправильный поступок — дачу рекомендации на заграничную работу беспартийной Ратиной, которую она мало знала и которая впоследствии стала невозвращенкой».[2318]

В числе беспартийных невозвращенцев оказались также сотрудники торгпредства СССР в Италии — некие Блиндерман, Мосенов и Сломницкий.[2319]Служивший с января 1929 г. в Милане как специалист по торговле шелком, но уволенный без предупреждения и соответствующей компенсации в январе 1932 г., Генрих Сломницкий уже в июле подал иск в трудовую магистратуру Миланского суда, требуя, чтобы торгпредство выплатило ему 1 012 долларов в качестве вознаграждения за выслугу лет, недополученную зарплату и неиспользованный отпуск. Хотя магистратура отклонила иск Сломницкого, указав, что итальянское законодательство не может применяться к трудовым отношениям между советским торгпредством и его служащими, невозвращенец обжаловал это решение. Но, хотя судебная палата удовлетворила апелляционную жалобу, признав дело подсудным итальянской юрисдикции, торгпредство обратилось в кассационный суд, который, отменив 17 февраля 1933 г. предыдущее решение в пользу Сломницкого, отослал его дело в трудовую магистратуру на новое рассмотрение...[2320]

Еще одним беспартийным невозвращенцем стал крупный банковский чиновник П.С.Янишевский, служивший в Госбанке как до революции, так и при большевиках. Командированный в Харбин для ревизии «Дальбанка», Янишевский, очутившись в Китае, отказался от возложенной на него миссии, вернул советскому консулу «свою доверенность и аккредитив на 500 долларов» и через Шанхай отправился в Голландию, а оттуда — в Берлин.[2321] В эмигрантской прессе сообщалось, что известное немецкое издательство приобрело права на мемуары невозвращенца — «На службе у советского Госбанка». Хотя книга так и не вышла в свет, в своих публичных выступлениях Янишевский поведал о плачевном финансовом положении СССР и разоблачил большевиков как «фальшивомонетчиков», печатающих-де иностранные банкноты.[2322]

Развивая свою излюбленную тему относительно того, что «неустойчивый и зыбкий режим февраля был, по существу, наибольшим приближением к началам свободы и справедливости» (хотя и «нежизненным, ибо к последовательной демократии не мог перейти сразу народ, веками воспитанный во тьме и неволе»!), в то время как большевистский октябрь — «это бесспорно худший из режимов», «Дни» Керенского предлагали «сравнить тех, кто — и сколько — бежали к октябрю, с теми, кто — и сколько — стали убегать от октября»: «Туда» доступ был почти совершенно открыт для званых и незваных - «особенно из иностранных». Сюда же могли уйти только в порядке риска жизнью, путем прямого бегства, или использовав случайную командировку. Среди возвращенцев оказался, едва ли не единственный заслуженный общественный деятель, Пешехонов. Среди невозвращенцев таких деятелей — десятки. И нисколько не переоценивая цивических добродетелей какого-нибудь Агабекова или Дмитриевского, можно в их отходе от большевиков видеть показательный симптом общего положения октября. Если и такие стали убегать, если и им есть, что терять, если октябрь, подобно Сатурну, стал пожирать собственных детей, Троцких и Агабековых, может быть, и конец октября и возврат к тому вечному и неотменимому, что заключал в себе февраль, к свободе и праву, не так уже далек...[2323]

Но и «возвращенцы» порой «убегали от октября», и, объясняя сей феномен на очередном собрании «Дней» 24 февраля 1932 г., с докладом «Идеологический фронт» выступил Александр Иосифович Гидони — известный художественный критик, искусствовед, киносценарист, драматург и беллетрист: еще недавно «бежавший к октябрю», он, пожив в СССР, тоже выбрал невозвращенчество!

Родившийся в 1885 г. в Ковно, в молодости — социал-демократ, Гидони окончил в 1910 г. юридический факультет Петербургского университета и служил помощником присяжного поверенного. Один из основателей литературного «Кружка молодых», сотрудничавший в таких изданиях, как «Аполлон», «Новый журнал для всех», «Театр и искусство», Гидони был автором брошюр о Н.Рерихе и О.Родене, ряда пьес («В мансардах», «Свободный мыслитель», «Любовь под маской») и, как член комитета Общества изящных искусств при Лиге образования, по поручению Всероссийского съезда художников, подготовил законопроект об охране памятников старины и произведений искусства, принятый 4-й Государственной думой.

Вступив в 1917 г. в возглавляемую Г.В.Плехановым «революционнооборонческую» группу «Единство», Гидони исполнял поручения Временного правительства в Поволжье, избирался гласным городских дум в Саратове, Самаре и Сызрани, а после большевистского переворота, занимаясь преподаванием в Петрограде и Баку, вместе с братом-художником и другими единомышленниками учредил «Общество по изучению западной культуры». В августе 1921 г. Гидони вернулся в Литву, где, практикуя в качестве присяжного поверенного, редактировал в 1922 г. еженедельное издание «Понедельник» и принимал «ближайшее участие» в газете «День». Позже, отправившись в США, он читал лекции по истории русского искусства в Чикаго, откуда, перебравшись в 1924 г. в Берлин, издал свою повесть «Осел в богатстве: Рассказ 1950 года», написанную в жанре фантастической сатиры. Потом — лекции в Риге, возвращение в Каунас, а оттуда в 1926 г. — в Москву, где, работая ответственным секретарем редакции журнала «Современный театр», Гидони написал брошюру об американской кинозвезде Алисе Терри[2324] и сценарий художественного фильма «Обреченные. (Русские во Франции)», вышедшего на экраны уже после его отъезда из СССР.

Но, получив командировку в Берлин[2325], Гидони стал невозвращенцем и, объясняя на собрании «Дней», почему «покинул Советский Союз в самом конце 1929 года», сетовал, что господствующая там идеология — это «маска», которую носить «мучительно и неприятно». Ведь любого посетителя редакции, с которым обсуждаешь его заметку или сценарий, невольно подозреваешь в стремлении поймать тебя на «идеологической погрешности», из-за чего, и сам того не замечая, скатываешься до состояния какой-то «перманентной злобности», прикрытой все той же «обязательной маской советского лицемерия». И далее Гидони признавался:

Лично я, смею уверить вас, очень долго гнал от себя такие настроения, но к концу второго года пребывания в Советском Союзе подпал под их власть. Я почувствовал безнадежность всех своих усилий работать лояльно и производительно. Ощущение тупика охватило меня. Не берусь никого винить. Может быть, для производительной работы в Советском Союзе нужны люди какой-то особенной закваски. Но я свидетельствую, что рано или поздно эти настроения охватывают подавляющее большинство, ото дня ко дню число таких людей не уменьшается, а увеличивается. В непрерывном нарастании этого процесса и заключается трагедия советской действительности. Наружно все прикрыто маской, которую поутру каждый советский работник также надевает на лицо, как галстук на шею. Но внутри, под этой маской, — все другое. Там — ощущение безнадежного усталого недоверия ко всем идеологическим построениям и формулам, употребляемым в быту, как разменная обязательная монета, без всякого внимания к ее сущности. И злоба, и раздражение, и упорное недоверие, и, может быть, стыд за то, что сказать всего этого вслух нельзя, и даже настороженная зависть к тем, кто решился сказать.[2326]

Невозвращенцы были как раз те, «кто решился сказать», и в воззвании группы «Борьба», от 1 марта 1932 г., говорилось:

Рабочие, крестьяне, члены партии! Сталинская диктатура сбрасывает свою маску перед лицом грозных событий. На Дальнем Востоке она почти открыто, с циничной развязностью, подает руку японской военщине, уже проглотившей Маньчжурию и собирающейся проглотить Владивосток, Хабаровск и Читу. В Германии банда развращенных подачками сталинских чиновников выступает против интересов немецкого пролетариата, за фашистскую диктатуру Гитлера, преступно толкая немецкие трудовые массы в пропасть истребления и голода.

Всюду, где в открытом бою силы реакции выступают против демократии, сталинские лакеи становятся в ряды тех, кто разрушает единство трудящихся и готовит победу реакции.

Внутри Советского Союза режим личной диктатуры уже перешел в систему азиатской деспотии Посмотрите вокруг себя! Вы увидите подлых лакеев, восхваляющих «мудрость» и «философскую глубину мысли» диктатора, превратившегося в непогрешимого «учителя», несмотря на то, что он, и только он, виноват в страшных бедствиях, надвигающихся на нашу страну.

Трудящиеся Советского Союза! Силы мировой демократии, ваши друзья и союзники, смотрят на вас с чувством глубокой скорби и опасений за вашу судьбу. Страшный голод уже показывает свою кровавую тень. Миллионам и миллионам из вас уже, быть может, не суждено пережить тяжелый 1932 год, год катастроф и лишений! Быть может…

Но, трудящиеся Советского Союза, вы, чья воля к борьбе за свои интересы еще не надорвана даже диктатурой Сталина, у вас есть еще время отразить беду, спасти себя и Советский Союз! Вы не будете одиноки в последней схватке с вашими угнетателями, лакеями диктатуры. Поднимайтесь! Требуйте восстановления ваших прав!

Свергайте сталинский режим в революционном бою!

Да здравствует трудовая демократия!

Долой диктатуру Сталина!

Да здравствуют свободные советы![2327]

На этом журнал «Борьба» прекратил свое существование, но, хотя его призывы к трудящимся СССР так и не были услышаны, а невозвращенчество явно затухало, публичные выступления Беседовского по-прежнему вызывали живой интерес. Например, 30 марта он говорил «о путях свержения большевистской диктатуры»[2328] в переполненном зале парижского Социального музея на собрании, устроенном «отдельным объединением членов петербургского землячества, интересующихся общественными вопросами». Беседовский, как всегда, уверял публику, будто сталинский режим подходит к критическому рубежу, над коммунистической властью в СССР «висит дамоклов меч», взрыв может произойти в любой момент, а возглавляемая им группа «Борьба» уже внесла и еще внесет свою лепту в дело свержения партийной диктатуры. «Третья эмиграция, — объяснял Беседовский, — пусть она слаба и незначительна, но как она возникла?…» Из зала крикнули: «Воровством»…[2329]

Но подлинные страсти разыгрались 6 апреля в ходе прений, которые начались с выступления некоего «товарища Артурова»: он страстно поносил Беседовского «за измену делу трудового народа», клеймя его «предателем» и «растратчиком», который «на кровные народные деньги завел себе гараж». Потом какая-то молодая экспансивная дама, которая 30 марта непрерывно перебивала Беседовского своими гневными репликами, обвинила его в чекистской провокации, уверяя, будто и через стену полпредства он перелез по приказу ГПУ! Но тон в прениях задавали сторонники «народной монархии» из «Союза младороссов», упрекавшие Беседовского в том, что он, в отличие от Дмитриевского, ни словом не упоминает об усиливающемся-де в СССР русском национализме.[2330]

Резко возражая отстаивавшим «идеи Октября», хотя и критиковавшим приемы большевистской власти, членам группы «Борьба» М.Москвину и Н.Г.Губареву, младоросс А.К.Ляпунов с презрением обозвал «испражнениями Сталина» тех из невозвращенцев, которые «душой еще бродят по коридорам советских учреждений» и «любят кокетливо рассказывать о своих октябрьских приключениях», расходясь со сталинским режимом не в том, что делать, а как делать. Под бурные рукоплескания единомышленников Ляпунов говорил, что история, подобно движущемуся поезду, «оставила позади слюнявых людей Февраля и кровавых людей Октября», и приветствовал «идейно ушедших не только через стену, но и через доктрину», которые, мучительно изжив ее, вроде Дмитриевского, идут и придут к русскому национализму.

Но после того, как к потолку из задних рядов взлетела пачка «большевистских летучек», среди публики, сообщали «Последние новости», «в одну минуту начинается побоище»:

В воздухе мелькают кулаки и палки. Младороссы выволакивают из зала коммунистических агитаторов, которые, как тюфяки, вылетают на улицу; там их подхватывают полицейские. В зале, где осталось немало большевиков, бой продолжается. Впечатление такое, что дерется половина зала. Гигантский дерущийся клубок возится на месте, опрокидываются стулья. Крик стоит невыносимый. Дамы вскакивают на стулья и тянутся руками к председателю. Вопли, рев, ругательства. Два неизвестных человека бьют третьего под шумок в углу зала. Председатель спустился с трибуны и старается разнять дерущихся. В этот момент поперек зала растягивается цепь младороссов, которая оттесняет дерущихся в стороны и очищает поле сражения, на котором валяются разбитые стулья, очки, куски стекла. На трибуне остается один Беседовский, который, не переставая звонит в колокольчик председателя.[2331]

В своем заключительном слове докладчик мягко возражал младороссам, но его утверждение, что революция была «органической реакцией на трехсотлетнее иго» романовской династии, вызвало протестующие крики, свист и улюлюканье. «Выступавшая на собрании молодая женщина, — сообщали «Последние новости», — не удовлетворенная, видимо, своими словесными выпадами против Беседовского, подбегает к нему и ударяет его; младороссы оттаскивают ее в сторону».[2332]

Правда, в одном вопросе Беседовский все-таки сойдется со своими оппонентами, ибо, опять же в отличие от Дмитриевского, будет категорически отвергать иностранное военное вмешательство в русские дела. Например, выступая еще 23 марта на собрании «Дней» в прениях по докладу Керенского «Дальний Восток, большевики и интересы России», Беседовский категорически не соглашался с выводом некоторых эмигрантских кругов о том, что в случае военного столкновения между Японией и СССР надо стать «пораженцами» и идти вместе с японцами. Беседовский полагал, что «такая линия была бы самой глубокой тактической и политической ошибкой», ибо, помимо моральных соображений, «население Дальнего Востока ненавидит японцев и никогда не пойдет за теми, кто бросит лозунг японской интервенции».[2333]

По свидетельству присутствовавшего на собрании «Дней» репортера «Возрождения», слова Беседовского о том, что «всякий, кто свяжет себя с японцами, погубит себя», вызвали невероятный шум в зале и протестующие крики: «Долой его, это провокация. Довольно!»[2334] Но и Керенский считал, что «на пораженчестве, на расчленении своей родины» строить политику «совершенно недопустимо», и русские патриоты «должны быть с Россией, против ее врагов», вне зависимости от существующего там государственного строя. Воля к освобождению должна родиться только изнутри, в самой стране, подчеркивал Керенский, «а, цепляясь за японцев или других любых иностранцев, вы даете только козыри в руки Сталина».[2335]

Уже в мае, отвечая на анкету «Младоросской искры», Беседовский заявил:

Интервенция грозит России возвратом к старому, к самым отвратительным формам реставрации и даже монархической реакции. Интервенция может прервать и изуродовать уже начавшийся процесс революционной борьбы за демократизацию советского строя. Лозунг этой борьбы: превращение СССР в Союз Советских Демократических Республик. Иностранная интервенция даст возможность Сталину использовать взрыв национальных чувств и закрепить свою диктатуру на длительный период времени, выступая в качестве защитника национальных интересов. Иностранная интервенция обострит положение в стране и, в случае неудачи или неумения сталинского правительства организовать оборону, приведет к неимоверному обострению экономического положения, к взрыву социальной, классовой и межнациональной ненависти, что в конечном счете может повести к разливу анархии и к распадению государственного организма СССР на части.[2336]

Беседовский доказывал, что призывы к интервенции «должны быть отброшены презрительным пинком, как лозунги врагов своей страны и своего народа, как лозунги слуг реакции и реставрации».

Хотя из-за отсутствия средств Беседовский прекратил издание своего журнала, еще некоторое время группа «Борьба» напоминала о себе публичными собраниями, которые из экономии устраивала теперь в парижских бистро. Так, 16 и 23 сентября Беседовский председательствовал на ее собраниях, посвященных «советской молодежи»[2337]: с докладом выступил Москвин[2338](автор печатавшейся в «Последних новостях» и вышедшей в следующем году книги «Хождение по вузам: Воспоминания комсомольца»), а в прениях участвовали Железняк и Болонкин.

Еще через две недели, 7 октября, группа «Борьба» заслушала сообщение молодого инженера Губарева на тему: «Комсомол бунтует»[2339]; содокладчиком являлся Беседовский. Вслед за этим, 21 октября, он сделал малоудачный, дополненный теми же Москвиным и Железняком, доклад «Заговор Рютина», который, правда, не вызвал у публики особого интереса. «Да это и естественно, — злорадствовало «Возрождение». — Бывший советник парижского полпредства все не хочет понять, что его “историческая миссия” ограничивается прыжком через стену и что ныне он больше никому не нужен».[2340]

Пытаясь доказать обратное, Беседовский не сдавался и продолжал свои доклады: 30 ноября — «О Сталине»[2341], 14 декабря — «Перед концом Сталина (надвигающийся переворот)», 21 декабря — «Сталин и Политбюро — борьба за наследство сталинской диктатуры», 15 февраля 1933 г. — «Внутреннее положение в СССР и события в Германии. Сталин и Гитлер».[2342] Еще раньше, как уже говорилось, в Париже вышла на французском языке книга Беседовского «Сталин: человек из стали»[2343], а в Мюнхене на немецком — брошюра «Сталин: жизненный путь красного царя».[2344] Беседовский участвовал также в собраниях «Дней» и, выступая 8 февраля 1933 г. в прениях, доказывал, что «Гитлер мог придти к власти лишь в результате преступной тактики сталинцев, срывавших возможности объединенных выступлений немецкой демократии против фашизма». Беседовский говорил, что «своими преступными нападками на немецких демократов Сталин заслужил себе вечную признательность мирового фашизма», «пленником» и «агентом» которого он давно, мол, уже является.[2345]

Рассуждая о том, какими путями произойдет ликвидация сталинской диктатуры, Беседовский признавался, что ответить на этот вопрос очень трудно, и высказывал предположение: может быть, «не демократическими путями выхода из тупика, а путями бонапартизма», или «волна страшнейшей анархии зальет страну», — но в любом случае «возможности влиять на события чрезвычайно малы». Хотя Беседовский все еще призывал к борьбе «за революционное свержение диктатуры и за полную демократизацию советского режима», он не скрывал уже своего пессимизма и, полагая, что сообщения прессы о «народных восстаниях» на Украине, Кубани и в Сибири «сильно преувеличены», замечал:

Я не думаю, впрочем, чтобы из этих вспышек могла выйти освободительная революция. Аналогии с 1917 г. и даже с 1921 г. грешат схематической поверхностностью. Тогда деревня имела за собой миллионы своих сынов с винтовками в руках или же твердо себя чувствовала под защитой революционных отрядов партизан. А теперь деревня безоружна. За ней нет реальной силы, у нее нет оружия, чтобы дать отпор сталинской чеке. Она обескровлена.

Правда, Беседовский считал, что «могучая ненависть деревни» к своим угнетателям «сводит на нет военное значение пятилетки» и «делает невозможной мобилизацию в стране», ибо Сталин «не может дать винтовки в руки тем, кто обратит их в первую очередь, чтобы по справедливости рассчитаться со своими палачами». Беседовскому казалось, что, «перегнув палку в темпах индустриализации за счет крови крестьянства, диктатура, создав высокую технику для армии, совершенно лишила себя возможности пользоваться широкими массами трудящихся, чтобы подвести под эту технику достаточную для обороны человеческую базу». Но все прогнозы Беседовского оказались несостоятельны, и, несмотря на новую порцию его, как всегда, сенсационных разоблачений «тайн Кремля», появившихся в 1933 г. в «Иллюстрированной России»[2346], имя «вождя» невозвращенцев постепенно сошло со страниц эмигрантской прессы…

Беседовский Г. 1) Тайны Кремля: Сталин и Троцкий //27.05.1933, № 22(420). С. 1–4; 2) Грех Буденного: Как красный командарм убил свою жену //03.06.1933, № 23(421). С. 18–19; 3) Гибель Склянского. Дворцовая революция в Кремле //24.06.1933, № 26(424). С. 8–9; 4) Дзержинский и Чичерин. Карьера первого секретаря Штанге //08.07.1933, № 28(426). С. 6–8. См. также: Беседовский Г.З. Генрих Ягода: Возвышение и закат обер-чекиста //Там же. 1937. № 18 (624).С.1–5.

В начале 1933 г. ряды невозвращенцев пополнил выпускник первого набора Института красной профессуры, некогда любимый ученик и ближайший сотрудник историка-марксиста М.Н.Покровского, автор книг о «столыпинщине» Иосиф Израилевич Литвинов (Литвин). Давно разуверившийся в коммунистических идеалах, но примирившийся с системой как с данностью, он, казалось бы, вполне приспособился к реалиям сталинского режима, превратился в заурядного советского чиновника и, привычно скрывая еретические мысли, не представлял себя уже в ином качестве…

Литвинов родился 17 ноября 1896 г. в городке Пильтен Виндавского уезда Курляндской губернии в семье раввина (хотя в анкете, заполненной в 1924 г. по случаю загранкомандировки, напишет, что его отец — «из мещан, местечковый еврей, служащий»[2347]). Получив домашнее образование, Литвинов, согласно автобиографии, еще четырнадцатилетним подростком «поступил на службу в контору в Виндаве», «уже в 1911 г. работал в нелегальном профсоюзе приказчиков», а в 1913 г., перебравшись в губернский центр, «давал уроки» и трудился корректором. Успев перед войной сдать экзамены за семь классов реального училища экстерном, юноша был выслан из Митавы «за неимением права жительства».[2348]

Литвинов уехал в Двинск, а оттуда, в 1915 г., - в Ригу, где поселились его родители после депортации еврейского населения из прифронтовых Курляндской и Ковенской губерний по сумасбродному приказу верховного главнокомандующего — великого князя Николая Николаевича. Литвинов опять занимался репетиторством и «работал в подпольном кружке социал-демократов — левых циммервальдистов», но, не преуспев в попытке уклониться от мобилизации, в ноябре 1916 г. был определен канониром в 8-ю тяжелую артиллерийскую бригаду 12-й армии Северного фронта. Хотя после свержения монархии Литвинова избрали в редакционную комиссию армейской газеты «Рижский фронт», с превращением ее летом в «большевикоеда» он «подал в отставку» и «перешел в корректоры».

Правда, впоследствии ближайший друг невозвращенца, инженер ИЛ.Магарик, даст показания в ЦКК о том, что «еще в мае 1917 г. знал Литвинова как меньшевика-оборонца», который лишь в июле-августе, работая в исполкоме совета солдатских депутатов, «перешел к меньшевикам-интернационалистам». Другой опрошенный, глава латышской секции Коминтерна Я.М.Круминьш, в прошлом — член военно-революционного комитета 12-й армии, тоже припомнит осеннее выступление Литвинова против большевиков на заседании совдепа в городе Валке Лифляндской губернии «от имени меньшевиков-интернационалистов»[2349] Но оба «свидетеля» ошибались: Литвинов состоял в организации «объединенных социал-демократов-интернационалистов», которые, хотя и критиковали ленинцев, но в отличие от «меньшевиков-интернационалистов», входивших в «объединенную» РСДРП и представленных в ее ЦК, не только выступали против союза с «меньшевиками-оборонцами», но и учредили в январе 1918 г. собственную РСДРП (интернационалистов).

В рекомендации, представленной для партийной чистки 1921 г. членом ЦК Союза печатников И.Д.Баньковским — бывшим председателем «фабзавкома» типографии газеты «Рижский фронт», утверждалось, что, работая в ее редакции, Литвинов «постоянно подвергался репрессиям со стороны враждебных рабочему классу партий меньшевиков и эсеров». Его, мол, «неоднократно хотели, за большевистскую агитацию и пропаганду, откомандировать на фронт»[2350], но, «благодаря протесту рабочих, которые угрожали забастовкой, если т. Литвинов будет взят из типографии, он был оставлен»[2351] Впрочем, когда в 1933 г. ЦКК привлечет Баньковского, уже — пенсионера, к ответственности за дачу «изменнику» рекомендации, «содержавшей ряд ложных утверждений», тот, оправдываясь, покажет, что ее текст был заранее отпечатан на машинке… самим Литвиновым, которого он знал с августа 1917 г. как «противника Керенского».[2352]

«В октябрьские дни, — лаконично сообщал Литвинов в автобиографии, — был выбран Валкским совдепом на 2-й <Всероссийский> съезд Советов. Меньшевистский исполнительный комитет армии не хотел дать мне уехать, но рабочие настояли, и я поехал[2353]. Тогда меньшевистская фракция опротестовала выборы перед старым ВЦИК, и я получил свой мандат только после ухода соглашателей со съезда». Но, хотя и в Смольном и на открывшемся 25 ноября в Пскове 3-м губернском съезде советов Литвинов представлял объединенных социал-демократов-интернационалистов[2354], партстаж ему засчитали с ноября 1915 г[2355] и он вполне искренне считал себя заслуженным «подпольным» работником.

При наступлении германских войск в феврале 1918 г. Литвинов попал в ‘ плен, и, поскольку его «искали и хотели повесить как большевика», в течение четырех дней «скрывался», а затем «пошел на сборный пункт для русских военнопленных, перед их отправлением, и предался в руки немцам как заблудившийся русский солдат». В неволе ему помогало знание немецкого языка, помимо которого он владел также французским, польским и немного латышским. Освобожденный в июле из плена как уроженец Прибалтийского края, Литвинов вернулся в Ригу, где, согласно автобиографии, организовал «подпольную еврейскую секцию» при городском комитете Социал-демократии Латвии и «боевой отряд», в составе которого «принял участие в восстании' большевиков и захвате власти».

Это удостоверял и слушатель Коммунистического университета имени Свердлова, будущий секретарь Краснодарского горкома партии, Ш.М.Дволайцкий, который в 1921 г. напишет, что во время немецкой оккупации Литвинов под кличкой «Осип» работал в большевистском подполье как «председатель еврейской секции» и «пропагандист-литератор». «Лично мной, — свидетельствовал Дволайцкий, — на гектографе размножались прокламации, писанные т. Литвиновым. Он принимал участие в организации вооруженного восстания (2–3 января 1919 г.) при приближении советских войск к Риге и лично участвовал как боец».[2356]  Уже в 1933 г. признав свою «огромную долю ответственности» за то, что невозвращенец Литвинов «оказался в доверии у партии», Дволайцкий все же подтвердит, что «знал его по подполью в Риге в 1918–1919 годах, и факты, отмеченные им в рекомендации, правильны».[2357]

Получив в январе 1919 г. двухнедельный отпуск, Литвинов уехал в Двинск, где, оставленный для заведования отделом снабжения продовольственного комиссариата, «воевал», как вспоминал, с «дикими варварскими приемами» чекистов и «однажды чуть жизнью не поплатился…у этих буянов-латышей, потом, кроме Данишевского, поголовно перешедших к белым»[2358]. После отступления Литвинов попал в Киев и, включенный в состав военно-продовольственной комиссии Особой продовольственной коллегии Совнаркома Украины, был избран членом бюро, заведующим агитпропом и секретарем Городского райкома КП(б)У. В мае он участвовал в походе «коммунистического полка» против бандитских «атаманов», в августе ревизовал Киевскую ЧК, а в октябре был откомандирован в 12-ю армию для политработы в прифронтовой полосе. Затем, в декабре, Литвинов оказался в Витебске, где, избранный членом бюро и секретарем губернского комитета РКП(б), до мая 1920 г. состоял ответственным редактором местных «Известий», лектором партшколы, зампредседателя совнархоза и лесного комитета.

«При польском наступлении, — сообщал Литвинов, — был мобилизован… Сам, однако, я добровольно пошел на фронт, побыл там до июля[2359], когда был направлен в ЦК, откуда меня командировали в Главлеском[2360]». Но уже с декабря он числился «лектором», а с февраля 1921 г. — «научным сотрудником» в Коммунистическом университете имени Свердлова.[2361] Хотя в период внутрипартийной «дискуссии о профсоюзах» Литвинов, по данным Ежова, считался «активным участником “рабочей оппозиции”, являясь фактически теоретиком в группе Игнатова, Панюшкина и др. (писал им платформы и т. п.)»[2362], это не мешало ему руководить «семинариями» по истории и политэкономии в Свердловском университете, читать лекции в школе ВЧК и на немецком языке в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада. Краснопресненский райком хвалил Литвинова как «хорошего агитатора, с огоньком»[2363], и той же весной его приблизил к себе замнаркома просвещения М.Н.Покровский — главный большевистский историк, который 30 мая собственноручно написал ему рекомендацию для поступления в Институт красной профессуры.[2364]

Рассчитанный на три года обучения, ИКП, бессменным ректором которого являлся тот же Покровский, был учрежден в феврале 1921 г. с целью «подготовки красной профессуры для преподавания в высших школах республики теоретической экономии, исторического материализма, развития общественных форм, новейшей истории и советского строительства»[2365]. Первый набор ИКП состоял из 102 слушателей, но лишь 52 удалось его закончить, в том числе 30 выпускникам — экономическое отделение, 10 — философское, 8 — по истории России, 4 — по истории Запада. Правда, к «рабочим» и «крестьянам» относили себя только два «красных профессора», а остальные считались «интеллигентами»: 16 из них уже имели высшее, 25 — незаконченное высшее образование, а еще 6 обучались в «коммунистических» вузах. По национальной принадлежности выпускники ИКП делились на две большие группы русских и евреев, соответственно 20 и 26 человек, которых разбавляли 3 латыша, 1 армянин, 1 украинец и 1 чех.[2366]

Но, очнувшись, под влиянием перехода к нэпу, от угара гражданской войны, многие из партийцев вдруг с отчаянием и ужасом осознали всю бессмысленность понесенных жертв, рек пролитой крови. По свидетельству Б.Бажанова, «это была оппозиция коммунизму со стороны примкнувших к партии в первые годы революции элементов, главным образом интеллигентских и идеалистических, которые первые увидели, что их надежды на построение какого-то лучшего общества оказались иллюзиями, что их надежды на то, что революция делается для какого-то общего блага, совершенно не оправдались и что происходит образование какого-то нового бюрократического класса, который присваивает себе все выгоды от революции, сводя рабочих и крестьян, для которых будто бы делалась революция, на положение бесправных и нищих рабов».[2367]

В результате такого сильнейшего душевного потрясения, помноженного на личную неустроенность, расшатанные нервы и подорванное за время гражданской войны здоровье, одни, страдая от безысходности и чувствуя себя обманутыми, не находили для себя ничего лучшего, как покончить счеты с жизнью (и Москву захлестнула волна самоубийств), другие, успев разувериться в марксистских химерах, выходили из партии (в 1922 г. она потеряла 4,3 % своей численности[2368]), а третьи, не имея возможности на открытый протест, объединялись в нелегальные оппозиционные группки, вроде интеллигентской «Рабочей правды», находившейся под влиянием «пролеткультовских» идей А.А.Богданова, или «Рабочей группы» Г.И.Мясникова и «Рабоче-крестьянской социалистической партии» В.Л.Панюшкина, участники которых, несмотря на их «революционные заслуги», немедленно подвергались чекистским репрессиям.

Но подавляющее большинство членов партии, материально привязанное к ней, испытывавшее усталость и апатию, приспосабливалось, притворялось и исправно подыгрывало кремлевским «режиссерам» в навязанной ими «комедии обмана», доверяя свои подлинные мысли лишь самым близким друзьям или…бумаге. К последней категории принадлежал и Литвинов, который еще в начале 1922 г. записал в своем дневнике:

После русской революции марксизму, как миросозерцанию целого класса, наступил конец. Он умер. Такие опыты в истории даром не проходят. Нельзя отказаться от личной инициативы, нельзя безнаказанно превратить мир в казарму, нельзя выдвинуть идею классовой диктатуры в эпоху, когда человечество подходит к решениям крупнейших проблем, общечеловеческих.[2369]Негодуя, что «марксизм превратился в религию», а «революция свелась к перераспределению»[2370] с созданием «привилегированной касты»[2371] партийносоветских чиновников («птицегонов»), Литвинов сетовал, что «борцы-революционеры превратились в самых отсталых консерваторов и меднолобых защитников своей системы»[2372], из-за чего большевики выродилась в «стадо баранов, не имеющих своего суждения, старающихся всем влиятельным лицам угождать, боящихся самостоятельно шаг сделать»[2373]. И Литвинов с горечью выплескивал в дневнике свои истинные чувства:

Птицегонов просто ненавижу. Это какая-то комедия обмана людей. Никто не верит больше в идею, но все притворяются, что верят. Сказка с голым королем.[2374]

По поводу же своей учебы в «институте краснобайства» Литвинов саркастически замечал:

Вот я сегодня выступил по вопросу о внеэкономическом или экономическом характере насилия крепостного права. Пока выступаешь, волнуешься, а потом такое же чувство, как будто онанизмом занимался. Кого это интересует: спор о значении слов пророка Аллаха — Маркса? Схоластика, да и только. Я переживаю то же самое, что изучая талмуд. Весь мир живет, двигается, делом занимается, а мы в нищенской, дикой, оборванной России тратим свои силы на объяснение такого и такого-то акта Бориса Годунова с точки зрения марксизма. Треплемся, изучая философские системы, ни одним философом не признанные, — диалектический материализм, и отлучаем от церкви всех, с нами несогласных.[2375]

Мечтая «стать независимым от птицегонов и зажить самостоятельно, “как бог велит”, зарабатывая свой хлеб не своими убеждениями, которые могут и должны меняться»[2376], Литвинов совмещал учебу в ИКП, сразу на двух отделениях — истории Запада и экономическом, и в МВТУ, где, изучая естественные науки, состоял с 1923 г. профессором и заведовал кафедрой исторического материализма. Но времени на все не хватало: ведь он еще читал лекции по «истмату» на рабфаке имени Покровского при 1-м МГУ и по истории революционного движения в России, на немецком языке, в КУНМЗ[2377], ректор которого, Юлиан Мархлевский, отзываясь о Литвинове как о «хорошем педагоге», указывал, что его лекции «отличаются большой живостью, яркостью изложения и научностью содержания».[2378]

Преподаватели ИКП тоже хвалили Литвинов, и, оценивая подготовленный им доклад «Ионийцы и их время», Л.И.Аксельрод подчеркивала его «несомненные способности к философскому мышлению и начитанность». Другой профессор, видный исследователь английской буржуазной революции А.Н.Савин, отмечал «самостоятельные суждения» и «живой интерес к зачаточной истории капитализма» в сочинениях Литвинова «Густав Мевиссен» и «Основные линии истории первоначального накопления».[2379] Что же касается Покровского, под руководством которого Литвинов написал две работы, превратившиеся затем в его книгу, — «Кризисы 1906–1910 гг.» и «Экономические последствия столыпинского законодательства», то ректор ИКП прочил своего ученика «в одного из создателей марксистской исторической школы»[2380].

При «чистке» слушателей ИКП в июне 1923 г. Литвинова зачислили в «1-ю группу (преподаватели вузов)»[2381], а в январе 1924 г. он и еще полтора десятка выпускников (в том числе — Э.З.Гольденберг, Ю.И.Каплинский, Д.П.Марецкий, А.С.Мендельсон, С.Н.Радин, Д.П.Розит, Н.А.Стремоухов и другие) были командированы за границу для научной стажировки. Чудом уцелевшие в архиве дневники Литвинова раскрывают подробности этой поездки, а также быт, взаимоотношения и нравы «красных профессоров» с присущими им, увы, карьеризмом и начетничеством, интриганством и лицемерием. Но, хотя еще в 1922 г. Литвинов возмущался, что среди партийцев «царит недоверие, друг на друга смотрят как на еще не изобличенного вора и мошенника, боишься в разговоре сказать лишнее слово»[2382], на своем примере он показал, как разрушителен конформизм и сколь чреват морально-нравственной и интеллектуальной деградацией.

Вписавшись, что называется, в систему, Литвинов с отвращением подыгрывал «птицегонам», но весь его дневник проникнут желчью к режиму («в С<оветском> С<оюзе> может успеть лишь умеющий лизать ж…»[2383]), сослуживцам («проклятому коллективу свердловских идиотов и лицемеров»[2384]) и большинству однокурсников. С иронией признаваясь, что питает «очень много нежных чувств к своим товарищам», Литвинов не скупился на ругательные эпитеты по их адресу, обзывая, например, Розита — «дураком, тупым антисемитом и вождем шайки мерзавцев»[2385], Радина и Марецкого — «паразитами, негодяями, дармоедами на шее русского рабочего класса»[2386], Каплинско-го и Гольденберга — «противными людьми»[2387] и т. д. В то же время постоянные сетования Литвинова на болезни, одиночество и тоску, крушение идеалов, разочарование и удушающую атмосферу советской заграничной колонии («кругом мерзавцы»[2388]) проходят канвой через все его дневниковые записи.

За границей Литвинов посещал лекции и участвовал в семинарах известных ученых, занимался в крупнейших библиотеках Вены и Берлина, писал статьи для московской «Правды» и правил корректуру своей первой книги, присланную ему в июне из Госиздата. Литвинов присутствовал на 7-м съезде Компартии Австрии, бывал на собраниях немецких коммунистов, выступал перед берлинскими студентами и много общался: часто виделся с сыном Карла Либкнехта — Вильгельмом, гулял с лидером Итальянской компартии Антонио Грамши, дискуссировал с экономистами Фридрихом фон Визером и Вернером Зомбартом, посещал историка социализма Карла Грюнберга и даже разговаривал с Зигмундом Фрейдом.

Но, как дамоклов меч, над Литвиновым довлела мысль о скором возвращении в Москву, где, сокрушался он, «безумие чисток»[2389] и «кошмар, и деспотия, и развращаемый птицегонами р<абочий> кл<асс>»[2390]. Вообще в дневнике «красного профессора» оказалось немало «крамольных» записей:

Я чувствую громадное успокоение благодаря изоляции от птицегонов и склочничества Р<оссийской> Р<еспублики>. Из Москвы пишут, что там склоки. Присматриваясь к здешней академической жизни, заявляю, что внешне она в Р<оссийской> Р<еспублике> здоровее, внутренне же — здесь. Там — гниль, зависть, подкапывание, соперничество, ненависть, ханжество, лицемерие, рабство, подхалимство, заискивание, невероятный карьеризм, — и все это прикрыто маской ложного человеколюбия, идеализма и т. п.[2391]

Сводить счеты с оппозицией посредством чистки — самый гибельный путь для партии. Эх, Ильич, Ильич, где твоя мудрость? Ничего ты не оставил для наследников. Язва оппозиции разрастется, хуже будет. Выезжать на 180 тысячах вновь поступивших <в партию> рабочих нельзя. А Зиновьев этого хочет. Неумно. И Радека помоями обливает за его статью о Ленине «собачка» Зиновьева — Сафаров. Прямо позор. Для карьеристов — рай. Надо только лаять на оппозиционеров и все… Я не сочувствую оппозиции, но такие методы борьбы с ней меня возмущают.[2392]

Убеждаюсь, К<оминтер>н не имеет никаких корней, но для Р<оссийской> Р<еспублики> он нужен. Его задача — внутренняя, а не внешняя, — чтобы отвлекать внимание. Р<оссийская> Р<еспублика>, как большой арсенал, убеждает п<тицегонов> во вреде р<еволюц>ии.[2393]

Читаю Ленина… Это был великий фантазер, фанатик, которому чрезвычайно благоприятствовало время.[2394]

Революция имеет целью счастье масс. И во имя революции это же самое счастье топчется ногами![2395]

По двум поводам Ленин должен перевернуться в своем гробу: по поводу ленинского призыва и по поводу бальзамирования и мавзолея.[2396]

Читал сегодня речь Зиновьева на съезде. Демагогия! Пошлая эпоха эпигонов.[2397]

Борьба против оппозиции ведется в самом диком виде путем привлечения широких неразвитых шкурнических трусливых масс (ленинский призыв), игры на темных инстинктах (ненависть к интеллигенции — «блаженны нищие духом»), выдвижения недостойных верных крикунов (Сл<епков>, Р<о>з<ит>), развития карьеризма. Демагогия, шкурничество, невежество, реакционность («старая гвардия») торжествуют победу над идейным, духовным, честным, мыслящим движением.[2398]

Сл<епков> и Ас<тров> — делегаты на конгрессе Коминтерна, Р<а>д<е>к<а> нет. Хороши твои дела, Господь в Сионе. Когда, наконец, троица сломает себе шею. В газетах большое извещение о бальзамировании Ильича… О, боже! Мощи![2399]

Как получить экономический базис? Как стать самостоятельным человеком? И покинуть страну деспотов и рабов![2400]

Что касается птицегонов, то, по-моему, час их близок. Гниют, разлагаются.

Спайки нет, есть террор.[2401]

Теперь начались сумерки коммунизма. 1925 год будет самым неудачным и для К<оммунистического> И<нтернационала> и для РКП. Партии будут таять, как снег в апреле. Расколы пойдут ускоренным темпом.[2402]

Коммунисты Германии страшно шумно протестуют против Гасермана — сыщика, гомосексуалиста, садиста, убившего в последние годы 28 человек. Сколько Гасерманов в нашей Че-Ка![2403]

Если бы мне удалось остаться здесь, было бы хор<ошо. С<оветский> С<оюз> ненавижу.[2404]

Но в ноябре 1924 г. Литвинов все-таки вернулся в Москву, где уже вышла его брошюра «Экономические предпосылки Октябрьской революции. Промышленная депрессия после революции 1905 года» (67 стр.). Хотя при распределении выпускников ИКП предполагалось, что Литвинов будет преподавать историю в Ленинграде[2405], Секретариат ЦК, во изменение принятого уже 1 сентября решения Оргбюро, постановил: «Командировать т. Литвинова для педагогической работы в Тимирязевскую с<ельско>-х<озяйственную> академию»[2406]. Он преподавал также в 1-м МГУ и КУНМЗ, в которых возглавлял кафедры по политэкономии и экономической политике в СССР, и с феврале 1926 г. числился научным сотрудником Института экономики РАНИОН. Помимо этого Литвинов заведовал экономическим отделом в газете «Комсомольская правда» и довольно активно сотрудничал в партийных журналах — «Большевик»[2407], «Вестник Коммунистической академии»[2408], «Коммунистическая революция»[2409], «Молодой большевик», «Плановое хозяйство», «Социалистическое хозяйство»[2410], «Спутник агитатора», «Спутник коммуниста»[2411] и т. д.

Летом 1926 г. из-за «болезни горла» Литвинов оставил преподавание, но, рассмотрев 15 октября его заявление о «нежелании выехать» (!) в Казань, Секретариат ЦК вновь проявил неожиданный либерализм и решил: «Отменить постановление ЦК от 18 июня с.г. (пр<отокол> 38 п<ункт> 8) о направлении т. Литвинова в распоряжение Татобкома».[2412] Назначенный, по инициативе Покровского, заведующим социально-экономическим отделом Госиздата и введенный в его редакционный совет, Литвинов правил рукописи вчера еще всесильного члена Политбюро и председателя Исполкома Коминтерна Г.Е.Зиновьева, который униженно писал ему:

Тов. Литвинов, я внял вашему совету и для П-го издания моей кн<иги> «Учение Маркса и Ленина о войне» не внес ни единого дополнения. Печатается ли уже? Если считать 6-нед<ельный> срок со врем<ени> передачи мной рукописи (к<а>к Вы мне говорили), то срок этот уже на исходе. Помогите ускорению.[2413]

Литвинов вошел также в авторский коллектив, работавший над созданием нового школьного учебника по обществоведению, и написал для него одну из центральных глав[2414], а в феврале 1929 г. был введен в редколлегию журнала «Печать и революция», до закрытия которого оставалось, впрочем, недолго. Тогда же увидели свет вторая часть монографии Литвинова «Экономические предпосылки Октябрьской революции» (144 стр.), вышедшая под заголовком «Экономические последствия столыпинского аграрного законодательства»[2415], и научно-популярная брошюра «Столыпинщина» (104 стр.), изданная в 1931 г. в Харькове. В автобиографии от 10 ноября 1928 г. Литвинов упоминал и другие свои работы, уже подготовленные им к печати: «Германский капитализм в 40-50-х годах XIX века», «О причинах мировой войны», «О товарном голоде», «Госкапитализм в капиталистических странах и в СССР» («труд, — как указывал автор, — удостоившийся похвального отзыва т. Бухарина в свое время»).[2416]

Но Литвинов не мог похвастаться столь же «блистательной» (хотя и скоротечной!) карьерой, которую сделали некоторые из его сокурсников, ибо, например, Розит трижды избирался членом ЦКК ВКП(б), а Марецкий и Слепков, редактировавший в 1925 г. «Комсомольскую правду», входили в редколлегии «Правды» и «Большевика». Даже «противный» Гольденберг оказался членом редколлегий «Ленинградской правды» и журнала «Коммунистический Интернационал», а после возвращения из Берлина, где, являясь инструктором Западноевропейского бюро ИККИ, редактировал “Die Rote Fahne”, был назначен зампредседателя Госплана РСФСР. Мендельсон стал членом президиума Госплана СССР, Радин — «ученым секретарем» у главы правительства А.И.Рыкова, Стремоухов — у председателя Совнаркома УССР

В.Я.Чубаря. Другие сокурсники Литвинова возглавили редакции таких журналов, как «Историк-марксист», «Плановое хозяйство», «Под знаменем марксизма», «Проблемы марксизма».

Поскольку ИКП, язвил Бажанов, представлял собой «резерв молодых партийных карьеристов, чрезвычайно занятых решением, на какую “лошадь” поставить»[2417], большинство из них сделало «ставку» на Н.П.Бухарина: согласно показаниям его секретаря Е.В.Цетлина, из числа выпускников первого набора ИКП в так называемую бухаринскую «школу молодых» входили Гольденберг, Марецкий, Мендельсон (избежавший репрессий), Розит и Слепков. В 1932–1933 гг. по делу «антипартийной контрреволюционной группы правых — Слепкова и других (“бухаринская школа”)» проходили также Радин и окончивший ИКП годом позже В.Н.Астров (он тоже состоял членом редколлегий «Правды» и «Большевика»)[2418]. Но сам Литвинова не принадлежал к числу приверженцев «любимца всей партии», хотя еще в январе 1922 г. отзывался о нем с явной симпатией:

Вчера у меня был Бухарин. Долго сидел и болтал. Он оптимистически настроен или притворяется… Говорил много, рассказывал о планах советской власти… Расспрашивал он меня о состоянии молодежи, дал обещание, что поалей-ционисты будут приняты в Коминтерн, рассказывал много анекдотов. В общем, веселый парень. С такими жить можно было бы.[2419]

Но уже в 1924 г. Литвинов кардинально меняет свою оценку:

Н.И.Б<ухарин>оказался мерзавцем. Мою «Полемику академика» не напечатал, а растерял (по его словам). Несмотря на то, что мне признался, что написано лучше, чем его штука. Также говорил мне накануне отъезда, что не напечатает и своей штуки. Теперь свою напечатал, а моя пропала. Права Ф.[2420] Мерзавец он, честолюбец и нечестный человек.[2421]

А по поводу своей новой статьи — «О теории империализма Ленина и теории накопления Р.Люксембург. (К вопросу о причинах мировой войны)» — Литвинов пишет:

Работа как будто хороша, но мысль о том, что ее надо послать негодяю, мерзавцу, плагиатору Н.И.<Бухарину> лишает меня всякого мужества. Ненавижу его с его собачками — Слеп<к>о<вы>м и Астро<вы>м[2422].

И еще одна запись:

«Правда» не напечатала ни одной из статей, которые я туда послал. Ну ее к … матери. Вместе с Иванычем[2423].

Хотя во время партийной чистки 1929 г. проверочная комиссия объявила Литвинову строгий выговор «за неправильную линию, занятую им по вопросу выдвиженчества и приема на работу членов ВКП(б)», а также неуплату в партийную кассу отчислений с литературного гонорара в сумме 800 руб., 16 мая 1930 г. апелляционная комиссия районной контрольной комиссии отменила вынесенное «проверкомом» решение как необоснованное. Позже выяснилось, что председатель правления Госиздата А.Б.Халатов попросил об этом одного из своих подчиненных — М.А.Ведерникова, который председательствовал в апелляционной комиссии. Ведь Литвинов, оправдывался Халатов, был «одним из ближайших учеников и сотрудников М.Н.Покровского, который со мной не раз беседовал о нем, давал через него ряд редакционных заданий…»[2424]

Тем не менее в апреле 1929 г. Литвинова перешел в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции СССР, в котором возглавил группу, курируемую замнаркома А.П.Розенгольцем. Но уже в июне 1930 г. зампредседателя правления Госиздата Я.Д.Янсон, собиравшийся в Лондон, куда его назначили заместителем торгпреда, обратился в учетно-распределительное управление Наркомторга СССР:

Переговорите с т. Литвиновым о его работе в Англии — в «Аркосе» или в торгпредстве в качестве заведующего экономическим отделом. Он — вполне подготовленный и подходящий для этого работник. Предварительные переговоры с ним велись уже в ЦК — в секторе кадров. Нужно взять его на учет и продвинуть его назначение.[2425]

Впоследствии Литвинов уверял, будто вовсе не рвался за границу, «долго отказывался» и даже, получив визы, четыре месяца тянул с отъездом, — пришлось, мол, трижды их возобновлять, и единственным мотивом, из-за которого он все-таки поехал в Лондон, было желание изучить английский язык[2426].

С мая 1931 г. Литвинов заведовал экономическим сектором торгпредства и по заданию партийной ячейки руководил «кружком текущей политики», причем «крайне нетерпимо относился ко всякого рода неправильным установкам, и были даже неоднократные жалобы, что он чрезмерно придирается». Многие недолюбливали Литвинова как «хвастуна и многознайку»[2427], но главное — у него не сложились отношения со «старостой лондонского общества взаимопомощи» — малограмотным выдвиженцем Н.И.Мигалинским, бывшим сапожником. Впоследствии Литвинов жаловался, что оказался в Лондоне в поистине «адских условиях», ибо его «беспрестанно травил, мелко, гнусно, подло травил Мигалинский».[2428]

Уже осенью «староста» поднял вопрос об откомандировании Литвинова в Москву, ибо он, мол, «себя на работе не оправдал, с ней не справился» и, помимо этого, производит впечатление «человека, пытающегося ко всем подмазаться». Торгпред С.Г.Брон посчитал за лучшее не спорить, но его преемник, вчерашний член коллегии НК РКИ СССР, А.В.Озерский заявил, что знает Литвинова как хорошего работника, и если он недостаточно проявил себя в занимаемой должности, то можно перевести его на другую. Литвинова назначили заведующим учетно-статистическим отделом торгпредства, но Мигалинский, приехав в феврале 1932 г. в Москву, снова возбудил ходатайство об отзыве ненавистного ему «интеллигента» и добился соответствующего решения в Наркомате внешней торговли и секторе заграничных кадров ЦК.[2429]

Хотя Озерский упорно возражал против откомандирования Литвинова, на удалении его из Лондона настаивали и «соседи». Во всяком случае, в справке от 1 апреля 1933 г., адресованной в ЦКК, начальник ИНО ОГПУ А.Х.Артузов сообщал:

Спустя короткое время после приезда Литвинова в Англию против него поступил материал, указывающий на то, что он имеет за границей родственников, у которых он останавливался <в Риге> и затем пытался устроить их на работу. В 1932 г. поступили еще некоторые материалы, которые послужили поводом для постановки нами вопроса о снятии Литвинова с работы. В ноябре 1932 г. наш работник, по нашему поручению, поставил перед тов. Судьиным вопрос о снятии Литвинова с работы в Лондоне, а затем нашим же работником в лондонском торгпредстве было послано письмо тов. Богомолову[2430] с сообщением о том, что Литвинова решено срочно откомандировать, что тов. Озерский обещал договориться с тов. Богомоловым и что если он этого не сделает, то следует дать телеграфное согласие на его откомандирование.[2431]

Литвинова включили в список лиц, намеченных к увольнению по сокращению штатов, и 24 ноября торгпред распорядился, чтобы он выехал в Москву не позже середины декабря. Но из-за отказа нового заведующего учетностатистическим отделом принять у Литвинова дела в связи с незаконченным отчетом по накладным расходам, лондонский уполномоченный НК РКИ Н.Г.Цветков потребовал, чтобы тот задержался. Литвинов, вспоминала его жена, целыми ночами просиживал над отчетом: «Технических сотрудников у него не было, так как он не ведал больше сектором учета. Даже места определенного у него не было, и если он иногда был нужен мне, то я должна была его искать по всем этажам “Аркоса”. Все арифметические выкладки, все вычисления он должен был делать сам, доклад следовал за докладом…»[2432]

Хотя Цветков обещал, что добьется оставления Литвинова на службе в торгпредстве, по завершении им отчета выяснилось, что «покровитель» его уже отбыл в Москву. Предполагалось, что Литвинов тоже покинет Лондон не позднее 20 января 1933 г., но он попросил об отсрочке хотя бы до весны, ибо везти детей на родину в трескучие морозы чревато риском для их здоровья: у грудной дочери — затяжной бронхит, а 6-летнему сыну предстоит операция по удалению гланд.

На отсрочке с отъездом настаивала жена — Раиса Абрамовна Рабинович, член партии с мая 1920 г., служившая делопроизводителем в пушном отделе торгпредства. Родившаяся в 1898 г. в Вильно в семье приказчика, она трудилась медсестрой в Двинске, Витебске и Москве, училась на рабфаке при Коммунистическом университете им. Свердлова, а накануне отъезда в Лондон окончила медицинский факультет 1-го МГУ. Жена Литвинова сокрушалась, что в Лондоне ей «пришлось больше года ждать работу, быть оторванной от всякой общественной жизни и заниматься исключительно домашним хозяйством». Лишь в сентября 1932 г., после бесконечных ходатайств и требований, она, воспользовавшись отпуском Мигалинского, получила, наконец, место в пушном отделе.

Выслушав просьбу Литвинова об оставлении его семьи до весны в Лондоне, заместитель торгпреда М.М.Харитонов пообещал, что переговорит об этом с секретарем партбюро. Но, сетовал Литвинов, «при мстительности Мигалинского, при его мелочности и, скажу откровенно, подлости, при его подходе ко всякому вопросу исключительно с точки зрения его личных и грубо материальных интересов, я не имел никаких шансов для удовлетворения моей просьбы».[2433] В тот же день, 11 января 1933 г., Литвинов заболел гриппом, а двумя днями позже с высокой температурой слегла и его жена.

Появившись на службе только 26 января, Литвинов узнал, что ему прекращена выплата жалования, и накануне на совместном заседании партбюро и актива ячейки импортного управления «Аркоса», на учете в которой он состоял, был задан вопрос о причинах его задержки с выездом в СССР. В ответ Мигалинский разразился гневной речью о том, что Литвинов уже полгода «волынит», всячески уклоняясь от возвращения на родину, вследствие чего и «снят с довольствия». Попытка объясниться с Мигалинским успехом не увенчалась, и 27 января на партсобрании импортного управления Литвинов признал ошибочным свое обращение к Харитонову, однако, покаявшись, попросил об объективной проверке тех обстоятельств, которые не позволили ему сразу же выехать в Москву.

Но выступивший следом Мигалинский, вспоминал Литвинов, «обливал меня ушатами грязи, буквально издевался надо мной»:

После этой проработки я пришел домой убитый и разбитый и больше месяца не спал ни одной ночи. Но Мигалинскому этого было мало, и он добился того, что мне приказано было получить расчет по 31 января. Моя жена еще была больна, а мне предложено выехать через три дня и обязательно с женой и детьми. «Не смей уезжать без жены, — стучал кулаком по столу Мигалинский в присутствии Селезнева[2434]. — С семьей приехал, с семьей и выкатывайся».

Я убеждаю Вшивкова[2435], что немыслимо мне выбраться с двумя детьми в течение двух дней (врач разрешил моей жене выйти 30 января), а я еще не знал всех формальностей, которые надо выполнить перед отъездом: их оказалось так много, что и в четыре дня выполнить было нельзя. Я говорю Вшивкову, что после перенесенной болезни не грех было бы отсрочить день отъезда на одну — две недели. Вшивков со мной соглашается: «Понимаешь, я не могу. Мне приказано тебе дать расчет по 31 января…» 

Начинается наша бешеная подготовка к отъезду: открепления, визы, снятие с учета и т. д. Днем мы с женой бегаем, а ночью упаковываем вещи. И всюду задержки и отсрочки… Проходят дни, а мы еще не готовы, не можем выехать. И все это происходит в обстановке крайне странного (и в то же время в заграничных условиях вполне понятного) к нам отношения. Нас избегают. Единственный вопрос, который нам задают: «Когда вы уедете?» Торопит Мигалинский, торопит Вшивков. Моей жене в Пушнине причитались 7,5 фунтов за время ее болезни. Ей не платят денег. Вшивков 4 февраля советует ей подать в местком в конфликтном порядке. Мы отказываемся от этого, так как торопимся уехать.

Каждое посещение «Аркоса» для меня равносильно прохождению сквозь строй. Товарищи, еще вчера относившиеся ко мне с уважением, сегодня меня сторонятся, как зачумленного. И тут случается то, что в подобных случаях так неизбежно, но что кажется величайшей неожиданностью. У нас пропали паспорта. Мы ищем всюду. Обыскиваем всякий уголок. Распаковываем все наши чемоданы, все ящики. Пересматриваем все книги, а их много… Паспортов нет, как нет.

Конечно, и в обычной обстановке это — неприятная вещь, но все-таки можно пойти в консульство, получить новые паспорта и восстановить визы, но в наших личных условиях мы оказались в безвыходном положении. Ведь нам не доверяли. Ведь, когда я заболел, Мигалинский имел нахальство заявить Селезневу и другим, что я кстати заболел, а ведь тогда он мог легко убедиться, что я действительно тяжело болен. Иди теперь и докажи, что паспорта действительно пропали. 4 февраля мы были последний раз в «Аркосе».

Наконец, 10 февраля паспорта нашлись среди игрушек детей, куда были положены моим сыном, которому они понравились своей красной обложкой и фотографическими снимками. И февраля мы взяли билеты в «Интуристе» с тем, чтобы 13-го уехать. Но тут нас стали мучить сомнения: можем ли мы уехать, не оформив нашей двухнедельной задержки? Ведь, когда еще не было никакой задержки, меня уже авансом прорабатывал Мигалинский; что же он скажет сейчас? А может быть, уже сказал? Ведь прорабатывали же меня заочно, когда я, полубольной, ухаживал за больной женой и детьми.[2436]

12 февраля, когда все думали, что Литвинов уже давно вернулся в Москву, он зашел к дружившему с ним Селезневу, чтобы попрощаться и выяснить, как все-таки оформить задержку со своим отъездом. Селезнев посоветовал не медлить, ибо, если Мигалинскому донесут, что Литвинов — все еще в Англии, ему «несдобровать». Но, узнав, что Мигалинский вызван в Москву, а замещать его в Лондоне будет человек «более приличный» — И.М.Котельников, Литвинов упрашивает Селезнева, дабы тот переговорил с ним, после чего, вспоминал он, начинаются «мучительные адские дни ожидания»:

Мы с женой не спим по ночам. Никто к нам не является. Сидим, упакованные, и ждем… Каждые два дня к нам являются отрезать электричество и закрыть газ. Время проходит… С каждым днем наше положение ухудшается… Мы это понимаем, мы чувствуем, что тонем, но не знаем, как спасти себя. Селезнев не является. Я отправляю письмо Селезневу. Прошу его явиться ко мне, так как я к нему ходить не могу (об этом он меня просил во время моего второго посещения 14 февраля утром). Настоятельно прошу немедленно придти, так как мне необходимо его видеть. Селезнев не приходит. Я растерян и не знаю, что предпринять. Жена целыми ночами плачет.[2437]

Попытка созвониться с Селезневым оказалась безрезультатной, и Литвинов отправил ему второе письмо, которое жена передала его квартирной хозяйке. Хотя Селезнев был в служебной командировке, Литвиновы решили, что он струсил, и, когда, вернувшись в Лондон, тот, наконец, появился у них, посчитали его «подосланным». Но, хотя Селезнев никому не говорил, что его приятель так и не уехал в Москву, в торгпредстве случайно узнали об этом: 21 февраля жена одного из сослуживцев, проходя мимо, увидела во дворе гуляющего сына Литвиновых. Поэтому 23 февраля на квартиру к ним отрядили члена партбюро А.Горчакова, о встрече с которым Литвинов писал:

Вместо прямого разговора со мной он начал распространяться на тему о том, что пришел по собственной инициативе, якобы за домашней работницей, а также посмотреть, что делается с товарищем. Я понял, что Горчаков фальшивит. Я ему сказал, чтобы он не крутил, что он знает, почему я не уехал, что об этом я говорил и писал Селезневу, что я не мог уехать, не оформив соответствующим образом вынужденной моей отсрочки.[2438]

Хотя, сам того не желая, Литвинов, по сути, подставил Селезнева, 26 февраля тот привел к нему Котельникова, с которым «опять начался бесконечный разговор о колебаниях, сомнениях и т. д.». Литвинову объявили, что ему запрещен проезд в СССР через Латвию, а Селезнев «волновался, стучал кулаком по столу и неистово кричал: “Он не поедет, он не поедет”».[2439]  У Котельникова создалось впечатление, что Литвинов колеблется, возвращаться ли ему в Москву, ибо он говорил, что не знает, как ему быть, «вообще сходит с ума и теперь уже боится ехать». Сам же Литвинов в письме, адресованном полпреду Майскому, впоследствии объяснял:

Все эти переговоры меня окончательно измотали. Я убедился в одном: меня официально или неофициально считают невозвращенцем. В мое положение никто войти не хочет. Реабилитировать меня никто не намерен. Уговаривают меня поскорее уехать, так как это полагается.

Мне казалось, что я так уехать не могу. Вся организация против меня. Ехать при таких условиях означало для меня быть в Союзе обезличенным на долгое время, а может — и на всю жизнь: жить постоянно с клеймом невозвращенца на челе. Мигалинский приедет, а меня не будет: посыплются резолюции, донесения самого гнусного пошиба. В Москве доказать свою правоту мне будет трудно, я буду один, против меня будет крупнейшая заграничная организация.

Правда, при уговорах мне обещали «золотые горы», но тут же себе противоречили. Все уговоры носили характер известной телеграммы: «Ваш сын болен, доктора говорят: “нет опасности", приезжайте скорее, послезавтра — похороны»[2440].

Страхи Литвинова были небеспочвенны, но, во имя объективности, стоит упомянуть имевшие место случаи «прощения» тех, кого в Москве считали «невозвращенцами». Например, еще в июне 1929 г. Микоян уведомил Политбюро об очередном партийце, допустившем, по выражению Мороза, «наиболее гнусный вид предательства». Речь шла об инженере «Амторга» Борисе Владимировиче Лосеве, который, проживая с 1905 г. в США, получил даже американское гражданство, но, примыкая с 1907 г. к левому крылу Социалистической партии Америки, организовал в 1919 г. «Общество по оказанию технической помощи Советской России». Вернувшись на родину в 1922 г., Лосев служил в Главном управлении электротехнической промышленности ВСНХ и Государственном электротехническом тресте, но в 1925 г. получил назначение в лондонский «Аркос», откуда в 1927 г. его перевели в «Амторг».

Поскольку, несмотря на откомандирование из Нью-Йорка, Лосев явно не торопился в СССР, мотивируя это сначала беременностью своей жены, а потом — болезнью новорожденного сына, в мае 1929 г. он был исключен из партии как «невозвращенец». Но, проработав два с половиной месяца в одной из американских компаний, инженер вернулся в Москву, где 13 октября Партколлегия ЦКК восстановила его в рядах ВКП(б) с указанием, что Лосев «обязан был немедленно довести до сведения высших партийных инстанций о причинах его задержки за границей» и «поступил неправильно, дав некоторый повод предполагать, что он отказывается выехать в СССР по каким-либо другим причинам».[2441] Уже в 1930 г. «реабилитированного» Лосева назначили директором только что созданного Московского энергетического института…

Аналогичная история произошла и с членом правления акционерного общества «Южамторг» Тимофеем Ивановичем Кузнецовым, который тоже отказывался от возвращения в Москву зимой, ибо опасался, как и Литвинов, за здоровье своих детей, привыкших к теплому климату. Это вызвало слухи о «невозвращенчестве» Кузнецова, который, мол, «окончательно разложился»[2442], - тем более, что тот провел отпуск в Берлине и вернулся в Буэнос-Айрес. Но оттуда Кузнецов направился с семьей в Москву, где, согласно постановлению ЦКК от 21 октября 1930 г., был исключен из ВКП(б) «за колебание, проявленное при вызове его в СССР», но с обещанием — «пересмотреть вопрос о его партийном положении через год при наличии положительного отзыва рабочей ячейки». И, действительно, 30 октября 1931 г. Кузнецова восстановили в рядах партии.[2443]

Но Литвинов, считавший себя «жертвой ложно-клеветнической кампании», решил, что может «реабилитироваться» только в Лондоне, хотя и не знал, как этого добиться. «Мой мозг горел, как расплавленный свинец, — жаловался он Майскому, — в течение целого месяца я спал в общей сложности три часа, а может быть и меньше; стоило мне заснуть на секунду, как уже кошмарные сны мучили меня». Поскольку Литвинов не мог больше платить за квартиру, семья переехала в две комнатушки в том же доме, но без света и газа. «Я, — пояснял Литвинов, — собирался писать в Москву. Приступал, но был не в силах писать. Мысли мои блуждали, я не мог сосредоточиться. Периоды необычайного возбуждения чередовались с периодами полного равнодушия ко всему. Бессонница продолжалась». Селезнев, жаловался Литвинов, говорил, «что путь в Союз для меня отрезан окончательно, что, только лишившись рассудка, я могу поехать в Союз, что мне надо думать, как устроить свою жизнь здесь».[2444]

Впрочем, морально Литвинов был все еще пока не готов к невозвращенчеству и, узнав от Селезнева, что из Берлина 28 февраля прибыл ответственный представитель заграничной инспекции НК РКИ СССР А.П.Шаурин, апеллировал к нему с просьбой о «реабилитации». Хотя Селезнев отнесся к инициативе приятеля весьма скептически, Шаурин при встрече с Литвиновым (для расследования дела которого он, собственно, и примчался в Лондон!) пообещал ему всяческую поддержку, указав на отсутствие каких-либо препятствий к возвращению его в Москву. Поверив, что получил, наконец, возможность доказать «свою правоту и мерзости Мигалинского», Литвинов несколько успокоился. Но последующие встречи с Шауриным вновь насторожили его, ибо, пояснял Литвинов, «я видел, что со мной боятся спорить и на словах готовы признать все на свете, лишь бы я уехал». Впрочем, они договорились, что «оправдательный акт» за подписью Шаурина будет отправлен диппочтой в Москву, куда Литвинов с семьей выедет не позднее 21 марта.[2445]’

Но за неделю до указанной даты, 14 марта, Селезнев вновь зашел к Литвиновым и, заклиная не говорить никому о своем визите, высказал предположение, что в Москве их ждут «большие неприятности». После этого Литвинов опять почувствовал себя обманутым. «Я метался вновь, как в “добрые” февральские дни, — вспоминал он. — Мой мозг опять горел, вновь вступила в свои права невыносимая бессонница. Я адски страдал».[2446] Шаурин уже вернулся в Берлин, а попытка еще раз встретиться с Селезневым не удалась: он был отозван в Москву, где за излишнюю откровенность с невозвращенцем получил от ЦКК строгий выговор с предупреждением.

Готовясь к отъезду, Литвинов вспомнил о своих, оставленных в Москве, личных дневниках, неосторожно переданных на хранение знакомым по дачному поселку в Раздорах Одинцовского района — слушателю Экономического института красной профессуры О.М.Абрамовичу, бывшему рабочему-шапочнику, некогда учившемуся в КУНМЗ, и его жене Р.Б.Селецкой, трудившейся в Комакадемии. Поскольку, уезжая за границу, Литвинов оставил им дачу, куда перевез и корзину со всеми рукописями, 17 марта он обратился на идиш к своему близкому другу Исааку Магарику, работавшему тогда старшим инженером московского института «Промстройпроект», с горячей просьбой как можно скорее забрать и, в крайнем случае, уничтожить крамольные дневники:

Исаак, мудрости («хохмес») твоего товарища находятся у Абрамовича, его адрес ты знаешь, я тебе писал. Поэтому будь так добр и возьми их оттуда. Если можешь держать их у себя, но так, чтобы ты один знал о них, — то хорошо, очень хорошо. Если нет, если у тебя есть сомнения, — то сделай с ними то, что делает правоверный еврей с «хомец»[2447] накануне Пасхи. <…>

Относительно мудростей сделай это немедленно. Не оттягивай и пиши немедленно на рижский адрес, что с ними сделаешь. Ты всегда был умником и понимал своего товарища с полуслова (чем скорее, тем лучше). Во всяком случае, я должен быть уверен, что никто, кроме тебя, не имеет мудрости твоего товарища.

Абрамович — хороший парень, ты можешь показать ему письмо, он тебе отдаст. Ты и он, и больше, чтобы никто об этом не знал. Пиши мне немедленно по рижскому адресу. Если ты хочешь мне телеграфировать, то можешь по здешнему (старому) адресу. Телеграфируй одно слово «здоров» по адресу, по которому ты мне прислал письмо. И будь таки здоров, силен и счастлив.[2448]   Получив 31 марта послание друга, Магарик отправился на квартиру к «хорошему парню», который заявил, что…ничего ему не отдаст (!), и, как отмечалось в заключении следователя ЦКК, «только по настоянию Абрамовича они вместе пошли в ЦК партии и сдали там письмо <Литвинова>, после чего корзина была доставлена в ОГПУ».[2449] Изучив ее содержимое и прочитав дневники, чекисты сделали вывод, что еще в 1924 г., находясь за границей, Литвинов подумывал о невозвращенчестве и был «враждебно настроен в отношении пролетариата, Советской России и вообще социализма»[2450].

Поскольку 20 марта Литвинов вновь слег с острой формой бронхита, возвращение на родину опять сорвалось. Хотя в ответ на повестку, направленную ему 4 апреля с приглашением явиться в консульство, жена Литвинова послала туда медицинскую справку о его болезни, — 8 апреля, заслушав доклад, подготовленный следователем А.Я.Анскиным при участии Н.И.Ежова и М.Ф.Шкирятова, президиум ЦКК постановил:

1. Исключить Литвинова И.И. и Рабинович Р.А. из рядов ВКП(б) как врагов партии и советской власти.

2. Поручить т. Шкирятову привлечь к партийной ответственности всех, кто заверял заведомо ложную биографию Литвинова, рекомендовал его в партию и на работу за границу, знал о его непригодности к заграничной работе и оттягивал откомандирование его в Союз, а также тех, кто знал о его антисоветских настроениях и скрыл это от партии.

3. Докладную записку послать в ЦК ВКП(б).[2451]

В упомянутой записке, адресованной Сталину и Кагановичу, перечисляя фамилии семерых коммунистов, которые во время партийной чистки 1921 г. дали рекомендации и заверили автобиографию Литвинова («без какой бы то ни было проверки его прошлого и по прошлому его не зная, а часть из них, хотя и знала прошлое, но заверяла ложные сведения»), заведующий распредотделом ЦК Ежов считал, что «бесспорно необходимо» привлечь к ответственности еще трех лиц, которым инкриминировал следующее:

а) Магарик — член партии с 1917 г., очень хорошо знал Литвинова, который читал ему свои дневники, делился с ним своими настроениями. Магарик уже в 1929 г. давал ложную рекомендацию Литвинову для получения разрешения последним на посылку валюты родителям за границу, заверяя своими подписями, что родители Литвинова не имеют никаких средств к существованию, и зная, что отец Литвинова по сие время является раввином в Латвии.

б) Вайнштейн И. - женат на сестре Литвинова, знает его очень хорошо с 1925 г. Сейчас заявляет, что удивляется, как Литвинова послали за границу: он — шкурник, карьерист, в партии не с 1915 г. До сего времени никогда не заявлял о том, что Литвинов не является членом партии с 1915 г. и что Литвинов является шкурником и карьеристом.

в) Стремоухов, член ВКП(б), бывший секретарь партячейки ИКП. Во время учебы Литвинова — очень близкий и интимный друг его с 1922 г. Жил с ним на одной квартире. По заявлению Дволайцкого (ныне — член коллегии НКВТ) Стремоухов замазал дело Литвинова, когда Дволайцкий подал заявление в партийную организацию ИКП с разоблачением социального происхождения Литвинова, его партийного стажа и т. п.[2452]

Всего по делу «красного профессора» были привлечены к ответственности не менее 13 коммунистов, но сам он еще ничего не знал о своем исключении из партии. Поэтому 4 мая, получив вторую повестку с приглашением зайти в советское консульство, Литвинов отправил туда свою жену, о беседе с которой заведующий консульским отделом лондонского полпредства Е.И.Голубцов докладывал:

В кабинет ко мне она вошла нерешительно, чувствовалась настороженность, и прежде, чем подойти к моему столу, она посмотрела в обе стороны комнаты, как бы проверяя, нет ли кого-либо постороннего в комнате и не угрожает ли ей какая-либо опасность. Заметив это, я совершенно спокойно, располагающим тоном, поздоровался с ней и предложил сесть. Она не ответила на мое приветствие и осторожно, продолжая смотреть в мою сторону, села на стул.

Чувствуя, что она ожидает инициативы разговора с моей стороны, и желая несколько рассеять ее настороженность и расположить к беседе, я начал с того, что справился о состоянии здоровья Литвинова, ее самочувствии и здоровье детей. Она, вялым дрожащим голосом и короткими фразами, сообщила мне, что Литвинов сейчас выздоровел, но врач ему пока не разрешает несколько дней выходить на улицу; дети все здоровы, а что касается ее самочувствия — она сделала паузу и, не сказав ни слова, заплакала, вытащила из сумочки платок и стала вытирать слезы.

Для того, чтобы ее успокоить, я перешел на посторонние темы, но она, продолжая плакать и почти рыдая, подняв голову, спросила меня: «Что вы хотите от меня, т. Голубцов? Мое состояние такое, что остается только открыть газ в комнате, и, если бы не дети, я это сделала бы давно», Я спросил, почему у нее такие мрачные перспективы в то время, как есть другие пути, позволяющие восстановить свое прежнее положение, и попросил ее подробно рассказать мне о всех обстоятельствах, побудивших их задержаться с отъездом в Союз до настоящего времени. Она мне ответила, что по всей вероятности мне вся их история известна, но, так как со мной разговаривает по этому вопросу впервые, она соглашается мне коротко об этом сказать.

Начала она с того, что мысли о невозвращении у них никогда не было. Наоборот, до самого последнего времени они живут мыслью возвращения в Союз, но сейчас обстановка вокруг них создалась уже такая, что возвращение в Союз становится, как она выразилась, «безумием и большим риском». Я тогда спросил, если ее состояние такое, что остается только открыть газ в комнате, и если, по ее мнению, возвращение в Союз является сейчас безумием и большим риском, то каковы же их планы на дальнейшее, какой путь они хотят выбрать: путь прямого предательского невозвращенчества или путь честного возвращения в Союз.

Тоном негодования она мне ответила, что они не были и никогда не будут предателями, они не являются идеологическими невозвращенцами, они находятся сейчас в таком неопределенном положении только потому, что им создали здесь, в колонии, а сейчас, по-видимому, и в Москве, такие условия, которые не могут обеспечить нормального возвращения в Союз без большого риска и, тем более, спустя более 3-х месяцев. Никаких планов и перспектив у них сейчас нет, они чувствуют неопределенность положения и живут сегодняшним днем, не зная, что будет завтра.[2453]

Голубцов, конечно, лицемерно заверил посетительницу, что задержка с отъездом в Москву из-за болезни не дает еще оснований к тому, чтобы рассматривать Литвиновых как «невозвращенцев», тем более, что у них есть медицинские справки. Возвращение Литвиновых в СССР снимет, мол, все подозрения, и «только там они смогут убедиться, что никто до сих пор не принимал никаких мер к тому, чтобы считать их невозвращенцами»! Поэтому, внушал Голубцов, нужно отбросить все колебания, решительно встать на путь возвращения в Союз и в ближайшее же время уехать: лучше всего -13 мая, когда очередной пассажирский пароход пойдет в Ленинград. К концу почти двухчасовой беседы Литвинова почти успокоилась и, обещая продолжить разговор в ближайшее время, попросила не считать ее с мужем «невозвращенцами» и не создавать вокруг них «обстановку изоляции».

В тот же день, 4 мая, находясь под впечатлением рассказа жены о благожелательном приеме ее в консульстве, Литвинов, который все еще никак не мог решиться на последний шаг, отправил через Ригу второе письмо Магарику. Сокрушаясь, что против него в Лондоне «выдумывают разную клевету», да «в таких размерах и до тех пор, пока не захлопнули дверь», Литвинов вновь умолял друга о помощи:

Дорогой Иче, я тебе писал, но ты, наверно, мое письмо не получил. Я имею в виду мои «мудрости». Они находятся у парня, который тебе сказал, что у него для меня никаких новостей нет. Сейчас еще Пасха и надо с моими «хохмес» поступить так, как ортодоксальные евреи поступают с «хомец». Разумеется, не со всеми, а только с частью. Но если проверка окажется затруднительной, то со всеми.

Иче, иди к этому парню и отними у него мои «мудрости». Там имеются и мои вещи… Вещи сохрани, но с «мудростями» сделай, что нужно. Если ты можешь их сохранить, хорошо, но при малейшем сомнении сделай, что нужно, — жги. Пиши мне по тому же адресу… Пиши в Ригу моим родителям, но знай, что их фамилия без «ов», и припиши для Иосифа.

Иче! Ох, как горько, плохо. Единственный человек, который может мне помочь, это — ты. Ох, как ты мне сейчас нужен. Если бы ты смог меня навестить! Ичеле, я хочу домой, ой, как хочу домой. Ичеле, помоги мне, я тебе тоже помогал. Это — вопрос жизни и смерти. Я еще никогда не был в таком положении. Ичеле, немедленно ответь мне. Во-первых, разделайся с «мудростями» и сообщи мне, а во-вторых, посоветуй, как пробраться домой.[2454]

В постскриптуме Литвинов просил друга: «Если “мудрости” не попали в твои руки, сообщи немедленно». Но, когда 20 мая письмо из Лондона дошло до адресата, ЦКК предложила Магарику, как «честному коммунисту», ответить Литвинову, что «манускрипты в целости и в надежных руках», а ему надо поскорее обратиться в полпредство за разрешением на возвращение в СССР. Явно тяготясь возложенным на него поручением, Магарик всячески тянул с ответом и, вызванный 26 мая в ЦКК, сначала вообще заявил о своем отказе писать Литвинову, а после соответствующего внушения составил такой вариант послания, который сразу забраковали. Магарик еще трижды переделывал свое письмо, и лишь 3 июня, с опозданием в две недели, оно ушло в Лондон. После этого «честного коммуниста» исключили из ВКП(б) за то, что он, Магарик, «скрывал от партии и сам разделял антипартийные взгляды и враждебную партии идеологию невозвращенца Литвинова, а также пытался изъять и скрыть от партии документы и рукописи Литвинова».[2455]

Хотя 6 мая на общем собрании лондонского землячества с сообщениями о невозвращенце выступили Мигалинский и Шаурин[2456], сам Литвинов все еще колебался, не решаясь окончательно «жечь мосты». Поэтому 15 мая его жена снова явилась в консульство, чтобы передать Голубцову многостраничное письмо на имя Майского[2457], продиктованное ее мужем еще 12 апреля. Впрочем, оно произвело на полпреда, скорее всего, самое негативное впечатление как заискивающим тоном и истеричным многословием автора, так и его бесконечными проклятиями в адрес Мигалинского, утомительными сетованиями на обстоятельства и страстным желанием во что бы то ни стало оправдать себя. «Я совершил много ошибок, — печалился Литвинов, — наделал много глупостей, но не совершил ни одной подлости. Я оборонялся глупостями против подлости. Но это самый глупый метод обороны». И далее Литвинов писал:

В результате всего происшедшего я оказался невозвращенцем. И именно из-за нежелания быть заподозренным в невозвращенчестве. Если бы те, которые меня так травили и затравили, очутились в моем положении, сколько бы подлости было совершено ими! Что будет со мной дальше? Не знаю. Я, однако, несмотря ни на что, не потерял еще надежды, что правда, в конце концов, восторжествует и гнусность поступков Мигалинского по отношению ко мне все же будет разоблачена.[2458]

Жена Литвинова просила отпечатать его «исповедь» в 5–6 экземплярах, отослав по одному в «Секретариат тов. Сталина», наркому иностранных дел Литвинову, в Бюро заграничных ячеек и Группу по внешней торговле НК РКИ СССР. «Нас травили в Лондоне, в Лондоне должны и реабилитировать», — вторила посетительница мужу, а на вопрос, чем он сейчас занимается, ответила, что Литвинов «дает уроки немецкого языка и получает за это в общей сложности около 10 фунтов в месяц», на которые они и существуют. Пообещав отпечатать письмо в необходимом количестве экземпляров, Голубцов напомнил, что Литвинов должен их подписать, и попросил его зайти в консульство.[2459]

Встреча состоялась 25 мая, и на вопрос Литвинова, что же теперь с ним будет, Голубцов ответил, что внимательно прочитал его письмо, которое производит впечатление незаконченного, ибо в нем отсутствуют выводы. Поскольку у Литвинова нет ни единого слова о каких-либо политических разногласиях с партией, то что же лежит в основе его письма — «попытка оправдать изложенными фактами личных взаимоотношений создавшееся положение, не изменяя это положение, или же изложение этих фактов после их проверки имеет целью реабилитацию и возвращение в Союз?» В ответ Литвинов, докладывал Голубцов, заявил, что «находится сейчас в положении обвиняемого и поэтому позиции его слабы»:

Он признается, что наделал массу ошибок и глупостей, что нужно было, невзирая на всю обстановку, созданную Мигалинским, немедленно уехать, но не было людей, с которыми можно было бы по-товарищески посоветоваться; его травили, его избегали, и он не знал, что делать. Ему казалось, что после его болезни нужно было оформить свою вынужденную задержку с отъездом, но ему в этом отказали; он хотел разоблачить клевету, которой его опутал Мигалинский, но в этом ему также отказали; казалось, что ему закрыли дорогу в Союз, так как с таким «багажом» работать в Союзе невозможно.[2460]

Рассказывая еще в течение получаса об отдельных деталях из того, что уже изложил в письме Майскому, Литвинов клялся, что «не является невозвращенцем: у него нет политических расхождении, он остался тем же, чем был раньше; он ничего за это время не сделал, что могло бы рассматриваться как предательство; он готов поехать в Союз, но прошло уже много времени, и он не знает теперь, как это сделать».

В ответ Голубцов притворно успокаивал Литвинова, что якобы никто еще не объявлял его «невозвращенцем», а плохие отношения, которые сложились между ним и Мигалинским, встречаются в любой организации и «не представляют собой чего-либо необычного». Но факты, приведенные Литвиновым, связаны с людьми, которых уже нет в Лондоне, а это серьезно затрудняет расследование. «Я не думаю, — резюмировал Голубцов, — что человек, который остался тем, чем он был ранее, мог бы ставить какие-либо условия для возвращения в Союз».

Но, возразив собеседнику, что не ставит никаких условий, Литвинов, тем не менее, считал необходимым «хотя бы несколько разрядить атмосферу, которая сейчас вокруг него сложилась, и проверить хотя бы те, изложенные в его письме, факты, которые могут быть проверены здесь, на месте».

Докладывая в тот же день партийному начальству, что Литвинов и его жена «продолжают свою игру», вернувшийся в Лондон «староста» Мигалин-ский запрашивал у Москвы инструкции: «Не зная, как держать себя дальше по отношению к Литвиновым, и зная в то же время, через Вас, о состоявшемся в инстанции решении о них, мы просили бы Вас дать нам указания, какую линию нам занять…»[2461]

Но, поскольку секретарь Партколлегии ЦКК Ярославский полагал, что отталкивать «красного профессора» не стоит (хотя и предупреждал: «Будьте осторожны и не давайте денег, так как он может Вас обмануть»), в июне Литвинову организовали встречу с полпредом Майским. О содержании их разговора и последующем Мигалинский написал 10 июля в БЗЯ, копия — заместителю наркома внешней торговли Судьину:

28 июня он был у тов. Майского, имел 40-минутную беседу, поинтересовался рядом вопросов, спрашивал его, какое наказание грозит ему при возврате в Союз, на что тов. Майский ему ответил, что коль скоро вы возвратитесь в Союз сами, то, по-моему, вам, вероятно, безусловно будет объявлен строгий выговор, на что ему Литвинов ответил, что ему это — полбеды, даже если десять выговоров (понятно, факт исключения Литвинова и его жены из об<щест>ва тов. Майский скрыл от Литвинова).

Во время этого разговора Литвинов заявил тов. Майскому, что он поедет на пароходе вместе с Голубцовым 1 июля, если у него будет в семье все в порядке, так как сейчас захворали опять дети. На это ему тов. Майский указал, что, «если ваши дети больны, вы их можете вместе с женой пока оставить здесь, — мы им окажем необходимую материальную помощь до момента их выздоровления и поможем уехать в Союз». На это ему Литвинов ответил, что он, вероятно, так и сделает.

Но потом, 30 июня, он позвонил в консульство и сообщил, что в субботу, 1-го, ехать не может, так как дети больны и жена категорически возражает против его отъезда до выздоровления детей. Но сейчас положение обстоит таким путем, что дети уже идут на выздоровление, и он обязательно вместе с семьей выедет в Союз со следующим пароходом, то есть 8 июля с.г., и просил тов. Голубцова встретить его в Москве и помочь ему в разрешении его вопроса. Но после этого Литвинов ни в консульство, ни в посольство уже больше не приходил и не звонил и понятно, что в субботу 8 июля на пароходе не бывал.

Эти факты еще раз говорят о том, что Литвинов занимается, по каким-то ему известным соображениям, волынкой и в Союз, по всем этим данным видно, ехать не собирается и не поедет. Это тем более еще подтверждается и тем фактом, что Литвинов в разговоре с тов. Майским сказал, что он получил через еврейскую благотворительную организацию визу на право проживания в Англии. С нами он вел разговоры и ходил к нам, вероятно, в то время, когда вопрос с визой у него был неясен.

Теперь он добился того, чего ему не доставало, и, вероятно, дальнейших разговоров с нами вести не будет, — тем более, что, когда был у тов. Майского, он обещал прислать для переговоров с ним свою жену и еще раз зайти сам, но ни жена, ни он, как мы уже указывали выше, больше не бывали.[2462]  Повторно рассмотрев И октября «дело Литвинова И.И. и Рабинович Р.А.», Партколлегия ЦКК указала лондонскому землячеству, что вопрос об их невозвращенчестве был «преждевременно предан огласке» путем его постановки «на широком активе»[2463], с чем 2 ноября согласилось и Оргбюро ЦК.[2464]

Кстати, племянник невозвращенца, известный советский этнограф и археолог С.И.Вайнштейн, рассказывал со слов матери (приехав в 1925 г. в Москву, чтобы повидаться с братом, она вышла замуж за его приятеля, впоследствии репрессированного, и не вернулась в Ригу), будто Литвинов написал Сталину о…«недостаточной продуманности» коллективизации. Затребованный на родину, он не подчинился и остался в Лондоне, а в период второй мировой войны служил-де в британской армии, причем в дом, где проживала семья Литвинова, «попала немецкая ракета».[2465]

Доподлинно известно, что Литвинов, трудившийся в библиотеке при синагоге в столичном районе Криклвуд, с 1937 г. редактировал газету “The North West Jewish Mirror” и преподавал историю на популярных курсах “The Worker’s Educational Association” сначала в Лондоне[2466], а в военные годы — в Брайтоне, работая также в “The Polish Jewish Refugee Fund” — благотворительной организации по оказанию помощи еврейским беженцам. Но чудовищные зверства нацистов, методичное уничтожение миллионов ни в чем неповинных людей, страшная гибель престарелого отца (известного раввина), матери и младшего брата в рижском гетто стали для невозвращенца тем сильнейшим душевным потрясением, которое перевернуло его жизнь.

Некогда, бравируя своим атеизмом, Литвинов записал в дневнике: «Я еще ребенком перестал молиться, так как отец приказывал мне именно молиться; перестал верить в бога, так как мне запрещалось не верить».[2467] Но пути Господни неисповедимы, и, вернувшись к вере, вчерашний «красный профессор» стал…почтенным лондонским раввином, хотя неожиданная религиозность, страстное увлечение иудаизмом вызвали отторжение со стороны его жены и детей[2468], фактически разделив семью!

Позже «ребе Литвина» вспоминали, как человека, который не знал компромиссов, если речь шла об убеждениях, и все самое праведное, доброе и благородное воплощалось для него в народе и земле Израиля. Ведь еще в юности он писал: «Вторая моя родина, то есть первая и настоящая, — Палестина…»[2469]С 1946 г. и до конца жизни «доктор» Литвин редактировал ежеквартальное обозрение “The Gates of Zion” («Врата Сиона») — орган центрального синагогального совета Сионистской федерации Великобритании и Ирландии, секретарем которого являлся в течение почти двадцати лет, а с 1952 г. выпускал еще и толстенные ежегодники-справочники — “The Zionist Year Book”[2470].

Автор книги о еврейских религиозных законах и этике[2471], видный общественный деятель, печатавшийся в престижной “The Times” и получивший в 1959 г. британское гражданство, бывший «красный профессор» скончался в возрасте семидесяти лет 25 ноября 1966 г. в Лондоне[2472] и похоронен в Иерусалиме[2473].

Если невозвращенчество «красного профессора» прошло за границей незамеченным и не сопровождалось комментариями в эмигрантской прессе, то очередной берлинский «изменник», еще вчера — зампредседателя Совнаркома и член ЦК КП(б) Грузии, порвал с режимом с грандиозным скандалом, а его «разоблачения» о «Сталине Грозном», появившиеся в лондонской “The Sunday Express”, вызвали в Москве определенное замешательство.

Кирилл Дмитриевич Какабадзе родился 15 февраля 1888 г. в селе Кухи Кутаисского уезда одноименной губернии в семье крестьянина, который, занимаясь торговлей, помимо восьми своих детей, воспитывал еще и двух осиротевших племянников. Поскольку финансовое положение родителей было далеко не блестящим, юноша окончил начальное училище в Кутаиси и, занимаясь самообразованием, экстерном сдал экзамен на аттестат зрелости. Потом судьба занесла его в Петербург, где, окончив в 1912 г. Высшие железнодорожные курсы, Какабадзе служил таксировщиком на Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге. «Материально был обеспечен плохо, — указывал он в автобиографии. — Получал мизерное жалованье и приходилось помогать больной матери и младшим сестрам».[2474]

Но еще в родном селе Какабадзе установил «тесную связь» с местными эсдеками — братьями Хаиндрава, которые, пояснял он, «доверяли мне безгранично, и у меня часто хранились печать партии, прокламации, деньги и пр.». В начале 1905 г. Какабадзе, по его словам, и «сам сделался членом партии», «считал себя большевиком», но в подпольной работе «активного участия, по своей молодости и неподготовленности, не принимал». Поэтому, когда уже в двадцатые годы его впервые выдвинули на пост зампредседателя грузинского Совнаркома, недоброжелатели легко «завалили» кандидата, инкриминировав ему завышение партстажа и службу в отцовской лавке.

«Мне, — припоминал бывший секретарь ЦККП(б) Грузии Л. Д.Гогоберидзе, — поручено было переговорить с Какабадзе для выяснения данных его биографии. В разговоре со мной Какабадзе признал, что в партию вступил в 1917 г., но записал себе стаж с 1905 г. на том основании, что его дядя (меньшевик) дал ему в пятом году прятать партийную печать; <обвинение> на счет торговли он решительно отрицал, но заявил, что отец его действительно торговал мануфактурой, и он, будучи очень молодым, иногда помогал отцу в лавке. Все это было мной доложено тогда на бюро ЦК, после чего ЦКК Грузии было предложено сократить стаж Какабадзе до 17 г. и этим ограничиться».[2475]

Но в автобиографии Какабадзе утверждал, что еще до свержения монархии состоял в подпольной большевистской организации, «принимал участие в демонстрациях на Кавказе и в Петрограде», а «летом 1915 г. за агитацию против войны был арестован жандармерией». Накануне революции он трудился старшим счетоводом в техническом отделе Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, и в конце 1916 г. из-за «доноса» инженеров, жаловавшихся — де начальству, что «покраснела комната, где сидит Какабадзе», ему грозило увольнение, замененное переводом на «низшую должность» — «техником по сооружению новых линий».

Взяв «реванш» после свержения монархии, Какабадзе был избран в исполком рабочих и служащих дороги, в 1918 г. стал зампредседателя ее ревкома и финансовым комиссаром, позже — заместителем начальника политотдела, и председателем ликвидационной комиссии правлений железных дорог Северной области. В 1919 г., являясь уже членом исполкома Петроградского совета и губернского комитета РКП(б), Какабадзе «был на фронте против Юденича в качестве начальника отряда коммунистов-железнодорожников», затем председательствовал в чрезвычайной комиссии по ремонту транспорта, а в 1920 г. состоял особоуполномоченным Совета труда и обороны на Николаевской железной дороге.

После советизации Грузии в феврале 1921 г. Какабадзе назначили комиссаром ее железных дорог и по совместительству заместителем комиссара всех закавказских дорог, а в январе 1922 г. доверили руководство профсоюзом работников железнодорожного транспорта Закавказья. «На 1-м съезде Компартии Грузии, — сообщал Какабадзе в автобиографии, — был избран членом ЦК КПГ и вошел в президиум ЦК, на 1-м Всегрузинском съезде Советов был избран членом ЦИК Советов и вошел также в президиум…» Но, хотя Какабадзе руководил комиссиями по «чистке» Юго-Осетинской и Батумской парторганизаций, сам он вошел в группу «национал-уклонистов», которые, пытаясь отстоять хоть какую-то самостоятельность Грузии, активно противились включению ее в Закавказскую федерацию.

Поскольку Какабадзе, по отзыву того же Гогоберидзе, был «самым отравленным, самым гнилым и непримиримым уклонистом»[2476], его, за участие в «склоке» с Закавказским крайкомом РКП(б), сняли с профсоюзной должности, и Оргбюро ЦК, заслушав 9 октября информацию Сталина по вопросу «об использовании грузинских работников», отозвало Какабадзе в Москву[2477], где 16 ноября передало его «в распоряжение НКПС»[2478]. Но, вернувшись в Тифлис за семьей, Какабадзе слег с приступом аппендицита, был прооперирован, долго поправлялся и, попав в Москву только И июня 1923 г., уже 27 июля был отправлен на партработу в Иваново-Вознесенск.[2479] Впрочем, там он находился лишь месяц, ибо Московский комитет РКП(б) возбудил ходатайство о возвращении Какабадзе в столицу ввиду его «тяжелого семейного положения и болезненного состояния».[2480] Какое-то время он управлял военным заводом в Верхних Котлах, а затем, переведенный 8 марта 1924 г. «в распоряжение Госплана для работы в транспортной секции»[2481], заведовал ее тарифноэкономическом бюро.

Но ссыльный «уклонист» рвался в Тифлис, куда из Москвы его упорно не отпускали, и только в январе 1925 г. Оргбюро ЦК, наконец-то, смилостивившись, удовлетворило «просьбу ЦК КП Грузии об оставлении в его распоряжении т. Какабадзе»[2482]. Возглавив местный Сельхозбанк, он руководил с 1926 г. Закавказским бюро сельскохозяйственной кооперации, с 1927 г. — Центральным союзом потребительской кооперации Грузии. Вновь избранный членом ЦК республиканской компартии, ЦИК ЗСФСР и даже Закавказской краевой контрольной комиссии ВКП(б), Какабадзе председательствовал в Госплане Грузии, с 1929 г. — в правлении Заксельсоюза, работал начальником Закавказского управления водного хозяйства.

В 1931 г. Какабадзе вновь назначили председателем Госплана и одновременно зампредседателя Совнаркома Грузинской ССР, что стало пиком его государственной карьеры. Но уже летом он был низвергнут с республиканского «Олимпа» и командирован в Германию в качестве представителя внешнеторгового объединения «Рудоэкспорт» и директора акционерного общества «Манганэкспорт», продававшего в Европе чиатурскую марганцевую руду. Правда, Гогоберидзе уверял, будто Какабадзе всегда мечтал о зарубежной работе и, вернувшись из Стокгольма, куда ездил в 1927 г. на конгресс Международного кооперативного альянса, «еще с большей настойчивостью стал приставать к товарищам с просьбой отправить его за границу, мотивируя это желание болезнью и тяжелым семейным положением…»[2483] Так или иначе, но осенью 1931 г. Какабадзе с женой Лидией Яковлевной, учительницей, и сыновьями — 16-летним Димитрием, 14-летним Юрием и 12-летним Алексеем — оказался в Берлине, где, увы, не сработался с директором-распорядителем «Манганэкспорта» Д.А.Розовым.

Уже летом 1932 г. Какабадзе обвинил Розова в заключении убыточных сделок по реализации марганца во Франции, о чем 9 июля доложил в НК РКИ СССР, а 17 августа — наркому внешней торговли Розенгольцу и членам Политбюро ЦК Кагановичу и Орджоникидзе. Ссылаясь «на ухудшение условий контракта, подписанного в Париже», по сравнению с условиями, выработанными в Берлине, Какабадзе предлагал «назначить строжайшее расследование» с целью положить конец «сплошному очковтирательству, граничащему с жульничеством, т. Розова и т. Синицына», уполномоченного «Рудоэкспорта» во Франции. «Гнойник “Манганэкспорта”, - требовал Какабадзе, — нужно подвергнуть такому хирургическому сечению, чтобы от него не осталось следа. Это будет хорошим уроком для тех, которые осмеливаются в тех тяжких условиях борьбы за эффективную валюту работать так, как “поработали” тт. Розов и Синицын».[2484]

Но, хотя ЦКК признала, что при заключении договора с иностранной фирмой «была допущена небрежность со стороны т. Синицына, повлекшая материальный ущерб для советского государства», а «тт. Синицын и Розов вместо того, чтобы сразу вскрыть эту ошибку и правильно осветить ее как перед ответственными сотрудниками в торгпредстве, так и перед НКВТ, стали на путь замазывания и отыскания разных объяснений», — провинившиеся отделались лишь мягким внушением. В постановлении ЦКК от 20 октября говорилось: «Поставить на вид тт. Синицыну и Розову допущение указанных выше ошибок и предложить впредь учесть их и исправить».[2485]

Хотя Какабадзе был возмущен, что «очковтирателей» только пожурили, много хуже стало предъявленное ему обвинение в «антипартийных» взглядах! Ведь, как подчеркивал руководитель «кружка текущей политики» некто Чернявский, при «проработке» резолюций январского, 1933 г., Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) Какабадзе высказывался в том смысле, что экономическая база социализма еще «не построена», ленинский нэп «урезали, примяли», колхозная торговля — «зигзаг, маневр в линии партии» и «уступка» крестьянству, а в случае войны европейские рабочие смогут оказать СССР только моральную поддержку.[2486] Хотя начальник ИНО ОГПУ А.Х.Артузов полагал, что «при наличии такой системы взглядов» (!) следовало бы, «под каким-нибудь благовидным предлогом», немедленно отослать Какабадзе в Москву, — вместо этого выделенная партбюро «тройка» подвергла его «форменному экзамену и тщательному допросу, доведя до состояния крайнего озлобления».[2487]

К оскорбительному решению о том, что «теоретический уровень т. Какабадзе слишком низок для его стажа и прежней работы»[2488], добавилось в июле и не менее унизительное предписание об отправке сыновей в СССР. Хотя это касалось работников всех загранучреждений, дети которых старше семи лет переводились, по сути, на положении заложников[2489], Какабадзе не подчинился, заявив, что сыновья учатся в немецкой школе, которая их вполне устраивает. Но 19 сентября его пригласили в торгпредство, чтобы сообщить об откомандировании в Москву. Это настолько возмутило горячего кавказца, что, вспылив, он уже не выбирал выражений и в беседе с заместителем завкадрами Минкиным наговорил много лишнего, покусившись даже на «неприкосновенные» особы «вождей»:

Меня отзывают, так как мне мстят за мою борьбу против безобразий в «Манганэкспорте». Для моего отзыва нет никаких оснований, и я работу не оставлю. Я прислан из Грузии и только по отзыву из Грузии оставлю работу. Чиатурский марганец буду продавать я или другой грузин.

Нигде не сказано, что работать могут только евреи. Грузин — 3 миллиона человек. Мы хотим заниматься политикой, торговлей и т. д. «Цыпленок тоже хочет жить». Кругом засилье евреев. Союз Советов не означает союз евреев. Дошло до того, что даже секретарями Заккрайкома и Тифлисского комитета сажают евреев, которые грузинского языка не знают. Я в своей работе всегда привлекал представителей разных национальностей. Когда в 13 году меня в Петербурге обозвали «жидом», я не стал говорить, что я — не жид, а вступил в спор и драку. Я всегда защищал евреев, но теперь евреи меня выставляют.

Когда я выступил против безобразий в «Манганэкспорте», вся коллегия НКВТ ополчилась против меня. Во время моей беседы в ЦКК с Мальцевым[2490]Розенгольц трижды звонил, прося не наказывать работников «Манганэкспор-та». На заседании ЦКК вначале т. Коротков возмущался и требовал строгих мер, затем явилась Сахарова и заявила, что ошибки могут быть у каждого, что не надо наказывать молодых работников. В результате вопрос был смазан.

Во время пребывания Розенгольца в Берлине (а он ездил за границу лечиться) я подал ему записку с указанием плохой работы «Манганэкспорта». Продержав 20 дней эти материалы, он, мерзавец, на совещании в своем докладе нашел необходимым только похвалить Розова как растущего работника. Преступных людей у нас награждают орденами Ленина и выдвигают. Например, Салтанова[2491] наградили орденом Ленина, а Синицына посадили на положении торгпреда в Бельгии. Кругом пробираются преступные люди. Филиппа Рабиновича мы, в Грузии, исключили из партии, а он теперь сидит в коллегии НКВТ. Котляренко[2492] я сам в 21 году в Батуме исключал из партии как убийцу[2493] , а он теперь тут — совесть партии.

Я для вас буду таким орехом, который раскусить трудно будет. Я дрался не с такими людьми. Кирилла Какабадзе многие знают. Я дрался с Орджоникидзе. Всем известно, что Ленин предлагал его исключить из партии за избиение крестьян, а после его поставили в руководство. На мне хотят навести экономию. Пускай экономят там, в Союзе. Пускай не допустят, чтоб Енукидзе два раза в год ездил жир спускать в Вену и тратил по 100 марок в день. Вначале мне предложили отправить детей учиться в Союз, теперь отправляют меня…

На кружке текущей политики Чернявский находил, что у меня неправильные установки по колхозной торговле, а затем предлагал делать доклад о нэпе. Я, конечно, выгнал Чернявского из кабинета. Этот Чернявский, который в душе — реакционер, а полчаса расхваливал Сталина, будет меня экзаменовать. Я отказался дежурить, и вот Петруничев[2494] в инспекции стучит на меня по столу и кричит, что заставит подчиниться. Я понимаю, что все это нанизывалось, и при существующей семейственности хотят меня выбросить.

Вы говорите о дисциплине. За последние годы у нас установился порядок только слушаться. Все время нами распоряжаются. Мне уже 44 года, и я хочу сам собой распоряжаться. Что это за рабский строй устанавливают, что мне нельзя иметь при себе своих детей. Не верю я вам, что откомандирование не связано с отправкой моих детей в Союз. Двадцать лет я работаю на государство. Я измотался и мне нужно подлечиться. Лечиться я буду не в Союзе, а здесь. Так и скажите, что раньше, чем я не вылечусь, а сколько это продолжится, я не знаю, это скажут врачи, — я никуда не поеду.[2495]

В тот же день, узнав из письма Минкина об отказе Какабадзе выехать в Москву, руководитель заграничной инспекции В.З.Карпов пригласил к себе бузотера, надеясь погасить назревающий скандал с помощью нового торгпреда СССР в Германии И.Я.Вейцера и торгпреда СССР в Швеции Д.В.Канделаки (тоже уроженца Кутаисской губернии и бывшего наркома просвещения Грузии), оказавшегося в Берлине проездом.

Но в состоявшейся беседе, ссылаясь на «травлю», Какабадзе опять распространялся о «засилье евреев»[2496], а на упрек Карпова, что это — «прямой антисемитизм», с жаром возразил: «Я — не антисемит, к погромам не призываю, но я утверждаю факт, что все торгпредские и посольские организации заполнены евреями, что особенно здесь, за границей, евреи тянут друг друга, вышибая людей другой национальности». Карпов парировал, что «ведь все они прежде всего большевики», и он не понимает, как может Какабадзе «говорить абсолютно антипартийные вещи и высказывать антисемитские взгляды», — но тот стоял на своем.

Какабадзе подтвердил, что «сейчас в Союз не поедет, решил сопротивляться», а «в Москве при данных обстоятельствах делать ему нечего, ибо там уже расставлены капканы». Но, поскольку Карпов, Канделаки и Вейцер убеждали скандалиста, что, мол, раз «его травят какие-то люди, то ему, безусловно, целесообразно было бы именно сейчас поехать одному в Москву, оставив здесь семью, поставить там этот вопрос и потребовать разрешить все его сомнения», Какабадзе сказал, что подумает и даст свой ответ завтра. После его ухода Карпов попросил Канделаки, чтобы вечером он зашел к Какабадзе и еще раз по-свойски переговорил с ним.

Но в приватной беседе Какабадзе заявил, что ему, мол, «доподлинно известно»: его обвиняют в «отступлении от генеральной линии партии» и «связях с белогвардейскими меньшевистскими инженерами (в связи с тем поручением, которое он имел из Закавказья по проектированию и постройке завода ферросплавов)». Материал против него отправлен уже в Москву[2497], и «обвинение так якобы подтасовано, что ясно — его исключат из партии». На заверения Канделаки, что ЦКК не заводила еще никаких дел против Какабадзе, тот возразил, что Карпов и Вейцер могут и не знать об этом, а на предложение созвать партбюро для подтверждения отсутствия каких-либо обвинений — скептически бросил: «Все равно обманут».

Докладывая на следующий день Карпову о разговоре с земляком, Канделаки признавался в безуспешности своих увещеваний:

Я всячески, согласно уговору нашему, успокаивал Какабадзе, подтверждая, что ничего против него нет и что, поскольку он меня давно знает, а, следовательно, должен был бы мне довериться, я ему предлагаю поехать вместе с ним в Москву, чтобы разъяснить все недоразумение, если таковое вообще имеется, и что предложение о выезде его в Москву есть обычное сокращение штатов, которое сейчас, как ему известно, проводится по всем берлинским хозяйственным организациям. Какабадзе отклонил это предложение, заявив, что ничего из этого не выйдет.

Наконец, я предложил Какабадзе, что я сам поеду в Москву, выясню о якобы существующем на него деле, и после моего приезда и подтверждения, что ничего нет против него, он мог бы спокойно выехать в Москву, возвратившись через несколько дней обратно в Германию <с целью> продолжать работу здесь. Какабадзе отклонил и это. Какабадзе мне заявил, что он имеет право на лечение, что он несправедливо снимается и что поэтому, пока он не подлечится и не успокоится, он в Союз не поедет.

Тогда я сказал Какабадзе, что ему, как старому члену партии, должно быть понятно, что если бы мы даже добились разрешения ему здесь лечиться, то все же какой-то срок необходимо для этого определить. На это Какабадзе ответил, что он считает, что ему должны дать возможность лечиться и в общем еще один год оставаться за границей, после чего он сам с семьей, без всякого уговора, поедет в Союз.

На мою реплику о том, что этот срок очень большой и что вряд ли это возможно будет, он ответил: «Ну что ж, вы сами меня толкаете на невозвращен-ство». Тут же Какабадзе прибавил, что, доведенный до отчаяния, он может служить «черту и дьяволу», как он выразился. Во время всего разговора Какабадзе был в крайне нервном состоянии и все время мне подчеркивал, что он хотел бы «миром покончить это дело».[2498]

Таким образом переговоры зашли в тупик, и на утренней встрече 20 сентября Какабадзе еще раз повторил о невозможности для него поехать сейчас в СССР, где его «очернят» и исключат из партии. Сообщая в Москву суть требований Какабадзе — мол, «пусть сначала создадут для него тут, на месте, такую обстановку, по которой он почувствовал бы, что его разговору с т. Минкиным, а также с тт. Карповым и Вейдером, не придают никакого значения и что этот факт будет совершенно забыт», — Карпов пояснял:

Из всего этого у меня напрашивается вывод, что т. Какабадзе — вспыльчивый, нервный, даже истеричный человек, но сказать, чтобы он был ненормальным, ни в коей мере нельзя, а подобные, явно контрреволюционные, разговоры может вести либо ненормальный человек, либо явно переродившийся человек, сделавший какое-то преступление и сейчас ищущий путь к благородному отступлению на базе политических расхождений с партией, опорочивая ее линию и т. д. Прошу срочно дать указание, как поступить в дальнейшем, какой тактики придерживаться. Мое опасение заключается в том, что если ему дать возможность остаться за границей еще на работе некоторое время, то как бы его пребывание (и, конечно, работа) не обошлось нам очень дорого.[2499]

Но в Москве считали, что уговоры надо продолжить и во что бы то ни стало добиться возвращения Какабадзе. Поэтому Канделаки еще несколько раз, 21 и 22 сентября, встречался с ним и уже от имени замнаркома внешней торговли Ш.З.Элиавы, тоже уроженца Кутаисской губернии, вновь пылко убеждал земляка, что никаких дел против него ЦКК не возбуждала и ему лучше все-таки съездить в Москву, хотя бы на пару дней, для решения вопроса о своем лечении и дальнейшей работе. Но упрямец твердил, что его «обманут», и обещал, что вернется на родину не ранее чем через год. Признавая свое поведение «антипартийным» и даже «предательским», он говорил, что не помышляет о причинении какого-либо вреда СССР, но раз его толкают на путь невозвращенчества, то пусть не думают, что он с семьей будет голодать в Берлине.[2500]

Какабадзе предупреждал, что в его распоряжении имеются материалы, касающиеся не только коммерческой, но и политической деятельности сталинского режима, за которые, уверял шантажист, «я могу получить достаточную сумму денег, которой мне хватит на долгое время».[2501] Он пояснял, что речь в первую очередь идет о документах, касающихся сделок по продаже марганца и асбеста. Кроме того, поскольку Какабадзе занимал в прошлом ответственные должности, он посвящен в «целый ряд дел и обстоятельств» за весь период существования советской Грузии, вплоть до 1931 г., и разоблачения его нанесут гораздо больше вреда, чем все, что «делают Жордания, Чхенкели и другие меньшевики». Наконец, ему известно о работе за границей «особых органов», с которыми он «был связан»! Свои угрозы Какабадзе, по свидетельству Канделаки, выдвигал «в совершенно наглой форме», хотя и добавлял, что «это все для него равносильно самоубийству», но раз ему не дают возможности спокойно работать в Берлине, то он будет вынужден на такой шаг.[2502]

Поэтому, обращаясь 24 сентября к наркому рабоче-крестьянской инспекции и председателю ЦКК Рудзутаку, Карпов указывал, что Какабадзе может, действительно, обвинить советские внешнеторговые организации в прямом обмане зарубежных партнеров. Ведь в договорах, заключенных с Рейнско-Вестфальскими заводами и рядом других покупателей из Германии, Бельгии, Италии и Люксембурга, имеется пункт, согласно которому советская сторона взяла на себя обязательство не продавать марганец ниже той цены, по которой он реализуется им, а в противном случае — снизить цену. Но в 1932 г. был заключен договор с германской фирмой, которой марганец продан значительно дешевле, причем от ее конкурентов это скрыли, и, узнав о мошенничестве, обманутые компании поднимут грандиозный скандал и потребуют выплаты разницы за поставленное им сырье, что составит в общей сложности около 1 млн. марок. Аналогичная ситуация имела место и с продажей советского асбеста, и Карпов предупреждал Рудзутака:

При обсуждении этого вопроса с тов. Вейцером, который всю эту сделку проконсультировал с нашими юристами в Берлине и с товарищами, работающими в Рудоэкспорте, он мне заявил, что в суд идти с этим делом нельзя, ибо проигрыш обеспечен и неудобно будет перед фирмами, особенно немецкими, такими как Крупп и др., что мы их, так сказать, в течение долгого времени просто обманывали. Но в то же время лучше все же, чтобы мы сами, для урегулирования этого вопроса, начали с фирмами переговоры, прежде чем Какабадзе передаст им документы, если таковые у него имеются. Причем и т. Вейцер и работники Рудоэкспорта мне заявили, что если бы в Москве согласились затянуть окончательный разрыв с Какабадзе от 1 до 3-х месяцев, то за это время они успели бы урегулировать наши отношения со всеми фирмами по Европе и каким-либо образом ликвидировать возможные претензии со стороны фирм к нам.[2503]

Но Элиава придерживался иной точки зрения и в записке, адресованной Кагановичу, Молотову и Рудзутаку, от 26 сентября высказывался за то, чтобы «выждать обращения фирм по этому вопросу и затем его урегулировать путем уплаты той или иной суммы, но не брать на себя инициативу в смысле предложения фирмам платить им разницу». [2504]

Еще раз встретившись с Какабадзе 27 сентября, Карпов, Вейцер и Канделаки предъявили ему ультиматум: либо он в течение суток выезжает в Москву, либо объявляется невозвращенцем со всеми вытекающими отсюда последствиями. Какабадзе вновь попросил время для раздумий, но утром передал через Канделаки, что не поедет, предлагая, однако, не объявлять его «невозвращенцем» и не увольнять со службы, дабы окончательно не отрезать путь к возвращению на родину. Информируя об этом московское начальство, Карпов вновь напоминал об угрозах Какабадзе:

Еще раз он настойчиво доказывал, что у него имеются все копии документов, заверенные, предъявление которых будет стоить нам больших убытков, и что, мол, он не хочет быть нашим врагом и предателем, хочет с нами кончить миром, но, «если вы меня оттолкнете от себя, — я буду вынужден быть врагом, и тогда и в области коммерческой и в области политической я сделаю много вреда». В доказательство того, что он может сделать большой вред в области коммерческой, он даже предлагал Канделаки пойти к нему на квартиру, где он покажет копии всех этих документов, а в конце заявил, что «я сообщу партии иными путями, что я не хотел быть врагом и по чьей вине стал таковым».

Кстати сказать, он очень, не в меру, высокого мнения о себе, нагло заявляя, что я, мол, не такая заурядная политическая фигура, чтобы вам выгодно было политически объявлять меня невозвращенцем. На это мы ему ответили, что все это — пустяки и напрасно вы думаете, что мы придаем вашему невозвращенчеству какое-либо большое значение. Сегодня мы его выгоняем со службы, сообщаем об этом официально торгпредству и фирмам, а банкам уже сообщено ранее, что его подписи недействительны.

Мы пытались выяснить, как он вообще думает жить и на что надеется. Впечатление у нас создалось, что деньгами он, видимо, себя на ближайшее время обеспечил[2505], несомненно, каким-то преступным путем. Вейцер высказывает мысль, что документы, если у него таковые есть, он уже отдал фирмам, и они-то его, а может быть уже и охранка, заставляют каким бы то ни было путем остаться на работе у нас с тем, чтобы продолжать их информировать. Поэтому он так настойчиво и добивается, чтобы мы его не объявляли невозвращенцем и не отгоняли от наших дел.

Мы же думаем, что если мы его выгоним и объявим сейчас же невозвращенцем, то и фирмы, может быть, нам сейчас не предъявят претензии, оставляя их на более подходящее для этого время, ибо им тоже неудобно будет сейчас же, по горячим следам, вести с нами переговоры на основании документов и разговоров, добытых от нашего изменника. Но предвидеть все по таким делам трудно.[2506]

Несмотря на приглашение Какабадзе удостовериться в наличии у него конфиденциальной переписки, он заявил Канделаки, что «карт своих не раскроет, а покажет для иллюстрации один, два документа, и то — издали», после чего переговоры с невозвращенцем были окончательно прерваны.[2507] Впрочем, многое из того, о чем земляки беседовали тет-а-тет, осталось бы неизвестным, если бы 3 октября Какабадзе не отправил Канделаки большое письмо, в котором, не стесняясь в выражениях, пенял вчерашнему другу:

Так как ты в моем деле сыграл роль Иуды и взял на себя, добровольно или принудительно, роль гнусного убийцы, я считаю необходимым сообщить тебе следующее.

«Предложение» твое о моей поездке для работы с тобой в Швецию было, на самом деле, предложением Вейцера и Ко. Такое мое предположение явствует из того, что, когда на следующий день я тебе заявил, что я готов для всякого случая, и, если Вейцер и Ко думают со мной покончить, просил тебя заявить от моего имени, что я им живым не сдамся, а сдам им свой труп, который провоняет на всю Европу, что у меня готовы все материалы, разоблачающие всю гнусность сталинских бандитов, до дна разоривших нашу страну, — ты очень неумно и неосторожно отказался от «своего предложения» и начал, как проститутка, мне доказывать, что я ошибаюсь, выражая недоверие тебе, и что я ни на секунду не должен допустить мысли, что ты меня подведешь и т. д.

Лицо у тебя перекосилось, руки начали слегка дрожать, голос тоже, ты начал папиросы за папиросами закуривать и, как это бывает с презренными трусами, начал путаться и в конце концов заявил, что у тебя получается такое впечатление, что я не хочу с тобой работать в Швеции. Твои, с позволения сказать, объяснения годятся для детей в самом неясном возрасте. Я тебя «заверил», что я тебе вполне «доверяю», но говорю это для того, чтобы ты им передал, чтобы они мысль о моем убийстве бросили раз и навсегда.

Человеку свойственно слишком надеяться на свои силы, но ты на себя взял непосильное бремя. Ты слишком глуп для того, чтобы перехитрить; ты слишком подл и изолгался, чтобы я тебе доверял; ты слишком презренно труслив, чтобы себя не выдать руками и ногами, когда ты взялся за такое «геройское» дело, как мое убийство. Я таких людей, как ты, никогда не пойму, но я одно понимаю, что если ты не будешь на брюхе ползать перед Розенгольцами и Вейцерами, то тебя лишат твоего места и жалования, ты лишишься комфортабельных курортов Карлсбада и Баден-Бадена, где ты проводишь каждый год по полтора-два месяца, ты лишишься секретных фондов, созданных потом и кровью изголодавшихся рабочих и крестьян.[2508]

У вас так полагается: рука руку моет, вор вора кроет; поживи в рабах, будешь и в господах. Но всему есть предел, хотя я убедился, что твоя наглость также беспредельна, как беспредельна твоя подлость, как беспредельна твоя трусость. Среди этих мошенников, стяжателей-взяточников и сутенеров (наркомвнешторговцев) ты себя чувствуешь, как рыба в воде. Я два года сражался с ними, против их воровских махинаций и их личного обогащения во время неслыханного голода в нашей стране, но они меня победили так же, как все подлое и грязное побеждает (пока) в нашей стране, где вместо социализма сталинская камарилья установила крепостное право, рабский труд, равенство в нищете и бесправии.

Что тебе и твоим уголовным друзьям до неслыханного страдания трудового народа! Вам надо жрать и жрать безостановочно, Ваш социализм — это Ваше брюхо, змеиное брюхо, пожирающее все, что попадается на пути и отравляющее своим змеиным ядом все окружающее. Ваши крики о социализме и прочих сталинских бреднях — это Ваше средство наполнить свое брюхо благами, созданными голодными рабочими. Но ведь это все — пир во время чумы. Не все коту масленица — будет и великий пост.

Итак, ты на мне все же ничего не заработал. Организатором (убийства) ты оказался никчемным, у тебя все расползлось по швам. Худо в карты играть, а козырей не знать.

Палачи Вейцер и Ко предложили тебе взять меня с собой в Швецию и как-нибудь посадить вместо шведского парохода на русский пароход, а, если этот номер не пройдет, тогда ликвидировать меня другими путями. Когда дело с поездкой в Швецию не вышло, ты доставил на Унтер-ден-Линден вновь прибывшего чекиста, который должен был, с твоей помощью, хорошо разглядеть меня, и потому ты пригласил меня в кафе. Но в твоих нечестных глазах я видел иудино предательство (который раз?), и твое «приглашение» в кафе я отклонил и разговор продолжался в моем кабинете. Ты эту палаческую роль взял на себя, но это не твой грех, а твое несчастье, что у тебя получился провал. Всяко бывает. Всех хитростей не изучишь, а себя замучишь.

Ты, «между прочим», в разговоре со мной интересовался: известно ли мне, что Акакия Чхенкели[2509] выселили из Франции, или нет? А ведь он — твой дядя, и как будто ты должен был об этом больше знать. Я между прочим тебе скажу, что хотя у тебя полицейская душонка, но ты глуп, и это портит всю музыку.

Легенда говорит, что Иуда, предатель Христа, от угрызения совести повесился. Я далек от мысли, чтоб ты, мой предатель, смог повеситься, потому что у тебя имеется отсутствие присутствия совести и стало быть отсутствует угрызение. Ты помогал моим врагам в организации моего убийства, ты помог им оставить меня на улице; может быть, ты одумаешься и исправишь что-нибудь, пока еще не поздно?

Ты интересовался — какими материалами я располагаю? Из такого твоего вопроса вытекает следующий ответ: первые статьи, которые я думаю опубликовать в критический для меня момент, это — твои разговоры со мной:

1) «Правда о смерти жены Сталина».

Тут я хочу привести подробно твой разговор со мной, как ты передал мне, со слов Орджоникидзе, о самоубийстве жены Сталина[2510] со всеми подробностями, ни слова больше, ни слова меньше, ибо, когда Орджоникидзе прочтет мою статью, чтобы он не сказал, что я вру, а <признал:> честно пишу то, что он говорил тебе, и ты передал мне.

2) «Сталин о положении на Украине».

Тут я опишу все, до мельчайшей подробности, как ты мне рассказывал, разговор Сталина с Коллонтай в бытность ее недавно в Москве, как на Украине хотели устроить вооруженное восстание украинские коммунисты с целью совершенного отделения Украины от России, почему застрелился Скрыпник[2511], как там перестрелял Сталин старых большевиков-заговорщиков, как заговорщики-коммунисты все материалы хранили в помещении ЦК КПУ и проч. В данном случае я также не изменю своим традициям. Ни одного слова, ни больше, ни меньше, ибо Сталин, когда прочтет статью, чтобы не подумал, что я вру или Коллонтай врет или ты врешь. Неудобно, в литературе должна быть выдержанность.

3) «Как однажды в конце 1932 г. ехал в отпуск торгпред Канделаки из Москвы в Тифлис».

Тут я добросовестнейшим образом опишу (потому что иначе неудобно: что ты скажешь, если я навру), сколько раз у торгпредского поезда бастовал машинист на пути в Тифлис, сколько тысяч людей расстреляли на одном только Северном Кавказе во время хлебозаготовок, что там и на Украине — настоящие регулярные бои и проч, и проч. — и как ты в телячий восторг приходил от того, что ты и я не находимся в социалистическом раю, а находимся здесь, в Европе.

4) «Прочие разговорчики».

Ввиду того, что я — человек «злопамятный», я все помню и постараюсь воспроизвести все лояльно и корректно (потому, иначе неудобно).

Но я боюсь одного. Если эти статьи застанут тебя здесь, то ты не вернешься в Москву (все же рискованно: торгпред не должен быть дырявым решетом, - определенно так скажу тебе, поверь мне). Если же эти статьи застанут тебя в Москве, то ты «не вернешься» оттуда. Ах ты, невозвращенец.

Долг платежом красен. Любишь смородинку, люби и оскоминку.[2512]

Канделаки ознакомился с посланием земляка 7 октября — в тот самый день, когда Партколлегия ЦКК в составе Анскина и Шкирятова исключила Какабадзе из рядов ВКП(б) «как изменившего делу рабочего класса», о чем предлагалось «выписку послать в Заккрайком т. Берия».[2513] Испугавшись, что мстительный земляк отправит копию своего письма в Москву, Канделаки решил, что будет лучше, если он сделает это сам, и 9 октября переслал ее Беленькому с соответствующим комментарием:

Дорогой товарищ,

Посылаю Вам в качестве материалов по порученному мне, в бытность в Берлине, делу Какабадзе его письмо ко мне, полученное мной в Стокгольме 7 октября. Документ этот является типичнейшим образцом уголовного характера действий и намерений данного субъекта. Своим письмом Какабадзе настолько выдает корыстность всех своих поступков, что это письмо может послужить еще одним дополнительным подтверждением его негодяйства и возможно пригодится нам для использования при судебном процессе. Поэтому, хотя я сам приеду вскоре, около 17 октября, в Москву, я решил не задерживать письмо Какабадзе и послать Вам этот документ с первой же оказией для приобщения к остальным материалам против него.[2514]

Недвусмысленно давая понять, что не помышляет о невозвращенчестве, стокгольмский торгпред одновременно направил Шкирятову свою объяснительную записку, в которой называл «сплошной ложью» утверждения Какабадзе о якобы его, Канделаки, беседах с Коллонтай (о встрече ее со Сталиным) и Орджоникидзе (о самоубийстве Аллилуевой), ибо за последние два года видел последнего, мол, «только мельком и не имел возможности с ним вообще разговаривать». Пытаясь отвести от себя и покровительствовавших ему Коллонтай и Орджоникидзе подозрение в нелояльности Сталину, Канделаки уверял Шкирятова, будто и с Какабадзе виделся-то всего лишь «несколько раз» во время своих приездов в Берлин. «Мы никогда не были особенно дружны, — клялся торгпред. — Встречи наши были коротки и никаких политических тем не касались. Все время его беседы со мной касались только его положения на службе — желания перейти на другую работу и т. п.».[2515]

Но, хотя Какабадзе частично исполнил свою угрозу относительно Канделаки, это не повлияло на его карьеру: переведенный вскоре в Берлин, опять — на должность торгпреда, он, по личному поручению Сталина, вел секретные переговоры с нацистскими деятелями и, хотя с поставленной задачей, похоже, не справился, весной 1937 г. был назначен замнаркома внешней торговли. Правда, уже 11 сентября Канделаки арестовали, а 30 июля 1938 г. расстреляли…

Что же касается Какабадзе, то в октябре 1933 г. он возбудил судебное дело против берлинского торгпредства, которому вчинил иск в 5 тыс. марок, а на процессе выступил с политической декларацией, объявив, что считает себя гражданином «свободной национальной Грузии, порабощенной Советами». Хотя суд принял сторону торгпредства, Какабадзе, по данным ИНО ОГПУ, «нигде не служил, проживая на накопленные им сбережения», и был «связан» в Берлине с «немкой Эльзой Дикау, близко стоящей к наци», в прошлом — служащей «Манганэкспорта», и «студентом-грузином меньшевиком Тодриа Романом[2516]».[2517]

Но «сбережения», видимо, кончились, и для Какабадзе наступил тот самый «критический момент», которым он пугал Канделаки. Во всяком случае, 8 апреля 1934 г. в лондонской “The Sunday Express”, принадлежавшей газетному концерну лорда Бивербрука, появилась первая из серии «разоблачительных» статей невозвращенца под общим заголовком “Stalin the Terrible”, причем в редакционном комментарии говорилось:

Ниже мы публикуем одно из немногих достоверных описаний той жизни, которая происходит за плотно запертыми границами России. Московский Кремль хранит тайны, которые мало кто знает, но и те немногие, кто посвящен в них, обычно молчат. Кирилл Какабадзе — один из посвященных. Он — один из немногих, кто мог зайти к Сталину без доклада. Он остается коммунистом, но стал изгнанником, так как, по его мнению, Сталин — тиран и диктатор, такой же ненужно жестокий и безжалостный, как Иван Грозный. Он передал редактору “The Sunday Express” досье, содержащее имена и проверенные факты, которое является обвинительным актом против Сталина и которое он хочет довести до сведения всего мира. В настоящее время он находится в Берлине. Сталин приказал доставить Какабадзе в Россию живым или мертвым. Заочно он приговорен к смерти.[2518]

Первая статья Какабадзе открывалась кричащим подзаголовком: «Живущий как царь — на 300 000 фунтов стерлингов в год и за счет 1000 отнятых жизней в день». Но, явно преувеличивая свою близость к «вождю» и стараясь избегать конкретики, автор допускал очевидное извращение фактов и поистине необъяснимые промахи в описании быта «человека с маленькими обезьяньими глазками», как якобы называл Сталина Ленин. Какабадзе утверждал, будто Сталин ведет совершенно роскошную жизнь, которая стоит России гораздо дороже, чем правление любого из ее царей, занимая в Кремле обширные апартаменты, принадлежавшие некогда Ивану Грозному, и владея двумя огромными имениями — «Зубаловкой» и в районе «Красных горок», где во время своей болезни проживал-де Ленин. Автор писал, что Сталин «обожает окружать себя хорошенькими девушками» и, «подобно своему отцу, который чуть не погиб во время одной из своих попоек, — почти пьяница».[2519]

А вот, что сообщал Какабадзе о «кроткой и доброй» жене Сталина, пришедшей, мол, в настоящий ужас от голода и страха, которые воцарились тогда > в стране:

Она была бесстрашной маленькой женщиной, но сначала верила в порядочность своего мужа. Незадолго до смерти она постоянно указывала ему на то, 1 что замечала вокруг. «Все это не нужно, — обычно говорила она ему. — Коммунизм не требует всех этих страданий». Но он раздражался и запирал ее. Я знаю, что, по крайней мере, в трех случаях он вышел из себя и поколотил ее. Он жестоко бил ее из-за замечаний, которые она высказывала, когда вместе они проводили с кем-нибудь время в Кремле. Тогда она увидела, какой он зверь, но это не испугало ее…

Однажды поздно вечером, когда они проводили время с Ворошиловым, Калининым и их семьями, она стала с горечью описывать разницу в быте обитателей Кремля и простых людей из числа своих знакомых. «Нам нужна новая экономическая политика, нужна», — подытожила она. Сталин никак не прореагировал на ее слова, но выглядел, как раскаленная печь. Когда вернулись домой, она сразу пошла спать, причем Сталин не проронил ни слова по поводу тех реплик, которые она произносила в течение всего вечера. Перед тем, как лечь, она лишь оставила записку с просьбой разбудить ее в девять часов. Сталин же, взяв двух охранников, отправился пройтись по кремлевской площади и вернулся домой поздно.

В девять часов утра, как она и просила, ее пришли разбудить, но обнаружили несчастную маленькую женщину мертвой в ее постели. Когда Сталину сообщили об этом, он позвонил по телефону Молотову, главе правительства, и Менжинскому, из ГПУ, приказав им прислать кого-нибудь из «Правды». Пока тело жены готовили к погребению, он ушел в свою комнату для составления официального сообщения о ее смерти. Когда друзья пришли выразить ему свое соболезнование, он лишь уставился на них своими темными глазками и пожал плечами. Они говорили о ее физической слабости и, отыскивая в его лишенном эмоций лице какие-либо руководящие указания, упомянули о самоубийстве. Сталин лишь пожал плечами и пробормотал: «Думайте, что хотите. Она умерла». Никто не решился высказать по поводу этого свое мнение…

Уже на следующий день после опубликования первой статьи невозвращенца ответственный руководитель ТАСС Я.Г.Долецкий обратился к Сталину с вопросом, как реагировать на «новую антисоветскую кампанию»:

Тов. Литвинов предлагает дать за границу опровержение ТАСС, в котором указать имеющиеся у нас данные о Какабадзе как мелком торговом служащем, невозвращенце, и опровергнуть его заявления о том, что он был членом Ленинградского комитета партии, членом ЦИК Грузии, комиссаром и т. п., опорочив тем самым его статьи как клеветнические.

Мне кажется это нецелесообразным. Гораздо эффективнее будет, выждав получение в Москве газеты с первой статьей, в фельетонах в «Правде» и «Известиях» резко ударить по «Сэндей Экспресс», прибегающей — в борьбе с влиянием СССР — к опубликованию статей проходимца и жулика Какабадзе.

Официальное опровержение ТАСС может только привлечь еще большее внимание к антисоветским статьям, которые будут перепечатываться иностранной печатью именно вследствие того, что мы создадим большой авторитет их автору своим официальным опровержением. Прошу дать директиву по этому вопросу.[2520]

Лондонское полпредство также интересовалось «какими-либо данными, компрометирующими Какабадзе», с целью опровержения утверждений о его прежней близости к партийному руководству, и 10 апреля И.М.Майский телеграфировал в НКИД:

Берлинский невозвращенец Какабадзе начал печатание в бивербруковской «Сандей Экспресс» серии статей, посвященных СССР. Первая статья, озаглавленная «Сталин Грозный», полна гнуснейших клеветнических выпадов и обвинений лично против Сталина, по лживости и низости побивающая рекорд всего того, что до сих пор публиковалось другими невозвращенцами. Подлинник статьи послан вчера ТАСС воздушной почтой. Не считаете ли целесообразным сделать по этому поводу демарш Форейн-Оффис? В случае положительного ответа укажите также, какого рода должен быть демарш (в официальном или частном порядке) и кто персонально должен будет это сделать…[2521]

Появление в одной из немецких газет инсинуаций Какабадзе не на шутку встревожило и берлинское полпредство, которое, отмечая, что раньше местная пресса «воздерживалась от публикации каких бы то ни было материалов, направленных лично против тов. Сталина», предупреждало Москву:

При существующих в германской печати порядках, когда каждая газета получает совершенно точные инструкции от Министерства пропаганды и Министерства иностранных дел относительно публикуемых материалов, в особенности, когда они касаются иностранных государств и их деятелей, перепечатка статей Какабадзе и вводное примечание к ним являются не случайностью, а сознательным актом ответственных германских учреждений.[2522]

Продолжив свои разоблачения в “The Sunday Express” 15 апреля, Какабадзе рассказал, как, не отпустив своих детей из Берлина, сам был затребован в Москву, где его наверняка, мол, «посадили бы в тюрьму или же расстреляли». Какабадзе уверял, будто у целого ряда лиц было желание избавиться от него, ибо он мешал проведению торговых афер и продаже ценного сырья по демпинговым ценам. Какабадзе поведал и о практикуемой в СССР торговле «заложниками»: например, как «один богатый американец выкупил из России свою мать за 60 тыс. долларов», и «ему пришлось уплатить такую высокую цену не потому, что она была мало-мальски значительной особой, а потому, что знали, как любит ее сын…» Подчеркивая, что «таких случаев бывает сотни в год», Какабадзе с негодованием писал о всесилии чекистского ведомства, ибо в СССР «едва ли имеется семья, в которой нет информатора ГПУ», а «многие дети используются для шпионажа за своими родителями»:

Организовано это весьма просто. Когда ребенок рассказывает в школе, как дядя Иван говорил, что Сталин — «хищник», как может этот ребенок знать, что тем самым он поставляет данные, на основе которых дядя Иван может быть казнен или сослан. И, однако, сотни людей были казнены на основе данных, которые были нисколько не солиднее, чем сообщение ребенка о разговоре, который он случайно услышал дома либо при посещении товарища или родственника. Вся система в стране построена на таких основах.

Все боятся всех. Боятся потому, что знают, что обычные поступки, которые они совершают в жизни, при нынешнем режиме могут быть квалифицированы как преступление. Например, желание получше поесть, инстинктивное стремление упорным трудом заработать что-нибудь для своей семьи — все это является наказуемым при новом режиме. Люди, осуществляющие эту систему, не считают, что они совершают нечто злое и жестокое. Если бы они это думали, то не могли бы проводить свою работу так последовательно и с таким энтузиазмом. Они считают, что преступны те, кто критикует Сталина — «спасителя мира», как они его называют.[2523]

Пересылая в Москву вырезки из “The Sunday Express”, а откровения Какабадзе появились также в ее номерах от 22 и 29 апреля, глава лондонской инспекции А.П.Шаурин жаловался в Москву:

Эти статьи наполнены самой беззастенчивой ложью и клеветой, причем Какабадзе особенно подчеркивает, что он лично знает т. Сталина и прекрасно знает личную жизнь ряда других руководящих членов нашей организации. Как увидите, статьи эти иллюстрируются безобразнейшими рисунками. Пожалуй, до Какабадзе ни один из невозвращенцев не писал еще таких отвратительных статей. К сожалению, я не имел возможности перевести их на русский язык, но это в случае надобности Вы сможете сделать в Москве.[2524]

Естественно, что разоблачения «друга Сталина»[2525] не прошли мимо «вождя», который, узнав о первой статье “Stalin the Terrible” из сводки ТАСС, пометил: «Бивербрук и Какабадзе. Отложить для меня»[2526], а на запросе Долецкого написал: «Напомнить при составлении повест<ки Политбюро>».[2527] Тогда же, 14 апреля, касаясь ареста «грузинских кутил и безобразников» в столичных гостиницах, Сталин, находясь, возможно, под впечатлением «пасквиля» Какабадзе, сердито выговаривал Берии: «Разнузданность так называемых представителей грузинских хозорганизаций легла позором на Закавказских организациях. Обязываем вас принять срочные меры к ликвидации безобразий, если не хотите, чтобы Закорганизации попали под суд ЦК ВКП(б)».[2528] Но, ознакомившись с продолжением разоблачений Какабадзе, Сталин решил, что лучше их проигнорировать…[2529]