Невероятная машина, изобретенная вполне реальным ученым Викторианской эпохи лордом Келвином, всемогуща. Ей подвластны и гравитация, и электромагнитные поля, и даже само время! Но если она попадет в руки чинуш-академиков или безумцев, вроде вивисектора Уилла Пьюла, жди беды. И, ощущая свою ответственность перед человечеством, Лэнгдон Сент-Ив раз за разом встает на пути грядущей катастрофы, хотя все его помыслы о другом: он мечтает покарать убийцу любимой жены Элис — зловещего доктора Игнасио Нарбондо! Но когда машина попадает Лэнгдону в руки, выясняется, что теперь ему под силу переписать историю и личную, и даже всемирную, — причем столько раз, сколько потребуется для достижения успеха.
Эта книга посвящена Вики, а также Марку Дункану, Деннису Мейеру и Бобу Мартину.
Все лучшее — в крови, и никаких случайных совпадений.
…И даже самих себя мы не можем рассматривать как нечто постоянное; в потоке событий наша личность предстает вечно изменчивой, и нередко наша собственная маска на этом маскараде жизни кажется нам в высшей степени странной и чужой.
Дождь лил без передышки уже много часов кряду, и Северный тракт[1] выглядел грязной лентой, терявшейся во мгле. Карету болтало из стороны в сторону, она отчаянно подпрыгивала на ухабах, однако Лэнгдон Сент-Ив и не думал сбавлять ход. Он крепко держал в руках вожжи, вглядываясь вперед из-под шляпы, с полей которой сплошным потоком стекала дождевая вода. До предместий Крика еще пара миль; там можно будет наконец сменить лошадей, — в том случае, конечно, если это понадобится.
Луна пряталась за тучами, и ночь казалась до жути беспросветной. Сент-Ив отчаянно напрягал глаза, пытаясь рассмотреть в клубящейся тьме экипаж, который мчался по той же дороге где-то там, впереди. Если только Сент-Иву удастся перехватить до того, как они въедут в Крик, волноваться из-за свежих лошадей не придется — мертвецу ведь довольно и простого деревянного ящика.
Сознание полнилось вяло текущими мыслями; Сент-Ив ужасно устал, но ненависть и страх питали его решимость. Силы таяли, сосредоточиться на дороге удавалось лишь волевым усилием. Переложив поводья в левую руку, он правой отер с лица капли дождя и помотал головой, тщась разогнать царивший там туман. Все чувства притуплены. Зажмурившись, Сент-Ив снова тряхнул головой, — да так, что едва не слетел с козел от нахлынувшей слабости. С чего бы это? Он что, болен? Не лучше ли натянуть вожжи и передать их Хасбро, верному слуге, а самому плюнуть на все, забраться внутрь и попытаться уснуть?
Руки внезапно сделались ватными. Поводья словно просочились сквозь пальцы и упали на колени, а лошади, обрети свободу, понеслись вскачь, увлекая за собой прыгающую на рессорах карету. С Сент-Ивом явно происходило что-то неладное, нечто похуже простого недомогания. Он попробовал было докричаться до друзой, но голос, словно во сне, звучал жалко и слабо — писк, а не голос. Попытался схватить ускользающие вожжи, но и это ему не удалось. Сент-Ив будто раскис, растворился во мгле…
И тут впереди, немного в стороне от дороги, в тумане проступила чья-то смутная фигура: человек в шляпе бежал через поле к обочине, размахивая руками и что-то крича во тьму, словно споря с ветром. Сент-Иву смутно подумалось, что это чревато серьезными неприятностями. Вдруг там засада? Он откинулся назад, изо всех сил цепляясь за козлы, но мышцы обратились в желе. Если там и впрямь засада, то дела плохи, прямо-таки чертовски плохи, ибо при всем желании он ничего не мог сделать в этой ситуации.
Наконец карета поравнялась с человеком в шляпе: тот стоял на обочине, вытянув руку с клочком бумаги, — по всей видимости, запиской. Струи дождя жестко хлестнули Сент-Ива по лицу, когда тот, собрав остатки сил, потянулся вбок, намереваясь выхватить листок. Рука прошла сквозь бумагу. И в этот самый момент, перед тем как окончательно лишиться чувств, Сент-Ив взглянул в лицо незнакомцу и понял, что отлично его знает: лицо принадлежало ему самому. Это он сам стоял на обочине дороги с запиской в протянутой руке! Запечатлев в гаснущем сознании образ собственной испуганной физиономии, Сент-Ив провалился во тьму и полностью перестал что-либо воспринимать.
Они пустились в дорогу в четыре часа пополудни и до наступления темноты одолели шестнадцать миль, но теперь продолжение погони казалось пустой тратой времени. Стояла темная, глухая холодная ночь, и струи не стихавшего дождя, грохотавшие по крыше кареты, превращали улицу в речной поток до шести дюймов глубиной, несущийся вниз по Хай-Холборн к площади Сэвен-Дайлз. Лошади переступали, низко опустив головы; с них потоками стекала дождевая вода, доходившая внизу почти до самых бабок. Улицы и лавки были безлюдны и темны, барабанная дробь дождевых капель наполняла голову неясным шумом, и самому Лэнгдону Сент-Иву в этот момент снилось, что он, беспомощный человечек, оказался заживо погребен на дне угольного трюма и слышит, как по спускному желобу беспорядочной грудой несется на него новая лавина угля…
Вздрогнув, он открыл глаза. Два часа ночи. Промокшая грязная одежда кажется ледяной. На коленях лежит заряженный револьвер, который Сент-Ив твердо намеревался пустить в дело еще до наступления утра. Происшествие с каретой, которая опрокинулась на окраине Крика, стоило им нескольких драгоценных часов. Но важно другое: что означает встреча с собственным призраком? Ответа Сент-Ив не знал. Скорее всего, организм дал слабину. Приступы отчаяния, увы, дешево не обходятся. Видно, он действительно занемог или же утомление довело его до настоящих галлюцинаций; вот только припадок, который случился так неожиданно, а потом прошел без следа, не учитывая того, что Сент-Ив очнулся в грязной придорожной канаве, вопрошая себя, как его туда занесло… Все это было странно. И не просто странно это попросту не укладывалось в голове.
За минувшие часы Игнасио Нарбондо запросто мог увезти Элис неведомо куда. А коли так… Сент-Ив всматривался в темноту, гоня от себя эту мысль. Преследование по горячему следу привело их сюда, к Сэвен-Дайлз, и верный Билл Кракен, презревший боль от перелома, — он сломал руку при крушении кареты, — обшаривает теперь меблированные комнаты по соседству. Нарбондо
Вообще говоря, он — последний, кто хотел бы «вершить правосудие», но здесь, на улице, отходящей от Сэвен-Дайлз и тонущей в потоках дождевой воды, Сент-Ив чувствовал себя тем самым пресловутым «последним человеком на планете», пусть даже напротив него сидел сейчас Хасбро. Верный слуга и помощник, завернувшись в пальто, крепко спал с зажатым в руке револьвером.
Впрочем, не рассуждения о справедливости и воздаянии владели Сент-Ивом, а холодная, темная жажда убийства. За три часа он не произнес ни единого слова. Все уже сказано, к тому же стояла глубокая ночь, а самого его одолевали настолько черные мысли, что было не до разговоров. В опустевшей голове только они и крутились — противоречивые мысли об убийстве и об Элис, — но ни одну из них он не сумел бы облечь в слова. Если бы знать, куда Нарбондо ее затащил, где она теперь… Сэвен-Дайлз — невообразимая путаница улиц, переулков и узких, жмущихся друг к другу домов, в которой не разберешься даже при свете дня, не говоря уже о подобной ночи, — оставалась дли него полной загадкой. Но погоня завершена. В какую дыру ни забился бы Нарбондо, Кракен непременно вытащит его наружу. В окружавшем Сент-Ива мраке явственно ощущалось близкое присутствие противника.
Он разглядывал улицу из-за мокрой шторки: в окне второго этажа напротив, пробиваясь сквозь пелену тумана, мерцал огонек газовой лампы. С отступлением ночи подобных огоньков становилось все больше, и Сен-Иву вдруг сделалось совершенно ясно, что восход солнца ему совершенно не нужен. Любое утро невыносимо без Элис. И на Нарбондо ему глубоко наплевать! Пистолет на коленях — презренный кусок металла; убить Нарбондо — как прихлопнуть комара: его гибель доставит столько же удовольствия. То есть, в общем-то, нисколько. Главное сейчас — жизнь Элис. Этим апрельским утром любая жизнь на улицах Лондона выглядела иллюзорной, и только жизнь Элис обладала и цветом, и плотностью.
Неужели, спросил себя Сент-Ив, и ему, вслед за отцом, суждено закончить свои печальные дни в бедламе? Одна только Элис не давала ему скатиться в безумие, теперь он знал это наверняка. Всего с год тому назад подобная мысль сильно бы его озадачила, но ведь вся прежняя жизнь Сент-Ива, по большому счету, сводилась к мензуркам, кронциркулям и столбикам чисел. И тем не менее все меняется, все течет, и с этим приходится мириться.
Послышался свист. Сент-Ив выпрямился, сжимая в пальцах рукоять револьвера, и вслушался в шум дождя. Открыв дверцу, он наполовину высунулся из кареты, и та закачалась на рессорах, а мокрые лошади встряхнули гривами, словно предвкушая то мгновение, когда им дадут волю и они понесутся вскачь куда-то вдаль, все равно куда, лишь бы подальше от этого потопа. Впереди раздался крик, дробно простучали чьи-то торопливые шаги. За плотной завесой дождя материализовался Билл Кракен, мокрый как утопленник: он что было сил бежал к карете, бешено жестикулируя и указывая себе за плечо.
— Там! — вопил он. — Там! Это он!
Сент-Ив выпрыгнул наружу и, почти ослепнув под шквалом дождя, со всех ног устремился навстречу Кракену.
— Повозка! — выдохнул вконец запыхавшийся Кракен. Нащупав локоть Сент-Ива, он развернулся, увлекая ученого за собой.
Улицу заполнил грохот колес и цоканье лошадиных копыт. Из темноты вынырнул старый дребезжащий кабриолет. Стихия трепала сидевшего на козлах возницу, а пассажира — или пассажирку — запертого в тесном, как гроб, кузове, отчасти защищала задернутая штора. На полной скорости кэб въехал в глубокую лужу, и из-под копыт полетели фонтаны брызг. Возница — Игнасио Нарбондо собственной персоной — яростно нахлестывал лошадь вожжами, уперев расставленные ноги в жесткий фартук, чтобы не выпасть.
Не раздумывая, Сент-Ив бросился наперерез, отчаянно крича, — звуки сразу гасились потоками дождя, — прыгнул и повис на шее лошади. Правой рукой он уцепился за косматую, спутанную мокрую гриву, одновременно размахивая левой, в которой был зажат пистолет, и попытался удержаться, повиснув и елозя пятками по мокрой мостовой, но запряженная в кэб лошадь неудержимо волокла его до той поры, пока он наконец не сорвался в придорожную канаву. Курок был взведен, и Сент-Ив выпалил в воздух, быстро перевернулся на бок, снова взвел курок и выстрелил еще раз в маячивший впереди темный абрис кэба.
Его запястье стиснула чья-то рука.
— В карету! — выкрикнул Кракен, и Сент-Ив, с трудом поднявшись с залитой водой обочины, устремился за ним.
Едва Сент-Ив и Кракен забрались внутрь, Хасбро пустил лошадей вскачь, и те стремглав понеслись по узкой улочке вслед за кабриолетом, который, виляя и раскачиваясь, летел к Холборну, теряясь в темноте и потоках воды. Немного придя в себя, Сент-Ив обрел привычное присутствие духа и, распахнув дверцу кареты, высунулся наружу. Карета с грохотом летела, подпрыгивая и мотаясь из стороны в сторону, и, всматриваясь вперед сквозь каскады брызг, летевших из-под колес и лошадиных копыт, Сент-Ив никак не мог прицелиться, поскольку ствол пистолета ходил ходуном, тычась в сотни разных направлений.
Все-таки Нарбондо — отчаянный малый! Возможно, даже слишком отчаянный. Они мчались за ним по пятам, не давая ему передышки, и это толкало его на безрассудные поступки. Если они не настигнут его и на сей раз, он снова ускользнет — и надолго. Ужасное чувство неотвратимости навалилось на Сент-Ива. Сдерживая себя изо всех сил, он лишь скрежетал зубами, глядя, как мимо проносятся погруженные во мрак дома. «Скоро, — подумал он, — скоро всему конец. Как бы все ни повернулось, конец уже близок… Но не раньше, чем этот чертов кабриолет…» Не успел Сент-Ив додумать эту свою мысль, как одно из колес «чертова кабриолета», трясшегося в какой-то сотне ярдов впереди, провалилось в заполненную водой уличную рытвину.
Лошадь оступилась и, подогнув колени, рухнула вперед. Кэб, словно детский волчок, закрутился вокруг своей оси, сбрасывая возницу с козел, и Нарбондо, вцепившись в край защитного фартука, завис над землей, дергая в воздухе ногами. Кэб почти переломился надвое, и мокрая штора, отделявшая пассажирский отсек кузова, затрепыхалась, как флаг на сильном ветру. Пассажирка — да, то была Элис, — совершенно беспомощная из-за связанных рук, выпала из кузова, и кабриолет всей своей тяжестью обрушился на нее, пригвождая к земле. Нарбондо плюхнулся в грязь и, осторожно нащупывая ногами опору в жидком месиве, стал пробираться, пошатываясь, к простертой под обломками жертве крушения.
Сент-Ив издал протяжный вопль, смятенный тяжким, как ночной кошмар, видением: придя в себя, Элис зашевелилась, силясь выбраться из западни под опрокинутым кабриолетом. Хасбро натянул вожжи, останавливая лошадей, но Сент-Ив, которому и секунда ожидания казалась вечностью, на ходу выпрыгнул из открытой дверцы кареты, растянулся на дороге, влекомый силой инерции, но тут же вскочил и рванулся вперед сквозь потоки дождя. В двадцати ярдах от него Нарбондо перелезал через обломки кэба, а лежавшая на дороге лошадь билась в попытках подняться — безнадежных, ибо нога ее была вывернута назад под почти невозможным углом.
Сент-Ив направил дуло револьвера на горбуна и выстрелил, но пуля ушла куда-то в сторону и, видимо, угодила в лошадь: та дернулась и тихо заржала. В отчаянии Сент-Ив отер рукавом капли воды с лица и побрел вперед, шатаясь и стреляя наугад, и вдруг увидел, что Нарбондо тоже вооружен. Зажав пистолет в правой руке, тот приник к земле рядом с придавленной повозкой женщиной. Повозился, приподнял Элис под плечи и приставил дуло к ее виску.
Объятый ужасом, Сент-Ив мгновенно спустил курок, но еще до того, как грохот собственного выстрела почти лишил его слуха, он уловил негромкий щелчок чужого курка и теперь, сквозь завесу дождевых струй, в оцепенении смотрел на роковой результат противостояния. Нарбондо, которого отбросила назад и развернула угодившая в плечо пуля Сент-Ива, с хриплым смешком, напоминавшим тявканье тюленя, выпрямился, пошатнулся и рухнул на обломки кэба, ставшие временной могилой Элис.
Выронив пистолет в лужу, Сент-Ив пал на колени. Столь желанная еще пару минут назад смерть Нарбондо теперь не значила ровно ничего.
Лэнгдон Сент-Ив, ученый и исследователь, устремил взгляд на уходящие вдаль бесконечные горные плато и неровные, зазубренные вулканические вершины. Плечи его прикрывало тяжелое пончо из шерсти альпака — теплая, плотной вязки светлая ткань прекрасно защищала от порывов рожденного в Антарктиде сухого холодного ветра, преодолевавшего, не теряя силы, все пятьдесят миль над Перуанским течением, — от залива Гуаякиль в Эквадоре до тихоокеанских склонов Перуанских Анд. Внизу, за спиною Сент-Ива, по просторной, поросшей травой равнине медленно струилась широкая река, серо-зеленая под низким небом. Пришвартованный среди разнотравья и кустов толы под лучами послеполуденного солнца отливал серебром, подобно инопланетному кораблю, небольшой дирижабль с «Юнион-Джеком» на торчащем из кабины импровизированном флагштоке.
Сент-Ив стоял у покрытой щебенкой кромки обширного кратера вулкана Котопахи, внутри которого, как табак в чашке великанской трубки, тлела раскаленная лава. В паре тысяч футов под ногами Сент-Ива исходили горячим паром разверстые расщелины. Выпростав руку из складок пончо, Сент-Ив сдержанно помахал ею Хасбро — своему компаньону, колдовавшему сейчас над механическим приводом мембранного насоса Ролса — Гиббинга в сотне ярдов ниже по склону кратера. Каучуковый шланг, подсоединенный к содрогавшемуся агрегату, петлял по вулканической скорлупе склона и терялся в ее трещинах.
Вдруг из кратера с каким-то неистовым тоскливым вздохом стремительно поднялось облако сернистого пара, и красные отсветы раскаленной лавы, кипящей где-то в глубине извилистой расщелины, замерцали там и здесь, то вспыхивая, то угасая, пока не сошли на нет, поглощенные ледяной туманной мглой. Удовлетворенно кивнув, Сент-Ив сверился с карманными часами. Его левое плечо, в недавнем прошлом задетое пулей, ныло тупой, пульсирующей болью. День клонился к закату, на холмах уже вытянулись тени далеких горных вершин. Следом за тенями не замедлит явиться и ночь.
Фигурка внизу прекратила свои яростные манипуляции с механизмом, выпрямилась и подала Сент-Иву условленный знак; ученый немедленно обернулся и повторил сигнал, уподобивший его руки крыльям ветряной мельницы, на виду у нескольких тысяч индейцев, собравшихся на равнине. «Не подведи, Джеки», — тихо обронил Сент-Ив. И сразу же резкий порыв ветра донес полдюжины неразборчивых слов, произнесенных высоким тоном сначала на английском, а потом на кечуа и тут же звучно подхваченных голосами почти пяти тысяч человек, марширующих нога в ногу. Сент-Ив ощутил сквозь подошвы ритмическую дрожь почвы от их поступи, повернувшись, нагнулся и, быстро произнеся про себя молитву, отжал плунжер трубчатого детонатора.
Бросившись оземь, он прижал ухо к холодным камням. Гул шагов идущих строем людей катился по горным склонам, подобно стремительному потоку подземной реки, когда глубокий и мощный взрыв, заглушенный толщей самих недр, сотряс вдруг окрестности, вспучивая землю сокрушительной волной. И Сент-Иву на самой вершине вулкана почудилось в этот миг, будто травянистая равнина внизу — лишь гигантский ковер, который боги немилосердно трясут, выколачивая из него пыль. Марширующие внизу солдаты повалились друг на друга в полном беспорядке, усеяв землю подобно костяшкам домино. Звезды на восточном небосклоне, казалось, пустились в короткую пляску, словно сама планета, вздрогнув, ненадолго сбилась с курса. Однако и эта дрожь мало-помалу улеглась.
Сент-Ив улыбнулся — впервые почти за неделю, — но эта улыбка вышла горькой: как у человека, который пусть и одержал победу в войне, но ценой слишком многих проигранных битв. Впрочем, на данный момент все кончено, и Сент-Ив мог наконец вздохнуть спокойно. Он едва не уступил искушению начать вновь думать об Элис, о которой не вспоминал целый год, но усилием воли выбросил все мысли о ней из головы — иначе просто запутался бы в них и не смог бы выбраться из этого лабиринта. Нельзя допустить, чтобы это произошло с ним снова, ни за что на свете, — если Сент-Ив хоть немного ценит здравость своего рассудка.
Хасбро поднялся по склону кратера, держа в руках прибор Ролса — Гиббинга, и они вдвоем с Сент-Ивом смотрели, как перечеркнутое бледным сиянием Млечного Пути небо постепенно темнеет, меняя цвет с синего на темно-лиловый. На горизонте, подобно затененному легким полотном фонарю, тускло светилось туманное полукружие — первое слабое мерцание приближающейся кометы.
Кривые клыки скал Замковой Пристани, черные и влажные, торчали из дрейфующих клочьев тумана. Был час отлива. Прямо под ними — там, где воды Северного моря медленно, дюйм за дюймом, отступали от берега, обнажая дно, и зеленые пучки водорослей, извиваясь, в бессилии сникали вокруг усеянных ракушками валунов. И их обитатели, крошечные коричневые крабики, двигаясь боком, в панике разбегались, забиваясь в темные щели в надежде, что там они укроются от стоявших на причале людей. Лэнгдон Сент-Ив, надевший по случаю холодной погоды длинное пальто и высокие ботинки, поднял подзорную трубу и, приложив к глазу, сощурился в сторону Восточных доков.
Ветер с океана закручивал плотную пелену тумана, почти укрывшего серой кисеей и море, и небо. В полутора сотнях ярдов на волне прибоя качался едва различимый во мгле пароход «Рамсгит». Горстка его пассажиров несколько часов назад разбрелась по прибрежным трактирам вдоль Касл-Хилл-роуд. Все, кроме одного. Сент-Иву казалось, будто он целую вечность простоял здесь, на скалах, что-то пристально высматривая, но не видя ничего, кроме опустевшего судна.
Он опустил трубу и посмотрел на море. Требовалось недюжинное усилие, чтобы поверить, что по ту сторону пролива лежит Бельгия, а прямо за его спиной, на расстоянии полета стрелы, высятся стены Дувра. Сент-Иву вдруг почудилось, причем весьма явственно, что мол движется мимо, а сам он стоит на носу парусника, рассекающего призрачные воды. Море внизу пенилось и крутило водовороты у острых кромок торчавших над поверхностью камней, и на какую-то весьма опасную долю секунды Сент-Иву померещилась, что он лицом вниз падает в волны.
Чья-то твердая рука вцепилась ему в плечо. Опомнившись, Сент-Ив выпрямился и отер рукавом пальто капельки влаги со лба.
— Спасибо. Он потряс головой, чтобы рассеять морок. — Просто устал.
— Разумеется, сэр. Будьте осторожнее, сэр.
— Мое терпение почти иссякло, Хасбро, — признался Сент-Ив стоявшему рядом помощнику и другу. — Уверен, что корабль, за которым мы наблюдаем, пуст. Мерзавец все же ускользнул от нас, и я скорее соглашусь заглянуть на дно кружки с элем, чем брошу еще хоть взгляд на этот треклятый пароход.
— Терпение — само по себе награда, сэр, — возразил верный слуга.
Сент-Ив уставил на Хасбро тяжелый испытующий взгляд.
— Должно быть, у меня не такое отменное терпение, как у тебя. — Он выудил из кармана пальто кисет, извлек оттуда трубку с изогнутым чубуком и щепоть табаку. — Как думаешь, Кракен спасовал?
Большим пальцем он вдавил в чашечку черный рассыпчатый табак и чиркнул фосфорной спичкой; в туманном вечернем воздухе пламя вспыхнуло нехотя, с шипением и треском.
— Только не Кракен, сэр, если вам угодно знать мое мнение. Если нужный нам человек сошел на берег еще у доков, Кракен последовал за ним. С таким горбом за плечами любая маскировка бесполезна! И я готов биться об заклад, что Нарбондо не отправился сегодня в Лондон — слишком поздний час. Ставлю свои деньги на то, что он засел в каком-нибудь пабе, а Кракен топчется на улице, приглядывая за дверью. А если горбун все же двинется на север, то попадет в руки Джеку, — примерно с таким же результатом. Полагаю, самое лучшее…
— Что это?
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь вздохами мелких волн, с плеском набегавших на камни мола, и умиротворяющим шумом в далеких доках, где не утихала работа. Мужчины стояли, едва дыша; дым из трубки Сент-Ива незаметно струился вверх, сливаясь с туманом.
— Там! — шепнул Сент-Ив, вытянув левую руку.
До них донеслось едва слышимое поскрипывание уключин и мягкий приглушенный плеск весел, слишком ритмичный, чтобы сойти за естественный рокот океана. Сент-Ив осторожно перешагнул на соседний камень, быстро соскользнул вниз и скрылся в маленьком, кишащем крабами гроте. Через треугольный проем, своего рода оконце, он вгляделся оттуда в едва различимую линию горизонта, смыкавшую небо с морем. Вдали, ясно различимая на сером фоне, плыла гребная шлюпка с двумя седоками один работал веслами; другой же, закутанный в темное одеяло, сидел скорчившись на банке. Пряди черных волос влажными завитками падали ему на сутулые плечи.
— Это он, — шепнул Хасбро на ухо Сент-Иву.
— Да. Что-то затевает, не иначе. И направляется прямиком к Харгривзу, если я еще в своем уме. В одном мы оказались правы: извержение в Нарвике — никакое не извержение, а преднамеренный подрыв. И теперь наша задача невероятно усложнилась. Знаешь, Хасбро, я почти готов предоставить это чудовище самому себе. Я безумно устал от этого мира. Может, пусть Нарбондо разнесет его к чертовой матери, а?
Шлюпка исчезла в тумане, и Сент-Ив устало выпрямился. Сказанное шокировало его самого — не только потому, что Нарбондо действительно был способен взорвать мир, но еще и потому, что он, Сент-Ив, не покривил душой. Ему было все равно. Последние дни он неустанно гнал себя вперед, ни минуты поблажки, — но ради чего? Из чувства долга? Или во имя мести?
— Это стоит обсудить за кружкой доброго эля, — рассудил Хасбро, поддерживая Сент-Ива под локоть. — Думается, эль и пирог с почками — лучшие советчики в вопросах тщетности бытия. По пути прихватим Билла Кракена и Джека. Времени у нас в достатке, чтобы навестить Харгривза и после ужина.
Сент-Ив искоса взглянул на Хасбро.
— Так и быть, — решил он. — Впрочем, этой ночью, парни, вам придется обойтись самим. Мне позарез нужны часов десять здорового сна, чтобы прийти в норму. Если б не эти чертовы сны… К утру я снова буду готов сражаться с демонами.
— Отлично сказано, сэр! — одобрил верный Хасбро, и, перескакивая с валуна на валун в густеющих сумерках, оба решительно направились к сулившим тепло огням Дувра.
— Я и не припомню, чтобы когда-нибудь бывал так голоден, — заметил Джек Оулсби, цепляя на вилку пару ломтей поджаренного бекона с протянутого ему блюда. Он любезно и чуть рассеянно улыбался, всем своим видом давая понять окружающим, что его поведение прошлой ночью далеко от нормального. — Хочешь еще яиц?
— Да, и побольше, — с набитым ртом откликнулся Билл Кракен (он яростно жевал холодные гренки) и тут же потянулся к блюду, стоявшему у локтя. — В них содержатся все потребные человеку соки, в яйцах то бишь. А пальму первенства, сэр, пальму держит желток с его маслянистыми секрециями, если желаете знать. Он прямо-таки напичкан всевозможными флюидами.
Оулсби замер, не донеся вилку с яйцом до рта, и смерил Кракена взглядом, в котором ясно читалось, что ему совершенно не по нутру эти рассуждения о флюидах и секрециях.
— Ты уж прости старика. Когда дело доходит до науки, меня точно заносит — не могу остановиться. Я и думать забыл, что за завтраком тебе не греют душу беседы о флюидах. Собственно, бог с ними и прочей всячиной, тем более что комета спешит сюда на всех парусах, чтобы вдребезги…
Сент-Ив откашлялся, якобы поперхнувшись, чтобы заглушить тем самым остаток рассуждений Кракена:
— Не так громко, приятель!
— Извините, профессор. Иногда совершенно забываюсь. Вы ж меня знаете… А кофе тут отдает крысиным ядом, не находите? Причем не тем благородным ядом, который пользуется спросом в высшем крысином обществе, а какой-то жуткой мешаниной, которую мог бы сварганить этот чертов горбун.
— Еще не пробовал, — ответил ему Сент-Ив, взяв чашку и уставившись на непроницаемо-черную жидкость с некоторым интересом — она сразу же напомнила ему окутанный ночной тьмой мол и темную приливную воду у самого его края, куда он соскользнул одной ногой на обратном пути. Пробовать кофе не имело смысла: легкий душок мазута был вполне красноречив. — Есть с собой наши таблетки? — спросил он у Хасбро.
— Я захватил несколько штук каждого сорта, сэр. В долгом путешествии без них не обойтись. Хочется думать, что искусство приготовления кофе сумело одолеть те несколько дюжин миль, которые отделяют Британские острова от побережья Нормандии, сэр, но мы-то знаем, что это не так. — Сунув руку в карман плаща, слуга извлек оттуда небольшой пузырек с похожими на конфеты пилюлями размером с фасоль. — Яванский мокко, сэр?
— Если не сложно, — кивнул Сент-Ив. — «Мужам пристало яву пить», так ведь гласит пословица?
Стоило Хасбро опустить в протянутую чашку одну лишь таблетку, — и комнату сразу заполнило изумительное благоухание настоящего густого кофе, под натиском которого химический запах его бледного подобия в чашках прочих сотрапезников затерялся и рассеялся. От одного лишь аромата Сент-Ив, казалось, воспрял духом и телом, словно к нему на мгновение вернулись жизненные силы.
— Господи! — ахнул Кракен. — Что еще там у тебя?
— Вполне сносный венский меланж, сэр, и бразильский настой, за который я лично готов поручиться. Есть еще эспрессо, но он пока не опробован.
— Ну так его опробую я! — с воодушевлением вскричал Кракен и протянул руку за пилюлей. — Это же прорва денег, если обойтись с умом, — заметил он, бросив ее в полную воды чашку и завороженно наблюдая за результатом. — Миллионы фунтов.
— Искусство ради искусства, — поправил его Сент-Ив, обмакнув уголок белого носового платка в чашку с жидкостью и внимательно разглядывая темное пятно в солнечном свете, падавшем через окно. Он удовлетворенно кивнул, пригубил кофе и кивнул вновь. На протяжении года после трагических событий на площади Сэвен-Дайлз он занимался исключительно разработкой этих крошечных белых пилюль, направив все свои навыки, все чутье ученого на постижение таинств кофе. Баловство, пустая игра интеллекта и неоправданная трата усилий, — однако вплоть до этой самой недели он не находил во всем мире ничего иного, что могло бы его увлечь.
Пригнувшись над своей тарелкой, Сент-Ив обратился к Кракену, хотя его слова, без сомнения, предназначались всем собравшимся:
— Билл, нам не следует поддаваться панике из-за этого… как бы выразиться… визита «небесного гостя», следуя языку метафизики. Сегодня утром я проснулся бодр и свеж. Ощутил себя совершенно новым человеком. И обнаружил, что верное решение лежало прямо передо мной. Его подсказал мне тот самый злодей, кого мы преследуем. Наш истинный враг, джентльмены, — это время. Время и неизжитые страхи.
Сент-Ив умолк, сделал глоток кофе из чашки и еще несколько секунд смотрел в нее прежде, чем заговорить снова:
— Самая страшная катастрофа, которая может случиться, — это если новость просочится наружу и станет достоянием широкой публики. Обыватель, узнав, что его ждет, тут же ударится в панику — и мир будет повергнут в хаос. Простым людям невыносима сама мысль о том, что Земля разлетится в пух и прах, распадется на атомы. Для них это чересчур. Нельзя недооценивать характер такого человека, его склонность биться в истерике по любому поводу, впадать в неистовство и рвать на себе волосы, не находя немедленной выгоды в любых других действиях.
Сент-Ив потер подбородок, созерцая остатки завтрака на тарелке. Затем подался вперед к собеседникам и тихим голос произнес:
— В одном я уверен, джентльмены: наука станет нашей спасительницей, если не изведет нас прежде. Но сейчас опасность велика, и, если до публики дойдет весть о приближении кометы, серьезных проблем не миновать.
Судя по лицам троих компаньонов Сент-Ива, этому заявлению явно удалось вселить в них оторопь. Кракен нервно смахнул с уголка рта налипшие остатки яйца. Джек облизнул губы.
С ободряющей улыбкой Сент-Ив продолжил:
— Мне потребуется разузнать кое-что о Харгривзе. А вам наверняка хочется выяснить, к чему я клоню, но здесь не место для подобных разговоров. Предлагаю выйти на улицу. Вы не против?
Все трое поднялись с мест. Кракен торопливо влил в себя кофе, а после, заметив, что Джек оставил в своей чашке больше половины, допил и за ним и, бормоча что-то насчет расточительности и недоедания, поспешил за остальными.
Доктор Игнасио Нарбондо ухмылялся поверх чашки с чаем, глядя в затылок Харгривзу, который кивал в такт своим мыслям, склонившись над большим листом бумаги, испещренным линиями, цифрами и пометками. Нарбондо не мог бы сказать, зачем воздух послушно насыщает легкие Харгривза кислородом и так же послушно покидает их, ибо этот человек, казалось, жил исключительно ненавистью и беспричинным отвращением к большинству совершенно невинных вещей. Харгривз с радостью мастерил бомбы для анархистов, помогая им воплощать свои коварные, жестокие и порой совершенно нелепые планы, причем не из сочувствия их идеям, а просто из желания наносить увечья — все равно кому, лишь бы взрывать и крушить. Будь в его силах изготовить достаточно мощную бомбу, чтобы уничтожить скалы Дувра и само солнце, встающее за ними, Харгривз не смог бы успокоиться, пока не собрал бы такую. Харгривз ненавидел чай. Ненавидел яичницу. Ненавидел бренди. Ненавидел дневной свет и ночной мрак. Он ненавидел даже само искусство создания адских машин, хотя усердно создавал их.
Нарбондо обвел взглядом бедно обставленную комнату с комковатым соломенным тюфяком на полу, где Харгривз на несколько часов забывался тревожным сном — спал он урывками: вскакивал в ночи, сдерживая рвущиеся из горла вопли; возможно, создателю «адских машинок» грезилось, что заглянув в зеркало, он видит не собственную малосимпатичную, впрочем, физиономию, а чудовищные жвалы некоего гигантского жука. Нарбондо хмыкнул и неожиданно для себя принялся насвистывать веселенький мотивчик, при звуках которого Харгривз выпрямился, всем своим видом выказывая отвращение, ибо мелодия вторглась в его мозг, прервав мрачную работу ума, сопровождаемую бессвязным бормотанием.
Харгривз повернулся, его бородатое лицо исказила гримаса еле сдерживаемого гнева, темные зрачки мерцали, как диск луны во время затмения, а из груди вырывалось тяжелое дыхание. Нарбондо удивленно поднял брови, выразительно показывая, как изумила его реакция партнера.
— Свистом беду кличут! — процедил Харгривз, отирая рот тыльной стороной ладони. Внимательно осмотрел руку, бог весть что ожидая там увидеть, и столь же медленно повернулся к верстаку.
Ухмыляясь, Нарбондо подлил себе чаю. Так или иначе, а денек выдался славный. Харгривз согласился помочь ему уничтожить Землю, причем согласился, не дрогнув, и с такой нехарактерной для него готовностью, будто то было первое по-настоящему стоящее предприятие, к которому он шел долгие годы. Почему он еще попросту не перерезал себе горло, чтобы положить всему этому конец раз и навсегда, оставалось для Нарбондо одной из величайших загадок.
Вряд ли Харгривз так легко дал бы свое согласие, знай он, что Нарбондо, движимый единственно жаждой наживы и мечтою о мести, и не думает устраивать планетарную катастрофу. Но к его угрозе столкнуть Землю с орбиты и привести в ту точку пространства, где она окажется на пути приближающейся кометы, должны отнестись со всей подобающей серьезностью. Бесспорно, в Королевской Академии наук отыщутся люди, вполне убежденные, что Нарбондо действительно на это способен. Эти люди во всех отношениях столь же близоруки, как и Харгривз, но и не менее полезны. Нарбондо потратил годы адски тяжелого труда, всячески добиваясь того, чтобы его боялись, ненавидели — и уважали, в конечном счете.
Весть о нежданном извержении Йарстаада вселит в них ужас. Еще бы! Прямо сейчас они, должно быть, трясутся от страха, застигнутые этой новостью за завтраком: бороды дрожат, глаза лезут из орбит, рты широко открыты. Слухи разлетятся со скоростью лесного пожара, самые мрачные подозрения и предчувствия будут передаваться из уст в уста. Где Нарбондо? Кто-нибудь видел его в Лондоне? Нет, его давно не встречали. Разве не он угрожал устроить это самое — мощный взрыв или извержение за Полярным кругом, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений и доказать, что судьба всего мира находится в его руках?
Очень скоро — в ближайшие дни — комета подойдет к Земле так близко, что несметные толпы жалких простофиль станут свидетелями поистине феерического зрелища. И притянуть с помощью магнитного поля планеты железное ядро небесного тела можно без особого труда. Результатом оказалось бы столкновение, от которого бедная старушка-Земля разлетелась бы вдребезги, на атомы, а вместе с ней — и вся эта орава ротозеев. Что, если найдется человек, способный — именно так расценит это событие тупоумное человечество — сдвинуть Землю с орбиты и толкнуть навстречу приближающейся звезде, положить этот рисковый шар прямиком в лузу, превратить смутные шансы в состоявшийся факт? О, это вывело бы искусство вымогательства на совершенно новый уровень!
Что ж, доктор Игнасио Нарбондо — как раз такой искусный игрок. В силах ли он сотворить подобное? Нарбондо осклабился. Всего две недели тому назад его объявление на сей счет в стенах Королевской Академии вызвало бы у ее членов град саркастических замечаний, но после катастрофического взрыва вулкана Йарстаад им придется придержать языки. Их лица побледнеют и вытянутся. Усмешки застынут, как на посмертных гипсовых масках. Как выразился поэт по этому поводу? «Серьезность — это поза, принимаемая телом, дабы скрыть недостатки ума»[2]. Именно так. Серьезной мины хватит на день или два, но потом, в полной мере осознав тщетность всех своих усилий, они будут вынуждены заплатить ему — и заплатить щедро! Нарбондо пришел в прекрасное расположение духа и опять засвистел, однако свист подействовал на Харгривза столь удручающе и привел его в такое неистовство, что Нарбондо предпочел замолчать. Пока работа не выполнена ни к чему доводить несчастного до ручки.
Внезапно мысли его обратились к Лэнгдону Сент-Иву. Этот человек следовал за ним неотступной тенью, от которой Нарбондо никак не удавалось избавиться. В сотый раз Нарбондо пожалел о том, что той дождливой ночью год назад убил в Лондоне его женщину. Это случилось непреднамеренно: он лишь хотел открыть торг, поставив на кон ее жизнь. Увы, отчаяние лишило его рассудка, сделало неукротимым… Нарбондо всегда казалось, что совершенные им ошибки можно пересчитать по пальцам одной руки. Впрочем, когда он их совершал, ошибки всякий раз выходили довольно грубыми. Лучшее, на что он мог теперь уповать, — что Сент-Ив прожил год с горьким выводом: не загони он тогда Нарбондо в тупик, доведя до отчаяния, женщина эта осталась бы жива, и они коротали бы свой век вместе, безмятежно и счастливо выращивая на огороде репу. Размышляя, Нарбондо не сводил пристального взгляда с затылка склоненного над чертежами Харгривза. Будь в этом мире хоть немного справедливости, Сент-Иву оставалось бы винить во всем случившемся только себя самого. А что, он идеально подходит на эту роль — роль мученика-страдальца…
При мыслях о Сент-Иве настроение у Нарбондо опять испортилось. Он нахмурился. Да, он был предельно осторожен, но самый воздух Дувра, казалось, шептал на каждом углу это ненавистное имя: «Сент-Ив». Нарбондо тряхнул головой, избавляясь от наваждения, потянулся за пальто и тихо вышел из комнаты, прихватив чашку чая с собой. Оказавшись на улице, он хмуро улыбнулся сиявшему сквозь исчезающий туман оранжевому утреннему солнцу, швырнул чашку с остатками чая за увитую виноградной лозой каменную стену и зашагал на восток по Арчклифф-роуд, сочиняя в уме письмо в Королевскую Академию.
— Черт бы тебя драл! — тихо, сквозь предусмотрительно прижатые к губам пальцы выругался Кракен и яростно принялся стряхивать с себя чаинки, густо облепившие шею и воротник. Угодившая ему точно в ухо чашка отлетела в сторону и разбилась о камни садовой дорожки. Кракен осторожно поднял голову над кромкой стены и воззрился на удалявшегося по улице Нарбондо, причислив и это новое — пускай неумышленное — оскорбление действием к длинному списку злодеяний, на собственной шкуре испытанных за эти годы по вине горбуна.
Ничего, он еще поквитается с обидчиком. Только одного Кракен никак не мог уразуметь: отчего Сент-Ив не поручит ему хорошенько отколотить этого дьявола Харгривза? Дрянь человек, тут двух мнений быть не может. И хорошо бы при этом пустить в дело одну из собственных машинок Харгривза — скажем, насадить его на какую-нибудь вонючую петарду и поджечь фитиль. Останки нашли бы среди осколков адской машины, созданной им собственноручно, а Билл Кракен тем самым оказал бы миру большую услугу.
Но тогда Нарбондо (и на это особо упирал Сент-Ив) нашел бы себе другого послушного исполнителя. Харгривз — всего лишь пешка в большой игре, а с пешками, как известно, церемониться не принято. Придет время, и Харгривз будет сметен с доски. Сент-Ив не желал преждевременно раскрывать недругу свои карты и к тому же признавал только честную игру и правосудие по закону. В этом вся суть: у него прямо страсть какая-то обуздывать естественные человеческие побуждения. Профессор действует, руководствуясь исключительно законом и доводами логики, не давая воли неуместным эмоциям. Иногда кажется, он и не человек вовсе.
Пригнувшись, Кракен выбрался из-за стены и последовал по пятам за Нарбондо, держась другой стороны улицы. Горбун поднялся на крыльцо книжной лавки. Когда тот вышел и направился к двери почтового отделения, Кракен описал широкий круг и подобрался к зданию с обратной стороны. Проходя темными арками служебного хода, он держал наготове дежурную отговорку на случай неожиданного столкновения с работниками, но, так никого и не встретив, проник в маленькое помещение склада, где и спрятался за удобно составленным штабелем посылок. Сквозь щель он наблюдал за тем, как невероятно толстый человек с вытянутой вперед, как у гуся, тощей шей, тяжело ступая, вошел в помещение, сунул письмо Нарбондо в деревянный ларь, а потом медленно и важно удалился. Кракен схватил корреспонденцию горбуна, сунул за отворот куртки и минуту спустя уже опять вышагивал по залитой солнцем улице, ногтем указательного пальца соскребая восковую печать с конверта. Через десять минут он вошел в парадные двери почтового отделения и, мило улыбаясь толстощекому чиновнику, второй раз за день отправил письмо Нарбондо по указанному на нем адресу.
— Наверняка это блеф, — протянул Джек Оулсби, хмуро косясь в сторону Сент-Ива. Все четверо сидели на складных стульях в городском саду, вполуха внимая унылым мелодиям местного оркестрика. — Какой ему прок ставить в известность «Таймс»? Поднимется большой переполох. Если все затеяно ради шантажа, переполох ни на дюйм не продвинет его к цели.
— Угроза возникновения переполоха может и продвинуть, — поправил его Сент-Ив. — Допустим, его обещание столкнуть Землю с орбиты и поставить на пути у кометы не примут всерьез. Угроза оповестить широкую общественность о самой возможности столкнуть их, использовав магнетическое притяжение, звучит куда весомей и заставит нервничать даже скептиков. Так сказать, шантаж угрозой шантажа, причем одно меркнет рядом с другим, точно вам говорю. Тем не менее, паника начнется, только если верно составленное послание попадет в руки удачно выбранного газетчика. Или, вернее сказать, неудачно выбранного… — Сент-Ив умолк и покачал головой, будто отгоняя от себя видение начавшейся паники. — Как фамилия того негодяя, который четыре года назад разнес новость о вероятной вспышке эпидемии?
— Бизер, сэр, — ответил Хасбро. — Он по сей день работает в «Таймс» и, надо думать, по-прежнему поддерживает с доктором связь. Если нужно взбаламутить толпу, размахивая красной тряпкой, лучшего человека не сыщешь.
— Полагаю, — сказал Сент-Ив, морщась от сиплого воя не поддающегося опознанию медного инструмента, — нам следует нанести визит этому Бизеру. Сидя в Дувре, мы ничего не добьемся. Нарбондо писал в Академию, что намерен ждать их ответа четыре дня. У нас нет оснований ему не верить: выгоды от спешки ему ни малейшей. К тому же комета станет видна невооруженным глазом только через десять дней. Будем исходить из того, что у Нарбондо слово не расходится с делом. Зло размягчает ум, джентльмены, и нет в языке таких слов, которыми можно описать всю глубину падения нашего доктора. Когда отходит следующий поезд на Лондон, Хасбро?
— В два сорок пять, сэр.
— Вот на нем и отправимся.
Клуб «Бейсуотер», собственность Королевской Академии наук, расположился точно напротив Кенсингтон-гарденс, так что из его окон открывается очаровательный вид на ухоженные газоны, кусты роз и умело остриженные деревья. Сент-Ив, созерцавший это великолепие с третьего этажа, был вполне удовлетворен зрелищем. Огромный апельсин солнца красовался почти в зените, и переливающиеся потоки марева, отчетливо видимые сквозь двойные окна клуба, казались почти живыми. Апрельский день выдался таким теплым и славным, что почти скрасил для Сент-Ива ожидание той отвратной снеди, которую вот-вот должны были перед ним поставить. Заказывая обед, он пытался расположить к себе чопорного официанта: «А мне, любезный, пару отбивных пожестче и кружку пива погорше». Увы, официант не усмотрел в шутке ничего смешного — и кислая мина на его каменном лице сразу дала понять,
Сент-Ив вздохнул. Он ощутил острое желание оказаться сейчас в парке, в праздном потоке гуляющих, чтобы вместе с ними насладиться апрельским солнцем, но мысль о том, что всего через неделю здесь, возможно, не останется ни парка, ни людей, отрезвляла. Он одним глотком осушил полбокала кларета и принялся разглядывать сотрапезника. Парсонс, бессменный ученый секретарь Королевской Академии, хлебал суп с энтузиазмом, от которого у Сент-Ива начисто пропал всякий аппетит. В тарелке старика плавало нечто, напоминавшее кособоких жучков, но на деле являвшееся, по-видимому, сушеными грибами — восточной экзотикой, которой клубный повар для смеху припорошил похлебку. Парсонс с азартом звякал ложкой.
— Итак, страшиться решительно нечего, — подытожил Парсонс, промокая подбородок салфеткой. Он состроил Сент-Иву самодовольную мину, сразу уподобившись собачонке, весьма гордой тем, что принесенные хозяину шлепанцы целы и невредимы. — Над этой проблемой трудятся величайшие умы научного мира. Уверяю вас, комета пролетит мимо, не вызвав ни малейших потрясений. Тут все дело в электромагнитных силах. Да, ее легко можно было бы притянуть к Земле, как вы говорите, и тогда последствия были бы катастрофическими. Но давайте возьмем на себя смелость представить, что магнитное поле Земли будет каким-то образом подавлено.
— Подавлено?
— Ну, выключено.
— Выключить магнитное поле? — переспросил Сент-Ив. — Но ведь это безумие. Чистое безумие.
— Однако такое уже случалось. Общеизвестно, что магнитные полюса планеты не раз менялись местами и что в промежутке между сменой полюсов Земля вообще оставалась без электромагнитного поля. Странно, что мне приходится напоминать о подобных вещах такому опытному физику, как вы.
Парсонс бросил на Сент-Ива взгляд поверх пенсне, а затем выудил из супа длинный побег какого-то растения. Сент-Ив изумленно воззрился на его добычу.
— Ламинария, — пояснил ученый секретарь, заправляя влажную водоросль в рот.
Кивнув, Сент-Ив ощутил, как по спине бежит холодок. Розовая цыплячья грудка под вялыми листьями латука на его тарелке вдруг вселила в ученого подлинный ужас. Его общение с Парсонсом за обедами в клубе «Бейсуотер» со всей неизбежностью сводились именно к этому. Ученый секретарь всегда одерживал верх, опережая его на шаг, благодаря здешней кухне.
— И что же мы предпримем? Будем
— Ничего подобного, — отмел такую догадку Парсонс. — Мы уже работаем над созданием нужного прибора.
—
— Устройства, которое в любой заданный момент сможет обратить полярность планеты и тем самым устранит всякое естественное притяжение, могущее возникнуть меж нею и кометой.
— Немыслимо… — пробормотал Сент-Ив, чье сердце дрогнуло под напором сомнений и страхов.
— Отчего же? — беззаботно помахал вилкой Парсонс, а затем ею же поскреб кончик своего носа. — Над машиной трудится не кто иной, как сам лорд Келвин, хотя теоретический фундамент, бесспорно, подведен Джеймсом Клерком Максвеллом[3]. Шестнадцать уравнений Максвелла в тензорном исчислении более чем убедительно подтверждают идею, что гравитация — всего лишь разновидность электромагнетизма. Однако скрытый подтекст его совокупных умозаключений сулил столь ужасные, далеко идущие последствия, что было решено вообще их не публиковать. Разумеется, у лорда Келвина есть к ним доступ — но только у него. В столь надежных руках открытия Максвелла едва ли сулят что-либо, кроме общего прогресса науки… Но вернемся, однако, к насущным вопросам: к уже упомянутой временной смене полюсов и отключению любых токов, способных притянуть нашу комету. Доверьтесь нам, сэр. «Угроза», как вы ее именуете, в действительности ничем нам не грозит. А посему без опаски направляйте свои многочисленные таланты на решение более животрепещущих проблем.
Несколько секунд Сент-Ив сидел молча, задаваясь вопросом, могут ли хоть какие-то возражения проникнуть в голову Парсонса в тот момент, когда он занят пережевыванием растительной пищи. Скорее всего, нет. И все же он, Сент-Ив, должен попытаться — выбора нет. Два дня назад в Дувре, заверяя своих друзей, что расстроить планы Игнасио Нарбондо не составит труда, он никак не рассчитывал на подобный поворот. Возможно ли, что хитроумные разработки лорда Келвина и членов Королевской Академии грозят даже большей катастрофой, чем та, которую замыслил доктор? Кто бы мог подумать? И однако же вот он, Парсонс, преспокойно разглагольствует о смене полярности Земли… Нет, Сент-Ив просто обязан возразить! Похоже, ему на роду написано то и дело вступать в препирательства с коллегами…
— Этот ваш… прибор, — наконец заговорил Сент-Ив. — Его смастерили за несколько недель?
Вопрос, казалось, ошеломил Парсонса.
— Ну, знаете ли! Это устройство не из тех, которые
— Выходит, он всю жизнь пестовал амбициозную мечту — развернуть полярность Земли? Но с какой целью? Или вы хотите сказать, что он уже сорок лет
— Ничего подобного я не говорил и даже не собирался. Ведь, пожелай я открыть вам всю правду об этом изобретении, — чего я предпочитаю не делать, — вы все равно мне не поверите. И окажетесь к тому же в весьма неловкой ситуации. Достаточно упомянуть, что этот человек готов пожертвовать собственными устремлениями ради блага человечества.
Сент-Ив покивал в ответ, рассеянно тыча в цыпленка на своей тарелке кончиком указательного пальца. С тем же успехом в лужице солоноватой подливы могло бы покоиться одно из тех бледных и аморфных созданий природы, какими усеяна прибрежная полоса в часы отлива. Устремления, значит… У Сент-Ива тоже имелись некие устремления. Он давно уже подозревал, над какого рода устройством трудится лорд Келвин в своем харрогейтском амбаре. Парсонс открыл ему правду — по крайней мере, отчасти. И эта правда означала, что Сент-Иву необходимо так или иначе завладеть этой чудесной машиной.
Вот только идея не казалась достойной сама по себе. Безусловно, ветры этого мира подчас уносят человека в моря, которых еще нет на карте. Но, меняя образ его действий, они не должны менять курс его души! Поучись у Робинзона Крузо, сказал себе Сент-Ив. А затем вспомнил об Элис, о том, как недолго они были вместе, и неожиданно для себя самого принял твердое решение навести порядок в ее огороде, выкорчевать все сорняки. Эта ободряющая мысль, как ни странно, привела его в состояние глубокой подавленности, и Сент-Ив молча уставился на неопрятное содержимое своей тарелки. Парсонс удовлетворенно глядел за окно, ковыряя в зубах ногтем.
Сейчас есть кое-что поважнее, напомнил себе Сент-Ив. Шутка ли — поменять полярность Земли!
— Вам доводилось читать работы молодого Резерфорда? — спросил он Парсонса.
— Вы имеете в виду Пинвинни Резерфорда[4]? Из Эдинбурга?
— Нет, Эрнеста Резерфорда, из Новой Зеландии. Я познакомился с ним в Канаде. Он проводит очень интересные исследования в области световых лучей, если их можно так назвать.
Сент-Ив отделил от грудки цыпленка тонкое волоконце и уже было поднес ко рту, но, приглядевшись к нему, все же опустил вилку.
— Есть основания полагать, что магнитное поле планеты относит вредные для всего живого солнечные альфа- и бета-лучи к полюсам, защищая тем самым всю остальную поверхность. Весьма вероятно, что в отсутствие поля они обрушивались бы прямо сюда — и мы просто купались бы в радиации, что привело бы к чудовищным мутациям. К слову, моя любимая теория утверждает, что динозавры вымерли вследствие смены полюсов и связанного с этим отключения магнитного поля.
Парсонс пожал плечами.
— Теория — всего лишь
— Есть способ получше, — просто сказал Сент-Ив. Не стоит вестись на упрямство Парсонса — оно оттачивалось годами.
— Вот как? — хмыкнул ученый секретарь.
— Полагаю, Игнасио Нарбондо уже описал его нам. — Уронив ложку на колени, Парсонс зашелся в припадке кашля; Сент-Ив поднял ладонь в упреждающем жесте. — Позвольте заверить, я неплохо осведомлен о сути его угроз, и угрозы эти — отнюдь не пустой звук. Вы намерены откупиться?
— Я не уполномочен обсуждать это с вами.
— Он исполнит обещанное. И уже предпринял первые шаги в этом направлении.
— Мне прекрасно известно, дорогой друг, что вы с доктором заклятые враги. По Нарбондо давно плачет виселица, и, будь это в моей власти, я не колеблясь отдам его в руки правосудия, но не имею понятия, где он сейчас, — слово чести. А вас хочу прямо и недвусмысленно предупредить: не следует впутывать в дело с кометой свои личные мотивы. Полагаю, я выразился достаточно ясно? Лорд Келвин являет всем нам более чем достойный пример.
Сент-Ив медленно сосчитал до десяти. И где-то между «семь» и «восемь» осознал, что Парсонс не так уж далек от истины, хотя и сделал неверные выводы.
— Могу лишь повторить, — спокойно заметил ему Сент-Ив, — что, по моему убеждению, имеется лучший способ.
— И как же этот способ связан с безумцами вроде Нарбондо?
— Если я правильно уяснил его намерения, он собирается временно заблокировать наиболее активные вулканы в арктической зоне Скандинавии, введя петрификаторы в открытые трещины и расселины. После чего детонация заложенной взрывчатки повлечет за собой мощнейшее извержение цепи вулканических гор, которые возвышаются над джунглями Амазонки в районе Перуанских Анд. По расчетам Нарбондо, накопленная и перенаправленная таким образом тектоническая энергия столкнет нашу планету с орбиты и запустит, подобно шутихе, прямо навстречу комете.
— Принимая во внимание внутреннее строение Земли, — сказал Парсонс, с улыбкой глядя в стакан с минеральной водой, — эта затея выглядит по меньшей мере сомнительной. Вероятно…
— Вы знакомы с теорией полой Земли?
Парсонс сощурился на Сент-Ива. Уголки его рта нервно подрагивали.
— Я говорю о гипотезе, которую выдвинули Мак-Кланг и Джонс из Квебекского института геологической механики. Феномен «тонкой коры»?
Парсонс утомленно покачал головой.
— Не исключено, — сказал Сент-Ив, — что детонация, которую устроит Нарбондо, повлечет за собой целый ряд извержений вулканов, расположенных во внутренней полости Земли. Там возникнет чудовищное давление, само по себе способное прорвать тонкую земную кору и вызвать извержение в точке Джонса — точке ее наименьшей толщины.
— В «точке Джонса»? — небрежным тоном переспросил Парсонс. — И где же расположена эта точка?
— В тех самых перуанских горах, на которые положил свой глаз наш приятель Нарбондо.
— Любопытнейшая мысль, — протянул Парсонс, покашливая в салфетку. — Это надо же, превратить Землю в шутиху! — И вновь отвернулся к окну, истово моргая; весь вид его выражал удовлетворение тем, что Сент-Ив наконец высказался и перестанет теперь молоть чепуху.
— Вот что я предлагаю, — не унимался Сент-Ив. — Мы расстроим планы Нарбондо, вызвав обратный эффект, — то есть временно уведем планету с орбиты и заставим двигаться по широкой дуге, чтобы она наверняка разминулась с кометой. Если мои расчеты верны — уверяю вас, что это именно так, — тогда через несколько тысяч миль мы просто вернемся на прежнюю эллиптическую орбиту. Сущая малость в сравнении с теми немыслимыми расстояниями, которые мы одолеваем, странствуя в пустоте…
Сент-Ив откинулся назад и нащупал в кармане сигару. Королевская Академия в лице Парсонса до дрожи боится затеи Нарбондо — а значит, не считает ее бессмыслицей. Если академики верят, что доктор способен уничтожить Землю, манипулируя действующими вулканами, то должны поверить и в то, что он, Сент-Ив, способен спасти ее теми же методами. В конце концов, как аукнется…
Набрав в грудь воздуха, Сент-Ив продолжил:
— Проводились специальные исследования — в военных целях, как правило, — тех разрушений, которые может вызывать строевой шаг на мостах или платформах. Разрабатывая собственную теорию с учетом идей Нарбондо, я учел данные по энергии резонанса, который возникает, когда войсковое подразделение марширует в ногу…
Парсонс скорчил гримасу и медленно помотал головой. Признать что-либо, хоть как-то связанное с именем одиозного доктора, было выше его сил. И теории Сент-Ива, как бы захватывающе они ни звучали, положения дел не меняли. Даже от разговора с дворцовым церемониймейстером было бы, наверное, больше проку…
К тому же он упомянул Джонса… Знакомая фамилия! Уж не Джонс ли с Мак-Клангом проводили изуверские эксперименты над какими-то ящерами в лесах Нью-Гемпшира?
— Прискорбный случай, весьма прискорбный… — с печалью пробормотал Парсонс. — Один из этих ваших приверженцев теории полой Земли, не так ли? Насколько я помню, Джонс понаделал массу чучел рептилий мезозойского периода и выставил в бостонском паноптикуме, утверждая, что обнаружил этих тварей бродившими по какой-то бездонной пещере или вроде того?
Парсонс испытующе уставился на Сент-Ива. Здесь занимаются наукой —
Парсонс пожал плечами. Их беседы с Сент-Ивом неизменно оказывались — как бы выразиться поточнее? — познавательными. Но на сей раз Сент-Ив пустился в чересчур далекое плавание по морям собственных фантазий, и единственный сердечный совет, который Парсонс может ему дать, — не мешкая грести к берегу, и желательно брассом, чтобы не выбиться преждевременно из сил. Он дружески похлопал Сент-Ива по руке и знаком предложил вина.
Кивнув, Сент-Ив стал наблюдать за тем, как ученый секретарь почти до краев наполняет его бокал. Какой смысл спорить с этим человеком? Да и не спорить сейчас нужно, а действовать, — причем, очевидно, эту задачу ему придется взять на себя.
Всего три четверти мили отделяли особняк и лабораторию Сент-Ива от летней резиденции Уильяма Томсона, лорда Келвина. Между ними безмятежно текла река Нидд, которая разрезала широкий луг, отделявший особняк с прилежащими землями от резиденции лорда, на две почти равные доли. Ивы, живописно обрамлявшие покатые берега реки и издалека выглядевшие пышными зелеными облаками, почти полностью скрывали дом от чужих взглядов, хотя из чердачного окошка особняка все же можно было разглядеть низкий амбар на вершине травянистого холма. Сквозь ворота туда-сюда сновали целые отряды опрятно одетых ученых и покрытых сажей и грязью механиков. По дороге из Кирк-Хаммертона тянулась к амбару вереница крытых фургонов, доставлявших лорду загадочные приборы и механизмы; у ворот их встречал недоверчивый и дотошный человек в военной форме.
Приставив к глазам подзорную трубу, Сент-Ив некоторое время наблюдал за этими перемещениями — прибытием и отбытием разномастных телег. Затем мрачно посмотрел на верного помощника, молча стоявшего позади:
— Я принял нелегкое решение, Хасбро.
— Да, сэр?
— Я пришел к выводу, что в этом деле мы должны сыграть роль саботажников — не больше и не меньше. От подобного коварства меня самого бросает в дрожь, но сейчас на кону нечто гораздо большее, чем честь. Нам предстоит — пока не знаю, каким способом, — вывести машину лорда Келвина из строя.
— Замечательно, сэр.
— Но вот что поразительно: прежде я считал, что он конструирует в своем сарае нечто совсем другое. Впрочем, на такую изощренную ложь Парсонс не способен, а посему приходится признать: лорд Келвин намерен совершить именно то, на что намекал ученый секретарь.
— С этим не поспоришь, сэр.
— Если уж мы беремся вывести из строя машину лорда Келвина, это вынуждает нас претворить в жизнь свой план манипуляции вулканами, безоговорочно веря в верность расчетов. Как ни прискорбно, мы устремим все свои помыслы и силы на то, чтобы помешать усилиям одного из величайших ныне живущих ученых-практиков и совершить подлог, подсунув на место его гениального проекта свои жалкие разработки, — акт вопиющего эгоизма.
— Как скажете, сэр.
— Ставки слишком высоки, Хасбро. Мы просто
— Не желаете ли сперва пообедать, сэр?
— Пожалуй. Позаботься, чтобы к столу был копченый лосось с корнишонами, да не забудь про «Дабл Даймонд»[5]… Ну, и захвати бутылку-другую для себя, само собой.
— Благодарю, сэр, — поклонился Хасбро. — Вы невероятно щедры, сэр.
— Что ж… — пробормотал Сент-Ив, вышагивая под высокими стропильными балками кровли. Замер у окна и, щурясь от солнечного света, стал наблюдать, как очередной фургон с громыханием вкатывается в распахнутые ворота амбара лорда Келвина. А ведь замаскироваться не составит особого труда! Нет ничего проще, чем набить фургон всяким непонятным научным хламом — видит бог, такого барахла у него повсюду в избытке, — надеть потертые штаны и пальто и просто въехать со всей этой поклажей внутрь сарая. У охранника и мысли не возникнет о том, кто он такой. А вот лорд Келвин поймет сразу. Так что накладной нос и фальшивые бакенбарды — рискованный камуфляж. Если кто-то из членов Академии вдруг опознает под ними Сент-Ива, на него немедленно наденут наручники и обвинят в намеренном саботаже.
В суде Сент-Ив, конечно, сумел бы произнести убедительную речь в свою защиту. В конце концов, можно рассчитывать на поддержку Резерфорда. Однако планета тем временем разлетится на куски… Нет, так дело не пойдет. Если к тому времени машина лорда Келвина будет успешно приведена в действие, решать судьбу Сент-Ива, весьма вероятно, будут не нормальные люди, а дюжина мутантов — двухголовые присяжные и трехглазый судья. В сложившихся обстоятельствах они наверняка примут его сторону, но от этого ничуть не легче…
В просторном амбаре лорда Келвина разворачивалось некое действо, более всего напоминавшее карнавал, только вместо масок в нем принимали участие какие-то странные металлические детали, мотки медной проволоки и бадьи с пузырящейся жидкостью, а с потолочных балок тропическими лианами свисали не цветочные гирлянды, а петли кабеля в каучуковой оболочке толщиною с запястье. В самом центре пестрого балагана высится простой ящик из латуни, усеянный заклепками и обвитый паутиной проводов, обильно бегущих из-под верхней панели. Значит, это и есть пресловутая машина — кульминация трудов всей жизни лорда Келвина, дар человечеству, призванный спасти род людской от гибели?
Хитроумное устройство выглядело на удивление компактным: оно едва ли могло послужить даже в качестве одноместной повозки, если бы кому-то пришла в голову мысль использовать его в таких весьма непритязательных целях. Прикинув, как быстро и как далеко смог бы добраться путешественник в подобной повозке, Сент-Ив решил, что с радостью отдал бы все свое состояние, лишь бы на полтора часа остаться с этой машиной наедине. «Всему свое время», — напомнил он себе, и весьма кстати, ибо как раз тогда трое мужчин, стоявших у машины, принялись водружать на ее верхнюю крышку нечто вроде медной пирамиды размером с собачью конуру. Руководил процессом лично лорд Келвин, облаченный в белый лабораторный халат и с кепкой на голове. Он бурчал указания в бороду и подбадривал работников взмахами рук, то и дело бросая оценивающие взгляды на сооружение, мало-помалу обретавшее форму в ярком свете ламп. Подле него, опершись на подбитую медью трость, переминался с ноги на ногу ученый секретарь Парсонс.
При виде застывшего на пороге Лэнгдона Сент-Ива, — а за ним маячили и Джек Оулсби, и Хасбро, — у Парсонса отвисла челюсть. Сент-Ив оглянулся: чудеса, Билл Кракен уже куда-то испарился. Словно изготовясь проповедовать, Парсонс поднял ввысь указующий перст и вытаращил глаза, произведя тем самым любопытный эффект: выпуклость его лба немедленно скрылась под редкою седой челкой.
— Доктор Парсонс! — воззвал Сент-Ив, направляясь прямо к нему. — Должен сказать, что человек, который дежурит у ворот, и близко не заслуживает доверия. Мы спокойно миновали вашего стража, пробубнив что-то насчет кабеля через Атлантику и ткнув ему в лицо ничем не значащим письмом за подписью принца Уэльского. Он даже пытался пожать нам руки. Нельзя же быть
Переводя дыхание, Сент-Ив услыхал, что Парсонс сипло свистит, точно искрящий фитиль ручной бомбы, и в какой-то особо драматичный момент даже испугался, что старик сейчас взлетит на воздух или упадет, сраженный приступом апоплексии, и что все их усилия увенчаются случайным убийством бедняги. Но приступ, к счастью, не был долог. Ученый секретарь обуздал нервную дрожь, смерил троих «муравьев» оценивающим взглядом и осторожно отступил назад, пытаясь заслонить машину от Сент-Ива, — с тем же успехом изнуренный многолетней вегетарианской диетой старик мог прикрывать своим тощим длинным телом паровой локомотив.
—
— Я не имею понятия, какие фокусы помогли вам пройти мимо дежурного, — ровным голосом проговорил Парсонс, не трогаясь с места, — но работы ведутся здесь с одобрения Ее Величества и при содействии особо подобранных членов Королевской Академии наук — организации, в чьих списках, если мне не изменяет память, вы не значитесь. Проще говоря, мы благодарим вас за содействие и смиренно просим покинуть помещение, захватив своих головорезов.
Он повернулся к лорду Келвину, — видимо, в надежде заручиться его поддержкой и согласием, — но сей великий муж в этот момент сосредоточенно заглядывал в длинную медную трубу, пытаясь одновременно оттащить ее в сторону в очевидном намерении совместить с другою подобной же трубой, свисавшей с потолка футах в пятнадцати от него.
— Милорд? — глубокомысленно кашлянув, обратился Парсонс к лорду Келвину, но не получил ответа и вовсе оставил попытки привлечь его внимание, едва лишь заметив, что Сент-Ив вознамерился подобраться к агрегату с тыла.
— Неужели нам так уж
Сент-Ив остановился и пожал плечами, ибо в этот миг заметил одетого в рабочую блузу Билла Кракена, лицо и руки которого были вымазаны машинным маслом: тот неожиданно появился из-за куч сломанных деревянных ящиков и их соломенного наполнителя и, бросив беглый взгляд на своего работодателя, поспешил туда, где лорд Келвин возился с медной трубой. Схватив противоположный конец трубы, Кракен принялся манипулировать ею, направляя под одобрительные выкрики лорда то туда, то сюда, — и при этом умудряясь украдкой подмигивать Сент-Иву.
— Ну что ж, — протянул Сент-Ив тоном, в котором сквозило разочарование. — Я крайне опечален, Парсонс. Крайне опечален. Я надеялся оказать помощь.
У Парсонса, казалось, гора с плеч свалилась. Со вздохом облегчения он одарил Сент-Ива широкой улыбкой:
— Мы благодарны вам, сэр, — сказал он, вытянул руку вперед и захромал навстречу ученому собрату. — Если бы проект находился на стадии разработки, уверяю вас, мы охотно воспользовались бы вашими знаниями и опытом. Но машина уже на стадии сборки — всякие там гайки-болты, знаете ли, — так что, боюсь, здесь ваш гений не найдет себе достойного применения.
Дружелюбно улыбаясь, он проводил всю троицу вон из амбара и долго смотрел им вслед, пока не удостоверился, что опасность миновала: «муравьи» вышли за ворота. После этого Парсонс подозвал к себе охранника и сделал ему суровую выволочку. Не в его правилах, сказал ученый секретарь, пороть провинившихся, тем более взрослых и вполне вменяемых людей, даже если они того заслуживают, — но он непременно позаботится, чтобы остаток этого года и весь следующий охранник, ни минуты не оставаясь без дела, нес патрульную службу на самых оживленных улицах Дублина.
Стоял поздний вечер. Ночь, опустившаяся на Флит-стрит, выдалась ясной и такой не по сезону теплой, что казалось, будто луна, плывшая в темно-лиловых небесах над куполом собора Святого Павла, раскалилась добела. В ее ярком свете соседние звезды выглядели блеклыми, но по мере того, как взгляд скользил в сторону, погружаясь все глубже в космическое пространство, тьма становилась гуще и непроницаемее, а звезды обретали бархатистость, плотность и яркость, напоминая Сент-Иву, что Вселенная не так уж и пуста. И там, в бездонном пространстве, беззвучно неслась к Земле огромная комета. На сотни миллионов миль протянулась дуга ее широкого хвоста, состоящего из мельчайших частичек льда, разбросанных солнечным ветром по нехоженым просторам космической пустоты. Уже завтра или, во всяком случае, днем позднее любой прохожий, которому взбредет на ум поднять голову, чтобы полюбоваться звездным небом, увидит ее. Но что предстанет перед ним? Небесное тело ослепительной красоты, мазок огненной кисти на темном холсте небес? Или шквал огня, порождающий безудержную дрожь страха у черни, все еще пребывающей во власти суеверных бредней, внушенных церковью во времена Средневековья?
Звук чьих-то шагов, раздавшийся позади, выдернул Сент-Ива из задумчивости. Скроив гримасу, ученый ощутил, как натянулась кожа под слоем клея на лице: накладные брови и борода из конского волоса заодно с бутафорским носом и париком «под монаха» выглядели вполне убедительно.
К нему стремительно приближался журналист Бизер, причем не один: он оживленно беседовал с каким-то человеком в рубашке и без пиджака. Бизер держал во рту тонкую сигару, конец которой непрерывно жевал, и самозабвенно размахивал руками, сопровождая жестикуляцией смачную историю, которую рассказывал своему спутнику с особой язвительностью, перемежая слова забористой руганью. Он казался неестественно возбужденным, хотя, как напомнил себе Сент-Ив, они были прежде незнакомы — возможно, Бизер имел привычку браниться и в беседах всегда походил на ветряную мельницу.
Дав этим двоим пройти мимо, Сент-Ив выбрался из укрытия и, не прячась, последовал за ними. Хасбро и Джек Оулсби скрывались в тени домов двумя кварталами дальше — в переулке на задворках Уайтфраерса. Нельзя было терять времени. Задуманное похищение следовало осуществить быстро и незаметно для случайных прохожих, которые, впрочем, в этот поздний час, похоже, разошлись по домам.
— Прошу прощения! — крикнул Сент-Ив вслед удалявшимся спинам. — Вы ведь мистер Бизер, журналист?
Приятели остановились и, развернувшись, уставились на Сент-Ива. Руки Бизера медленно опустились.
— Он самый, папаша, — последовал ответ. — А в чем дело?
Бизер воззрился на Сент-Ива с прищуром, словно не ожидал встретить на вечерней улице столь нелепую фигуру.
— Собственно, моя фамилия Пенрод, — поспешно представился Сент-Ив. — Жюль Пенрод. Вы, вероятно, приняли меня за кого-то другого. У меня один из двенадцати повсеместно распространенных типов лица.
При этих словах спутник Бизера громко рассмеялся. Сам Бизер, однако, выказывал все признаки раздражения столь грубым вторжением в свой рассказ.
— У тебя лицо жалкого пройдохи, — сказал он Сент-Иву, толкнув своего спутника локтем в живот. — В самый раз для попрошайки. Нет у меня для тебя ничего, папаша. Иди-ка лучше помойся. И хорошенько поскреби себя мочалкой.
С этими словами они развернулись и пошли прочь: журналист снова принялся махать руками, а его спутник захохотал.
— Минутку, сэр! — возопил Сент-Ив, нагоняя их. — У нас, между прочим, имеется общий друг.
Бизер обернулся и нахмурился. Медленно и задумчиво перекатывая сигару во рту, он долго разглядывал потертое одеяние Сент-Ива, а потом отрицательно покачал головой.
— Нет, — определил он наконец. — Нет у нас общих друзей, не считая самого дьявола. Кто, кроме него, вынесет такую компанию, не удавившись от тоски? Сгинь с глаз долой, папаша, пока я не подмел тобой мостовую.
— Насчет сущности нашего общего друга вы почти угадали, — сказал Сент-Ив, скрывая улыбку. — Я пользуюсь расположением доктора Игнасио Нарбондо. И он послал меня с очередным сообщением.
Бизер глядел на Сент-Ива с прежним прищуром. Слово «очередное» не вызвало у журналиста ни малейшего протеста.
— Да неужто? — обронил он.
Вместо ответа Сент-Ив отвесил поклон, едва успев прижать парик к макушке, чтобы не дать тому свалиться.
— Топай дальше, Клайд! — повернулся Бизер к приятелю. — Не до тебя сегодня.
— А как же выпивка?.. — опешил тот.
— Отменяется. Завтра соберемся — удвоим заказ. А сейчас двигай!
Явно жалея об упущенной возможности угоститься, Клайв побрел прочь. Сент-Ив подождал, пока его шаги не затихнут вдали, кивнул хмурому Бизеру и двинулся дальше по тротуару, бросая по сторонам настороженные взгляды, словно опасаясь чего-то или кого-то. Догнав его, Бизер зашагал рядом.
— Речь о деньгах, — сказал Сент-Ив.
— О деньгах?
— Нарбондо опасается, что посулил слишком много.
— С-сукин сын! Грязный мошенник! — взревел Бизер, рассеяв у Сент-Ива всякие сомнения насчет того, что послание Нарбондо, отправленное из Дувра несколько дней назад, нашло своего адресата.
— Ему дали понять, — продолжал Сент-Ив, — что в Лондоне хоть отбавляй журналистов, готовых продать все население Лондона за вдвое меньшую сумму. Пибоди из «Геральда», например, уже ответил согласием.
— Гнусная скотина! — завопил Бизер, размахивая кулаком под носом у Сент-Ива. — Этот вонючий ублюдок! Пибоди!
— Ай-яй-яй, — пожурил его Сент-Ив, в тревожном нетерпении прикинув, что до скрытого сумерками перекрестка остается всего три десятка футов. — Ударить с ним по рукам мы еще не успели. Просто прощупываем пока почву… Ты и сам человек в некоем смысле деловой, должен понимать.
Сент-Ив описал левой рукой плавную дугу, словно давая понять, что такой человек, как Бизер, мог бы подойти к делу осмотрительнее и масштабнее. Неожиданно правой рукой он ухватил Бизера за полы пальто, увлекая его на тротуар, а левой, развернувшись, так саданул растерявшегося журналиста в спину, что тот буквально влетел в неосвещенный угол аллеи.
— Эй! Какого черта? — заорал Бизер, попав в раскрытые объятия Джека Оулсби, который стиснул его запястья как железными тисками.
В тот же миг из тени выступил Хасбро, размахивая огромным джутовым мешком, который с ходу нахлобучил на голову Бизера. Сент-Ив довершил дело, натянув мешок до самых плеч и подсечкой сбив журналиста с ног. Хасбро затянул горло мешка на плечах у рухнувшего на колени пленника и прошипел сквозь холстину:
— Вздумаешь хотя бы пискнуть — и ты труп!
Нимало не желая оказаться трупом, барахтавшийся в их руках Бизер обмяк сдувшимся воздушным шаром. Джек забрался в фургон, распахнул крышку обитого кожей дорожного сундука, и совместными усилиями они втроем препроводили туда слабо упиравшегося журналиста. Жалобно хныча, Бизер шесть или семь раз ткнул ногой в стенку сундука — без всякого, впрочем, результата, — после чего затих; фургон же, гремя и раскачиваясь, стремительно катил по переулку к выезду на Солсбери Корт и дальше, уносясь на юг в сторону Темзы.
Полчаса спустя, вернувшись той же дорогой и побывав в Сохо, фургон взял курс на Чингфорд: по расчетам Сент-Ива, сбитый с толку Бизер уже не мог догадаться об истинном их маршруте. Неизменно предусмотрительный Хасбро откупорил припасенную бутылку, и вся троица, со стаканами виски в руках, погрузилась в размышления о теплой апрельской ночи и об опасностях, поджидавших впереди.
— Прости, что втянул тебя, Джек, — вздохнул Сент-Ив. — Боюсь, всем нам еще придется хлебнуть бед и напастей. Не говоря о шумихе, которую может раздуть старина Бизер.
— Я не жалуюсь, — ответил Джек.
— Собственно, я думал о Дороти. После того происшествия со свиньей и месяца не прошло, а я вновь срываю тебя с места. И вот Дороти сидит там, в Кенсингтоне[6], гадая, что за сумасбродство я опять затеял. Не пойми меня превратно, женщина она решительная.
Джек кивнул, искоса поглядывая на Сент-Ива, в чьем голосе прозвучало искреннее сожаление. Казалось, Сент-Ив вечно балансирует на самом краю пропасти: стоит к ней спиной и делает вид, что не замечает бездны, только и ждущей от него крохотного шажка назад. «Работай истово!» стало любимой присказкой Сент-Ива, которую он привык повторять, и, сказать по чести, в этом был свой резон. Ведь так куда лучше, чем позволить себе окончательно рассыпаться, — хотя порой Сент-Ив выглядел чересчур уж взвинченным, и тогда Джек поневоле задумывался: не лучше было бы профессору повернуться к пропасти, что простерлась за спиной, и дать глазам привыкнуть к зияющей темноте, чтобы начать различать тени там, внизу?
Джек с Дороти, обосновавшись в Кенсингтоне, вели образ жизни, который Сент-Иву должен был представляться пределом мечтаний. Профессор не мог не подмечать, что у Дороти с Элис много общего, и потому счастье Джека лишь усугубляло горе от его собственной утраты. Знай Дороти, чем они заняты теперь, вероятнее всего, она настояла бы на своем участии. Джек всегда думал о ней с любовью и нежностью.
— Известно ли вам… — начал было Джек, собравшись было погрузиться в воспоминания, но ему помешали звуки глухих ударов: это Бизер принялся молотить кулаками в стенки своей темницы.
— Скажи треклятому горбуну, — донеслось из сундука, — что я распишу его под орех! Богом клянусь: я буду не я, ежели к концу недели не запру его обратно в Ньюгейт[7]! Мне известны все его чертовы тайны!
Сент-Ив всплеснул руками вполоборота к Хасбро: неужто им улыбнулась удача? Если Бизер
— Слушай меня! — крикнул Сент-Ив, сгибаясь над сундуком. — Нарбондо поручил нам расправиться с тобой, если сочтем нужным. Веди себя смирно — и тебе хорошо заплатят, а начнешь трепыхаться — будешь кормить рыб под пирсом в Саутенде[8].
Журналист снова затих.
В предрассветных сумерках фургон, дребезжа, проехал насквозь Чингфорд и устремился к затерянному среди холмов коттеджу Сэма Лэнгли, сына любимой кухарки Сент-Ива, миссис Лэнгли. Дом был целиком погружен в темноту, и лишь в полусотне ярдов от него сквозь щели в ставнях низкого окна пустеющей силосной башни пробивался свет одинокой лампы. Сент-Ив натянул поводья и проворно соскочил на землю, потом они с Хасбро и Оулсби выволокли сундук из фургона и занесли его в незапертую дверь зернохранилища. Мгновением позже соратники Сент-Ива исчезли во мгле; сквозь узкий просвет захлопывающейся за ними двери ученый успел увидеть, как с кухонного крыльца коттеджа спускается Сэм Лэнгли, на ходу натягивая куртку. Щелкнула собачка замка, и Сент-Ив остался в тускло освещенном помещении наедине с дорожным сундуком и в окружении сваленных как попало предметов мебели.
— Я собираюсь… — начал было ученый.
— Чтоб вам лопнуть, мерзкие… — затянул Бизер, и Сент-Иву пришлось угомонить его, резко постучав по крышке костяшками пальцев.
— Я могу открыть сундук, а могу поджечь его, — выдержав длинную паузу, твердо объявил Сент-Ив. — Выбор за тобой.
Журналист безмолвствовал.
— Так вот, когда я отомкну замки, выбраться из сундука не составит труда, узел на мешке не затянут. Думаю, ты уже и сам это обнаружил. Мой совет — когда я уйду, полежи смирно хотя бы десять минут. После этого можешь биться в истерике и топать ногами сколько душе угодно, все равно никто не услышит. Радуйся, мы переводим на твой банковский счет некую сумму, но поверь: тратить деньги гораздо приятнее, если тело не изрешечено пулями. Так что прояви немного выдержки. Ты провел в сундуке всю ночь, — значит, сможешь вытерпеть еще десяток минут.
Похоже, Бизер внял-таки доводам разума: когда Сент-Ив крадучись вышел во двор, обменялся быстрым рукопожатием с Сэмом Лэнгли, вскочил в фургон и тронул лошадей с места, из-за каменных стен зернохранилища не донеслось ни шороха.
Двумя днями ранее, в ту самую ночь, когда Сент-Ив устроил засаду на журналиста Бизера, в восточной части неба показалась комета, правда рассмотреть ее могли лишь вооруженные соответствующей аппаратурой и знаниями ученые. Тогда она выглядела призрачной, словно отражение луны в морозном стекле, — лишь облачко слабого света. Теперь же пугающе близкая, практически осязаемая, она, казалось, стремительно падала с небес на землю подобно свинцовой гирьке, метко брошенной торговцем в дыню. Именно такой видел ее Сент-Ив в свой телескоп, подаренный ему самим лордом Россом, — очень дорогой инструмент с зеркалом из отполированного металла. Долгие часы ученый проводил в личной обсерватории, наблюдая полет кометы без какой-либо особой цели, просто чтобы хоть чем-то скрасить предрассветные часы. Все эти дни он спал урывками, и сны его нельзя было назвать приятными.
Ему только и оставалось, что следить за кометой, ибо все расчеты много недель назад произвели астрономы, чьи познания в области небесной механики настолько были глубоки, что вполне устраивали и членов Королевской Академии наук, и доктора Игнасио Нарбондо. Сент-Ив не собирался оспаривать эти расчеты. Хотя его собственные вычисления кое в чем расходились с официальными, по единственному пункту он был полностью согласен с высокоучеными коллегами: комета пройдет в непосредственной, очень опасной близости от Земли.
И Сент-Ив не мог не поддаться желанию следить за полетом ледяного визитера. Им двигало не только любопытство и очарованность тайной этого космического чуда, но и стремление своими глазами увидеть то, что грозило стать его роковым противником, Немезидой всего человечества, — узреть огромного Левиафана, который всплыл из темных глубин космического океана. Интересно, размышлял Сент-Ив, не сулит ли погибелью планете само ее животворящее вращение?
Хасбро укладывал вещи. Поезд покидает перрон в Кирк-Хаммертоне ровно в шесть. Сент-Ив не без основания полагал, что именно сегодня Нарбондо поймет, что его планы сорваны, и обнаружит, что обязан этим Бизеру: утренний выпуск «Таймс», доставленный в Дувр, ни словом не обмолвится о близящемся Судном дне. Доктор, несомненно, попытается связаться с изменником Бизером, но безрезультатно: того не окажется на месте. Журналист захворал, пояснят ему на Флит-стрит, придерживаясь версии, изложенной в полученном редакцией письме Сент-Ива.
Там примутся заверять Нарбондо, что Бизер взял отпуск и отправился поправлять здоровье на юг, в Испанию. Лоб профессора тут же избороздят морщины — признак того, что им овладели мрачные подозрения, — а вслед за этим с уст его сорвутся страшные проклятия и послышится скрежет зубовный. При мысли об этом Сент-Ив чуть было не улыбнулся. Что ж, доктору ли не знать, кто опять встал на его пути!
Результатом станет, скорее всего, немедленный отъезд Нарбондо и Харгривза на север-запад Скандинавии. И погоня, устало подумал Сент-Ив, продолжится. Через считанные дни комета достигнет угрожающих размеров и затмит полнеба, так что времени на достижение своих целей у них в обрез.
Внизу хлопнула дверь. Сент-Ив соскользнул с табурета, выглянул в обращенное на запад окно обсерватории и махнул рукой Хасбро. Тот, озаренный розоватым светом раннего утра, стоял во дворе, праздно помахивая карманными часами на цепочке, а, заметив поданный знак, ответил кивком. И уже полчаса спустя оба мчали по дороге к вокзалу Кирк-Хаммертона, чтобы в компании Джека Оулсби отбыть в Рамсгейт, откуда дирижабль доставит их к арктическим льдам и тундре Северной Норвегии. Если старания Билла Кракена не увенчались успехом и ему не удалось вывести из строя чудовищную машину лорда Келвина, то через пару дней они непременно узнают об этом — вместе со всем страждущим человечеством, которое, возможно, отстрадает свое навсегда.
Билл Кракен, притаившись в ивовых зарослях на берегу Нидда, сквозь кружево переплетенных ветвей наблюдал за большим темным строением — амбаром лорда Келвина. Сборка машины завершилась два дня тому назад; по иронии судьбы, в какой-то мере то был и плод его собственных трудов — трудов, коим суждено остаться неоплаченными. Впрочем, деньги уже не имели для Кракена такого значения, как в бытность его торговцем кальмарами или в те дни, когда милосердный Лэнгдон Сент-Ив спас Билла от жалкой участи уличного разносчика вареного гороха.
Кракен не сдержал сочувственного вздоха. Бедный Сент-Ив! Страданьям несть числа, но всяк страдает по-своему. Кракен и сам не сыскал себе жены, да и детьми так и не обзавелся. А уж голову ему проламывали до того часто, что он уж и не припомнит, сколько всего раз. Только что с того? Подобного рода травмы вполне можно пережить. А вот удар, который судьба обрушила на Сент-Ива, — это совершенно иное, такое перенести трудно, и Кракена порой одолевал страх, что этот великий человек рухнет под своим грузом прежде, чем они одержат победу. Сильнее всего Кракену хотелось сейчас увидеть, что Сент-Ив оклемался и снова стал самим собой.
По соседству, в холщовом мешке, копошились с дюжину голодных змей — он отловил их в высокой траве неподалеку от особняка и проследил, чтобы те как следует проголодались. А под мешком, в проволочной клетке, томились десятка два мышей, не менее голодных. Картину довершали висевшие на поясе Кракена кузнечные мехи и прикрытый заслонкой фонарь в правой руке. Кроме него на лугу и поблизости не было ни души.
Королевская Академия была рада-радешенька избавиться от Игнасио Нарбондо, который отплыл на корабле в Осло, чтобы привести в действие свои абсурдные угрозы. В амбаре лорда Келвина об этом много шептались. Теперь, мол, когда машина полностью готова к запуску, Академия и в грош не ставит зловещий план доктора. О том же, почему Нарбондо так и не привел его в исполнение — давить на членов Академии нарастающей в обществе паникой, — никто не мог сказать ничего вразумительного. Ученый секретарь Парсонс счел это за неоспоримое подтверждение тому, что все угрозы Нарбондо — чистый блеф. И, благодарение богу, чокнутый Сент-Ив тоже угомонился. Все это существенно разрядило обстановку: там, где прежде процветал дух делового напряжения, наэлектризованного подозрениями и сомнениями, воцарилось легкое, почти праздничное настроение. Теперь Академия могла действовать без помех…
Кракен вынырнул из-под ивовых плетей и зашагал через луг, неся свое снаряжение. Какой толк в беготне? Староват он уже выделывать кульбиты по ночным пастбищам, не хватало еще споткнуться и растерять всех мышей или, того не легче, расшибить фонарь о камень! Этак все пойдет прахом. Всего через час из-за горизонта выплывут оба светила — и луна, и комета — и омоют весь луг своими лучами. Прояви он благоразумие — и к тому времени уже будет мирно посапывать в своей кровати.
Перед Кракеном из мрака выступил сарай; бледные камни фундамента четко выделялись под почерневшими, изгрызенными непогодой дубовыми бревнами строения. Билл прокрался вдоль стены к маленькому зарешеченному оконцу, откуда торчала дюймов на шесть последняя секция медной трубы — той самой, которую Кракен тянул сквозь дыру в стене в тот день, когда взялся помочь лорду Келвину с подгонкой и наладкой оборудования.
Для чего именно нужна эта труба, Кракен вряд ли мог сказать, однако в той или иной мере она выполняла в конструкции аппарата роль главного узла. На расстоянии двадцати футов от сарая, на каменном постаменте, с недавнего времени высился черный монолит, гладкий как мрамор. Кракен был поражен, когда прошлым вечером, уже довольно поздно, лорд Келвин на глазах у кучи рабочих и ученых швырнул в эту штуку плотницкий молоток, и тот, к вящему удивлению собравшихся, не долетев до цели, наткнулся на невидимую преграду и, бесшумно от нее отскочив, унесся куда-то в направлении Йорка, мигом скрывшись из виду. Упал молоток в итоге на землю или нет, сказать не мог никто.
Зато они говорили о другом — о том, что смена полюсов, должно быть, осуществляется за счет перенаправления к монолиту собранных в пучок магнитных лучей, вырабатываемых машиной лорда Келвина; монолит же их усиливает, разгоняет, сворачивает в кольцо, а затем выбрасывает в пространство, раскрутив, как детский волчок. Для Кракена вся эта абракадабра была совершенно непостижима, но ведь недаром же лорд Келвин и его коллеги считались гениями по части электричества и механики. Задачи вроде этой для них — детская забава. Что и говорить, у них на плечах и головы совсем другие, чем у обычных людей.
Щурясь, Кракен уставился сквозь тьму на монолит, который казался еще черней на бархатном фоне звездного неба, и вновь поразился непостижимой проницательности великих ученых. Перед ним немыслимая, поистине волшебная машина, которая будет приведена в действие нынче же утром. Как может он, Билл Кракен, человек с умственными способностями ниже среднего, повредить эту чудо-машину? Преисполнившись сомнениями, Билл покачал головой. Да, именно ему поручено дело небывалой важности — всего-навсего материальное спасение рода людского… Но ведь он всего лишь маленький человек, мало что смыслящий в этой жизни. На его долю выпадало всякое: его предавали и подставляли, он пресмыкался в лондонских стоках в компании убийц, но все-таки выжил, полагаясь на свои силы. Вот и теперь ему следует довериться своему низменному чутью. Все равно на большее он не способен.
Затаив дыхание, Кракен прислушался. Ни звука. Только далекое уханье совы долетело до него из сумрака ночи. Он отвязал мехи и потряс ими у уха: внутри перекатывались зерна и кусочки сухого печенья. Вставил горловину мехов в медный раструб и стал яростно качать, прислушиваясь, как съедобный мусор с сухим шуршанием уносится прочь по наклонной трубе. Внутренность мехов уже опустела, а Кракен все продолжал дергать за ручки, отчаянно закачивая корм подальше, в самые недра аппарата, — спешка в таком ответственном деле ни к чему хорошему не приведет.
Наконец, удовлетворенно вздохнув, Кракен вернул мехи на пояс и поднял клетку с мышами. Взбудораженные зверьки шумно суетились — видимо, предвкушали вечерний моцион или каким-то образом учуяли, что стоят на пороге небывалого приключения. Кракен прижал клетку к отверстию трубы и потянул вверх дверцу. Мыши запищали и забегали, бросая по сторонам любопытные взгляды — на ошметки газеты на дне клетки, на розовое ухо соседа… Затем, жадно принюхавшись, грызуны один за другим рванули вниз по трубе, словно овцы — по склону холма, полные решимости добраться до лакомства в виде печенья и зерен.
Со змеями вышло даже проще. Вся дюжина гадов бесшумно выскользнула в трубу, спеша покинуть надоевший мешок и устремляясь вслед за мышами. А не запихать ли в трубу и сам мешок, просто чтобы знать наверняка, что ни грызуны, ни змеи не выберутся оттуда раньше времени? Впрочем, это рискованно: лорд Келвин или кто-то из особо бдительных охранников могут обнаружить «затычку» прежде, чем Кракен ее уберет. А Сент-Ив особо настаивал, что ни в чью голову не должно закрасться подозрение, будто поломка машины — дело рук человеческих. Причина должна выглядеть естественной: мыши и змеи. Пусть думают, что всему виной исконные обитатели сарая, которые-де обосновались в механизме на законных правах. Тогда мысль о причастности Сент-Ива улетучится сама собой.
На исходе намеченного часа Билл Кракен опустил голову на подушку. Впрочем, сон его не был спокойным: той ночью ему снились охотники и жертвы — чешуйчатые охотники и грызуны, которые бойко выскакивали из отверстия трубы и исчезали во тьме, подчистую съев все зерно и не оставив внутри ничего, что могло бы засорить и вывести из строя механизм. Впрочем, что еще оставалось, кроме как довериться Провидению? Неудача, если она все же постигнет Кракена, покажется сущей мелочью по сравнению с теми ужасами, что обрушатся на человечество после успешного запуска машины. Дай Бог сил и здоровья лорду Келвину, философски размышлял Кракен. Он представил себе стареющего лорда, день и ночь работающего над своим двигателем, уверенного в том, что это изобретение — величайший из даров, поднесенных им роду людскому. Разочарование его будет безмерно. Может статься, несчастный все-таки заслуживал право хоть единожды опробовать свою машину? Пусть даже ценою предреченных бед и горестей… Увы, теперь уж ничего не выйдет. Что ни говори, мир сей — средоточие скорби, сотканное из противоречий.
К тому времени, как Сент-Ив и Хасбро добрались до Дувра, ясное апрельское небо потемнело, налетел ветер, и бичуемое дождем Северное море, вздымая валы, ударилось в безудержное буйство. Широко расставив ноги для устойчивости и кутаясь в непромокаемую куртку, Сент-Ив спасался от ливня под козырьком ходившей ходуном палубы парома, шедшего в Остенде[9]. Его трубка дымила как печная труба, а сам он всматривался в размытый мрак небес, щуря глаза под натиском не менее мрачных мыслей, совершенно равнодушный и к холоду, и к дождю, и к ветру. Не связана ли столь внезапная перемена арктической погоды с экспериментами Королевской Академии наук? Уж не поменяли ли они полюса раньше времени, и не этим ли вызван бунт атмосферы? Неужели Кракен потерпел неудачу? Сент-Ив завороженно смотрел, как над его головой то и дело нависает серая гора воды, готовая перевернуть паром, но вдруг, словно одумавшись, опадает, бурля водоворотами, а затем вздымается снова, — и ветер, срывая с ее гребня клочья пены, обращает их в мелкие брызги, секущие лицо.
Его планы, по всей видимости, терпят крах. Дирижабль, на который он возлагал такие большие надежды, неожиданно «вышел из строя». Черт! Судьба самой Земли висит на волоске, а этот проклятый дирижабль никак не запустить. Если так пойдет, к концу недели все поголовно «выйдут из строя». Джек Оулсби остался в Рамсгейте, где кучка идиотов продолжала колдовать над дирижаблем, но пока что впустую. В клубке расчетов возникла, как сказали бы математики, еще одна переменная величина: удастся ли механикам вовремя вернуть его в «строй»? И сумеет ли Джек на пару с пилотом, у которого мозг не больше блошиного, отыскать соратников в арктических пустынях Северной Норвегии? Лучше даже не думать об этом. Всему свое время и всему свой черед, напомнил себе Сент-Ив. Они покинули Джека, пожав ему руку и оставив компас в надежде, что он справится сам, и устремились на юг, намереваясь следовать за Нарбондо по суше.
Где же в таком случае Игнасио Нарбондо? Видимо, он вместе с Харгривзом отплыл из Дувра несколькими часами ранее, — очевидно, под другим именем: билетер так и не нашел его фамилии в списке пассажиров, севших на паром до Остенде. Сент-Ив живо описал его: горб, копна спутанных сальных волос, плащ… Вот только никто так и не вспомнил, чтобы подобный субъект поднимался на борт. Впрочем, если Нарбондо прокрался на паром ранним утром, нет ничего удивительного в том, что его не заметили.
Вполне допустимо, хотя и сомнительно, что Сент-Ив совершил огромную ошибку, дав Нарбондо одурачить их всех — обвести, так сказать, вокруг пальца. Возможно, доктор сейчас направляется, скажем, в Рейкьявик, с присущим ему коварством намереваясь обратить себе на пользу вулканическую деятельность в центральных районах Исландии. Или сидит в удобном кресле в самом центре Лондона и прыскает со смеху в свою шляпу. Что в таком случае остается делать Сент-Иву? Двигаться дальше с упорством стойкого оловянного солдатика? Он вообразил, как, вконец отчаявшись, углубляется в скандинавские леса и умирающим оленем бесцельно кружит там меж редких деревьев.
Но в Остенде дождь неожиданно перестал, ветер унялся, и твердая почва под ногами вернула Сент-Иву уверенность. В холодном помещении Морского вокзала какая-то женщина варила в чугунном котле мидий, помешивая сдобренную луком и кусочками масла стряпню поварешкой. Над котлом вился пар настолько ароматный, что от одного лишь запаха у Сент-Ива голова пошла кругом.
— Мидии и пиво, — сказал он Хасбро, — вот лучшее средство для восстановления сил.
— Несомненно, сэр. Для полноты картины я добавил бы к ним несколько ломтей хлеба.
— Дельное уточнение, — согласился Сент-Ив и, снимая на ходу шляпу, направился к стряпухе, чья внешность сразу же пришлась ему по душе. Женщина была грузная и сутуловатая, в просторном, как шатер, платье; казалось, ни одной комете в звездной выси не под силу поколебать ее. Стряпуха ловко вычерпывала черных, сочащихся соком моллюсков в приспособленную для их хранения корзинку из-под газет, громоздя кучу, которая в самом ближайшем времени могла низвергнуться на пол. Подмигнув Сент-Иву, она извлекла из котла огромную мидию, сунула два больших пальца в приоткрытые створки раковины, резким движением обнажила мякоть моллюска, поддела оранжевую плоть и ловко отправила в рот.
— Многие едят целиком, — заметила она на бойком английском, — а я вот предпочитаю разжевывать. Какой смысл глотать их не жуя? С тем же успехом можно проглотить и жабу.
— Безусловно, — склонил голову Сент-Ив, довольный возможностью хоть немного поболтать о пустяках. — Да и с устрицами та же история. Я терпеть не могу, когда эти создания скользят в глотку как есть, целиком. Жую — и тем самым бросаю вызов сложившейся традиции.
— То-то и оно, — согласилась женщина. — Представьте-ка себе желудок, набитый под завязку подобными тварями, хлюпающими, как корюшка в корыте! — Стряпуха снова пошарила в котле, выудила еще одну мидию, с видимым удовольствием съела ее, а затем вдруг скривилась, быстро сунула два пальца себе в рот и что-то достала. — Жемчуг, — пояснила она, зажав в пальцах крошечный шарик с молочным отливом, размером чуть более булавочной головки. Открыв маленький ящичек в тележке, на которой стоял котел с мидиями, стряпуха бросила жемчужину туда, добавив к сотням или даже тысячам товарок. — Не выношу этот мусор, — хмыкнула она, криво усмехаясь.
Как ни странно, эта болтовня не пошла на пользу аппетиту Сент-Ива. Гора раковин под слоем застывающего масла, дольками чеснока и колечками лука-шалота напомнила ему о некоторых не самых удачных обедах в клубе «Бейсуотер». Он одарил женщину вялой улыбкой и огляделся, спрашивая себя, не стоит ли им с Хасбро влиться в толпу следующих по своим делам пассажиров.
— Один тип сегодня слопал целую мидию прямо в скорлупе, — поведала стряпуха, качая головой. — И как она ему только в горло пролезла? Вот ведь задал же работу своему желудку!
— Прямо в скорлупе? — переспросил Сент-Ив.
— Вот именно. Хрустел ею, точно марципанами. Взял еще одну, пожевал-пожевал, понял, с чем имеет дело, да и выплюнул — вон там, у стены. Остатки еще заметны, хотя почти все склевали птицы — тут их полно. Вон там пятно на камнях, коричневатая такая жижа, видите? Все, что осталось.
Сент-Ив уставился на женщину немигающим взглядом.
— Крупный такой?
— Кто?
— Тот малый, что жевал раковины. Каков он собой: бородатый здоровяк? Выглядит так, словно вот-вот взорвется от ярости?
— Он самый, джентльмены! Ругался на чем свет стоит, но не из-за мидий, а на бедных птичек, когда те слетелись склевать то, что он выплюнул. Там, у стены, до сих пор пятно, видите? Вот уж никогда…
— А горбуна при нем не было?
— Был, — подтвердила женщина, небрежно помешивая поварешкой в котле. — Грязный такой человечек с сальной ухмылкой на роже. Воображает, видать, что весь мир — сплошь забавы. Какая уж там забава, джентльмены. Вы вот уже четверть часа толчетесь здесь, и за все время ни одна живая душа не купила у меня ни моллюска! Вы всех отпугиваете, вот я вам что скажу, и до сих пор не заплатили ни пенни.
Сердито покосившись на Сент-Ива, она вперила хмурый взгляд в Хасбро.
— Когда это было? — спросил Сент-Ив.
— Часа три назад. Или четыре. А может, и все пять. Или меньше.
— Спасибо.
Сент-Ив сунул руку в карман, нащупал там монету, вложил полкроны в протянутую руку женщины и, оставив ее моргать в полном недоумении, вместе с Хасбро бросился через весь вокзал к дальнему выходу. Каждый нес в одной руке дорожную сумку, а в другой — бумажный сверток с мидиями. Улицы снаружи были мокры; рассыпавшиеся тучи, зияя прорехами, мягко фланировали в серых сумерках; ветер почти стих и напоминал о себе лишь нечастыми порывами. Мимо, запахнув лишенное пуговиц пальто, шаркал согбенный человек в широченных брюках, сшитых на бегемота. Сент-Ив протянул ему пакет с мидиями, но этот жест доброго участия был неверно истолкован: человек взглянул на ученого с удивлением и, негодуя, так отпихнул сверток, что тот вместе с содержимым полетел в сточную канаву. Не обронив ни слова, Сент-Ив поспешил дальше, изумляясь непостижимому нраву людей и тому, сколь, в сущности, мала та грань, что отделяет очевидное безумие от благих намерений.
Полчаса спустя они вновь оказались в купейном вагоне поезда, чей маршрут пролегал через Амстердам и Гамбург до самого Йёрринга — датского порта на Северном море, где им предстояло взойти на борт очередного парома, чтобы, углубившись в воды Осло-фьорда, достичь норвежской столицы.
Сент-Ив решительно настроился не спать, намереваясь посмотреть на комету, когда вскоре после полуночи та ненадолго покажется над горизонтом. Однако бессонные ночи и долгие часы, проведенные сначала в обсерватории, а потом и в пути, изрядно его утомили. После вполне сносного ужина в вагоне-ресторане и приличной дозы бренди, выпитой впрок — на случай, если завтра такой возможности не представится, — ученый заснул глубоким сном. И комета, так и не удостоившись его внимания, взошла, хищной птицей зависла ненадолго над плененной Землей и снова скрылась.
В Осло вспыливший Харгривз до бесчувствия избил какого-то человека его же собственной тростью. В Тронхейме, всего за два часа до прибытия экспресса с Сент-Ивом и Хасбро, он совершенно вышел из себя, грозился взорвать тележку зеленщика и со всей силы пинал спицы ее колеса, пока Нарбондо не оттащил приятеля прочь, заверив стражей порядка, что его спутник не в себе и что он везет его и психиатрическую лечебницу в Нарвике.
Сент-Ив сидел, как на иголках: ему не терпелось продолжить преследование, но тут, у кирпичного здания маленькой станции, он угодил в полосу штиля. Ожидая сигнала к отправлению, ученый нетерпеливо смотрел в окно на почти пустой перрон. Минутная задержка представлялась ему вечностью, а каждый тяжкий вздох локомотива, сопровождаемый выбросом белого пара, наводил на мысль о фатальном для всего живого взрыве. Сент-Иву было очевидно, что и Хасбро с трудом выносит вынужденное бездействие: верный помощник сидел на своем месте, сгорбившись и сосредоточившись, словно пытался силой воли привести поезд в движение. Наконец после трех толчков, ознаменовавших попытку тронуться с места, поезд дал длинный гудок и с лязганьем и дребезжанием продолжил свой путь. Сент-Иву оставалось лишь молиться, чтобы машинист внял его просьбе, переведенной кем-то из норвежцев, и сделал незапланированную остановку в безлюдной тундре у подножия вулкана Йарстаад. Но машинист обязан ей внять, раз с такой готовностью принял мешочек с разными сортами кофе в таблетках. Парень наверняка сообразил, что так с ним расплатились за задержку рейса, не так ли?
Снаружи давно сгустилась тьма, а с ее приходом прекратился и последний из коротких, но сильных ливней. Гонимые арктическим ветром рваные облака ошалело неслись по небу, а в прорехах сияли яркие, обильные звезды. Пыхтя и сопя, состав с ленцой одолел крутой подъем, но затем постепенно набрал ход и через каких-то двадцать минут уже резво бежал через гористую местность.
Сент-Ивом вновь понемногу завладели волнение и азарт погони. На это указывали все признаки. Он то и дело извлекал на свет божий свои карманные часы и засовывал обратно, так и не удосужившись взглянуть на них, лишний раз оттягивал и без того ослабленный воротничок, не отрывая взгляда от скалистого пейзажа впереди, словно всякий раз, когда рельсы закладывали дугу, рассчитывал увидеть в полумиле от них цепочку огней в окнах преследуемого ими поезда.
Новый медлительный подъем по крутым склонам предгорий почти довел Сент-Ива до безумия, вселив в его сердце страх, что все их усилия тщетны и что наверху, с этой выигрышной для обзора позиции, они с Хасбро станут свидетелями мощнейшего взрыва, который сдвинет горы, сокрушит скалы и подчистую сметет добрую половину всей Скандинавии. Тем не менее, состав благополучно поднялся выше, и с лишенной деревьев площадки им открылся предстоящий долгий путь, проложенный по кромкам невообразимых пропастей. Локомотив издал резкий свист и окутался облаком выпускаемого пара, готовясь ринуться вниз с оглушительным стуком колес.
Они с грохотом проносились через туннели — звездное небо сменялось вдруг полной чернотой, а затем столь же внезапно возникало вновь, чтобы вскоре опять сгинуть во тьме. Когда поезд в очередной раз вырвался из туннеля в холодную норвежскую ночь, оба — и Сент-Ив, и Хасбро — разом приникли к окну, вглядываясь в небо, и облегченно вздохнули, увидев, как ветер сметает с небесного свода последние клочья туч. Будто по взмаху волшебного жезла, в вышине внезапно раскинулись сполохи северного сияния — невиданное кружево в тончайших оттенках красного, зеленого и синего, подобное полупрозрачному рождественскому украшению, подвешенному среди россыпи звезд.
— Да! — вскричал Сент-Ив, вскакивая на ноги и чуть не падая в тот момент, когда поезд с ревом нырнул в очередной туннель. — Он это сделал! Кракен справился!
— В самом деле, сэр?
— Безусловно! — с воодушевлением ответил Сент-Ив. — Вне всяких сомнений! Северное сияние, мой любезный друг, суть порождение электромагнитного поля Земли. Проще говоря, нет поля — нет и сияния! Если бы машина лорда Келвина заработала, зрелище, которое только что представилось нашим глазам, мы с тобой не увидели бы еще страшно сказать сколько лет. Но вот же оно, перед нами, не так ли? Наш славный старина Билл!
Объятые радостью, они оба вновь устремили взоры в расцвеченную северным сиянием ночь, несясь на всех парах по краю ущелья, куда широким каскадом низвергался со скал один из норвежских водопадов.
Миновал, однако, второй час езды через туннели — и счет времени был потерян; ученым и его слугой овладело подозрение, что их путешествию не будет конца, поскольку их поезд описывает сложные петли по закольцованному маршруту. Похоже было, в этот судьбоносный, эпохальный для планеты момент их опять, и на сей раз основательно, провел все тот же пресловутый Игнасио Нарбондо. Но затем, ценою еще одного титанического усилия, окутавшийся паром локомотив втянул вагоны на очередную лишенную растительности вершину и потащил их на запад, а вдалеке под ними простерлось Норвежское море, озаренное лунным светом, мерцавшим на подернутой зыбью глади фьорда. Извиваясь в скалистых ущельях, справа бурлила горная река, берегом которой они, казалось, следовали целую вечность; поток этот, обегая гору Йарстаад, в конце концов исчезал в ее тени, где каскадом низвергался в бездонную пропасть. Переброшенный над водопадом железнодорожный мост вывел состав на широкую равнину — в тундру, освещенную лунным светом и усеянную угловатыми тенями, которые отбрасывали наклонно стоящие валуны.
Впереди, ярдах в десяти от путей, ясно видимый в лунном свете, лежал какой-то странный и совершенно чуждый для этой местности предмет — пустой чемодан с откинутой крышкой. Чуть дальше, на расстоянии примерно сотни ярдов от первого, на боку лежал второй чемодан, также пустой. Поезд миновал их и лишь потом, взвизгнув тормозами и окутавшись облаком пара, резко встал, вынуждая Сент-Ива внутренне содрогнуться. «Вот оно, незаметное прибытие тайной экспедиции», — подумалось ему. Тем временем Хасбро выбросил на ледяную равнину их дорожные сумки. Путники спрыгнули следом, а состав, вновь быстро набрав скорость, устремился дальше на север, к Хаммерфесту, оставив двоих мужчин на произвол судьбы, общей для них и всего мира.
Сент-Ив бодро зашагал через равнину к склону горы Йарстаад. Тропинка змеилась вдоль обрыва, под которым катился бурный речной поток. В дрожащем от рева воды воздухе висел густой и холодный туман.
— Боюсь, мы чересчур громко объявили о своем появлении! Словно в рупор! — крикнул Сент-Ив через плечо.
— Думаю, шум водопада… — начал было возражать Хасбро, следуя за Сент-Ивом, но конец фразы потонул в грохоте воды. Они торопливо карабкались по крутому склону, стараясь держаться края тропы и не покидать глубокой тени высоких скалистых утесов.
Похлопав себя по карману пальто, Сент-Ив ощутил под слоем толстой ткани непривычную тяжесть револьвера. Он вдруг понял, что ему холодно — холодно до онемения, но не только из-за влажного воздуха Арктики. Сент-Ива потрясло вдруг открытие, что перед ним наяву разыгрывается самый настоящий кошмар, много раз являвшийся ему в снах, и туманная завеса воды, скрывшая водопад, вдруг обернулась моросящим лондонским дождем. Он даже услыхал отдающее эхом цоканье копыт на камнях мостовой и сухие щелчки поспешных, судорожных выстрелов.
Заткнутый за пояс револьвер вызвал у ученого приступ гадливости, словно был ядовитой рептилией, а не обычной вещью из латуни и стали. Сама идея стрелять в живого человека вдруг представилась ему одновременно и чудовищной, и неизбежной. Вся вера Сент-Ива в силы разума и логики потонула в клубке вопиющих противоречий, в бурлении полуосознанных мыслей о мести и спасении — не менее мутных и пугающих, чем пляшущая с ревом вода на дне пропасти.
Позади послышался громкий возглас, что-то громыхнуло — уж не выстрел ли? Получив сильный толчок в спину, Сент-Ив бросился оземь и, подкатившись под валун размером с добрую телегу, залег там, прикрывая голову руками: на тропу совсем рядом с ним обрушился град камней разнообразных размеров, а следом за ними прибыл здоровенный, как колесо телеги, обломок скалы, который подпрыгнул на краю обрыва и обрушился прямиком в туманные глубины разверстой бездны.
Сент-Ив выполз из убежища и с помощью Хасбро, который подхватил его под руку, поднялся на колени и, запрокинув голову, уставился вверх — туда, где тени скал сгущались в неразличимую массу. Там, перепрыгивая с уступа на уступ, спешно поднимался к вершине человек с растрепанными волосами и бородой. Харгривз, кто же еще! Выхватив пистолет, Хасбро примостил локоть на выступ скалы и дважды выстрелил вслед удалявшейся фигуре. Пули щелкнули о камни футах в двадцати от своей цели, и тем не менее произведенный ими эффект оказался поразителен: анархист вмиг превратился в горного барана. С проворством, достойным наиболее ловких представителей упомянутого вида парнокопытных, Харгривз скрылся из виду.
Сент-Ив заставил себя выпрямиться и припал к уходившей ввысь каменной стене, вдоль которой тянулась тропа. Хасбро похлопал его по плечу и жестом указал сначала на себя, а потом на отвесный склон. Сент-Ив кивком обозначил согласие, и тот сразу приступил к подъему, медленно, но уверенно карабкаясь вверх по скале. Вскоре верный помощник исчез за выступами гранита, и у Сент-Ива возникло мимолетное желание повалиться прямо тут на мокрые камни и дождаться его возвращения.
Позволить себе этого он не мог: слишком многое поставлено на кон. К тому же стоило помнить об Элис. Она никак не шла у него из головы. Даже если основным мотивом действий Сент-Ива была сейчас месть, что с того? Конечно, лучше бы его подстегивало что-то другое, какое-нибудь светлое воспоминание. Но для начала сойдет и ненависть.
Он осторожно ступил на тропу и начал подниматься по ней, мрачно представляя, что сталось бы с ним, если бы его утянул за собой камень, минуту назад пролетевший над головой. Под ногами хрустела схваченная льдом грязь, а справа по склону на расстоянии вытянутой руки разверзлась крутая и широкая впадина — своего рода воронка, на дне которой неподвижно застыло черное карстовое озеро. В его зеркальной воде, омываемые сине-красными всполохами северного сияния, таинственно мерцали звезды, являя собой картину неземной красоты, которая напомнила Сент-Иву о чарующем мраке глубокого сна.
Усилием воли он выдернул себя из наваждения и погнал дальше по уходившей все выше, совершающей резкие повороты тропе. Высоко над ним курилось жерло вулканического кратера. Там, на самом краю кратерного кольца, стравливая вниз на канатах механическую камеру, стоял, корча злобные гримасы, Игнасио Нарбондо. Его голова и плечи были окутаны зловонными испарениями, поднимавшимися от кипящей грязи. Рядом, уподобившись безумцу, отплясывал Харгривз: он перескакивал с одной ноги на другую, как человек, босым ступивший на обжигающе горячую мостовую.
Стрелять не было смысла: слишком уж далеко они находились, однако Сент-Ив все же извлек из кармана револьвер — так, на всякий случай. Спокойно, но энергично он запел тихим голосом «Господи, спаси королеву». Ему было все равно что петь — просто нужна была мелодия и стихотворные строки, чтобы очистить голову от всякой шелухи. Нарбондо работал яростно, то и дело оглядываясь через плечо и обшаривая проницательным взглядом горный склон. Сент-Иву ничего не оставалось, как открыто идти вверх по тропе, ведущей к этим двоим. Возможно, он поступает несерьезно, превращая себя в легкую мишень, хотя… Ученый запел было громче, но при мысли, что Харгривз попросту застрелит его, сбился с ритма и спутал слова. Еще несколько секунд прикидывал, не лучше ли вернуться к месту, откуда начал свое восхождение Хасбро, чтобы отправиться по его стопам, — но это значило бы струсить и отступить, чего он позволить себе не мог.
Он взвел курок и пригнувшись пошел вперед. Харгривз стоял вполоборота, копаясь в саквояже: доставал оттуда непонятные механические детали, вертел в руках так и сяк, пытаясь собрать воедино, и при этом сыпал проклятьями так громко, что ветер доносил их до слуха Сент-Ива. С жаром вторя ему, Нарбондо продолжал крутить головой, внимательно осматривая окрестные скалы. Заметив своего неумолимого преследователя, горбун так и впился взглядом в его лицо. Несмотря на разделявшее их расстояние, в лунном свете отлично читались стремительно сменявшие друг друга эмоции Нарбондо: ненависть, страх, одержимость… Злодей застыл, будто увидел на тропе под собой зловещий призрак, сулящий скорую погибель.
Прогремел пистолетный выстрел, чье гулкое эхо заблудилось в далеких скалах. Отброшенный в сторону, Нарбондо выругался и ухватился за плечо. Поднял и опустил руку, как бы проверяя, на месте ли она, а затем оттолкнул Харгривза и, выкрикивая какие-то распоряжения, сам принялся рыться в содержимом саквояжа. Харгривз, на мгновение скрывшись за беспорядочным нагромождением камней, появился вновь с пистолетом в руке и выпалил в Сент-Ива, который едва успел упасть и залечь в укрытие. За первым выстрелом сразу последовал второй. Ученый мельком увидел, как Хасбро прыгнул вверх по гранитному скату и вновь исчез — как раз в тот момент, когда Харгривз развернулся и выпустил в него пулю.
Сент-Ив вскочил и бегом устремился по тропе, с трудом переводя дыхание в разреженном воздухе. Опять прогрохотал пистолетный выстрел; в лицо ему брызнули мелкие гранитные осколки, на мгновение почти ослепив. Он заморгал, сплюнул и, низко пригнувшись, продолжил взбираться по склону, пока не увидел прямо над собой Харгривза: тот неподвижно смотрел вниз и вдруг свалился как подкошенный, но тут же вскочил и дважды нажал на курок; пули просвистели и с визгом ударились о камень рядом с головой Сент-Ива.
Вжавшись в пыль, тот вдохнул запах горячей гранитной крошки. Невесело усмехаясь, отер слезящиеся глаза. Охватившее все существо Сент-Ива острое ощущение опасности унесло прочь все сумбурные сомнения. Он поднялся, намереваясь отвлечь огонь на себя, однако Харгривз переключил свое внимание на Хасбро.
Еще дважды грохнуло. «Обменялись любезностями», — подумал Сент-Ив, привстал и опер руку с револьвером о валун, готовясь вести прицельный огонь. Но чуткий, как все безумцы, Харгривз моментально пустился в бегство, прыгая с камня на камень и спускаясь все ниже по склону. Пока не отличавшийся особой меткостью ученый пытался навести свое оружие на шуструю мишень, последняя затерялась среди скал.
Сент-Ив немедленно вернулся на тропу и зашагал к вершине, отчасти ожидая схлопотать пулю и в то же время надеясь, что Хасбро прикроет его своим огнем. Прозвучали еще два выстрела — примерно с той же стороны, — но ученый, опьяненный жаждой мести, решил не обращать на них внимания и полностью сосредоточился на Нарбондо, который, поглядывая на него, продолжал лихорадочно работать, крича что-то Харгривзу.
Разобрать смысл его указаний мешал рев водопада, который глушил слова прежде, чем они достигали слуха Сент-Ива, — тот бежал вверх по тропе, наставив на горбуна револьвер, хотя даже не потрудился перезарядить оружие после пары последних выстрелов. Правда, отчего-то это мало его беспокоило. Сейчас ему хотелось только одного: схватить Нарбондо за горло. Прошлый раз он потерпел неудачу; на сей раз добьется своего.
Послышался предостерегающий окрик — голос Хасбро. Сент-Ив повернул голову: к нему, цепляясь за камни, подбирался, размахивая пистолетом, Харгривз. Полностью сосредоточившись на избранной жертве, безумец не догадывался, что сам уже стал мишенью, — Хасбро, неподвижностью соперничая со скалами, целился ему в спину.
А Нарбондо, казалось, не было никакого дела до происходящего; оказавшись в шаге от осуществления своей омерзительной мечты, он, похоже, презрел страх смерти. Внезапно горбун что-то заметил и, задрав голову, поглядел вверх, приставив руку козырьком ко лбу, чтобы заслонить глаза от лунного света. Сент-Ив тоже поднял глаза: там, пониже луны, на фоне бледно-голубых перьев северного сияния, плыл в небе темный овал — величественный силуэт идущего на посадку дирижабля.
Сент-Ив стремительно понесся вперед, словно вид воздушного судна вернул ему веру в мир и человечество и напомнил, что он не одинок перед лицом зла, что помимо всего прочего есть и такие вещи, как долг и честь… Послышался сухой щелчок выстрела, и пуля, выпущенная Харгривзом, впилась в плечо Сент-Ива. Тот со стоном рухнул на колени, выпустив из руки револьвер, который, разгоняясь, заскользил вниз по тропе и на повороте рухнул в пропасть. Сент-Иву вновь пришлось искать укрытия за камнями.
И рев водопада перекрыл чей-то истошный вопль. Сент-Ив осторожно высунулся и увидел, что Харгривз уже поднялся к Нарбондо и теперь оба они орут во все горло, осыпая то ли друг друга, то ли разнообразные, живые и неживые, помехи отборными проклятиями; одновременно горбун неистово дергал рычаги механического детонатора. Чуть ниже этой чудной парочки находился Хасбро; он неотвратимо и решительно лез наверх, понимая, впрочем, что время упущено и конец погони — вовсе не тот, что ожидалось — близок. Сент-Ив поднялся на ноги и снова зашагал по тропе, зажимая ладонью кровоточащее плечо и ощущая, как ни удивительно, счастье — рассудочное, холодное, лишенное радости, но все же счастье.
Харгривз поднял пистолет, решив покончить с Хасбро, но выстрела так и не последовало, хотя он вновь и вновь жал на крючок. Отшвырнув оружие, разъяренный анархист подхватил с земли саквояж — Сент-Иву подумалось, что Харгривз намеревается использовать его в качестве исполинской пули, — внезапно развернулся и со всей силы хватил им Нарбондо по горбатой спине, в гневе неся какую-то маловнятную околесицу. Хасбро, оказавшийся всего в двадцати футах от горе-компаньонов, вскинул пистолет и произвел хорошо просчитанный выстрел.
Анархиста развернуло; несколько секунд он с саквояжем в руке шатался на краю кратера, пытаясь сохранить равновесие, но затем сорвался вниз и исчез в жерле вулкана. Нарбондо в последнее мгновение предпринял тщетную попытку выхватить саквояж из простертой руки падающего Харгривза, но промахнулся.
Секунду-две никто не шевелился, замерев будто в ожидании некоего знака свыше, но затем раздался оглушительный взрыв, сотрясший весь горный склон: опасное содержимое саквояжа сдетонировало под действием лавы, кипящей в недрах Йарстаада. Все трое попадали на землю, а грохочущее эхо, отдаваясь в скалах, быстро покатилось в сторону равнины, сменяясь едва слышным рокотом далеких оползней.
Хасбро мгновенно вскочил на ноги и двинулся к кратеру, держа под прицелом Нарбондо, который побитой собакой застыл на краю, понуро опустив голову, с видом человека, потерпевшего фиаско буквально в шаге от долгожданного успеха. Постояв так немного, горбун медленно поднял руки, признавая свое поражение, а затем, даже не бросив за спину хотя бы мимолетного взгляда, сорвался с места и, набирая скорость, помчался вниз по узкой тропе, навстречу оторопевшему от неожиданности Сент-Иву. Хасбро, тоже пребывая в растерянности, водил туда-сюда дулом пистолета.
— Стреляй! — крикнул Сент-Ив, но об этом не могло быть и речи, пока он сам находится на линии огня. Отсюда следовало немедленно убираться. И ученый, преследуемый охваченным жаждой спасения Нарбондо, который с перекошенным от ужаса лицом огромными пружинистыми скачками несся вниз, заковылял туда, где тропа делала поворот. Смутная идея задержать преступного доктора растаяла без следа, когда, оглянувшись, Сент-Ив с содроганием понял, что через пару минут Нарбондо врежется в него и сметет, словно лишившийся управления локомотив на всех парах — ручную дрезину. И ученый из последних сил потрусил вперед.
Тропа сделалась шире и резко ушла в сторону от края обрыва — Сент-Ив снова увидел внизу усеянное звездами неподвижное в лунном свете карстовое озеро. У него было лишь несколько секунд, чтобы оценить ситуацию: набранная горбуном скорость не оставляла тому ни единого шанса на спасение.
Нарбондо сорвется в бездну. «Скатертью дорожка!» — подумал Сент-Ив. Но затем почти инстинктивно вжался в узкую расселину и, когда Нарбондо проносился мимо, вытянул руку, надеясь если не удержать, так хотя бы притормозить беглеца. Но этот рациональный план потерпел крах: от столкновения Сент-Ив полетел на камни, а сам разогнавшийся горбун, потеряв равновесие, неуклюже попытался остановиться, но запнулся и с истошным воплем полетел в пропасть, будто выпущенный из катапульты снаряд. Он проутюжил крутой склон, кувыркаясь, как цирковой акробат, и в сопровождении целой лавины мелких камней плюхнулся в черные воды озера. Отражение луны и звезд заколебалось, задрожало и рассыпалось на тысячи лунных зайчиков, запрыгавших на вызванных падением волнах.
Когда Хасбро добрался до Сент-Ива, замершего у места падения Нарбондо, рябь на поверхности озера улеглась, и оно вновь обрело безмятежный вид.
— Все кончено, — отрешенно выдохнул Сент-Ив.
— Но он ведь всплывет, сэр?
— Вовсе не обязательно, — ответил ученый. — При падении из него, вероятно, вышибло весь воздух. Скорее всего, Нарбондо погиб при первом же ударе о скалу и будет теперь лежать на дне, пока не раздуется от газов, скопившихся в процессе разложения. А ледяная вода, боюсь, существенно замедлит этот процесс, так что всплывет он не скоро. Не исключено, что никогда. Можем немного подождать, просто чтобы удостовериться. Хотя, надо сказать, я в своей жизни и так слишком много ждал.
Хасбро хранил молчание.
— В самом конце я думал, что еще сумею его спасти, — добавил Сент-Ив.
— Весьма сомнительно, сэр. Даже если так, потом я с радостью пристрелил бы его. К чему спасать кого-то ради виселицы? Ему больше не позволили бы улизнуть из Ньюгейта.
— Мне хотелось схватить его за руку, удержать. Но, похоже, именно мои действия привели к тому, что Нарбондо покоится на дне озера.
— Акт милосердия, как по мне.
Сент-Ив взглянул на Хасбро. В глазах его плескалась усталость.
— Не уверен, что хоть что-то понимаю, — признался он. — Но так или иначе, с этим покончено. Во всяком случае, с этой частью программы.
С этими словами Сент-Ив кивнул в сторону горизонта, где сияла огромная дуга белого пламени. Вдвоем они наблюдали, как огненный шар кометы, жуткий и величественный, взбирался все выше, захватывая небо и словно готовясь поглотить крошечную Землю.
Хасбро кивнул.
— Не позаимствовать ли нам их оборудование, сэр?
— Да, оно нам еще пригодится, — подтвердил Сент-Ив. — И, по всей видимости, довольно скоро. Нам предстоит долгое и утомительное путешествие, прежде чем мы увидим перуанские горы.
Он глубоко вздохнул. Раненое плечо неожиданно разболелось. Повернувшись, чтобы в последний раз взглянуть на карстовое озеро, ставшее для Нарбондо ледяной могилой, он окинул мысленным взором всю историю их давнего противоборства. Вечно играя вторую скрипку, он всякий раз фальшивил; будучи застигнут врасплох, действовал сумбурно и необдуманно. Они с Нарбондо словно исполняли неуклюжий танец в представлении, поставленном в спешке своевольной Высшей силой, которая твердо вознамерилась преподать ученому урок по части растерянности и раскаяния, а также показать, чего на самом деле стоят даже тщательно продуманные людские планы.
Хасбро стоял молча, терпеливо дожидаясь, видимо, когда же Сент-Ив придет в себя и начнет действовать. Но пауза длилась и длилась, и верный помощник ученого с легким укоризненным вздохом принялся подниматься к кратеру за аппаратом Нарбондо. А оставшийся в одиночестве Сент-Ив спустя какое-то вполне ограниченное время — его хватило ровно на то, чтобы осела пыль, поднятая башмаками прилетевших на дирижабле и высадившихся в окрестностях кратера людей, — с искренней радостью поприветствовал Джека Оулсби.
Билл Кракен стоял, облокотись о парапет моста Ватерлоо, и добродушно улыбался водам Темзы. Четыре пинты эля «Басс» раздували огонь доброго настроения, полыхавший у него внутри. Сплошная радость: завтра его ждет возвращение соратников и друзей, сегодня — появление на небе удаляющейся кометы. Было около полуночи, когда Билл закончил читать последний абзац своего изрядно потрепанного экземпляра книги Эшблесса «Сведения об открытиях лондонских ученых», радуясь тому обстоятельству, что, хотя Королевская академия никогда открыто не признавала гений его благодетеля, Эшблесс, однако, не покривил душой и посвятил добрую половину своего труда рассказу о достижениях, успехах и приключениях Сент-Ива.
Кракен закрыл книжку и сунул ее в карман. Эпопея с машиной лорда Келвина весьма удачно разрешилась три дня тому назад, хоть и несколько неожиданным образом. Дождь из мышей и змей, пролившийся над Лидсом подобно одной из казней египетских, немало озадачил население, начиная с самого лорда Келвина, который отказывался в него верить, и кончая обывателями, строившими по этому поводу самые безумные догадки. Не отставали и газеты: буквально все репортеры, исключая разве что Бизера, бросились потрошить этот неординарный случай, но Королевская Академия наук быстро прикрыла источник слухов — замяла дело и как-то в ночи спрятала застопорившуюся машину неведомо куда, чтобы демонтировать втайне от всех.
«Бедный лорд Келвин», — думал Кракен, качая головой. Необычное зрелище взлетающих ввысь грызунов и пресмыкающихся произвело на него жуткое впечатление и расстроило, вероятно, даже больше, чем поломка самого агрегата. А комья навоза, наглухо забившие трубу перед самым взрывом!.. Кракен хохотнул. Но успех затеянного предприятия не слишком радовал достойного соратника Сент-Ива; его больше мучили вопросы философского порядка. Лорд Келвин, чье изобретение потерпело фиаско, наверняка потеряет теперь сон, ломая голову над ошибкой, допущенной при сборке машины. А бессловесные твари, которых Кракен использовал, выводя уникальный аппарат из строя, — оправдана ли подобная жертва, пусть даже ради спасения человечества? Кракен не был уверен, что поступил правильно. С другой стороны, мысль о мутантах, в которых превратились бы нынешние люди, сработай машина как следует, была ему еще меньше по душе.
«Ох уж эти ученые, — думал Кракен, — одному Богу ведомо, над какими новыми фокусами они теперь колдуют. То носятся с каким-то моторчиком, словно выводок проказливых чертей, а то мечтают вывернуть старушку Землю наизнанку, точно пару штанов, причем один тычет в брючину кронциркулем, а другой набивает карманы цифирью да порохом…» А на горизонте, как по волшебству поднимаясь все выше, уже восходит комета, и звезды вокруг нее расступаются, словно меркнущие на рассвете фонари.
Кракен помахал небу шляпой, нахлобучил ее на лоб и пустился в путь. Он быстро миновал Вестминстерский причал и здание Парламента, взобрался на козлы поджидавшего в сторонке конного экипажа и еще раз бросил взгляд через плечо на восходящую комету. Затем взял в руки вожжи, слегка натянул их, а потом наклонился и нежно похлопал лошадь по крупу. «Успех, — думал он, легким галопом направляясь в сторону Чингфорда, — понятие весьма и весьма относительное».
Когда пакгауз, расположенный за гостиницей Перкинса, а точнее — в самом конце аллеи между Кингсвэй и Ньютон-стрит, взлетел на воздух (дело было в декабре, и свинцовое небо висело над самой головой), я как раз спускался с Холборнского холма, имея при себе жестянку с печеньем и фунт бразильского кофе. В клубах дыма в воздух взмыли деревянные обломки и щепки, а с ними — перекрученный, разодранный взрывом чуть не надвое лист железа; взмыв в воздух, они осенней листвой осыпались на головы полудюжины прохожих.
Я, слава богу, оказался достаточно далеко от места взрыва, но взрывная волна закинула меня в канаву и заодно выбила из рук поклажу. Я обнаружил, что сижу на пятой точке и смотрю, как из клубов пыли, шатаясь и оставляя на брусчатке кровавые следы, выходит какой-то человек. Пройдя несколько ярдов, он рухнул на землю.
Я вскочил на ноги и бросился к пострадавшему, думая чем-то помочь (хотя, по правде говоря, с трудом соображал), однако тут грохнул второй взрыв — и меня отбросило в витрину пекарни. Я с размаху врезался в нее локтями, проломив раму и превратив стекло в гору осколков, и рухнул на полки со свежей выпечкой; сверху меня накрыло целой лавиной булочек и батонов.
На улице снова гулко загрохотало — к счастью, то был уже не взрыв, а последствия двух предыдущих: где-то обрушилась кровля и из дальнего конца проулка повалил густой черный дым; ввысь взметнулись языки пламени, вызывая в воображении сцены погромов времен бунта лорда Гордона[10]. С изрядным трудом я выбрался из-под хлеба и осколков стекол, но довольно быстро пришел в себя. Вместе с хозяином пекарни мы оттащили окровавленного незнакомца в место, показавшееся нам безопасным — там как раз высыпался кофе из моей жестянки. Несчастный уже испустил дух, это мы сразу поняли, но бросить его тело на корм огню сочли бесчеловечным.
Из-за густого дыма я сперва ничего не мог толком рассмотреть. Оказывается, на воздух взлетела бумажная мануфактура, размещенная в складах — обычное дело по нашим временам, если б не детали, из-за которых взрыв не выглядел таким уж рядовым: для начала, поблизости оказался мистер Теофил Годелл. Может, пока вам это ни о чем не говорит, а может, говорит о многом. А потом эта бумажная мануфактура была и не мануфактура вовсе. Она располагалась рядом с пустовавшими механическими мастерскими, которые находились в ведении Королевской академии наук, то есть это был своего рода закрытый (для широкой публики, я имею в виду) музей, где размещались различные технические аппараты и конструкции, созданные великим лордом Келвином и другими гениями-изобретателями — членами Академии.
Мое имя Джек Оулсби, и я вожу дружбу с профессором Лэнгдоном Сент-Ивом, возможно, величайшим ученым-исследователем Западного полушария, хотя его достижения по большей части остаются не воспетыми. Оскар Уайльд изрек недавно интересную вещь, что-то в таком духе: «Покажите мне настоящего героя, — сказал он, — и я напишу вам трагедию». Думаю, он вполне мог иметь в виду Сент-Ива. Бывает, я сгущаю краски, рассуждая о героизме, но у людей вроде моего старшего товарища его действительно в избытке, тут и захочешь — не приукрасишь. Возможно, вам уже доводилось читать о его похождениях? Если так, скажу больше: вся эта история, начавшаяся взрывом бумажной мануфактуры, в конечном итоге не покажется вам столь уж невероятной.
Что же до Теофила Годелла, то сей джентльмен владеет табачной лавкой «Богемский сигарный салон» на Руперт-стрит в Сохо, но это лишь одна из граней его широчайших талантов.
К счастью, вдоль Кингсвэй в сторону Темзы дул резкий порывистый ветер, который довольно быстро разогнал клубившиеся между домами облака удушливого дыма; тлеть продолжало только там, где прогремели взрывы. Возле места происшествия, конечно же, собралась изрядная толпа, но не все люди вели себя праздно, как это свойственно зевакам. Двое даже попытались добраться до очага пожара, полагая, что в ловушке под обломками могли оказаться потерявшие сознание люди, но владелец пекарни остановил их, — и весьма своевременно, как вскоре станет ясно, — напомнив, что сегодня воскресенье и бумажная мануфактура закрыта, как и все прочие заведения в округе, за исключением таверны Перкинса, а та вполне невредима. Ну и потом, он самолично выходил размяться всего за минуту до взрыва и может заверить собравшихся, что, не считая погибшего, в том конце проулка не было ни души, кроме высокого осанистого джентльмена в пальто и цилиндре.
Все как один мрачно посмотрели в конец аллеи, и все как один подумали об одном и том же — о человеке в пальто: если он действительно находился там в момент взрыва, то сейчас безусловно мертв — мертв, как гвоздь, вбитый в доску по самую шляпку. Те двое, что всего минуту назад рвались помочь пострадавшим, не скрывали радости от того, что их вовремя остановили: как раз в эту минуту с грохотом обрушился огромный кусок стены, мигом обратившийся в груду битых кирпичей и прочего мусора, и языки пламени жадно лизнули фасад кирпичного дома напротив пострадавшей бумажной мануфактуры.
Пекарь, словно бы опомнившись, хлопнул себя ладонью по лысому темечку и побежал к собственной лавке — не иначе, решил спасти сбережения, пока те тоже не вылетели в трубу. Однако жар пожарища отогнал его назад, и в моей памяти навсегда запечатлелся образ бедняги: шаркая ногами по рассыпанному кофе у тела погибшего, он заламывал руки, ожидая, что вот-вот займется пламенем и его лавка.
Но этого, впрочем, не случилось. Небеса, в милости своей, разразились такими трескучими раскатами грома, что мы уж решили: рухнула еще одна крыша. Дождь полил как из ведра, плотный и ровный. Пекарь упал на колени посреди мостовой и воздел молитвенно сложенные руки, а по лицу его потоками струилась дождевая вода. Надеюсь, в своей молитве он замолвил словечко и за погибшего, лежавшего в трех шагах позади, хотя вряд ли — уже в следующую секунду пекарь вскочил и указал рукой на фигуру человека в пальто и цилиндре, который неспешным шагом удалялся в сторону Темзы.
При ходьбе мужчина опирался на трость; в профиль был виден орлиный нос, а уверенная походка выдавала благородство не джентльмена даже, а особы королевских кровей. Общее впечатление портила лишь одежда: цилиндр и пальто носили следы долгой носки, а брюки были забрызганы уличной грязью.
Пекарь испустил вопль. Конечно же, именно этот тип расхаживал в конце проулка незадолго до взрыва! Вслед ему тут же устремились два констебля, настигшие незнакомца прежде, чем тот успел бы скрыться, если имел такие планы. Однако джентльмен в пальто вовсе не собирался пускаться наутек, ведь это был мистер Годелл собственной персоной, — о чем, вне сомнений, вы уже догадались.
В первую минуту мне пришла в голову мысль вступиться за старшего товарища и объяснить бравым блюстителям порядка, что они схватили не того. Я, однако, не решился на этот шаг, припомнив последствия прежнего своего неразумного поступка, когда стремительно бросился к «всепожирающему слону», как красочно газетчики на свой особый и довольно глупый лад окрестили пожар, и в итоге обзавелся хромотой. Меня просто арестовали бы заодно с Годеллом, как сообщника: что значит мое слово для полицейского? К тому же — я ничуть не сомневался — минуты через две констебли, сообразив, с кем имеют дело, принесут мистеру Годеллу свои извинения.
Казалось невероятным, но ливень все усиливался, и пламя погасло столь же быстро, как и возникло; по этой причине прибывшая со звоном и лязгом пожарная бригада предавалась безделью. Дым тоже моментально рассеялся — как по волшебству. Достойным объяснением стал бы порыв свежего ветра, но ветра не было, а дым исчез. Просто взял и пропал — остались лишь белесые струйки пара, которые пробивались из груды тлевших угольев.
Помню, в тот момент мне это показалось занятным: сначала взрыв и огонь, стремительные в своей ярости, а затем — слабый дымок над головешками. По-моему, когда имеешь дело с такими людьми, как Сент-Ив и Годелл, поневоле приобретаешь страсть к умозаключениям: во всем хочется видеть тайну или загадку. Даже не так: во всем
Так уж вышло, что мое печенье — помните, я обронил свою жестянку? — оказалось растоптано, а потому я направился к Джермин-стрит с пустыми руками. Хорошая — в смысле «долгая» — прогулка под дождем позволила мне как следует обдумать два вопроса: во-первых, не связана ли сегодняшняя трагедия с машиной лорда Келвина (присутствие Годелла как бы говорило в пользу этой версии), а во-вторых, стоит ли рассказывать Дороти о случившемся? Дороти, если вы еще не знаете, это моя жена, и она не придет в восторг, если меня втянут в очередную авантюру Сент-Ива, когда я толком не оправился от предыдущей. Мне кажется, слово «втянут» отражает самую суть дела и в этом случае звучит уместнее некуда, хотя, конечно, моя роль и представляется несколько пассивной.
В тот день Сент-Ив покинул свою лабораторию в Харрогейте и отправился в Лондон, на Джермин-стрит, — он навещал моего отчима, мистера Уильяма Кибла, игрушечных дел мастера и изобретателя, чтобы проконсультировать его касательно аппарата, над созданием которого тот работал. Впрочем, упомянутый аппарат не имеет к моему рассказу никоего отношения, и с моей стороны было несколько опрометчиво упомянуть о нем, поскольку эта деталь может бросить на всю историю тень если не подозрения, то сомнения… Итак, к счастью, Сент-Ив был в Лондоне, иначе мне пришлось бы посылать ему извещение в Харрогейт, и даже примчись он сюда со всею возможной скоростью, скорей всего, уже ничего бы не застал и только проехался бы зазря.
Так или иначе, визит Сент-Ива пришелся очень кстати, и тем же вечером я нашел его в устричном баре неподалеку от Лестер-сквер. Дождь уже унялся, но тучи не разбегались, и горожане предвкушали снегопад. Сент-Ив сидел за чтением свеженького, только из типографии, номера «Стандарта». Правда, новости о взрыве на первую полосу не попали: это выгодное место оказалось занято сенсацией совершенно иного рода. Чтобы поведать вам о ней, мне придется ненадолго отвлечься от моей собственной истории.
Жаль, я не могу привести здесь точную цитату — той газеты у меня нет, — так что предлагаю свой вольный пересказ, хотя и с оговоркой: изложить эту вторую историю беспристрастно у меня не получится, а если бы и получилось, вы не поверили бы и половине рассказа. С другой стороны, в любой добротной библиотеке вы с легкостью отыщете экземпляр «Стандарта», — говорю на случай, если недоверие толкнет вас, как и небезызвестного Фому, поверить услышанное действием.
Заметьте: я не пытаюсь оглоушить вас утверждением, будто
В той газетной передовице происшествие названо «недоразумением», хотя, боюсь, такое определение выглядит смехотворно в применении к случаю, который сам по себе отнюдь не кажется забавным. На Уайтфраерс-стрит едва не перевернулась груженная доверху повозка. Она катила в южном направлении, к набережной, и груз на ней, прикрытый от дождя парусиной в несколько слоев, был как следует закреплен — видимо, на случай сильного ветра. Немногочисленные свидетели утверждали, что из-под парусины кто-то выглядывал, хотя лица никто толком не разглядел. Все они, однако, сошлись на том, что человек был высок и худ, без головного убора и почти лыс.
Сворачивая с Тюдор-стрит на Кармелит-стрит, повозка наскочила колесом на один из скрепленных цепью бордюрных камней. Груз сдвинулся, а сидевший в подводе полускрытый парусиной пассажир испустил жуткий вопль. Повозка вздрогнула и почти остановилась, будто натягивая невидимый канат; лошади продолжали тянуть ее, спотыкаясь от натуги, их копыта высекали искры из мостовой. Послышался ужасный механический вой, и всем показалось, что в эту самую минуту запустили какой-то мотор.
Возница — огромный детина с бородой, ругаясь на чем свет стоит и хлопая вожжами, так безбожно хлестал кнутом лошадей, будто хотел содрать с них шкуру. Те изо всех сил старались тронуться с места — прямо-таки отчаянно, по словам свидетелей, но повозка (или, скорее, ее груз) тянула лошадей назад, не двигаясь с места. В течение долгой минуты казалось, что время остановилось: все замерло, слышались лишь шум внезапно хлынувшего дождя, изрыгаемые возчиком проклятия да хлопки кнута. Затем раздался громкий треск, и, наматывая вырванную из камня цепь на обод колеса, подвода резко рванулась вперед с таким лязгом, скрежетом и звоном, что, казалось, вот-вот развалится на куски, а лошади, закусив удила, понесутся по Кармелит-стрит прямо в реку.
Но произошло нечто куда более странное: воздух неожиданно наполнился железными предметами, которые вылетали из домов, стоявших вдоль улицы: из распахнутого окна выскочил чугунный котелок, будто брошенный чьей-то сильной рукой; гвозди и болты сами выкручивались из оконных рам и дверных косяков; дверные молотки звякали, лязгали и судорожно тряслись, словно ими завладела дюжина разгневанных призраков, а потом, со звоном и скрежетом, какие издает сталь на грани разрыва, отлетали от парадных дверей и неслись вдоль улицы. Из земли вырвало даже две железные тумбы для афиш, установленные напротив судебной коллегии, и вместе с прочим мусором и обломками камня поволокло в направлении чертовой повозки. Поднялся настоящий ураган из бряцавших и клацавших железок, который параллельно дороге несся к скрытой под парусиной таинственной поклаже — и со звоном намертво прилипал к ней, как приклеенный.
Одного из прохожих, сообщалось в газете, так стукнуло летевшей тумбой по голове, что он до сей поры не пришел в чувство, а еще двоим или троим пришлось обратиться к хирургу с просьбой удалить «шрапнель и прочий металлический мусор». Окна лавок и магазинов были разбиты предметами, которые сорвались со своих мест и вознамерились вылететь наружу, а сама одержимая повозка подскакивала при этом вверх-вниз, словно на пружинах.
В разгар всего этого «недоразумения» из-под парусины доносились истошные крики и слышались стоны, шуршание и царапанье: это несчастный пассажир (или, вернее, счастливый, поскольку его отчасти защищала плотная ткань) пытался выбраться из-под все увеличивающегося груза. Крики свидетельствовали о тщетности его усилий, и если бы этот странный кавардак продлился минутой дольше, то несчастный оказался бы раздавлен насмерть, а полдюжины домов на Тюдор и Кармелит-стрит, лишенные всех гвоздей, рассыпались бы кучами строительного мусора.
Машинный вой, однако, резко смолк. Сам по себе. Лошади стронули с места повозку с намотанной на обод цепью и поволокли ее в сторону набережной. На мостовую обрушился звенящий град из стальных и железных предметов, которые какое-то время катились вслед повозке, но потом затихали, будто лишившись сил.
На улице воцарилась мертвая тишина — все происшествие заняло от силы полторы минуты. И тут пошел дождь (тот самый ливень, что уберег от пожара булочную в Холборне), а повозка избавилась от железного лома и продолжила свой путь; никому и в голову не приходило, что весь этот кавардак — прямое следствие преступного деяния. Лишь потом обнаружилось, что принадлежащее Королевской Академии наук здание механических мастерских подверглось взлому — оттуда вынесли некое сложное устройство, — а расположенная рядом бумажная мануфактура именно в этот момент взлетела на воздух… Напрашивался вывод (очевидный для людей здравомыслящих), что история с летающим по воздуху железным хламом напрямую связана с похищением машины.
Тем не менее, представитель Академии наук, ученый секретарь мистер Парсонс начисто отверг такую возможность — и сделал это поразительно быстро, чтобы опровержение попало в вечерний номер «Стандарта». «Никакой связи между этими событиями нет и быть не может», — твердо заявил он. К тому же он «глубоко сомневается во всей этой чепухе, касающейся летающих дверных молотков. Наука не занимается летающими дверными молотками и не желает иметь с ними дела».
Помню, я еще подумал тогда: «Расскажи об этом бедняге, которого свалило с ног железной тумбой». Но, если откровенно, связь между двумя событиями установили Сент-Ив с мистером Годеллом. Совсем забыл упомянуть: тем вечером сей достойный джентльмен тоже ужинал в устричном баре. Он, да еще Хасбро — помощник и преданный слуга Сент-Ива.
Засим чутье заставляет меня умолкнуть, вовремя отложив перо: писательскому искусству, видите ли, не по нраву, когда интрига раскрывается прежде надобности, — пусть лучше остается темной и недосказанной, а читатель сделает паузу и переведет дыхание. «Всему свой черед» — вот незыблемое правило любого добротного сюжета.
Пока в Дуврском проливе[11] не затонуло первое судно, уверенности — я имею в виду
Когда в табачную лавку Годелла вошел человек со свертком, я, помнится, сидел на одном из диванов, ждал появления Сент-Ива и раздумывал, не начать ли мне курить трубку, — хотя у меня и без того предостаточно дурных привычек, одна из которых лень. Годелл повел себя так, будто нас посетила сама королева, и представил мне вошедшего как Исаака Лакедема[12]. Собственно говоря, в этом хрупком старичке не было ровным счетом ничего примечательного, не считая странного имени. Простой коробейник, торговец всякой мелочью, и этим все сказано: я почти сразу забыл о нем, поскольку дела этих двоих не имели ко мне никакого отношения, да и к этой истории тоже, разве что самое далекое и опосредованное.
Мой отчим, Уильям Кибл, в свое время обучил меня своему ремеслу — изготовлению игрушек, вот я и сидел на диване, доводя до ума сделанную из индийского каучука фигурку слона с огромными ушами, сборку которой завершил в то самое утро. При нажатии на брюхо игрушка принималась крутить хоботом и хлопать ушами, а из ее нутра доносился усиленный звук вращавшихся шестеренок, который, при участии толики воображения, вполне мог сойти за рев. В общем, трубящий каучуковый слон с простейшим механизмом; смотрелся он презабавно.
Помнится, я спрашивал себя, какого слона смастерил бы сам Уильям Кибл, раздумывал, не снабдить ли мне игрушку шляпой с маленькой птичкой внутри, и праздно прислушивался к беседе Годелла со старичком, — а толковали они о нумизматике и о механических зажигалках, которыми торговал коробейник. Затем старичок вышел, весьма довольный, и бодро зашагал в сторону Брауэр-стрит, благополучно забыв в лавке свой пакет с «чудо-спичками».
Прошла целая минута, прежде чем Годелл обнаружил забытый сверток. «Проклятье!» — вскричал он (или издал иной возглас в этом смысле), а я вскочил и со свертком под мышкой и слоном в другой руке выбежал на улицу. Я несся, уворачиваясь от встречных людей, пока не добежал до угла, где и обнаружил старика: тот стоял в кондитерской и пытался продать владельцу марлевые пакетики с зеленым чаем. Опускаешь такой пакетик в чашку с кипятком, а когда чай настоится, вынимаешь, — но не для того, чтобы использовать повторно, упаси боже, а чтобы разбухшие листья не замутили настой осадком. Владельца кондитерской нисколько не заинтересовало изобретение — он зарабатывал немного сверху, читая клиентам судьбу по рисунку
На улице, примерно в полуквартале от табачной лавки, стоял небольшой двухколесный экипаж — видавший виды потертый кэб, окно которого было затянуто куском потертого бархата. Когда я проходил мимо, импровизированная занавеска отдернулась в сторону, и в окне показалось чье-то лицо. Я сперва подумал было, что это женщина, но нет: это оказался мужчина с длинными, до плеч, вьющимися волосами. Он выглядел странно — сальные локоны, лоснящаяся кожа, чисто женский высокий воротничок из цветастого ситца — и даже пугающе. Скорее всего, такое впечатление складывалось из-за его взгляда — взгляда безумца: горящие какой-то сумасшедшей страстью глаза его постоянно блуждали, словно он не в силах на чем-либо сосредоточиться, словно всё, что есть вокруг, — кэб, дома на Руперт-стрит, я и другие прохожие — невероятно важно для него. И опасно. Он стрелял глазами туда-сюда с какой-то пьяной настороженностью и внезапно тихо произнес — почти прошептал, — ни к кому конкретно не обращаясь:
— Что это?
Поскольку смотрел он в это время куда-то на улицу, я тоже посмотрел туда, но не увидел ничего примечательного.
— Прошу прощения? — откликнулся я.
— Вот это. Там.
Он опять уставился на что-то, и я вместе с ним.
— Там.
Теперь его взгляд был устремлен вверх, к ряду стрельчатых окон на третьем этаже дома. В одном из них виднелся силуэт какого-то человека, курившего сигару.
— Он? — спросил я.
Безумец вытаращил глаза, и я подумал: «Ага, уж теперь-то я точно вычислю, куда он смотрит», но снова ошибся.
— Это. В твоей руке.
— Слон?
Он быстро замигал, будто ему в глаз попала соринка, выдавил, скосив глаза:
— Он мне нравится.
Казалось, он хорошо знает меня. И он мне тоже кого-то напоминал. Но я никак не мог сообразить, кого, и, похоже, именно безумие, — а мой собеседник, несомненно, утратил способность мыслить здраво, — придавало его лицу мешающую опознанию чужеродность: казалось, он родился на какой-то неведомой планете и, явившись оттуда на Землю, попытался замаскироваться, собрав воедино наиболее типичные черты человеческого лица, но вышло странно: передо мной маячила какая-то театральная маска.
Мне, правду говоря, стало его жаль, и когда он протянул руку за слоном, я отдал ему игрушку. Мне думалось: он повертит ее в руках и быстро вернет. Но безумец тут же скрылся в глубине кэба. Занавеска задернулась, и изнутри не доносилось больше ни звука. Я постучал в дверцу.
— Уходи, — сказал он.
И я ушел. Этот тип нуждался в слоне больше, чем я сам. Для кого, спрашивается, я мастерю свои игрушки, если не для таких, как он? Кроме того, слону определенно недоставало шляпы. Эта мысль утешила меня, но бегство все равно казалось почти малодушием. Хотя останься я — и что бы изменилось? Мне вовсе не хотелось устраивать нелепых сцен на потеху зевакам: вообразим, что я лезу в кэб и силой отнимаю у незнакомого безумца каучукового слона! Но останься я — что бы изменилось? Я не хотел устраивать сцену, залезая в кэб и силой отнимая у безумца каучукового слона. Именно это я и твердил себе, когда вошел в лавку Годелла, готовый поставить этот случай себе в заслугу, и там, уже переступив порог, я вдруг почувствовал, что сам близок к помешательству.
Должно быть, у меня действительно был слишком безумный или ошарашенный вид, поскольку Хасбро при моем появлении в тревоге вскочил, а незнакомая женщина, стоявшая в дверях, повернулась на каблуках и бросила на меня изумленный взгляд. Нет, это был не парень из кэба, а именно женщина, но с таким же, как у того, выражением лица, такими же сальными волосами и блузкой из того же материала. Она куталась в шаль и была намного старше, хотя по лицу этого не скажешь. Почти полное отсутствие морщин на лице, вероятно, объяснялось его легкой одутловатостью: такое впечатление, будто в Сохо заявился какой-то гоблин с искусно выточенной дыней на плечах вместо головы. Сомнения отпали — передо мной стояла мать того существа из кэба.
Она одарила меня театральной улыбкой, но затем, будто успев за этот краткий миг назначить мне цену, сменила ее на чванливую гримасу осуждения; с этого момента и на протяжении всего дальнейшего разговора вовсе не обращала на меня внимания. Я же не мог отделаться от смутного ощущения, что мною незаслуженно пренебрегли, хотя подобное отношение со стороны безумной женщины не многого стоило, — во всяком случае, не более каучукового слона, похищенного у меня ее столь же безумным сыном.
— Подобных людей следует предавать в руки правосудия, — объявила она Сент-Иву, который жестом указал на диван и повернулся ко мне:
— Это мистер Оулсби, — представил он меня. — При нем можете говорить совершенно свободно.
Она и бровью не повела, словно давая понять, что оставляет за собой право решать, при ком и как ей говорить. Я присел на диван.
— В руки правосудия, — повторила странная женщина.
— Правосудие уже настигло его, или наоборот, — заметил Сент-Ив. — Он погиб в Скандинавии. Он упал в горное озеро, где насмерть замерз еще прежде, чем пошел ко дну. Я своими глазами видел, как он… сорвался туда. И вряд ли ему удалось оттуда выбраться.
— Представьте, удалось.
— Невозможно, — покачал головой Сент-Ив.
Несомненно, это
— Взгляните, — сказала женщина, протягивая Сент-Иву сложенный в несколько раз обтрепанный по краям лист желтоватой бумаги — вероятно, письмо, долго валявшееся в чьем-то кармане. Оно было адресовано некоему Кеньону; про этого человека я не знал ничего, и содержание письма меня не заинтересовало. Внимание привлекли характерный почерк, а также подпись: Игнасио Нарбондо. Сент-Ив передал письмо мистеру Годеллу, который все это время с самым невозмутимым видом развешивал табак в кисеты.
Затем женщина достала второе письмо, совсем свежее, со штампом прошлой недели. Оно лежало в конверте, который, судя по всему, выронили в грязь под копыта лошади, посему начало послания пришло в полнейшую негодность. Ни слова не разобрать. Первые два пригодных для чтения абзаца, похоже, вывела рука, непривычная к перу: автора не заботили бесчисленные кляксы и смазанные буквы. Зато последние несколько предложений были выписаны на удивление чисто и тем же почерком, что и в первом письме. Чтобы понять это, не требовалось быть экспертом. В глаза особенно бросались завитушки «Т» и прописные «А», которых тут обнаружилось целых две: в несколько раз крупнее прочих букв и снабженные ненужной черточкой на верхнем конце, они выглядели скорее печатными, чем рукописными, с легким восточным колоритом. Одним словом, почерк был узнаваем — та же рука, что и в первом письме. Вот только подпись, весьма витиевато выведенная, сообщала, что написал сие некий «Г. Фрост».
Содержание второго письма представляло больший интерес. В нем упоминалось о каких-то бумагах, которые пресловутый Г. Фрост настойчиво разыскивал, суля вознаграждение за помощь в поисках. Похоже, он был профессором Эдинбургского университета, химиком, и разыскивал бумаги, принадлежавшие отцу нашей безумной гостьи; согласно его сведениям, документы были утрачены где-то в окрестностях Норт-Даунс[13] лет сорок тому назад. Он с чего-то решил, что записи крайне важны для медицины и что ее отец заслуживает должного признания со стороны ученого мира, коего был лишен при жизни, оборвавшейся столь трагически. Короче говоря, тон письма был льстив и подобострастен, а заканчивалось оно, как я уже упомянул, подписью: «Г. Фрост».
Сент-Ив передал второе письмо мистеру Годеллу и выпятил губы. Интуиция подсказала мне, что он колеблется, — и не в последнюю очередь из-за сомнений, которые возникли у него в отношении этой женщины и причин, побудивших ее явиться сюда с письмами.
— Доктора нет в живых, — изрек он наконец.
Его собеседница покачала головой:
— Письма написаны одной рукой, это всякому ясно.
— В сущности, — продолжал Сент-Ив, — чем сложнее почерк, тем легче его подделать. Всякого рода вычурные штрихи и завитушки, которыми он изобилует, воспроизводятся легко и просто, гораздо сложнее дело обстоит с тонкостями. С какой стати кому-то подделывать почерк доктора, мне не ведомо. История сама по себе интересная, но она не по моей части. Мой вам совет: выкиньте письмо из головы. Не отвечайте. Вообще ничего не делайте.
— Этого человека следует передать в руки правосудия!
— Доктор мертв, — отрезал Сент-Ив. И, помолчав, добавил: — Будь эта загадка хоть немного интересна, мне непременно потребовалось бы узнать все подробности, правда? Например, о каких бумагах идет речь? Кем был ваш отец? Что дает вам основания полагать, будто давно утерянные записки представляют ценность для сегодняшней науки? И что они в самом деле были потеряны где-то в Норт-Даунсе сорок лет назад?
Ее черед колебаться. Наша странная гостья о многом умолчала. Видно, передача злодеев в руки правосудия — далеко не все, что ее волновало; уж это-то было ясно как божий день. Она несколько секунд теребила свою шаль, делая вид, что оправляет ее на плечах, а на самом деле лихорадочно обдумывала, как ей добиться от нас желаемой реакции, не раскрывая сути своих намерений.
— Моего отца звали Джон Кеньон, — наконец сказала она. — В молодости он… скажем так, был введен в искушение и ступил на неверную дорожку, а когда стал старше, с ним жестоко обошлись. Он был связан с дедом человека, которого вы полагаете мертвым, и это он изобрел сыворотку долголетия, выделив ее из железы некоей рыбы, какой — уже не помню. Когда старшему Нарбондо пригрозили высылкой из страны за опыты над живыми людьми, то есть за вивисекцию, мой отец тоже решил скрыться. И уехал в Рим…
— Просто перебрался на континент? — спросил Сент-Ив.
— Нет, заделался ревностным папистом. Принял католичество, покаялся в былых занятиях алхимией и вивисекцией и отправил бы меня в монастырь, уберегая от греховности этого мира, только я была против. Рукописи исчезли. Он заявил, что уничтожил их, но я уверена, что это не так, потому что однажды, когда мне было лет пятнадцать, моя мать нашла в сундуке некие бумаги — похоже, те самые. Они были переплетены в тетради, которые мать хотела сжечь, да отец не позволил. Они вырывали их друг у друга, мать обзывала отца лицемером и кричала, что он выжил из ума и сам не знает,
Гостья помолчала, будто в сомнении, но потом все же продолжила рассказ:
— Отец был слаб характером — не человек, а жалкий червь. Он избил мою мать, спрятал тетради в надежном месте и на неделю уехал в Лондон. Помню, он вернулся домой пьяным и долго раскаивался в содеянном, а я в том же году вышла замуж, уехала из дому и не виделась с отцом, пока тот не состарился и не оказался при смерти. К тому времени моей матери уже лет пятнадцать как не было в живых, и он считал, что убил ее, — да так оно, без сомнения, и было. На смертном одре он опять начал что-то бормотать о тетрадях. Должно быть, все эти годы мысль о них не давала отцу покоя. Перед смертью он говорил мне, что тетради выкрал у него один из членов Королевской Академии наук, человек по фамилии Пайпер, возглавивший кафедру в Оксфорде. Он якобы решил присвоить найденную отцом формулу и хитростью завладел тетрадями, опоив отца и пообещав озолотить его. Денег отец так и не увидел. И потому завещал мне отыскать записи и уничтожить их, ибо лишь тогда он упокоится с миром.
Невесело усмехнувшись, женщина заговорила вновь:
— Скажу напрямик: отцовский покой меня в тот момент заботил менее всего. По мне, чем меньше мира познает его дух, тем лучше, и аминь. Поэтому я ничего не сделала. У меня на руках были тогда сын и точное подобие отца — жалкий муж-пьяница, которого я с пару недель на тот момент в глаза не видела и надеялась больше не увидеть. Вот только в жизни мне никогда не везло, хотя речь не об этом. Важно другое: бумаги, о которых вспоминал отец, эти его тетради, они
Так завершилась ее речь. На первый взгляд, слова изливались из этой дамы совершенно свободно, будто бы экспромтом, и все-таки меня не покидало ощущение, что каждое слово было тщательно продумано и взвешено заранее, а изрядная доля монолога осталась, как говорится, за скобками. Эта женщина умело отредактировала и смягчила всю историю, предъявив нам сглаженную поверхность с заплатами в виде сентиментального вздора, прикрывавшими прорехи недостающих подробностей.
Впрочем, Сент-Ива ее речь явно задела за живое, как и мистера Годелла, который, сдается мне, в десятый раз принялся взвешивать один и тот же кисет с табаком. Оба пребывали в глубокой задумчивости. Если эта женщина явилась сюда сыграть на их самых больших страхах, ей это удалось лучше некуда. Здесь варилось что-то нешуточное, причем вода в котле закипела еще в памятный день взрыва на складах и происшествия на набережной. Причем поваром выступал незаурядный преступник: с того дня миновали несколько недель, и это ясно свидетельствовало, что варево готовилось тщательно, безо всякой спешки, и что готовое блюдо обещает оказаться на редкость зловещим.
— Можем ли мы оставить у себя письма? — спросил Сент-Ив.
— Нет, — ответила гостья, вмиг смахнув конверты с прилавка, куда мистер Годелл отложил их после прочтения. После чего, не скрывая улыбки, она развернулась, вышла на улицу, села в поджидавший ее кэб и уехала без единого слова. Короче говоря, странная женщина поняла, что поймала нас на живца. И то была сущая правда: последним вопросом Сент-Ив выдал себя с головой.
Ее неожиданный уход нас ошеломил, а вопрос мистера Годелла, адресованный Сент-Иву, привел в чувство:
— Полагаю, никакого профессора Фроста из Эдинбурга не существует?
— Он неизвестен ни химикам, ни специалистам иных направлений. Здесь она слукавила.
— А ведь конец письма выведен той же самой рукой!
— Безусловно.
Сент-Ив внутренне содрогнулся. Опять открылась старая рана — Элис, гибель Нарбондо в Скандинавии, — и ему снова придется изводить себя неразрешимыми моральными вопросами. Эта борьба лишь усугубляла его чувство вины. И он наконец решился отдаться на волю волн и плыть по течению, чтобы только освободить сознание от тягостного груза. Стало быть, Нарбондо вернулся — появился, как привидение на празднике…
— Почерк-то его, только самую малость нетвердый, — рассуждал Годелл. — Будто писавшего разбил паралич или одолела слабость, и он предпринял героические усилия, пытаясь это скрыть, приблизить свой почерк к образчику в первом письме. Ручаюсь вам, что он еще недостаточно оправился, чтобы настрочить письмо целиком. Ему далась лишь пара предложений; остальное написали за него.
— Допустим, умелый фальсификатор… — начал было Сент-Ив, но Годелл немедля указал на явную нестыковку:
— Зачем подделывать чужой почерк, если не указываешь имени автора? В этом же самая суть, верно? В подобной подделке нет ни малейшего смысла, если только… Боюсь, этот омут гораздо глубже, чем кажется.
— Если кто-то решил подбросить нам это письмо… Чтобы убедить, будто Нарбондо сумел выжить…
— Тогда весь этот спектакль — сплошь загадка, — кивнул, соглашаясь, Годелл, — и опасная при том. Если эта дамочка не ошиблась, мы с вами под прицелом. Нарбондо бросает нам вызов, такие игры вполне в его духе. Я даже полагаю, что это часть его плана — предупредить ее, вселить в нее страх: мол, я вернулся, и мне нужны эти тетради.
— На ее месте, — задумчиво произнес Сент-Ив, — я сразу отдал бы бумаги Нарбондо… Если только ей известно, где они теперь.
— О, она явно имеет представление об этом! Что меня и напугало в этой женщине, — подтвердил Годелл, сметая с прилавка табачные крошки. — Очевидно, она преследует свои интересы и усматривает в возникшей ситуации возможность разобраться с чудовищем самостоятельно. Я предлагаю разузнать, где сейчас Пайпер, если он жив, конечно. Скорее всего, этот тип давно оставил свой пост в Оксфорде и удалился на покой.
В этот момент в лавку вбежал мальчишка-рассыльный со свежим номером «Стандарта»: некое судно ушло на дно при выходе из Дувра. Услыхав эту новость, каждый из нас троих сразу понял… вернее сказать, почувствовал: вот еще одна часть головоломки! Но как именно части увязаны меж собой, не ведал никто.
Корабль был пуст; капитан, команда и немногочисленные пассажиры расселись по шлюпкам и покинули его, причем по причине весьма загадочной. Капитан нашел в судовом журнале запись, сделанную наспех чьей-то незнакомой рукой: видно, ее оставил кто-то из пассажиров или неизвестный, тайком пробравшийся на борт. Когда корабль покидал причал в Грейвзенде, этих каракулей там не было, в чем капитан мог поклясться. Впрочем, с отплытием они поспешили: пришлось сделать крюк и бросить якорь в Стерн-Бей[14], чтобы принять на борт дополнительный груз. Там простояли целую ночь, но без всякого толку: груз так и не прибыл.
Видно, как раз тогда кто-то проник на борт и нацарапал в журнале несколько строк, — для чего и требовалась дополнительная остановка.
В записке говорилось, что всем, кто есть на борту, следует загрузиться в шлюпки в тот момент, когда по пути к Кале судно поравняется с Рамсгитом, вернее, когда впередсмотрящий отыщет на горизонте корабль под розовыми парусами и получит с него соответствующий сигнал. И вот после этого вся команда и пассажиры должны сесть в спасательные шлюпки и грести изо всех сил четверть мили, не менее. В противном же случае они расстанутся с жизнью, все до единого.
По правде говоря, загадка появления записи в судовом журнале не выглядит такой уж неразрешимой, есть над чем подумать, да и только. По-настоящему серьезным кажется иной вопрос: что случилось бы, не загляни капитан в судовой журнал и не распорядись спустить шлюпки на воду? Автор записи не шутил: своевременно покинутое людьми судно камнем пошло ко дну. Команда и пассажиры не пострадали, но спасение этих людей, по сути, оказалось отдано во власть слепого случая. По всему выходит, что задумавший эту катастрофу, кем бы он ни был, возомнил себя подручным самой Судьбы и присвоил себе право распоряжаться жизнью других. Таков был истинный смысл оставленного неизвестным послания, в этом нет сомнений.
Вместе с кораблем капитан лишился и должности. Отчего он не развернул судно и не привел обратно в Дувр? Да ведь запись в журнале даже не намекала, что все кончится затоплением! Капитан счел ее скверной шуткой, глупым розыгрышем: ну, придется потерять пару часов, праздно качаясь на волнах, что с того? Что могло помешать им вернуться на борт и разойтись по своим местам? Капитан искренне сомневался в существовании парусника с розовыми парусами; да они еще и задержались в Стерн-Бей… Всю эту чепуху просто невозможно было принимать всерьез, за исключением совета пересесть в шлюпки. Капитан заявил, что не пожелал зря рисковать жизнями людей.
Однако то, что выглядело беспочвенной угрозой, произошло: судно отправилось ко дну. Обсудив между собой новость, мы пришли к выводу, что только два обстоятельства достойны нашего внимания. Первое: вся команда погибшего судна по возвращении в Дувр немедленно нанялась на другой корабль и покинула Британские острова. Кстати, стоит отметить, что о случившемся власти знали только со слов капитана, а тот доверия им не внушал, поскольку, чего греха таить, был янки и только недавно прибыл в Англию из Сан-Франциско. Пункт номер два составленного нами списка имел больший вес. Нас всех занимал вопрос: есть ли связь между гибелью корабля и уже описанными лондонскими событиями?
Итак, нам ничего не оставалось, как отправиться на побережье, поближе к заливу Стерна. И не только из-за затонувшего судна — неподалеку, как установил Сент-Ив, обосновался тот самый доктор Пайпер из Академии наук; старик проживал в маленьком домике ниже по течению Темзы. Мистер Годелл остался в Лондоне. Он человек занятой, и ему не до увеселительных прогулок. Кроме того, полагать, будто за время нашего отсутствия в Лондоне ничего не случится лишь потому, что последние загадочные события разворачивались несколькими милями восточнее, было бы опрометчиво.
Сент-Ив наведался в Адмиралтейство с целью раздобыть какие-нибудь сведения о капитане Боукере, но узнал самый минимум. По словам тамошних клерков, капитан был темной лошадкой: американец с неясным послужным списком, который около года водил в Кале небольшие торговые суда. Никаких нареканий по службе, никаких намеков на то, что его легко подкупить. Но в том-то и проблема: раз об этом человеке ровным счетом ничего не известно, сам собой напрашивается вывод, что склонить его к преступлению проще простого. Во всяком случае, это заключение показалось нам резонным.
Мы отправились с вокзала Виктории ранним утром и прибыли в Стерн-Бей к завтраку в трактире «Корона и яблоко». Время нас не поджимало, и потому мы провели там более часа, поглощая яйца и ломтики жареной грудинки, причем Сент-Ив, что случалось не часто, пребывал в отменном настроении; поболтав с хозяйкой о всяких пустяках, он якобы совершенно случайно вспомнил о затонувшем корабле и капитане Боукере. Разумеется, о таинственном происшествии вовсю трубили газеты, и эта тема стала одной из дежурных.
О да, хозяйка трактира имеет честь лично знать капитана Боукера. Он янки, самый настоящий, другого такого великодушного рубаху-парня на всем побережье не сыщешь. Нет, никаких врагов у бедняги нет и не было, и тем сильнее ударила по нему катастрофа. Бедняга в одночасье лишился корабля, а теперь сидит без дела! Хотя постойте-ка, недавно он устроился на работу в ледник (так мы называем здешнее хранилище льда) по механической части, присматривает за морозилками — вполне приличная работенка в таком городишке, как Стерн-Бей. Почти все время бывший капитан проводит в хранилище — сидит там с ранней зари до позднего вечера, лишь изредка обедает в «Короне и яблоке» — у него ведь нет семьи. Да, и ночует он там же: ни корабля, ни жилья у него нет. И после того случая подумывает завязать с морем, утешаясь лишь тем, что нет на его совести загубленных жизней. Все твердит: скверная доля выпала его суденышку, но заботился он прежде всего о людях. Вот каков он, наш капитан Боукер.
Сент-Ив заметил, что все это делает капитану честь и что, сдается ему, мир бы только выиграл, будь в нем хоть на дюжину больше таких, как Боукер. Но я-то видел: говорилось это затем, чтобы навести хозяйку трактира на мысль, что и мы сами — люди исключительно порядочные, а не какие-то беспринципные лондонские зеваки, обожающие совать нос не в свое дело. Все беседы Сент-Ив ведет таким манером и ни капли не лицемерит, потому как человек он искренний. Ну а если его дружелюбие в итоге сыграет нам на руку, что же тут плохого?
Так вышло, что в Стерн-Бей жила старая родственница Хасбро, приветливая и радушная тетушка Ади. Некогда она была своего рода фрейлиной матери Сент-Ива и няней моего старшего товарища, а теперь выходила в море промышлять рыбу на траулере, которым владел брат ее умершего мужа, дядюшка Ботли. Поэтому сразу после завтрака Сент-Ив с Хасбро отправились к ним в гости, и у меня оказался час свободного времени. Я решил потратить его на осмотр города, хотя, сказать по совести, от души жалел, что рядом нет Дороти. Ее общество неизменно доставляет мне радость, а разлука — печалит. Хотя я, грешный человек, не всегда прилагаю усилия, чтобы избежать ее.
Позднее утро, сырое и туманное, когда все звуки приглушены, а люди окутаны взвесью непролившегося дождя, — самое время бродить по влажным мостовым, глубоко погрузившись в невеселые мысли. Я направился к заливу, полагая, что Стерн-Бей — одно из тех покойных мест, где приятно провести пару свободных деньков, если с собой есть удочка. Дороти здесь понравилось бы, — как только вернемся, я намекну ей на такую возможность и избавлю себя от уколов совести хоть на какое-то время. И то верно: я праздно брожу здесь как на отдыхе, а Дороти намертво застряла в Лондоне, по горло в будничной рутине.
Затем я подумал о Сент-Иве и об Элис, которую он так беззаветно любил и чья жизнь оборвалась два года назад на площади Сэвен-Дайлз. Слава богу, меня там не было! Эгоистично с моей стороны, но выразиться иначе я не могу. Сент-Ив страдал от одиночества еще до появления в его жизни Элис, — а теперь это сводит его с ума. Ему неплохо удается дурачить людей малознакомых, но меня-то не проведешь — я отлично вижу, что он не создан для холостяцкой жизни. Сент-Ив от нее чахнет. Все богатство его чувств, до последнего гроша, было привязано к Элис. Многое он приберегал, чтобы однажды вложить в эту женщину все накопленное и получить обратно с изрядным процентом. Увы, все чаяния Сент-Ива остались в прошлом, и ныне сама мысль о романической поездке на воды для него невыносима. Ему претят даже те вполне невинные развлечения, что повсеместно считаются чрезвычайно приятными и пристойными…
Погруженный в эти отвлеченные и печальные мысли, я тряхнул головой, отрывая взгляд от тротуара, и увидел перед собой маленькую трехэтажную гостиницу, будто сошедшую с открытки.
То было белое здание с зеленовато-золотистой окантовкой, увитое плющом. Насколько я мог судить, с трех сторон его охватывала широкая веранда, уставленная прекрасной мебелью из ротанга. Повсюду стояли плетеные стулья и столы, за которыми врозь и попарно сидели весьма довольные жизнью и погодой люди. Особенно живописно смотрелись те, кого принято величать «старыми морскими волками». Над крыльцом качалась деревянная вывеска — «Пинта пенного», — сразившая меня сочетанием расчетливости с хлебосольством.
Приветливо кивая сидящим, я поднялся на веранду и вошел в гостиничный холл, где намеревался справиться о ценах и наличии свободных номеров. Весна была не за горами, и мы могли рассчитывать на погожие деньки (хотя в таком гостеприимном городке и ненастье не выбьет человека из колеи), так отчего бы заранее не побеспокоиться о хорошем местечке для отдыха, чтобы, так сказать, осчастливить Дороти?
Ей это местечко наверняка придется по вкусу — все сомнения, которые владели мною на улице, мгновенно испарились. Изумительная инкрустация на полу изображала кита и китобойное судно, — подобную работу мало где встретишь, — повсюду цветы в горшках, а украшением вестибюля служил большой камин, растопленный дровами — ни кусочка угля. За длинной дубовой стойкой разбирала бумаги миниатюрная женщина, и мы минутку потолковали с ней о комнатах и ценах. Хотя она не особо мне понравилась или, лучше сказать, не вызвала особого доверия, я в конце концов уладил все дела и, вполне довольный гостиницей и собой, направился к выходу.
Тут мне показалось, что я заметил своего каучукового слона: он лежал на столе в холле, отчасти скрытый листьями торчавшей из кадки пальмы. Я успел выйти за дверь и начал было спускаться с веранды, когда до меня дошло, что именно я увидел: прикрытые широкими красными штанами толстенькие ноги и круглую попу изготовленного мною забавного животного. Вероятность новой встречи с ним была ничтожной, и потому, уже осознав сам факт и уверившись в нем, я продолжал машинально спускаться по лестнице. Но потом все же развернулся и зашагал обратно.
Хозяйка, которая смахивала пыль с мебели пучком длинных перьев, при виде меня удивленно округлила глаза, решив, видно, что я что-то забыл. Я ответил улыбкой и, чувствуя себя полным дураком, робко поинтересовался, не вручит ли она мне какую-нибудь квитанцию или расписку, будто простой регистрации в гостевой книге мне недостаточно. Она нахмурилась и сказала, что наверняка сумеет что-нибудь придумать, хотя… «Это было бы замечательно, — ответил я, — видите ли, я задумал сделать жене приятный сюрприз. Скажем, я мог бы вложить в конверт что-то вроде открытки и подать ей на подносе с завтраком…» От этих слов хозяйка гостиницы просияла, поскольку ей очень нравятся такие проявления заботы со стороны мужчин, и она будет счастлива познакомиться с юной леди. Я же, выкроив минутку в беседе, повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на своего слона, и, разумеется, не обнаружил на столе ничего его напоминающего.
Вы наверняка хотите знать, почему я не спросил хозяйку
«Тебе просто показалось, приятель», — сказал я себе и, продолжив свой путь к пристани, столкнулся нос к носу со стариком Парсонсом, ученым секретарем Королевской Академии наук. Тот вышагивал мне навстречу в облачении заправского рыбака — шерстяная кофта и сапоги, в руках бамбуковая удочка и сачок, — всем своим видом показывая, что, хотя ему и не довелось добыть хотя бы малька, он экипирован как надо, и это дает ему право, так сказать, «шествовать горделивой поступью».
Я был удивлен нашей встрече; Парсонс же, завидев меня, помрачнел. Полагаю, он немедля сделал вывод, что раз я здесь, то и Сент-Ив где-то неподалеку, а посему тайны Академии в опасности. Старик, по сути дела, был прав; и его
—
Я скроил кривую улыбку:
— Приехал отдохнуть. А вы на рыбалку собрались?
Думается, ему, с учетом его экипировки, следовало бы выругаться в ответ. Но, вероятно, удочка мешала Парсонсу грубить знакомым.
— Веду разведку недр, — поправил меня академик и выставил вперед удилище. — Это
Мне захотелось блеснуть ответным остроумием, но к Парсонсу внезапно подскочил джентльмен с пышными бакенбардами и энергично затряс ему руку.
— Мои соболезнования, старина. Ужасная потеря. Но он прожил такую долгую жизнь. И весьма благополучную… Вероятно, очень устал. Рад, что ты смог вырваться на похороны.
Парсонс ухватил незнакомца под локоть и быстро отвел в сторону — подальше от меня и прежде, чем тот успел вымолвить еще хоть одно слово. Но я услышал достаточно, не так ли? По всему выходило, что тот самый заинтересовавший нас Пайпер отдал Богу душу, а Парсонс приехал проводить в могилу бренные останки.
Я столько всего успел узнать и увидеть, а утро еще и не собиралось заканчиваться, к тому же до возвращения Сент-Ива и Хасбро в «Корону и яблоко» оставалось еще полчаса. И, что важно, мне удалось ощутить себя
Это оказался покосившийся деревянный барак, торчавший посреди заросшего бурьяном пустыря недалеко от берега. Я без стука вошел в боковую дверь. Внутри царил холод, — что, в общем-то, не удивительно, — в компрессорных установках свистел пар, а в воздухе висел запах нашатыря и мокрой соломы. Отыскать бравого капитана оказалось не трудно: он сам возник передо мною, едва я оказался внутри, — высокий, коренастый. Судя по всему, Боукер был здесь один. Говорил он, растягивая гласные, словно жевательную резинку. Не буду и пытаться передать нашу беседу дословно, поскольку не силен в передаче акцентов; скажу лишь, что свою речь он обильно сдабривал просторечьями вроде «занюханный», «тута», «от дохлого осла уши», «вот-те раз» и прочими в том же роде. В разговоре он вольно перескакивал с одного предмета на другой, щедро рассыпая веселые присловья, характерные для фермеров Дикого Запада; в общем, ничуть не походил на моряка и, тем более, на капитана. Я-то предполагал услышать соленые словечки из морского жаргона и отметил про себя, что обманулся в своих ожиданиях.
Вначале я пожал ему руку и представился:
— Эбнер Бенбоу. — Придумывая наскоро имя, я едва не ляпнул «адмирал Бенбоу», но, по счастью, вовремя спохватился. — Приторговываю льдом в Харрогейте. Меня там нарекли «ледышка Бенбоу», ну и пусть их! «Мерзляком» не зовут, и то ладно. — Отвесив легкий поклон, я подумал, что это уже явный перегиб. Капитану, впрочем, и моя манера знакомства, и прозвище пришлись по вкусу, и он признался, что у него тоже имеется кличка.
— Я Боб, — хмыкнул он. — Деревенщина Боб Боукер. Хотя зови, как в голову взбредет, только не забывай позвать к обеду.
С этими словами капитан дружелюбно хлопнул меня по спине широченной ладонью с такой силой, что я едва не прошиб стену, а сам затрясся от смеха — аж побагровел; вероятно, ему казалось, что он выдал сногсшибательную шутку собственного сочинения и теперь с явным удовольствием прислушивался к тому, как она прозвучала. Я тоже засмеялся, причем очень сердечно, и стал так энергично утирать глаза, что на них выступили слезы.
— Да ты янки! — вскричал я, переведя дух. Разумный ход: так я намекнул, что не имею понятия, кто он и откуда, несмотря на всю шумиху в газетах.
— Самый настоящий, из Вайоминга. Там родился, там и вырос. Потом бороздил моря, а сюда вот прибился пару лет назад: хотел посмотреть, как обстоят дела на другом конце мира. Я страсть какой любопытный, с роду был такой. Дома гонял паромы из Фриско в Сарслито, жил один, как перст. И решил, что тута уж наверняка будет веселее.
Я немедленно заподозрил, — хотя, может, и не вполне справедливо, — что за бегством капитана Боукера из Америки кроется нечто большее, чем он намерен открыть. Возможно, преступное прошлое. Но продолжал кивать так, будто и впрямь принимал его россказни за чистую монету.
— И долго здесь обретаешься? — небрежно спросил я.
Боукер приподнял бровь.
— Говорю же: два года.
— Я имею в виду, в хранилище?
— А-а, — снова расслабился он. — Не, только вселился. Появись ты позавчера, тута бы меня не нашел. Старикан, что заведовал этим хозяйством, приказал долго жить. Рухнул как подкошенный на том самом месте, где ты стоишь. А спустя час я уж тут как тут — шасть в дверь, и шляпа в руках. Механик я, кое-что кумекаю по части машин, да и прожил всю жизнь у моря, так что не впервой. Ну и взяли меня на его место. А тебе какой интерес?
— Никакого. Ровным счетом никакого, — повторил я, жалея, что вопрос застал меня врасплох. Не стоило показывать свою нервозность. И я выпалил первое, что пришло в голову, идиотскую фразу: — Как
Это выражение сразу меня задело: оно как бы намекало, что старик, возможно, умер не своей смертью. В общем, вы и сами видите, в каком я пребывал смятении. Все шло не так гладко, как мне того хотелось: я умудрился вызвать у Боукера подозрения, хотя просто пытался поддержать беседу, не более. «Очередной безумец на мою голову», — помнится, решил я. И то верно, пожелаешь такому доброго утра, встретив на улице, а он вытаращит глаза и поинтересуется,
— Грохнулся замертво, книзу рожей, — пояснил капитан Боукер с внезапно окаменевшим лицом. Но затем вновь расплылся в улыбке и, расхохотавшись, опять хлопнул меня по спине.
— Сигару? — предложил он.
Я отмахнулся:
— Не курю. А ты давай, запах табака мне по душе. Навевает уют.
Капитан кивнул.
— Ага, и аммиачные пары забивает, — откусив кончик толстой сигары, он с натугой сплюнул его куда подальше.
— Ну так что, — сказал я, — не против, если я здесь осмотрюсь?
— Не-а, — ответил он.
Я шагнул было вперед, но Боукер заступил мне дорогу:
— Не-а, — повторил он, перекатывая сигару во рту. — Нечего тут глазеть!
Тут капитан снова разразился громким смехом. Поди определи, что у него на уме! Вытащив изо рта незажженную сигару, он заговорил серьезнее:
— Забегай лучше завтра, Джим, нынче у меня дел по самое дышло. Слишком занят. Я здесь новичок, все такое, не до экскурсий с разными там Диками и Гарри.
Не переставая болтать, Боукер ловко развернул меня к двери и легкими толчками принялся выпроваживать.
— Ну,
И я побрел восвояси сквозь туман, недоумевая, почему все обернулось так скверно. За какой-то десяток минут в чьей только шкуре я ни побывал: и Эбнера, и Джима, и Дика, и Гарри, да только никто из них (или «из нас»?) так ничего толком и не вынюхал. С другой стороны, стыдиться мне вроде нечего. Я ничем себя не выдал; капитану невдомек, кто к нему заглядывал и зачем. Словом, Сент-Иву и Хасбро можно все рассказать без утайки. Манеры капитана только укрепили возникшие у нас подозрения относительно его сомнительной роли в деле утопления судна, не говоря уже о его излишней скрытности. Подумаешь, эка невидаль — обычное хранилище льда!
Я медленно шел в «Корону и яблоко» — погода не располагала к особой спешке, — миновал рынок и «Пинту пенного», одолел еще ярдов на сто и вдруг услышал позади и как бы сверху громкий хлопок вроде как от петарды. Я мгновенно обернулся и увидел перед собой старика-нищего в распахнутом пальто и обмотанных тряпками башмаках. Он стоял неподвижно, чуть откинувшись назад, будто его хорошенько пнули ногой под зад, а на его рубашке прямо у меня на глазах расцветало красное пятно.
Я и моргнуть не успел, как он медленно и тяжело осел в сорняки, где завалился на спину и уставился невидящим взглядом в серое небо, шевеля губами, будто пытался произнести молитву, но позабыл слова. Одним словом, с нищим разделался какой-то на удивление меткий стрелок — всадил пулю прямо в сердце.
Женские вопли, раскатистая трель свистка. Не соображая, что делаю, я ухватил старика за запястье и начал нащупывать пульс. Никакого толку.
Испытывая легкое головокружение от запаха и вида уже подсыхающей крови, я выпрямился, кое-как добрел до скамейки и осел на нее, сгорбившись и чуть склонясь вперед, словно в поисках счастливого листка клевера. Когда же в голове прояснилось, я выпрямился и обнаружил прямо перед собой дюжего констебля, которому явно не терпелось задать мне несколько положенных вопросов. Я, конечно, неважный актер, но довольно проницательного капитана Боукера смог водить за нос целых двадцать минут, и потому убедить простака-констебля, что мне ничего неизвестно об убитом, было проще простого. Впрочем, это полностью соответствовало действительности.
Умолчал я об одном лишь обстоятельстве: в последнее время мне стало ужасно везти на мертвецов. Чего стоила недавняя трагедия в Холборне, и вот уже к моим ногам падает человек с простреленным сердцем. Многие проходят по жизни, избегая встречи с подобного рода потрясениями; я же их будто
Еще до полудня я вернулся в «Корону и яблоко», умылся и привел себя в порядок. Когда ко мне присоединились Сент-Ив и Хасбро, я расправлялся уже со второй пинтой пива — последнее происшествие вышибло из меня всю бодрость и веселье, и я, как ни старался, никак не мог составить разрозненные куски событий этого утра так, чтобы в них проглянул хоть какой-то смысл.
— Неважно выглядишь, — с обычной прямотой заметил Сент-Ив. Они с Хасбро заказали по пинте темного, хотя в последнее время ученый стал придерживаться нового режима и употреблял в течение дня только сидр. Видимо, моему примеру они последовали исключительно из желания поддержать меня в убеждении, что добрый глоток пива перед обедом — дело совершенно естественное. Сент-Ив подмигнул Хасбро:
— Всему виной чистый морской воздух. Легкие еще не приспособились к такой перемене и явно скучают по лондонским туманам… Отправь весточку Дороти, пусть немедля едет сюда.
Верный слуга сделал вид, что послушно встает, но уселся обратно, едва завидев невдалеке две свеженацеженные кружки.
Они, конечно, шутили, — после визита к тетушке Хасбро оба пребывали в отличном настроении, и я искренне радовался — но не за себя, а за Сент-Ива. Тем не менее, я не мог молчать, и дальше утаивая печальную весть:
— Недавно на улице застрелили человека.
Сент-Ив поморщился.
— Да, молва уже разлетелась по всей бухте. Какой-то мальчишка орал об этом под окном у тетушки. В городках вроде Стерн-Бей выстрелы нечасто услышишь.
— Все случилось у меня на глазах.
Сент-Ив оторвался от кружки и вскинул брови.
— Он был буквально в шаге от меня. С виду зауряднейший бродяга. Видно, хотел выклянчить у меня шиллинг, и тут — бах! — что-то громко хлопнуло, и он завалился на спину, мертвее мертвого. Убит пулей в сердце.
— В шаге от тебя, говоришь? Это преувеличение, полагаю? Хочешь сказать, он был неподалеку?
— Не дальше, чем вы сейчас, — покачал я головой, следуя ходу его мысли.
Сент-Ив молчал, обдумывая ситуацию, что и мне дало время уяснить то очевидное, что осталось неясным после насыщенного странностями утра. Пуля, разумеется, не предназначалась нищему. Кто, в здравом уме, станет убивать обычного бродягу? Какая в том выгода? Впрочем, безумцы попадаются мне то и дело, и велика вероятность, что где-то рядом бродит очередной псих. Итак, вспомним: нищий поворачивается, делает ко мне шаг… Если смотреть сзади, со стороны гостиницы, я почти заслонял его собою… Получается, что пуля, уложившая беднягу, пролетела в дюйме от меня самого!
Так кто же стрелял мне в спину из «Пинты пенного», — скорее всего, из окна третьего этажа? Или с крыши льдохранилища — она тоже вполне подходит для этой цели. Мне сразу вспомнились пропавший слон и капитан с его манерами уроженца Дикого Запада. Да что, черт возьми, происходит?..
Я заказал третью кружку и пообещал себе выпить ее не торопясь, а потом подняться наверх и немного вздремнуть. Хватит с меня на сегодня, могу оставить все прочее на Хасбро и Сент-Ива.
— У пирса я встретил Парсонса, — добавил я. — А еще имел беседу с капитаном Боукером… И та женщина с письмами, она тоже прячется где-то поблизости. Думаю, снимает номер в «Пинте пенного» — гостинице у пирса.
И пошло-поехало. В общем, я изложил им всю историю в том порядке, как она разворачивалась: игрушка на столе, ряженый рыболовом Парсонс, капитан-балагур, — а мои компаньоны молча сидели и слушали, считая, вероятно, что я весьма недурно провел утро, пока они сами попивали чаек и краем уха ловили разносившиеся за окном крики.
— Он заподозрил в тебе ищейку, — определил Сент-Ив, имея в виду капитана Боукера. — Следователя по страховым делам. Потому и не позволил осмотреться. Но что же он там скрывает, в этом хранилище? Может, судовой журнал? Вряд ли. Но зачем тогда ему стрелять в тебя? Подобный поступок не поможет человеку доказать свою невиновность. Да еще и Парсонс…
Сент-Ив надолго задумался, затем стукнул кулаком по столу, быстро поднялся и махнул рукой Хасбро; тот тоже встал, и они вышли из бара, оставив свои кружки на две трети полными. Моя же вновь опустела, и я собирался было перелить содержимое их кружек в свою, чтобы обеспечить себе более глубокий сон и предупредить напрасное расточительство, но рядом возникла сияющая улыбкой хозяйка. Мгновенно все три кружки исчезли со стола, а настенные часы начали отбивать полдень. И мне ничего не осталось, кроме как подняться по лестнице и завалиться спать, вознаградив себя за ранний подъем сном, который тянулся почти до вечера.
Я поднялся с кровати и надевал туфли, когда в дверь постучали. Должно быть, Сент-Ив, — подумал я и пошел открывать. Хотя с таким же успехом за дверью мог оказаться и человек с ружьем — это пришло мне в голову, когда в дверном проёме показалась чья-то фигура. У меня сразу возникло желание поскорее захлопнуть дверь, и я с горечью выругал себя за глупость: подобная выходка перед лицом неизвестного посетителя выставила бы меня не в лучшем свете, — если, конечно, там не стоял
Но нет. Передо мною предстал человек, которого я видел впервые: высокий, костлявый и сутулый, с мертвенно-бледным лицом. Он был в шляпе, которая не скрывала обширную плешь и небрежно остриженные пучки волос над ушами. Право слово, из него вышло бы отменное пугало. Вокруг губ посетителя залегли глубокие морщины — по-видимому, из-за привычки постоянно их поджимать. Собственно, он делал это и теперь, глядя на меня поверх крючковатого носа так, будто не одобрял выражения моего лица.
Послеполуденный сон всегда приводит меня в плохое настроение, а при виде такого визитера оно ничуть не улучшилось.
— Очевидно, вы ошиблись номером, — сказал я и начал прикрывать дверь, но он не позволил, просунув в проем ногу.
— Я страховой агент, — сказал человек в шляпе, бросая косой взгляд в коридор. — Из агентства Ллойда. К вам у меня пара вопросов…
— Ну разумеется, — ответил я.
Вот оно что. Выходит, капитан Боукер и
Осмотревшись, агент приступил к допросу — с пристрастием, как это у них называется.
— Вас видели сегодня с капитаном Боукером.
Я кивнул.
— О чем вы с ним говорили?
— Мы обсуждали хранение льда, — сказал я. — Меня зовут Адам Бенбоу, из Харрогейта. Я занимаюсь поставками рыбы, а сюда приехал отдохнуть.
Он кивнул. Тоже мне, агент. Да одурачить его не сложнее, чем капитана! Беспокоило меня лишь неверно названное имя. Так и есть, еще с утра я был Эбнером, но как исправить ошибку? Сослаться на второе имя? Впрочем, откуда ему знать, как именно я назвался капитану? И какая ему, собственно, разница?
— Мы расследуем случай с затонувшим судном. Вы говорили с ним об этом?
— С каким судном?
— «Славная добыча», оно затонуло после выхода из Дувра несколько дней тому назад. Что вам об этом известно?
— А! Я и не сообразил. Знаю только то, о чем писалось в газетах. Как и всем прочим.
— Вы знакомы с человеком по имени Лэнгдон Сент-Ив? — неожиданно спросил агент. И, произнеся это, резко повернулся ко мне, будто рассчитывал застать врасплох.
Его уловка отчасти удалась. Я застыл на секунду, бессмысленно моргая, а когда выдавил: «Лэнгдон… как вы сказали?» — притворство было бессмысленным. Агент Ллойда уже раскусил меня.
И повел себя так, будто я во всем сознался.
— Мы полагаем, что мистер Сент-Ив ведет свое расследование катастрофы, и желаем знать, с какой целью.
— Право, не могу вам помочь. Как, говорите, его зовут? Сент… а дальше?
Все попытки юлить будут тщетны, и я это понимал. Сам же и поставил себя в дурацкое положение. Но отвечать на расспросы этого чучела в шляпе я не собирался. У агентства Ллойда есть вопросы к Сент-Иву? Вот ему их и задавайте. С другой стороны, продолжать утверждать, будто я не знаю Сент-Ива, тоже казалось неразумным. Агент явно видел меня насквозь — несмотря на все фальшивые имена и частную лавочку в Харрогейте.
— Что вы увидели в хранилище?
—
— Что-то прячет, думаете?
— Бьюсь об заклад.
Агент кивнул и, неожиданно повеселев, заулыбался:
— Наверное, так и есть, — сказал он. — Он прячет нечто ужасное, как мне кажется. Вы пустились в путь по опасным водам, меж скал и отмелей. Этот капитан Боукер — тот еще пройдоха, и мой вам совет: держитесь от него подальше. Предоставьте его нам. Уже за одну пальбу сегодня утром быть ему в Ньюгейте, там по нему давно веревка плачет.
Я, должно быть, вытаращился на него, потому что агент довольно усмехнулся, а потом кивнул, так поджав губы, что его рот почти совсем исчез.
— Вам очень повезло сегодня утром, — сказал он. — Но теперь вы в безопасности. Мы следим за ним из-за каждого угла, так что вам больше нет нужды прятаться в этой комнате.
— Собственно, я и не прячусь. Я…
— Ну разумеется, — фыркнул он, направляясь к двери. — И встретили меня донельзя радушно. Но не вините себя. И, кстати, загляните ко мне по случаю. Бинкер-стрит.
С этими словами он переступил порог и бодро зашагал по коридору; я же затворил дверь и, присев на краешек кровати, задумался. Я окончательно перестал что-либо понимать, но мысль о том, что за капитаном ведется слежка, немного меня утешила. Кто же еще мог в меня стрелять? Авантюрист-янки, с его ковбойским воспитанием и всем прочим! Слабоумному парню из кэба такое вряд ли по плечу. Теперь мне это стало ясно.
В дверь снова постучали; не иначе, агент забыл о чем-то спросить. Но нет, это оказалась хозяйка гостиницы с корзиной фруктов. «Какой приятный сюрприз!» — подумал я, принимая у нее подношение.
— Надо же, виноград, — восхитился я.
Хозяйка кивнула и добавила:
— Там записка.
Я сразу вспомнил о Дороти и лишний раз порадовался, что забронировал номер в «Пинте пенного». В разлуке сердца становятся нежней, да и бьются чаще, а ведь я уехал не далее, как сегодня утром! Из корзины, высокой, довольно тяжелой, обильно выстланной волокнами кокосового ореха, виднелся уголок конверта, воткнутого между гроздьями крупного темного винограда и парой вялых с виду яблок.
Но ни фрукты, ни изоляция не заглушили полностью тиканье адской машины, спрятанной где-то внутри.
У меня перехватило дыхание; да что там, я чуть не выронил корзину и не выскочил за дверь. Поддайся я на этот порыв, и бомба разнесла бы в клочки всю гостиницу со мною в придачу. Такой поворот меня не устраивал. С корзиной в руках я подскочил к окну и, высунувшись на улицу, заметил внизу с полдюжины прохожих, включая Сент-Ива и Хасбро, которые как раз в этот момент поднимались на крыльцо. Не мог же я швырнуть корзину с ее дьявольской начинкой прямо на головы всем этим людям!
Поэтому я кинулся к двери, распахнул ее и выбежал в коридор. Сердце билось часто и гулко, как паровой молот, и я, даже не удосужившись постучать, распахнул дверь ближайшей ко мне комнаты за углом и вломился туда, ошеломив своим вторжением постояльца: седобородого старца, сидевшего с книгой в руках — какое счастье! — у открытого окна.
Парсонс, а это оказался именно он, так и подскочил, пораженный моим внезапным появлением.
— Это бомба! — выкрикнул я. — Поберегись! — и для верности отпихнул старика локтем. Академик отпрыгнул к кровати, я же с ходу швырнул корзину прямо в открытое окно. Описав длинную низкую дугу, она упала в залив. Даже если бы там качались рыбацкие лодки, думаю, я бы все равно ее бросил: акт не героизма, а скорее отчаяния, продиктованный желанием избавиться от угрожающе тикавшей ноши.
И тут она взорвалась, не долетев до воды какого-то жалкого фута. Бах! Гладь бухты вскипела горячим гейзером, обломки корзины и куски фруктов с громким плеском посыпались в набегавшие волны. Ошеломленный Парсонс с хмурым видом стоял за моею спиной, созерцая происходящее. Пытаясь успокоиться, я сделал два глубоких вдоха, но это не помогло; рука — та, что держала корзину, — продолжала предательски дрожать, ноги подкашивались. Шлепнувшись в оставленное Парсонсом кресло, я с трудом выдавил:
— Прошу прощения. У меня не было ни малейшего намерения беспокоить вас по пустякам.
Парсонс только отмахнулся: мол, в извинениях нет надобности. И так ясно, что ничего другого, кроме как зашвырнуть адскую машинку подальше в море, я сделать не мог. Такую штуку не спрячешь под пальто и не запихнешь в сундук. Несколько секунд академик смотрел в окно, а затем бесцветным голосом осведомился:
— Отдыхаете, значит?
Парсонс напомнил мне мои же слова, брошенные этим утром, тем самым показывая, что он, как и все прочие, видит меня насквозь. Я прочистил горло (а заодно и мысли), собираясь хоть что-то сказать, но в этот момент (спасительный для меня момент!) в комнату, тяжело дыша (бегом поднимались по лестнице, услышав грохот взрыва), ворвались Сент-Ив и Хасбро.
Парсонс вскинул брови, Сент-Ив на секунду-другую лишился дара речи. Профессор уже знал, разумеется, что секретарь Академии обретается где-то поблизости, ведь я упомянул об утренней встрече, но обнаружить его здесь, в «Короне и яблоке»? Как Парсонс связан с прогремевшим взрывом? Что я забыл в его номере?
Теперь, когда все мы столкнулись нос к носу, академик уже не мог отделаться вежливым «Добрый день, джентльмены» и указать нам на дверь. Настало время
— И он знал твое имя? — вскинулся Сент-Ив.
— Именно так. Полагаю, что знал… — запнувшись, я посмотрел на Парсонса, который внимательно слушал наш разговор.
Сент-Ив продолжил за меня:
— Он понял, кто ты на самом деле, и убедился, что у тебя есть подозрения насчет льдохранилища. Потом ушел, а тебе принесли корзину.
Я кивнул и пустился было в подробный пересказ событий, но Сент-Ив, не слушая, повернулся к Парсонсу:
— Видите — игрушки кончились. Скажу напрямик, не ходя вокруг да около: нам известно, что машина лорда Келвина была украдена. Даже ребенку по силам собрать эту простенькую головоломку: и погром на набережной, и летающие утюги, и все прочее. Что это, как не действие невероятно мощного электромагнита? Так что нет более нужды скромничать и делать вид, что вы здесь ни при чем. У меня есть серьезные основания подозревать, кто за всем этим стоит. Предлагаю открыть карты. Я расскажу, что известно мне, а вы расскажете, что известно вам, и, возможно, вместе нам удастся разглядеть хоть что-то на дне этого темного колодца.
Парсонс воздел руки, демонстрируя бессилие:
— Я приехал сюда порыбачить, — заявил он. — Это вы швыряете бомбы в окна. Словно магнитом притягиваете их к себе — бомбы, пули и все прочее.
Смерив Парсонса взглядом, исполненным усталости и укоризны, Сент-Ив обратился ко мне:
— Как выглядел этот агент, Джек?
— Высок и худ, нос крючком. Под шляпой лысина, а волосы торчат над ушами щеткой трубочиста.
Парсонса словно током ожгло. Он открыл рот, захлопнул его, снова открыл и, старательно изображая, что ответ ему не особенно важен, переспросил:
— А еще он сильно сутулится, не так ли?
Я кивнул.
— И губы тонкие, как у змеи?
— Так и есть.
Парсонс весь обмяк, что было знаком смирения. Мы трое молча ждали, пока он не решится заговорить.
— Никакой это не страховой агент, — прошептал наконец старик.
Это уже и я понял. Сент-Ив — тот сразу обо всем догадался, у него разум острее ножа. И то правда, страховые агенты не рассылают людям бомбы в корзинах с фруктами. Парсонс мог бы прямо сейчас покончить с этой утомительной игрой, просто назвав имя моего посетителя, но академик не торопился; по-видимому, взвешивал в уме, как много может открыть.
Вообще-то, Парсонс — хороший человек. Говорю это справедливости ради. Они с Сент-Ивом не очень-то похожи, но оба в конечном счете стремятся к одной цели, хоть и подходят к ней с разных сторон. Парсонс не желал мириться с мыслью о том, что в кого-то могли стрелять, пусть даже в такого докучливого типа, как я. И в конце концов обронил:
— Его фамилия Хиггинс.
— Леопольд Хиггинс! — вскричал Сент-Ив. — Тот ихтиолог? Ну, конечно!
Сдается мне, Сент-Ив владеет невероятным количеством информации — примерно половиной от всей доступной человеку — а это, скажу я вам, немало.
Устало вздохнув, Парсонс заговорил:
— Он из Оксфорда. Исключен из состава Академии. Когда наука сводит их с ума, они становятся крайне опасным видом. Я имею в виду академиков. К тому же Хиггинс еще и химик. Вернулся с Востока с безумной идеей о карпах — якобы их можно заморозить, а потом оживить, пусть даже месяцы или годы спустя. Но для этого требуется глубокая заморозка. Как я понимаю, некая разновидность железистых выделений карпа обезвоживает клетки, не дает им лопаться после погружения в холод. Кто он на самом деле — специалист в области физики низких температур или сумасшедший, это уж вам решать. Ясно одно: он не в своем уме. Думаю, виной тому опиум. Он не раз заявлял, что мечтает опробовать на себе эту отраву. Во всяком случае, теория о железистых выделениях у карпа принадлежит ему от начала до конца. А как он на нее набрел — в опиумном ли дурмане или еще как, это уж его дело.
Парсонс помолчал, сокрушенно качая головой, и затем продолжил:
— Короче говоря, в основе теории лежит идея, что именно эти секреции и являются ключом к удивительному долголетию карпов. Однажды он исчез — уехал в Китай и пробыл там целый год. Я думал, он до сих пор там. А увидел я его два дня назад в Лондоне, в клубе. Его буквально распирало от еле сдерживаемой энергии, и он не переставая расспрашивал о каких-то старых знакомых, людях, о которых я даже не слышал ни разу, и говорил, что стоит на пороге какого-то монументального открытия. А затем раз — и исчез: вышел за дверь — и больше я его не видел.
— До сегодняшнего дня, — добавил Сент-Ив.
— По всей видимости.
Сент-Ив повернулся к нам с Хасбро:
— Оправдались наши худшие опасения…
После чего отвесил Парсонсу поклон, горячо поблагодарил его и в нашем сопровождении стремительно вышел в коридор, далее на улицу — и прямиком на вокзальную станцию.
Ночь мы провели на пароме, который шел в Остенде. Я не мог уснуть, все думал о «Славном улове», канувшем на дно чуть южнее тех самых вод, которые мы бороздили, и был готов по первому же свистку прыгнуть в спасательную шлюпку и грести. Утро застало нас в вагоне поезда, доставившего нас в Амстердам; оттуда мы двинулись в Германию, Данию и дальше — через пролив Скагеррак, в Норвегию. Путешествие вышло утомительным, двигались мы стремительно, спали урывками, но радовало одно: никто больше не пытался меня убить, — во всяком случае, это нелегко осуществить в мчащемся поезде.
А вот Сент-Ив выглядел подавленным. Год назад он, проделав такое же путешествие, оставил Нарбондо в водах безумно холодного карстового озера близ горы Йарстаад, торчащей из вод Норвежского моря. И что, спрашивается, он ищет теперь, если не доказательства тому, что доктор ожил и строит новые козни нам на беду? Такое предположение противоречило здравому смыслу, но лишь пока Парсонс не упомянул физику низких температур. С тех пор две мысли точили Сент-Ива, заставляя худеть буквально на глазах. Первая — об очередном просчете. Ему удалось расстроить планы Нарбондо и увести землю с курса смертоносной кометы; в его воображении это было величайшим триумфом из всех, им одержанных. Теперь же триумф обернулся провалом, белое обратилось черным. Месяцами он жил, изводя себя сомнениями и угрызениями совести. Какова была подлинная роль Сент-Ива — стал он палачом коварного доктора или пытался сохранить ему жизнь? И того не легче: Сент-Ив
А венцом всему было обескураживающее осознание того, что нам крайне сложно подтвердить или опровергнуть свои догадки. У Сент-Ива нет знакомых на бескрайних просторах Норвегии. И не к кому обратиться с просьбой выяснить: не доставал ли кто из озера замерзшее тело горбуна, не оживлял ли его? Предстояло разузнать все это своими силами. Но, думаю, Сент-Ив постоянно задавался вопросом, не лучше ли было доверить это дело Хасбро или мне, а самому остаться в Стерн-Бей.
Мы продолжали свой путь на север, когда в Тронхейме нас догнала весть, что рядом с тем местом, где исчезло первое судно, потоплены еще два. Оба корабля стремительно ушли на дно, поскольку их корпуса были обиты листовым железом. Команда одного из судов спаслась, другого — почти нет. Десять погибших. Телеграмму с этим известием послал в Норвегию мистер Годелл; еще он упомянул, что теперь требует от премьер-министра принять хоть какие-то меры. Сент-Ив ужасно расстроился и стал себя корить за то, что не предотвратил бедствие.
А что, собственно, он стал бы делать? Я так и спросил: «Что бы вы предприняли?» Бессмысленно думать, что Сент-Иву было по силам сохранить суда на плаву. Отчасти его гнев оказался направлен на министров правительства: их предупреждали о грозящей опасности еще прежде, чем за них взялся мистер Годелл. Кто-то — вероятно, Хиггинс — послал им пространное письмо, требуя выкупа. В ответ государственные мужи лишь посмеялись, сочтя требование шуткой, хотя, нацарапанное тою же рукой, что и запись в судовом журнале капитана Боукера, оно предвещало гибель новых кораблей. Членам Королевской Академии следовало убедить министров отнестись к этому предупреждению серьезно, но те воздержались от каких-либо действий, осознав, что и у них самих рыльце в пушку. В итоге и те, и другие выставили себя глупцами.
Теперь судоходство в акватории от устья Темзы до Фолкстона было приостановлено, и британская корона заодно с частными предприятиями несла огромные убытки. По сообщению мистера Годелла, половина лондонской торговли забуксовала, и город оказался почти что в осаде — с той лишь разницей, что оставалось неясным, кто враг и где этот враг обретается… Сент-Ив хранил угрюмое молчание, доведенный до отчаяния и нашим медленным продвижением на север, и бесконечными скалами, фьордами и хвойными лесами по сторонам.
«Что еще оставалось Сент-Иву, кроме как набраться терпения?» — спросил я себя. Повернуть обратно, вот что! Он так и поступил. Мы находились к северу от Тронхейма, в нескольких часах пути до цели, когда Сент-Ив объявил, что возвращается и берет с собою Хасбро. Я двинусь дальше один и выясню все, что только смогу. А они отправятся в Дувр, где Сент-Ив соберет научную конференцию. «Какой же я болван, — корил себя Сент-Ив, — какой идиот, ничтожество, простофиля!» Он, и только он повинен в гибели тех десятерых моряков. Предотвратить гибель людей и судов было бы не так сложно, не окажись он такой бестолочью. Ну, что тут сказать! Такова уж свойственная профессору манера: обвинять себя во всех злодеяниях мира. Сент-Иву в голову не приходило, что совершенно невозможно все знать и всех спасать.
Когда они выносили свой багаж на платформу, Хасбро обернулся ко мне, одним долгим взглядом выразив возложенные на меня надежды. Сент-Ив же выглядел опустошенным и подавленным, и только в глубине его глаз что-то мерцало: казалось, он всецело сосредоточился на некой точке где-то на линии горизонта — на злобном лице Игнасио Нарбондо — и поклялся не сводить глаз с этого лица, пока Нарбондо не погрузится в небытие.
Я вышел их проводить на перрон, и, улучив минутку, Хасбро отвел меня в сторонку и произнес прочувствованную речь, сводившуюся к тому, что он позаботится о профессоре и в конце концов мы одержим победу. Моя задача — не волноваться и выяснить всю правду о судьбе Нарбондо. Сент-Ив отчаянно нуждается в проверенных фактах; его мозг надежен, как часовой механизм, но из-за недостатка информации прямо на наших глазах замедляет ход и тикает все тише…
Сент-Ив предложил вновь воспользоваться дирижаблем. Мне, как это уже вам известно, предстояло добраться до горы Йарстаад на поезде, произвести там необходимые изыскания, а затем ждать прибытия воздушного судна, которое вылетит из Дувра сразу по прибытии туда Сент-Ива. Водный транспорт почти не действовал: паромы из Фландрии и Нормандии не ходили вовсе, а те, что прибывали в Дувр с севера, подолгу простаивали в доках. Поэтому Сент-Ив и планировал воспользоваться другой стихией, надеясь, что дирижабль вернет меня в Англию как раз вовремя, чтобы я оказался полезен.
«С самого начала стоило воспользоваться дирижаблем», — сетовал Сент-Ив на овевавшем платформу арктическом ветру. Нужно было поступить так, сделать этак… Я впервые видел профессора в таком смятении, поэтому лишь кивал и невнятно бурчал в ответ. Спорить с Сент-Ивом среди скалистого ландшафта, способного одним своим видом обратить в ледышку всякую надежду, не было ни малейшего толку. Мне предстояло продолжить путь со всей отвагой и решимостью, какие я только смогу изобразить.
На какой-то короткий миг, стоя на холодной платформе, я пожелал вдруг, чтобы Сент-Ив никогда не нашел Нарбондо, ибо, как ни ужасно это звучит, поиски горбатого злодея наполняли смыслом жизнь моего великого друга.
За плечами у Нарбондо — длинное и довольно запутанное преступное прошлое: занятия вивисекцией, изготовление фальшивок, убийства… И еще десятка с полтора случаев, когда он чудом избегал смерти, включая и побег из Ньюгейтской тюрьмы накануне назначенной казни. Нет ничего подлого, низкого или отвратительного, к чему он не приложил бы свою руку. Нарбондо занимался алхимией и изучал физиологию земноводных; разбирая давно забытые записи Парацельса, изобрел способ возвращения мертвых к жизни. Его дед, Нарбондо-старший, некогда добившийся успеха в подобных опытах, описал процедуру в своих дневниках, давно считавшихся утраченными. Именно на эти «бумаги», к слову сказать, и ссылалась та женщина в лавке мистера Годелла.
Скрытая в дневниках тайна — более глубокая, чем кажется на первый взгляд, уходящая своими корнями чуть ли не в предысторию человечества и связанная незримыми нитями с самыми дальними уголками мира, — нам была явно не по зубам. Мы довольствовались лишь ее отголосками, к которым относилась и вся эта история с академиком Хиггинсом и капитаном Боукером, ожившим Нарбондо и затонувшими в Дуврском проливе судами. Когда столько всего наверчено, даже самый блестящий ум может дать сбой!
И вот они отправились на юг, а я двинулся на север и лишь много дней спустя, снова встретив друзей в городишке Стерн-Бей, узнал все подробности их приключений. Дело в том, что, хотя дирижабль за мной прибыл вовремя и мое спасение из норвежского «плена» прошло без сучка и задоринки, в Дувр я прибыл слишком поздно и не смог составить компанию своим друзьям в их опасных научных поисках. Впрочем, я несколько забегаю вперед. Сейчас важнее рассказать о том, что мне удалось выяснить в Йармолде, небольшой деревеньке у подножия горы.
Нарбондо все-таки
Тело Нарбондо, вопреки ожиданиям местных жителей, Хиггинс поместил не в гостинице, а в конюшнях, объясняя свой выбор тем, что процесс оттаивания и возвращения к жизни требует особого температурного режима и занимает немало времени. В итоге первые две ночи Нарбондо спал у конюха на столе, прикрытый лишь тонким одеялом. Хиггинс кормил Нарбондо одним рыбьим жиром, торжественно именуя его «эликсиром». Сам Хиггинс утверждал, что это рыбий жир. Однажды, когда Нарбондо начал стонать и дергать конечностями, Хиггинс сказал, что тот «приходит в себя слишком быстро», и тут же вытащил несчастного на мороз, чтобы тот опять закоченел.
Конюх, который поведал мне обо всем этом, оказался человеком сообразительным: он отметил, что это был никакой не рыбий жир — уж рыбий-то жир он ни с чем не спутает. А поили замерзшего чем-то другим: пресловутый «эликсир» вонял гнилью и какой-то гадостью. «У меня глаз наметан», — сказал конюх, объясняя, почему счел Хиггинса и Боукера мошенниками. Он подсматривал за ними сквозь замочную скважину, когда те думали, что он спит. Нарбондо полностью очнулся только на четвертую ночь, и то лишь на несколько секунд. Хиггинс собрал загадочный аппарат — шланги, насосы, резервуары с желтой жидкостью — и всю ночь опрыскивал доктора туманными парами, пока капитан Боукер храпел на соломе. За час до рассвета Нарбондо вдруг открыл глаза, обвел взглядом освещенную лампой конюшню, удивился немного, но потом скривил губы в подобии усмешки и произнес одно только слово: «Хорошо». После чего вновь лишился чувств.
Итак, я узнал все, ради чего сюда прибыл, причем потратил на это менее получаса, и потом целыми днями бродил по деревне и, заталкивая в себя безвкусную пищу, праздно гадал, чем заняты мои товарищи и когда прилетит дирижабль. Повернув обратно, Сент-Ив оказался прав: для беседы с конюхом присутствия всех троих не потребовалось. Меня, сказать по правде, беспокоила лишь одна незначительная деталь: по словам конюха, у человека, выловленного из карстового озера, были молочно-белые волосы и бледная кожа, как у мертвеца, выкопанного из-под снега или выбеленного морозом, тогда как сорвавшийся в озеро Нарбондо был черноволос, с первыми признаками седины.
В высшей степени поэтичный оборот «выбеленный морозом» принадлежит моему собеседнику, конюху, который десять лет прожил в Йорке и, по моему разумению, вполне мог бы стать писателем, если б того пожелал. Здесь же он чистил лошадей и выносил навоз из конюшен. Этот факт подтолкнул меня к раздумьям о природе справедливости, которым я не уделил, однако, должного усердия, вспомнив вдруг о письме за подписью некоего Г. Фроста, профессора Эдинбургского университета, — мы читали его в табачной лавке мистера Годелла.
Тем временем Сент-Ив и Хасбро без происшествий вернулись в Дувр, — ни тебе бомб, ни стрельбы, ни анонимных угроз кораблям. Кажется, наше внезапное исчезновение немало озадачило наших недругов. Видно, они решили, что спугнули нас своей бомбой под слоем фруктов, — хотя Нарбондо (он же Фрост), хорошо зная Сент-Ива, ни за что не совершил бы подобной ошибки. Так или иначе, в Дувре Сент-Ив нанял дирижабль, которому было поручено отправиться за мною в Норвегию, а для себя и Хасбро раздобыл воздушный шар. Меня дожидаться они не стали — время поджимало, — поэтому историю их приключений я изложу так, как ее от них же и услышал.
Сент-Ив первым делом засел за конструирование висмутового зонда, каковой служит (поясню для читателя, незнакомого с таинствами магнетизма) для определения интенсивности магнитных полей. Прибор этот представляет собой закрученную улиткой спираль из висмута, подсоединенную к датчику, который считывает изменения в ее сопротивлении. В сущности, детская игрушка — несложная и надежная. Простота конструкции прибора вызывала раздражение Сент-Ива, поскольку напоминала ему: вооружись он этой безделицей неделю тому назад, и десять человек не ушли бы на дно вместе со своим кораблем.
Профессор прикрепил спираль магнитометра к шесту, который они намеревались просунуть сквозь щель в днище корзины аэростата и опустить к волнам, чтобы спираль едва не касалась их. Эта задача делала все предприятие чертовски опасным: управляя воздушным шаром над самой поверхностью моря, они могли погибнуть, сделав хоть одно неверное движение.
Почему нельзя было воспользоваться веревкой подлиннее и стравливать ее при необходимости на манер рыболовной снасти, оставаясь в безопасности на высоте? Точно такой же вопрос задал бы и я. Все дело в том, как мне потом объяснили, что этого не допускает сама природа электричества и магнетизма: проволока, подсоединенная к датчику, должна быть как можно короче, что обеспечивает точность замеров, — ту степень точности, которая была необходима Сент-Иву, который едва не заплатил за нее собственной жизнью.
Он рассчитывал обнаружить то место на дне Дуврского пролива, где покоилась машина лорда Келвина — невероятно мощный электромагнит, похищенный со склада механических мастерских в Холборне. Он полагал, что та лежит или на затопленной платформе, или на песчаной отмели. Машина могла крепиться к дну якорем или же медленно дрейфовать по прихоти глубинных течений. Далее, Сент-Ив рассчитывал заметить в этом месте какой-то поплавок или буй — ориентир, который, возможно, позволяет включать и выключать машину с поверхности.
Итак, не прошло и суток, а Сент-Ив и Хасбро уже пустились в полет. Запрет на судоходство едва ли продержался бы еще неделю — экономика не вынесла бы подобного застоя. Правительство или заплатит выкуп, или будет вынуждено и дальше мириться с потерей кораблей. Академия наук, по-прежнему отрицая всякую свою причастность, не смыкала глаз в попытках найти собственное решение.
Сент-Ив и Хасбро прочесали поверхность моря от Рамсгита до мыса Дандженесс. Хасбро — завзятый воздухоплаватель, удостоенный голубой ленты победителя на Трансъевропейских состязаниях воздушных шаров 1883 года, — умело управлял подъемной силой, удерживая корзину над пенными барашками волн и стараясь не утопить ценный прибор. Порывистый ветер, набиравший силу над просторами Северного моря, тащил шар на юг, к побережью Франции, поэтому Хасбро требовалось все его мастерство, чтобы не сбиться с курса. Сент-Ив кроме прочего смастерил что-то вроде морского якоря, который они погрузили в корзину вместо балласта и в нужный момент сбрасывали в воду, цепляясь за дно, чтобы их не отнесло ветром к берегам Нормандии, прежде чем они управятся с делом.
День клонился к закату, и людям, которые провели его в корзине воздушного шара, казалось, что все их усилия напрасны — слишком уж необъятен был пролив. Они уже подумывали о том, чтобы бросить свою затею, когда вдруг увидели шлюп с флагом Королевской Академии наук на мачте. По палубе расхаживал Парсонс, и Сент-Ив приветственно махнул ему рукой. Почтенный секретарь, присмотревшись, узнал профессора, ответил небрежным кивком и торопливо покинул палубу. Удалось академикам определить место, где лежит затонувший агрегат или нет, оставалось загадкой, хотя, в принципе, это можно было проверить с помощью прибора. «Как же поступит Сент-Ив?» — спросите вы.
Пролетев над носом шлюпа и миновав его, Сент-Ив в последний раз опустил спираль. Прибор зафиксировал отклонение: стрелка запрыгала туда-сюда, пока они летели на юго-запад, прочь от суденышка академиков.
В двухстах ярдах от шлюпа воздушный шар резко накренился, отбросив профессора и Хасбро на стену корзины, где те, беспомощно переплетясь руками-ногами, забарахтались в попытках подняться. Корзина наклонилась еще сильнее, едва не сбросив их в море. Хасбро отчаянно вцепился в канат и задергал его, полагая, что якорь за что-то зацепился; Сент-Ив же схватился за свой шест с магнитометром, но тот словно обезумел (не шест, конечно, а прибор): стрелка как бешеная носилась по кругу, пока не завязалась узлом.
Сент-Ив выпустил из рук ставший бесполезным прибор — тот выполнил свою задачу, указав на затопленную машину лорда Келвина, и камнем полетел в воду. Едва сдерживаемый до предела натянутыми тросами воздушный шар безуспешно пытался взмыть в воздух, но его корзина, которую неведомая сила тянула в противоположном направлении, не переставая вращалась и билась днищем о воду, будто пытаясь вырваться из смертельных объятий корабля-призрака.
Люди на шлюпе, не исключая и Парсонса, высыпали на палубу и наблюдали за дикой агонией воздушного шара с двумя пассажирами, которые отчаянно за него цеплялись. Со стороны могло показаться, что шар рвут на части разгулявшиеся духи стихий. Так, по большому счету, и было: в роли духов выступали две мощные силы — нагретый воздух и магнетизм — днище корзины, утяжеленное для остойчивости железными ободами, угодило в жесткий электромагнитный захват машины лорда Келвина.
Под треск раздираемой парусины и свист лопнувших тросов корзина ухнула вниз и начала погружаться. Пассажиров захлестнула шальная волна, и миг спустя оба оказались в воде. Спасая свои жизни, Сент-Ив и Хасбро вступили в борьбу с морской стихией — энергичными гребками они устремились к видневшемуся вдалеке шлюпу; гвозди в подошвах их ботинок, выдираемые чудовищной силой, один за другим уносились в глубину. Сент-Ив пожертвовал машине свой складной нож, сохранив в целости карман брюк, а может и сами брюки.
Лишь отплыв на приличное расстояние от лопающихся тросов и мечущегося над водою шара, они смогли оглянуться.
Корзина минуту-другую плясала у поверхности воды, а затем медленно стала погружаться, но в итоге зависла на приличной глубине, так и не достигнув дна: затонуть ей не позволял легкий плавучий материал стенок. Воздушный шар распластался по поверхности моря — на нем будто отплясывал что-то удалое незримый великан; временами слышались пулеметные очереди — это нагретый газ раздирал швы оболочки и со свистом вырывался в атмосферу. Прошло совсем немного времени, и лишенная воздуха, набухшая в воде парусина последовала за корзиной. Теперь на поверхности моря виднелись только головы Сент-Ива и Хасбро, которые плыли к шлюпу, уже сомневаясь в успехе. Они, вероятно, утонули бы, если академики не отправили бы за ними лодку. Парсонс, который прекрасно это понимал, приветствовал их на борту, от души посмеиваясь в бороду.
— Вот это зрелище! — воскликнул ученый секретарь Академии, когда Сент-Ив, шатаясь от усталости, направился в указанную ему каюту. — Не припомню столь поучительного образчика применения научного метода на практике. Надеюсь, вы тщательно вели записи! Я видел на вашем лице, мой друг… да-да, даже на таком расстоянии… выражение подлинно научного озарения! Будь я художником, непременно сделал бы набросок на память…
Парсонс, не смолкая ни на миг, всю обратную дорогу до Дувра донимал бедного Сент-Ива своими насмешками. Но цель профессора была достигнута: теперь прыгающие в волнах красные буйки отмечали точное местонахождение пресловутой машины.
Волею судеб и я, и мои друзья находились в воздухе одновременно: они прочесывали пролив в поисках машины, а я направлялся в Стерн-Бей и, оглядывая из иллюминатора гондолы дирижабля серую поверхность моря, ощущал себя полновластным хозяином своей судьбы.
Пока я бездельничал в Норвегии, до меня дошло, наконец, для чего нашим недругам понадобилось льдохранилище. После моей встречи с капитаном Боукером прошло много дней, и за это время все могло измениться. Как бы я ни торопился, не исключено, что по прибытии выяснится: лед злодеям уже ни к чему, а их самих и след простыл. Но, с другой стороны, у меня оставался шанс что-нибудь еще выяснить и показать себя.
По прибытии в «Корону и яблоко» я убедился, что Сент-Ив и Хасбро еще не вернулись с воздушной прогулки. Парсонс тоже отсутствовал, и вынужденное одиночество подействовало на меня угнетающе. Уж лучше компания Парсонса, чем никакой. Я сидел на кровати, размышляя, не выпить ли пинту-другую пива, чтобы затем завалиться спать и тем самым уклониться от своих обязательств. Пусть выпивка и сон — неважное средство от одиночества, они все же… Тут мне вспомнилось, как, сидя на той же кровати, я услыхал роковой стук в дверь; никто не даст гарантии, что, пока я сплю, за моей спиной не будут твориться какие-то страшные дела. Дверь может тихо распахнуться, и в комнату бильярдным шаром вкатится адская машина с шипящим запалом…
Сон как рукой сняло. Чем же тогда заняться? Схожу-ка я проведаю капитана в этом его леднике. Притворяться Эбнером Бенбоу уже смысла нет, хотя почему бы мне не попробовать изменить свою внешность? Накладной нос и парик сделают меня неузнаваемым. Немного подумав, я отверг идею с перевоплощением, подозревая, что наши недруги чего-то подобного от меня и ждут. У меня на руках оставался лишь один, но весьма крупный козырь: мало кто знает о моем возвращении в Стерн-Бей.
Я как следует подготовился к встрече с капитаном, но предпочел не рисковать понапрасну: прошел через весь третий этаж к пожарной двери с обратной стороны гостиницы и спустился по скрипучим ступенькам в заросший дворик. Боковая калитка вывела меня прямо на берег моря. У ветхого причала, сколоченного из гнилых досок, качалось с полдюжины лодок; пирс уходил в залив ярдов на пятьдесят и в самом конце обрывался нагромождением свай, криво торчащих из воды. Кругом ни души.
Было время отлива, обнажившего покрытую галькой отмель, которая тянулась вдоль сложенного из камней волнолома. По ней-то я и зашагал, рассчитывая войти в городок на приличном расстоянии от гостиницы и спутать все планы соглядатаям: если увижу кого-то, кто глаз не сводит с крыльца «Короны и яблока», подойду поздороваться.
Одолев сотню-другую ярдов, я перебрался через волнолом и по узкому дощатому настилу протиснулся между двумя небольшими домиками с заросшими плющом стенами. Где-то неподалеку пал от случайной пули нищий старик, который так и не успел выклянчить у меня монетку. Далее я намеревался направиться к хранилищу льда, но приоткрытая дверь «Пинты пенного» заставила меня сменить приоритеты.
Дело в том, что мне так и не удалось выяснить, обитает ли мой игрушечный слон в одном из номеров «Пинты», потому, главным образом, что, увлекшись игрою в сыщика, я спасовал перед женщиной за стойкой. Она же, вне сомнений, быстро распознала во мне набитого дурака. По правде говоря, в подобных обстоятельствах я легко смущаюсь, а стоит мне смутиться, и я уже ни на что не годен. Но в этот раз все будет по-другому. Я свернул к гостинице, поднялся на веранду и вошел в холл. Женщина, как я и надеялся, сидела на своем месте и занималась разбором счетов. Кажется, она меня даже не узнала — скроила недовольную мину на мое сердечное: «И снова здравствуйте!»
Потом, сдвинув на кончик носа очки, женщина уставилась на меня и весьма нелюбезно поинтересовалась:
— Что вам угодно?
Выходит, несмотря на всю ту канитель, которую я устроил здесь несколько дней назад, она полностью меня забыла. Это заставило меня сменить тон. Какого черта я с ней любезничаю? Терпеть не могу надменной снисходительности в людях, особенно у клерков и официантов, — у тех, кто не имеет перед тобой решительно никаких заслуг, кроме того прискорбного факта, что не ты их обслуживаешь, а наоборот. Собственно говоря, кто эта женщина, если не служащая? И кто наделил ее правом говорить со мной свысока? Даже если она владелица заведения, это не дает ей повода так важничать.
— Послушайте, — сказал я, опершись о стойку. — Я разыскиваю одну особу и ее сына. Уверен, что они остановились у вас или, во всяком случае, жили здесь еще неделю назад. Внешне они удивительно, я бы даже сказал, пугающе схожи. Сын — а ему на вид лет под тридцать — постоянно носит с собой игрушку: каучукового слона, который умеет реветь.
—
— Да бог с ним, с этим ревом, — отрезал я, теряя терпение. — Забудьте вы о нем!
Хвала богам, я вовремя спохватился, припомнив, как галантно общался Сент-Ив с хозяйкой «Короны и яблока». «Будь с ней помягче», — дал я себе совет и скроил любезную улыбку.
— Не в слоне дело. Меня интересует не слон, а женщина с сыном. Видите ли, она кузина моей матери. Я получил письмо, и в нем говорится, что эта женщина и ее сын… Кем, бишь, он мне приходится? Четвероюродным братом?.. Что малютка Билли, как мы звали его когда-то, хотя это не его имя, не настоящее… Ну так вот, что они здесь на отдыхе, и я не успокоюсь, пока не выясню, как у них дела.
Женщина сверлила меня взглядом поверх очков, ожидая продолжения. Можно подумать, все то, что я наговорил, не имело ни малейшего смысла и не выражало моих намерений.
Моргнув, я затянул новую песню:
— Где же, спросил я себя, могла остановиться любимая кузина моей матушки в таком городке, как Стерн-Бей? Где же, как не в самой прелестной из здешних гостиниц? Вот оно! Поэтому-то я пришел сюда, стою перед вами и спрашиваю: действительно ли упомянутая дама поселилась здесь?
Уж это должно было пробиться к ее сознанию — и, несомненно, пробилось, ибо первая же фраза — «Как зовут эту леди?» — была произнесена строгим учительским тоном, от которого моя кровь и прежде-то стыла в жилах, а теперь и подавно: я понятия не имел, как ее зовут.
— У нее сразу несколько имен… — неуверенно начал я, ломая голову в попытке вывернуться. — Знаете, как у испанцев? Она могла записаться под фамилией Ларсон, с «о» во втором слоге…
Я ждал, барабаня пальцами по дубовой стойке, пока женщина перелистывала журнал регистрации. Почему из множества самых разных фамилий я выбрал «Ларсон»? Откуда мне знать! Верно, по тому же принципу, что и «Бенбоу»: просто она первой пришла мне на ум.
— Увы, — сказала женщина и подняла взгляд.
— Тогда, может… — выдавил я и протянул руку к журналу. — Позвольте-ка я сам взгляну.
Она помедлила, но не найдя веской причины прятать от меня свои записи, развернула ко мне журнал и придвинула его поближе. Моя невинная просьба ничем ее не насторожила, а кроме того, вероятно, женщина не захотела расстраивать посетителя, лишив его матушку возможности свидеться с обожаемой кузиной. Потом моя визави вернула очки на переносицу и фыркнула.
Удастся ли мне вытянуть счастливый жребий? Я ведь
Бегло пролистав список гостей, я собрался было поблагодарить хозяйку и уйти не солоно хлебавши, как в глаза мне бросилась знакомая фамилия: Пьюл. Леона Пьюл.
Тут я понял, кем был тот безумец в кэбе. Понял, кто его мать, и не только это, но и тысячу других вещей, которые не замедлили обратиться двумя тысячами новых тайн и загадок. Уиллис Пьюл — вот кто завладел моим слоном! Мне следовало узнать его, но ведь с той поры, когда он возжелал Дороти, мою жену, тогда еще невесту, и вознамерился подло увести ее, минули годы. Допустить, что в сердце этого ужасного человека разгорелась хоть искра любви, я никак не мог. Помнится, сообразив, что Дороти никогда не станет принадлежать ему, Пьюл рехнулся от ревности и едва не угробил кучу народа. В ту пору он был подручным доктора Нарбондо, но они повздорили, и последний раз Уиллиса Пьюла видели в коматозном состоянии (к тому времени он окончательно съехал с катушек) в повозке Нарбондо, увозившей его в неизвестном направлении, навстречу неопределенной судьбе.
Я запомнил номер, где остановились мать с сыном. Они еще не съехали и, вполне вероятно, находились сейчас у себя, наверху. Интересно, а как трактовать тот нелепый случай, когда сидевший в кэбе Пьюл отнял у меня слона? Он решил поиграть со мной или поиздеваться? И не Уиллис ли стрелял в того попрошайку? Я поблагодарил женщину за стойкой и, отойдя, начал неспешный подъем по плохо освещенной лестнице: мне думалось, что по расположению 312-го номера я сумею понять, можно ли выстрелом из его окна уложить человека на далекой обочине.
Признаюсь честно: меня прямо-таки распирала самонадеянная гордость за содеянное, ведь я «напал на верный след». Стоило бы еще проследить связь между дедом Пьюла и Нарбондо-старшим, которая, если я правильно улавливаю суть вещей, как в зеркале отражала взаимоотношения между Пьюлом и горбатым доктором. При чем тут, однако, Хиггинс? Что, если он напал на след утерянных алхимических записей, сыгравших трагическую роль в судьбе семьи миссис Пьюл? Не ему ли пришла в голову мысль оживить Нарбондо, чтобы с его помощью отыскать их? И теперь все они, похоже, скрываются в этом городке или где-то поблизости, шантажируют правительство с помощью машины лорда Келвина и, предвкушая богатый выкуп, медленно размораживают доктора Нарбондо в ледовом хранилище…
В этот момент я вновь ощутил острейшее одиночество и пожалел, что Сент-Ив и Хасбро, занятые сейчас чем-то другим, не смогут поддержать меня в моих изысканиях. Ступеньки скрипели под ногами. Лучи закатного солнца, просачивавшиеся сквозь грязные стекла, почти не освещали лестничную клетку, и над моей головой сгущались тени, которые, казалось, с нетерпением ожидали, когда я поднимусь на сумеречную площадку третьего этажа, чтобы напасть.
Пустой коридор тянулся вправо и влево. Номер 312 мог находиться, где угодно, но это, в принципе, было уже не важно, так как я сразу понял — окно на лестничной площадке вполне подходит для прицельной стрельбы по прохожим. Железные петли двойной рамы совсем проржавели. Я осторожно опустился на четвереньки и в тусклом свете стал осматривать пол. Он был чисто выметен за исключением небольшого участка в самом углу, справа от плинтуса, где обнаружились мельчайшие хлопья ржавчины. Окно открывали нечасто, но в последний раз — совсем недавно. О том же свидетельствовала и отчетливо различимая на лакированном дереве подоконника дуга свежей, не затянутой пылью царапины — видимо, кому-то пришлось приложить силу, чтобы добиться своего.
Я опустил шпингалет и потянул, но старая оконная рама, основательно разбухшая от морского воздуха и сырой весенней погоды, даже не шелохнулась. Со второй попытки мне, однако, удалось оттянуть ее настолько, что я смог просунуть пальцы в образовавшуюся щель. Я дернул раму на себя и уже без особого труда распахнул окно, углубив царапину на подоконнике. Затем я высунулся наружу и в сгустившихся сумерках всмотрелся в уходившую вдаль аллею, где окончил свои дни бедняга-нищий.
Долетавшие до меня звуки вечерней жизни маленького городка показались мне весьма приятными. Легкий бриз, дохнув мне в лицо, разогнал мрачные думы, в которые я невольно погрузился, поднимаясь темной лестницей. Отсюда мне удалось разглядеть даже огни «Короны и яблока» — и я с радостным предвкушением подумал об ожидавших там меня ужине и кружке пива. Но стоило мне опустить глаза на мощенный булыжником внутренний двор, и я с содроганием вспомнил об опасности, подстерегавшей меня под самыми разнообразными личинами. Воображение совсем разыгралось: я вдруг представил, как чьи-то руки толкают меня в спину и я, кувырнувшись, лечу головой вперед… Я быстро отпрянул от окна — чем черт не шутит! Не иначе, бомба в корзине так на меня подействовала.
Во всяком случае, я выяснил все, что хотел. Даже если теперь я, постучавшись в дверь под номером 312, встречусь лицом к лицу с матерью и сыном, это не даст мне ровным счетом ничего, поскольку я понятия не имею, чего, собственно, добиваюсь. Лучше подумать об этом за ужином.
Я с усилием закрыл окно, выпрямился и повернулся к нему спиной, рассчитывая тихо спуститься по лестнице и уйти. Но тут прямо передо мной из темноты появилось мертвенно-бледное лицо миссис Пьюл, женщины из лавки мистера Годелла: не мигая, она пристально смотрела на меня.
От неожиданности я издал не то хрип, не то стон, — и ее одутловатое лицо скривилось в пустой и холодной усмешке, начисто лишенной всякого следа радости. В руке она держала револьвер, нацеленный прямо мне в грудь.
Мы прошли по коридору. Черт! Видно, мне все же придется зайти к ним в номер, хотя, честно сказать, эта идея не особенна меня прельщала. Что сделал бы на моем месте Сент-Ив? Повернулся бы и разоружил ее? Стал бы заговаривать ей зубы, выясняя, что за дичь у нее на уме? Убедил бы одуматься, воззвав к здравому смыслу? Я же не знал, с чего начать. Думается, Сент-Ив не угодил бы в такую переделку из-за собственной неосторожности.
Она дважды постучала в дверь номера, выждала несколько секунд и постучала снова. Дверь открылась, но за нею — никого: открывший затаился, не желая попадаться мне на глаза. Кто бы это мог быть? Капитан Боукер, ждущий подходящего момента, чтобы огреть меня по голове дубиной? Только этого не хватало! Переступив порог, я, не обращая внимания на револьвер, быстро пригнулся и, метнувшись влево, развернулся, чтобы увидеть, кто же прячется за дверью.
Там стоял безумный сынок — Уиллис Пьюл. Застенчиво улыбаясь, он выглядывал из-за двери, и матери пришлось захлопнуть ее силой, поскольку сам Уилл не хотел выпускать дверную ручку. Потянувшись, она ущипнула сына за ухо, и улыбка на его физиономии вмиг улетучилась, уступив место утрированному выражению ужаса, какое мог бы изобразить дрянной актер провинциального театра. Впрочем, стоило Уиллису разглядеть тень страха на моем собственном лице, и он вновь переменился. Внезапно передо мной предстал большеглазый и большеротый толстяк из комиксов, ликующий при виде огромного блюда с любимыми кремовыми пирожными. Уилл выдернул из-за спины правую руку с зажатым в ней слоном и помахал мне игрушкой.
В этот момент послышалось легкое жужжание. Женщина отошла к торчавшей из стены переговорной трубке, сняла крышечку-заглушку, приложила к уху, немного послушала, а затем сказала в раструб:
— Да, мы его схватили.
Опять послушала и ответила:
— Нет, в коридоре.
Новая пауза и тихий смешок:
— Этот? Едва ли.
Завершив этим разговор, она прикрыла отверстие крышкой и отошла от стены.
Очевидно, она только что беседовала с хозяйкой. Не гостиница, а какое-то крысиное гнездо! Все встало на свои места, и, пораженный своим открытием, я без приглашения опустился в стоящее рядом кресло. Все мое расследование — курам на смех! Меня всю дорогу водили за нос. Даже, слон, торчавший из-за пальмы, был подложен туда хозяйкой. И она же, естественно, и убрала его, когда я вышел. Никто другой не успел бы спрятать игрушку до моего возвращения. А я, дурачок, устроил целое представление, бормоча про любимую кузину матери со множеством имен…
Эта женщина внизу, глядя, как я поднимаюсь по лестнице навстречу неотвратимой судьбе, должно быть, сочла меня сущим недотепой. «Этот? Едва ли…» — скривился я. Кажется, я понял, что миссис Пьюл хотела сказать, и мне было трудно с этим спорить. Ну что ж, созданное впечатление могло еще пригодиться и даже перерасти в преимущество. Сначала прикинусь простофилей и тряпкой, выжду, а затем нанесу удар! Я изо всех сил старался убедить себя в этом.
Уиллис Пьюл отошел к массивному столу из сосны с придвинутым к нему деревянным стулом. Он шествовал на цыпочках, как актер нелепой пантомимы: забавно задирая ноги и совершая большие неуклюжие шаги. Собственно, кто такой безумец, как не актер, который, сам того не ведая, играет в пьесе по собственному сценарию? Примостившись бочком на стуле, кивая головой и медленно шевеля губами, будто перекатывал в них кончик сигары, Уилл выложил слона на стол и с ребяческим смешком стянул с него широкие красные штаны. Похлопал себя по карману пиджака, извлек оттуда опасную бритву и быстрым, точным движением отсек слону уши. Глаза и губы Пьюла отразили крайнюю степень жалости и сострадания, но и это выражение вскоре исчезло с его лица, как зыбь на воде. Что они вообще означали, все эти ужимки, гримасы и подмигивание? Да ничего! Лицо Пьюла переменчиво как погода, и вся смена его настроений — совершеннейшая бессмыслица.
Задержав дыхание, я не сводил с Уилла глаз. Бог с ней, с искалеченной игрушкой! В конце концов, я своими руками создал ее, а творцам, как известно, не свойственно сожалеть о потере готовых произведений. Их куда сильнее беспокоят недоработки и изъяны, — скажем, сейчас я больше переживал, что так и не смастерил слону шляпу, а теперь уж было поздно. Скорее, меня поразило то изуверское хладнокровие, с которым Пьюл уничтожал игрушку, не переставая на меня коситься; он кивал в такт своей чудовищной работе и однажды повернулся, чтобы подмигнуть. Кажется, кромсать что-нибудь, вроде этого слона — вполне обыденное, привычное для него занятие. И при этом, о ужас, Уиллис был наряжен в костюмчик, скроенный из того же материала, что платье его матери, — из такого же ситца в цветочек.
А мамаша ходила по комнате, не обращая на сына никакого внимания. Я надеялся, что она отберет у него бритву — опасный инструмент в руках человека, совершенно невменяемого… Но миссис Пьюл вовсе не выглядела встревоженной. Пожалуй, наоборот: бритва в руках сына ее умиляла.
— Уиллису нравится производить операции над разными зверушками, — будничным тоном пояснила она, и слово «операции» неприятно резануло мой слух. Кивнув, я постарался выдавить ответную улыбку, будто мне было приятно слушать похвалы матери в адрес сына, которым та явно гордилась. — Однажды он разрезал на куски птичку и пришил ее голову к тельцу мыши.
— Вот как? — учтиво переспросил я.
Женщина окинула меня косым взглядом, исполненным ностальгической грусти. По моей спине поползли мурашки.
— Зверек прожил еще целую неделю. Уиллис кормил бедняжку из крошечной бутылочки. Чтобы поддерживать жизнь в маленьком уродце, требовалось круглосуточное бдение. Круглосуточное. Он устал до полусмерти. А когда зверек наконец умер, я думала, что сердечко Уиллиса расколется, как яйцо. Он схоронил своего питомца под половицами, вместе со всеми другими. И даже молитву прочел.
Я покачал головой, поражаясь такому странному уподоблению: «сердце расколется, как яйцо». Они оба помешаны, в этом нет ни малейших сомнений. И, принимая во внимание годы, проведенные Уиллом у Нарбондо, вполне может статься, что все эти упражнения юного вивисектора имеют определенный смысл. Я повернулся к столу: Пьюл не терял времени и, просунув огарок свечи в отверстия на месте ушей слона, спичкой поджег фитиль с обоих концов. По бокам слоновьей головы вспыхнули два одинаковых язычка пламени, на крышку стола закапал растопленный воск, а комнату наполнил резкий запах паленого каучука.
— Уиллис! — взвизгнула миссис Пьюл, морща нос от нестерпимой вони. Она подскочила пружиной, метнулась в спальню и тут же вылетела оттуда, истерично размахивая деревянным вальком, а ее сын, внезапно охваченный раскаянием, принялся громко выть, хныкать и стенать на все лады. Затем он сменил тактику и, завопив: «Пожар! Горим!», бодро запрыгал вокруг стола и кресла, колотя по слону кепкой и не забывая при этом сопеть и хихикать. Женщина, едва не падая, гонялась за Уиллом, норовя треснуть его вальком, но тот вновь и вновь ускользал от ударов.
Отталкивающая картина! Надеюсь, что, пока живу, никогда больше не увижу подобного. Вскочив, я бросился к выходу, рассчитывая улизнуть под шумок, да не тут-то было: дверь оказалась заперта, а мать с сыном дружно ринулись за мной, причем один рассекал воздух лезвием бритвы, а другая крутила над головой своею деревяшкой.
Не в силах придумать ничего другого, я рассыпался в извинениях:
— Прошу меня простить, мне так жаль, так жаль…
И при этом быстро шарил глазами по комнате, пытаясь найти хоть какое-то орудие самозащиты, но не встречая поблизости ничего более подходящего, чем подушечка на кресле. Полагаю, если бы мне удалось добыть что-либо увесистое, я расколошматил бы обоих в лепешку, а затем со спокойной совестью держал бы ответ за свое преступление. Во всей Англии не нашлось бы суда, который не оправдал бы меня при взгляде на эту пару безумцев и уж тем более — после вскрытия половиц в их лондонском доме.
Они придвинулись на шаг.
— Я знаю правду! — завопил я и бочком отступил, прижимаясь к дальней стене. Вопль не имел особого смысла, поскольку правды в моей голове было не более, чем имен вымышленных мною родственников, — и однако же этот крик отчаяния их остановил. По крайней мере, миссис Пьюл замерла без движения. Сын же полностью вошел в роль неисправимого ребенка и теперь расхаживал взад-вперед, косясь на меня одним глазом, как пират. Мать внимательно следила за ним и, улучив момент, шарахнула Уилла по заду вальком, одним быстрым ударом едва не отправив сына кубарем, вместе с бритвой и всем прочим, в только что оставленное мною кресло.
Не сдерживая слез, потерпевший поражение Уиллис отступил к столу, бормоча бессвязные извинения. Он склонился над истерзанным слоном, точными взмахами бритвы отсек ему все четыре ноги и изрезал их в клочья. Уголки его рта при этом были низко опущены — маска трагедии, с ее смешением скорби и ярости, да и только — а вернее, пародия на нее.
— И где они? — спросила миссис Пьюл.
Интересно,
— Я могу привести вас к ним, — заявил я, надеясь, что мое отчаяние не слишком очевидно.
Миссис Пьюл кивнула. Сын разглядывал меня с лукавыми искрами в глазах.
— Однако мне нужны гарантии, — с достоинством добавил я.
— Письменные и под присягой? — переспросила она, заходясь смехом. — Гарантии я
— А я обеспечу вот это! — выпалил сын, взвиваясь в воздух и размахивая перед собою опасной бритвой, будто афганский головорез. Во внезапном порыве Уиллис бросился к останкам слона и нашинковал их, как луковицу, оставив на поверхности стола глубокие следы и сокрушив лезвием маленький механизм внутри сломанной игрушки: несколько шестеренок выскочили и, прокатившись по столу, упали на пол. Затем он отбросил бритву, слюняво рыча, подхватил слоновьи штаны и, разодрав их пополам, швырнул на ковер и принялся топтать в судорожном танце, как бы намереваясь со всею очевидностью продемонстрировать, во что превратится моя собственная голова, если я не поостерегусь.
Миссис Пьюл развернулась и снова врезала ему вальком, с такой натугой крича: «Веди себя прилично!», что ее лицо побагровело, оттенком уподобляясь цветам циннии. Скуля от боли, Уилл пробежал по комнате и опустился в кресло, подложив под себя руки и бросая на меня взгляды исподлобья.
—
— В «Короне и яблоке», — ответил я. — В моем номере.
— В
— Совершенно верно. Сию минуту отведу вас туда, если желаете.
— Никуда ты не пойдешь, — отрезала миссис Пьюл. — Мы сами себя отведем, а ты останешься здесь. На этом этаже, кроме нас, ни единой души, мистер Как-там-тебя-звать, а всем гостям ниже этажами сказано, что здесь остановился сумасшедший, склонный к внезапным припадкам. Так что держи рот на замке — и легко отделаешься, когда мы вернемся с тетрадями.
Радостно кивая, сын заверил меня:
— Мама разрешила вырезать тебе потроха и скормить их летучим мышам.
— Мышам, значит? — переспросил я, наблюдая за тем, как Уиллис сует бритву обратно в карман. Странно, почему из множества тварей он выбрал именно летучих мышей? Значит, речь шла о пропавших тетрадях…
Мать и сын плотно закутались в тонкие, как паутина, шали и мелкими шажками двинулись к двери, словно близнецы из Бедлама, причем все это время на меня было наставлено дуло револьвера. Дверь за ними захлопнулась, и в замке щелкнул ключ.
Я немедленно взялся за поиски: окно, другой ключ, вентиляционная шахта — хоть что-нибудь! Увы, номер 312 располагался на внутренней стороне коридора, а потому был лишен окон. И, хотя Пьюлы давно лишились рассудка, у них все же хватило мозгов не бросить в спешке запасные ключи. Я сел и задумался. До «Короны и яблока» меньше пяти минут ходьбы. Мать и сын без задержки попадут в мою комнату, обыск отнимет еще минут пять, а после они поспешат обратно, чтобы выпустить мне кишки. С револьвером или без, но первый, кто сунется в эту дверь, будет встречен неприятным сюрпризом. Мать, конечно же, пропустит Уиллиса вперед, чтобы он принял на себя удар… Я отчаянно выстраивал план спасения.
Номер 312 был начисто лишен каких-либо орудий: миссис Пьюл забрала с собой даже свою колотушку! Здесь осталась, правда, пара стульев, которыми в крайнем случае можно воспользоваться, но мне требовалось что-нибудь покрепче и понадежнее. Окончательно взвинтив себя, я ощутил жажду крови и стал думать только о том, чем бы избить этих опасных идиотов до бесчувствия. Стулья для этой цели не годились, будучи слишком хлипкими и неудобными.
Я добрался до каркаса кровати — кое-как пригнанных друг к другу деревянных стоек и перекладин, отчаянно нуждавшихся в новой проклейке. С трудом вырвав поперечины из боковых пазов, я с удовлетворением услышал, как матрас шлепнулся на пол, причем с таким грохотом, что жильцы внизу наверняка насторожились: их безумный сосед этажом выше опять принялся за свое. Затем, опрокинув остов кровати набок, я принялся расшатывать одну из ножек, силясь высвободить ее из путаницы сочленений и креплений. Шпонки визжали, выламываясь из древесины, дерево стонало, — мне пришлось несколько раз обрушить об пол всю конструкцию, чтобы ее элементы разлетелись по сторонам, оставив меня с крепкой деревянной ножкой, вполне подходящей, чтобы уложить наповал любого здоровяка. Я подкинул ее в руке: увесистая. Немного коротковата, правда, но для моей цели сойдет.
Как раз в этот момент дверная ручка задергалась вверх-вниз. Быстро они, однако, вернулись. Или это хозяйка? Может, услышав, что сумасшедший постоялец разошелся не на шутку, она поднялась проверить, все ли в порядке. Я тихо подкрался к двери, рассчитывая сбить хозяйку с ног толчком своей дубины — и стремглав бежать к лестнице. Впрочем, если за дверью мужчина…
Кто бы там ни был, с замком ему пришлось повозиться. Казалось, минула целая вечность, наполненная звяканьем металла, прежде чем дверь наконец приоткрылась. Я подобрался, занеся свою дубинку для удара. Сначала из щели на фоне темного коридора показался нос, а потом просунулась и вся голова. Я зажмурился, отступил от стены на шаг и обрушил ножку от кровати на голову вошедшему, метя в затылок. И сразу понял, что передо мною не Уиллис Пьюл, а кто-то другой, может, еще более страшный. И в самом деле — визит мне нанес Хиггинс, академик в бегах: ихтиолог корчился на полу, не выпуская отмычку из правой руки.
Нанесенный удар почти лишил его чувств, свалив на пол лицом вперед. Там он и лежал, беспорядочно дергая конечностями. Я приблизился, намереваясь обрушить на череп поверженного врага еще один удар по примеру крикетной подачи, но сдержался, чему сегодня весьма рад, хотя в тот миг для обуздания инстинктов мне потребовались собрать все призванные служить этой цели навыки, наработанные долгим развитием человеческой цивилизации.
Дверь стояла открытой. Я быстро выскользнул в коридор и, отбросив дубинку, со всех ног помчался к лестнице, удивляясь, зачем это Хиггинсу понадобилось тайком проникать в чужое жилье.
Ясно, что его здесь не ждали. Вероятно, он видел, как мать с сыном ушли, и тайком прокрался сюда за тетрадями, в поисках которых Пьюлы перерывали сейчас мой собственный гостиничный номер. Получается, никакие они не союзники, а, скорее, заклятые враги. Что ж, застукав незваного гостя на полу в своем номере, Пьюлы сумеют позаботиться о нем как следует.
Подойдя к лестнице, я осторожно глянул через перила в пустой и темный лестничный пролет и лишь после помчался вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки в расчете ворваться в холл, сбить с ног (если возникнет такая надобность) всякого, кто встанет между мной и входной дверью, выкрикнув на бегу хозяйке что-нибудь остроумное, чтобы хоть отчасти вернуть себе чувство собственного достоинства.
Мне оставалось преодолеть последний лестничный марш, когда из полумрака вынырнули оба Пьюла, которые совершали свое восхождение, пыхтя как паровозы; сын поднимался первым, а мать следовала за ним, пряча под шалью револьвер, — и оба были исполнены смертоносной решимости.
— Попался! — проверещал сын, вцепляясь мне в запястье.
— Держи его! — крикнула мать. — Уж теперь-то он
Я что было мочи пнул Уиллиса в голень, причем инерция моего стремительного спуска добавила силы удару. Взвыв, тот отлетел к перилам, едва не опрокинув и мать. Руку мою он, однако, не выпустил, и я, потеряв равновесие, рухнул сверху. Сцепившись, мы покатились вниз, барахтаясь и молотя друг друга; наконец я освободил руку и с поспешностью потревоженного краба стал карабкаться наверх, к площадке, — опасаясь выстрела в спину, я проделал это на четвереньках. Там поднялся на ноги и помчался наверх, на третий этаж, снова прыгая через две ступеньки и прислушиваясь к раздававшимся позади проклятьям, шлепкам и крикам, с помощью которых миссис Пьюл пыталась привести распростертого Уилла в чувство.
Выстрела так и не последовало, хотя расстояние было невелико и ей ничто не мешало, но по коридору третьего этажа я все равно бежал пригнувшись и совершал отчаянные броски из стороны в сторону, уверяя себя в том, что миссис Пьюл не станет палить из револьвера в людном месте из страха привести к крушению свои планы. Мне следовало осознать эту простую истину еще час тому назад, когда она застала меня врасплох у окна, но и тогда, и теперь я не был уверен, что эти расчеты верны.
Я проскочил мимо знакомого номера — дверь по-прежнему открыта, а оглушенный мной Хиггинс так и возится на полу. При виде него мать и сын Пьюлы прервали преследование и, занявшись вторгшимся в номер ихтиологом, дали мне возможность улизнуть. Я же направился к застекленной двери в конце коридора, повозился с щеколдой, открыл ее и высунулся наружу — к моей радости, там моим глазам предстала узкая площадка балкона, а не мощеный двор далеко внизу. Из открытой двери номера 312 до меня доносились удивленные возгласы хозяев и хрипы раненого взломщика, а затем раздался гневный вопль двух глоток: это Пьюлы смогли оценить всю глубину грехопадения Джека Оулсби, который разобрал кровать, чтобы огреть дубиной беднягу Хиггинса.
Я прикрыл за собою окно, хотя защелкнуть щеколду, увы, уже не сумел. Через секунду Пьюлы смогут до меня добраться! Не теряя времени, я перелез через ограждение и повис на руках, раскачиваясь взад-вперед, а затем улучил момент и, спрыгнул на такой же балкон ниже этажом, отделавшись звенящей в лодыжках болью. Подскочил и, снова перемахнув через ограждение, обеими руками вцепился в крепкие с виду побеги плюща с дурной мыслью продолжить спуск по ним подобно обезьяне в тропическом лесу. Резво раздирая побеги ногами и чувствуя, как они уходят из-под пальцев, отлепляясь от стены, я с криком заскользил вниз и приземлился прямо на клумбу.
Наверху хлопнула оконная створка, и, не успев прийти в себя после падения, я вскочил и побежал, волоча за собою обрывки зеленых плетей и морщась от боли в лодыжках, — но черт меня возьми, если этим препятствиям удастся остановить Джека Оулсби! Я ждал выстрела, но его не последовало — вдогонку сквозь ночную тьму неслась только длинная череда проклятий. Впрочем, и та истощилась, когда кто-то, высунувшись из окна соседнего здания, завопил со всей мочи: «Што за черт! Заткнись ужо!», — и прохожие у пирса начали показывать пальцами на гостиничное окно. Слава богу, лишнее внимание с их стороны быстро заставило миссис Пьюл умолкнуть.
Не сбавляя темпа, я добежал до узкого прохода меж двумя домишками, потом — до волнолома, перескочил через низкую стену и кинулся к отмели, которая, благодаря начавшемуся приливу, скрылась под водой. Только опасение подвернуть ногу на скользких камнях заставило меня замедлить бег. Так или иначе, позади стояла полная тишина, и паника, которая подвигла меня на акробатический прыжок с балкона, понемногу улеглась. Осталась лишь нервная дрожь в ногах.
Мокрый по колено, я опять забрался на стену волнолома и зашагал к черному ходу «Короны и яблока», чью дверь нашел незапертой. Тихо прошмыгнул в свой перевернутый Пьюлами номер, чувствуя себя чертовски уставшим и чуть ли с ума не сходя от жажды. Через пятнадцать минут, уже в
— Это не она стреляла и не из револьвера, — вынес свой вердикт Сент-Ив. — Ты стоял слишком далеко для столь меткого выстрела. Полагаю, в ход был пущен «винчестер», и проделал это твой знакомец Боукер. Ясно, что их интересы и интересы семейки Пьюлов в какой-то точке пересекаются, поскольку и те, и другие преследуют одни цели, хотя эти цели — даже не сомневаюсь — имеют весьма косвенное отношение к затонувшим кораблям. Это, так сказать, периферийный заработок: быстрые деньги для финансирования более сложных операций.
Сент-Ив вытряхнул остатки вина в бокал Хасбро и махнул официанту, чтобы заказать еще одну бутылку бургундского и вторую пинту для меня (как правило, я предпочитаю пиво; красные вина слишком будоражат меня на ночь глядя и не дают уснуть). Не сводя рассеянного взгляда со своей тарелки, он продолжал:
— Затопление судов понадобилось по большей части для отвлечения внимания и к тому же сработало безотказно. Годелл почти уверен, что государство готовится выплатить требуемую сумму в обмен на клятвенное заверение злодеев не включать больше машину и оставить ее там, где она есть. Вообразите, это точные слова Парсонса: в обмен на «клятвенное заверение». Чем только думает этот человек? Ну, машину мы обнаружили, так что с выплатой выкупа никто не торопится: по крайней мере, этого мы добились. Академия оградила всю зону сторожевыми судами, машину собираются поднять со дна и отбуксировать куда подальше.
Сент-Ив осушил бокал и хмуро уставился на донышко, перекатывая скопившийся там осадок.
— Будь у меня хотя бы полшанса… — начал он, но не дал себе труда закончить фразу. Думаю, я хорошо понимаю, что он хотел сказать. С тех пор, как лорд Келвин вознамерился с помощью своей машины поменять полярность Земли, профессор воспылал к ней угрюмым недоверием. Для чего же академики не разобрали ее, если не для того, чтобы учинить во славу науки очередную грандиозную катастрофу? Видимо, Сент-Ив уже тогда догадывался, на что способно это устройство на самом деле, — потенциал машины был пугающе огромен, о чем знали только основные участники этой хитроумной игры. Я же оставался простой пешкой и предпочитал держаться в стороне. Ничуть не сомневаюсь, однако, что Сент-Ив и сам временами обдумывал план похищения машины лорда Келвина, да так и не решился перейти в действия, — и поглядите только, во что вылилось его промедление! Именно так
Я рискнул отвлечь его от горьких размышлений о машине, сменив предмет разговора:
— Так
— На данном этапе — тетради. Треклятые тетради. Они полагают, что находятся в шаге от бессмертия. Десять лет тому назад, когда Уилл Пьюл таскал карпов из океанариума по указанию Нарбондо, сам горбатый доктор вплотную подошел к решению этой задачи. Достаточно близко, чтобы в Норвегии Хиггинс мог вернуть его к жизни с помощью эликсира и разработанного доктором аппарата. Готов биться об заклад, Нарбондо был накачан добытым из железы карпа эликсиром прежде, чем упал в озеро, — и это не дало ему погибнуть, предохранило всю клеточную структуру тела от кристаллизации. А идея Хиггинса, насколько я понимаю, заключается в том, чтобы, оживив доктора и отыскав вместе с ним пресловутые тетради, найти недостающие звенья и составить эликсир бессмертия. Вместе они разлили бы свой «источник вечной юности» по бутылкам и нажили бы баснословное состояние. Что им известно о машине, я затрудняюсь сказать…
Сент-Ив поморщился и продолжил:
— Хиггинс и сам разыскивал тетради, и потому написал миссис Пьюл: он подозревал, что ей что-то известно о судьбе записей. Однако его обращение сработало не так, как он ожидал. Она приехала к Годеллу, рассчитав, что мы, узнав о существовании тетрадей и о чудесном спасении Нарбондо, станем их искать и наведем ее на след. Они с сыном преследовали нас от самого Лондона.
Наконец-то картина прояснилась! Сент-Ив, как никто иной, умеет складывать головоломки.
— Почему же, — спросил я, — они решили расправиться
— Ты мозолил им глаза, — пояснил Сент-Ив. — Что-то вынюхивал, рыская вокруг гостиницы и в ней самой. Пьюлы кровожадны и расчетливы, но рядом с доктором Нарбондо они просто жалкие дилетанты. Хиггинс даже понятия не имел, кого берется оживлять.
Сент-Ив отодвинул тарелку и заказал порцию заварного крема. Было уже около десяти, и вечер близился к концу. Пиво сделало свое дело: зевнув, я объявил, что устал и отправляюсь в постель. Задумчиво кивнув в ответ, Сент-Ив заметил, что было бы, пожалуй, нелишне прогуляться до хранилища льда и посмотреть, что там творится.
Я так и обмяк на своем стуле: прямо сейчас мне было не до приключений такого рода, но, с другой стороны, именно я докопался до истины в далекой Норвегии! Догадываясь о том, что могло твориться в хранилище, я не считал для себя возможным остаться в стороне. Это было бы попросту нечестно.
— Разве еще не рановато? — переспросил я.
— Возможно, — пожал плечами Сент-Ив.
— Тогда предлагаю немного вздремнуть. Пара часов отдыха будут только кстати. Давайте лучше нагрянем среди ночи, пока они спят.
Немного подумав, Сент-Ив извлек из кармана часы, сверился с ними и сказал:
— Решено. Отправимся ровно в полночь. Спи, а мы посторожим — на случай, если кто-то решится на встречную вылазку.
— Хорошо. Разбудите меня за четверть часа до выхода, — попросил я, поднимаясь на ватные ноги. После чего вернулся в свой номер, повалился на кровать, не раздеваясь, и мгновенно уснул.
Ночь выдалась ужасно холодной. На ясном звездном небе висел серпик луны — до того тонкий, что хоть плащ на него вешай. Мы выскользнули из гостиницы через черный ход и двинулись привычным мне маршрутом вдоль волнореза. Переговариваться не было нужды — план мы обсудили заранее. Хасбро прихватил револьвер — собственно говоря, он самый умелый стрелок из всей нашей компании.
Вокруг ни души, лишь вдоль улицы мерцали редкие фонари, а в одном из окон «Пинты пенного» горел свет, — не иначе, Уиллис Пьюл был занят превращением Хиггинса в амфибию. Неосвещенный пирс уходил в подсвеченный лунными отблесками океан, а среди высокой травы мрачной громадой смутно темнело хранилище льда, казавшееся мне пустым и донельзя зловещим.
Мы прижались спинами к его стене и замерли в ожидании, прислушиваясь, не идет ли кто, и гадая, что происходит внутри. Немного погодя я понял, что Хасбро с нами нет: только что стоял позади меня, а теперь исчез. Я дернул Сент-Ива за полу пальто, и тот, обернувшись, подмигнул мне, приложил палец к губам и взмахом руки велел двигаться дальше.
Шаг за шагом мы беззвучно крались вдоль хранилища, вслушиваясь в ночь; согнувшись в три погибели мы проскользнули вдоль ряда пыльных окон и оказались в нескольких шагах от двери. Сент-Ив опять приложил палец к губам и, взявшись рукой за задвижку, легко открыл ее. Послышался тихий щелчок, и дверь медленно распахнулась. Войдя, мы очутились в маленькой комнате, всю меблировку которой составлял сломанный стол, придвинутый к стене.
Сквозь окно сюда просачивался слабый лунный свет; его вполне хватало, чтобы начать различать предметы после того, как наши глаза приспособились к темноте. Сент-Ив осторожно приоткрыл внутреннюю тяжелую дверь и, приникнув к щели, с минуту простоял неподвижно, осматривая соседнее помещение. Неспешно повернул голову и взглядом — просто округлив глаза — дал мне понять, что за дверью кто-то есть, после чего растворил дверь пошире.
Только тогда до меня донеслись звуки храпа — низкий, приглушенный рык погруженного в спячку медведя. Сент-Ив, а потом и я крадучись вошли в комнату: там, отвернувшись к стене, на узкой койке мирно спал капитан Боукер. Мы на цыпочках прошли сквозь его небольшую каморку, а оттуда попали в просторный, лишенный окон зал самого хранилища.
Здесь царил ужасающий холод, и не удивительно: в темноте до самого потолка серебрились штабеля огромных ледяных глыб, небрежно присыпанных соломой и напоминавших саркофаги. Солома повсюду: и на полу, и на дне пары тележек, и в тачке, и на разбросанных вдоль стены и укрытых тенями щипцах, пилах для льда и прочих инструментах, чье присутствие, в общем-то, не казалось странным для подобного места.
Сент-Ив уверенно двинулся вперед. Он точно знал, что мы ищем, — и я думал, что знаю тоже, но ошибался. То, что ожидал увидеть Сент-Ив, находилось за ледяными штабелями, в следующем помещении, куда вела отягощенная грузом подъемная дверь, приоткрытая и чем-то подпертая. Подобравшись ближе, мы опустились на колени и осторожно заглянули внутрь. В небольшой квадратной комнате с косым потолком и двустворчатой дверью в дальней стене, тускло блестя в лунном свете, стояла на четырех коротких толстых ножках металлическая сфера.
«Машина лорда Келвина!» — воскликнул я про себя, но тут же осознал ошибку. Нет, то был водолазный колокол, предназначенный для исследования дна и морских глубин. Сделанный из бронзы и меди, он был оснащен бортовыми иллюминаторами. По бокам выпирали механические «руки» или, лучше сказать, захваты на шарнирах, из-за чего аппарат выглядел самодовольно и беспечно: того и гляди, засеменит прочь на своих поросячьих ножках. Мы не стали поднимать дверь до конца, чтобы не наделать шума, а просто подкатились под нее. И как только мы поднялись на ноги, чтобы отряхнуться, снаружи, за дверями, раздался скрип и грохот подъехавшей повозки. Слышно было, как фыркает и трясет головой лошадь, как скрипит сдавившая колесо тормозная скоба. Я бросился на пол, намереваясь подлезть под дверь и скрыться в соседнем помещении прежде, чем приехавший в повозке человек откроет наружные двери, но Сент-Ив поймал меня за рукав пальто и помотал головой. Я медленно поднялся на ноги, готовясь встретить опасность лицом к лицу — как мужчина.
Через секунду лязгнул замок, дверные створки разошлись под нажимом чьей-то руки, и в проеме показался… наш незаменимый Хасбро. Сент-Ив не стал отвлекаться на разговоры. Он налег плечом на одну из створок, полностью открывая ее (Хасбро позаботился о второй), завладел поводьями и, заставив лошадей пятиться, завел повозку в двери, где Хасбро поднялся на нее и принялся разматывать цепи поворотного крана, прочно вделанного в днище.
Я стоял, праздно глазея на все эти манипуляции, пока до меня не дошел смысл их действий; лишь тогда я, образно говоря, закатал рукава и включился в дело. Ловко и споро передавая тросы из рук в руки, дергая и налегая, мы плотно обмотали водолазный колокол сетью крепежа, словно уложив его в плетеную корзину. Затем Хасбро с помощью крана оторвал колокол от пола (цепи дьявольски громко лязгали и скрипели), а мы с Сент-Ивом вручную раскачали его и закинули на телегу, где как следует закрепили. Хасбро тут же прыгнул на козлы, подобрал вожжи, щелкнул языком и, пустив лошадей легким галопом, скрылся из глаз в вихре пляшущей в лунном свете дорожной пыли.
Постарались мы на славу, хотя, признаться, я терялся в догадках насчет цели этих усилий. Если затопленную в проливе машину охраняет королевский военный флот, тогда колокол нашим злодеям больше не пригодится; их авантюра, казалось мне, вот-вот завершится полным провалом. Но кто я такой, чтобы подвергать сомнению идеи Сент-Ива? Он, судя по всему, был чертовски рад заполучить этот водолазный снаряд, — по лицу видно.
Вот только еще не со всеми делами было покончено, это ясно как день: иначе мы укатили бы на повозке вместе с Хасбро. Значит, здесь осталось что-то еще, и отыскать его Сент-Ив намеревался во что бы то ни стало. Разумеется, это был сам Нарбондо. Мы с Сент-Ивом по очереди проползли под поднятой дверью назад — туда, где хранились сложенные штабелями глыбы льда, — и не успели как следует встать на ноги, как увидели перед собой ухмыляющееся лицо капитана Боукера. Этот весельчак стоял в двух ярдах поодаль, поглядывая на нас над ружейным прицелом.
На этот раз янки не мог промахнуться, а потому я настроился исполнить роль безропотного пленника, желающего остаться в живых. Тут позади нас распахнулась и хлопнула о стену дверь: на пороге появился Хиггинс в лабораторном халате и с неопрятными пучками волос, торчавшими из-под бинтов на голове. От него отвратительно несло протухшей рыбой.
— Леопольд Хиггинс, я полагаю? — вежливо поклонился Сент-Ив. — Меня зовут Лэнгдон Сент-Ив.
— Я прекрасно знаю, кто ты такой, черт побери, — отозвался тот, а затем перевел взгляд на меня и с холодной улыбочкой осведомился:
— Как понравились фрукты?
Очевидно, Хиггинс не имел понятия, что это я отделал его дубиной в «Пинте пенного», стоило ему сунуться в номер семейки Пьюл, иначе бы не шутил сейчас со мной, — уже не плохо. Несмотря на царивший в хранилище мрак, я видел, что лицо его сплошь покрыто ссадинами и синяками. Видимо, так проявили свою заботу душки Пьюлы.
— Догнал? — спросил капитан, по-прежнему держа нас под прицелом.
— Куда там! Укатил! — хмыкнул Хиггинс. — Что это за вахту ты здесь нес? Сонное царство, а не вахта, вот как это называется. Дрыхнешь как младенец, пока эти двое…
Капитан коротко шевельнул стволом ружья, и — бах! — пуля просвистела прямо рядом с ухом Хиггинса. От неожиданности я подскочил; Хиггинс же, напротив, лицом вниз бросился на усеянный соломой пол, жалобно мяукая, как намочившая лапы кошка. Капитан Боукер прямо-таки зашелся хохотом и смеялся так долго, что на глазах у него выступили слезы. Бледный и дрожащий, Хиггинс тем временем кое-как поднялся и устремил на капитана взгляд, в котором смешались страх и ярость.
— Плевать, — сказал капитан.
Хиггинс пожевал губами и прочистил горло.
— Но водолазный колокол…
— Кого волнует эта железка? Как по мне, он гроша ломаного не стоит. Да и ты
Это замечание направило разговор в оптимистичное русло. «Длинный» (а в виду, несомненно, имелся Хасбро) с радостью отдал бы дюжину водолазных колоколов за жизнь старины Джека и профессора. Роль заложника мало меня беспокоила; безвременная смерть — дело другое.
— Или
— Это не для тебя, а для
Смелый поступок с его стороны, учитывая, что капитан вновь навел на Хиггинса ружье. Прицелившись ихтиологу между глаз, Боукер опять захохотал. Нервы экс-академика не выдержали: Хиггинс сунул руку в карман халата, извлек оттуда заткнутую пробкой бутылку и протянул ее капитану.
Тот потянулся навстречу, и в тот миг, когда ствол ружья оказался между Хиггинсом и нами, Сент-Ив прыгнул на капитана. Боукер не смог отказать себе в маленьком удовольствии поиздеваться над Хиггинсом, что его и погубило.
— Беги, Джек! — крикнул Сент-Ив, кидаясь к нему. Молотя ногами и руками, он взмыл в воздух и боком врезался в капитаново солидное брюшко. Тот отлетел назад и, рухнув, крепко приложился затылком об пол; бутылка с эликсиром выскочила у него из рук и отлетела к глыбам льда, и Хиггинс устремился вслед за ней. Я вмиг проскочил сквозь обе двери и, нырнув во тьму, рванулся к домишкам поодаль еще до того, как брошенное Сент-Ивом властное распоряжение «Беги, Джек!» окончательно стихло в моих ушах. Профессор велел мне бежать, и я мчался испуганной овцой, не разбирая дороги. «Главное пережить ночь, а там мы еще поквитаемся с обидчиками», — повторял я себе. И на бегу прислушивался, не прогремит ли позади новый выстрел.
Что я стану делать в таком случае? Неужели вернусь? Это не входило в мои планы. Протопав по дощатому настилу, я свернул к волнолому и гигантскими скачками кинулся дальше, будто безумный: нет чтобы передохнуть и обдумать положение. Никто меня не преследовал, хранилище осталось далеко позади, шансов поймать пулю нет ни единого. Подстегивал меня только леденящий страх, но и он в конце концов уступил раскаянию и недовольству самим этим бегством: удрав, я оставил Сент-Ива в полном одиночестве.
К линии прибоя я уже подходил шагом, пыхтя как паровоз. С моря клочьями плыл туман, скрывший собою лунный серп. Вскоре я уже ничего не мог различить, не считая темной стены волнолома, и медленно, с опаской двинулся вдоль этого единственного ориентира к «Короне и яблоку», вслушиваясь в звук капель, срывавшихся с крыш, и в какое-то подобие плеска весел на заливе. И вдруг — это ужаснуло меня больше всего — воцарилась мертвая тишина, своего рода контрапункт пустоты к окончательно развеявшемуся эху ружейного выстрела и к нестройному хору криков после.
Куда я направлялся? К гостинице? Зачем? Чтобы залечь там, пока не получу сообщение, что друзья мои убиты, а преступники скрылись? Или чтобы столкнуться с Пьюлами, которые, возможно, поджидают меня в номере, полируя свои пыточные инструменты? Хватит, пришла пора включить голову. Сент-Ив подарил мне возможность уцелеть, бежать из льдохранилища, но едва ли его героизм имел целью единственно спасение моей жалкой жизни, — собственно, так несомненно и
И вот тогда я заметил огонек лампы, дружелюбно подмигивавшей мне где-то в море, ярдах в двадцати от берега, — определить точнее не выходило. Лампа плясала, как блуждающий огонек в глухом лесу: видно, раскачивалась на шесте, прикрепленном к носу медленно плывущей сквозь туман шлюпки. Я стоял, выжидая, когда мое дыхание станет ровнее, а гулко стучавшее сердце успокоится, и смотрел, как ко мне приближается крошечный источник света в туманном ореоле. Внезапный порыв соленого ветра разорвал пелену в клочья, и на мгновение моему взгляду открылись темный залив, шлюпка, державшая курс к берегу, и человек на веслах, вставший во весь рост, чтобы окинуть взглядом волнолом. Шлюпка притерлась бортом к отмели, затем развернулась кормой, и человек спрыгнул в воду. Это был Хасбро: брючины подвернуты до колен, а связанные шнурками туфли болтаются на шее.
Он продернул носовой фалинь через ржавое железное кольцо в стене и пожал мне руку с таким радушием, будто мы не виделись не менее месяца. Не тратя времени даром, я тут же изложил ему все: Сент-Ив был захвачен, под страхом смерти его удерживают в хранилище, а сам я измышляю план его вызволения, продумываю его в мельчайших деталях, чтобы второпях не наделать глупостей. «Капитан Боукер — опаснейший тип, — сказал я. — Как старый заряд, может сдетонировать от малейшего толчка».
— Прекрасно, мистер Оулсби, — ответил Хасбро ровным тоном хорошо вышколенного дворецкого. Все странные совпадения нисколько не поколебали его спокойствия, да и что вообще в состоянии его взволновать? Сидя на волноломе и надевая туфли, Хасбро спокойно выслушал мой рассказ, кивая в такт словам. Его худое лицо было стоически бесстрастно и не отражало ни малейших эмоций; с таким же выражением он мог бы изучать список участвующих в забеге лошадей или раскладывать на постели выглаженный костюм хозяина, чтобы тот надел его наутро. У меня в воображении появилась четкая картинка необычайно сложного и весьма эффективного часового механизма — мозг Хасбро, надо полагать, — и мой боевой дух заметно окреп. «Как бы ни был опасен капитан Боукер, — сказал я себе, — передо мной стоит человек вдвое опасней». Я и сам неоднократно в этом убеждался, но почти сразу же забывал об этом из-за окружавшей Хасбро треклятой ауры спокойствия, его молчаливой деловитости.
Посудите сами: вот он орудует веслами в шлюпке, плывущей сквозь туман по ночному морю, и для него это как будто в порядке вещей. А ведь каких-то полчаса тому назад Хасбро правил лошадьми, стоя на козлах повозки с водолазным колоколом, спешащей бог знает куда! В
Впрочем, в тот момент мы оба осторожно пробирались сквозь туман, и я, неожиданно для себя самого, вновь ощущал себя заговорщиком. Цель и предназначение были мне дарованы; жаль только, Дороти не видит, как я, пренебрегая опасностью, крадусь во тьме, чтобы вырвать Сент-Ива из рук отчаянных головорезов. Тут я задел ногой бордюр на площади и растянулся во весь рост, лицом, к счастью, угодив в траву, но сразу вскочил, испепелил предательский камень сердитым взглядом и, дурак дураком, оглянулся по сторонам: не видел ли кто мое позорное падение? Шедший впереди Хасбро уже растворился в тумане: то ли, в самом деле, не заметил, то ли решил не смущать меня.
Но там кто-то — в стороне, на дальнем конце лужайки, у самого пирса, где начинался дощатый настил бежавшей прочь дорожки, — все это видел. Проклятый туман не позволял увидеть хотя бы силуэты, но кто-то затаился там, прислушиваясь и наблюдая. Мое сердце дрогнуло, и я рванулся вперед, нагоняя Хасбро.
— За нами следят… — выдохнул я ему в спину.
Кивнув, Хасбро прошептал мне на ухо:
— В таком тумане не понять, кто. Возможно, мать с сыном.
Я придерживался иного мнения. Кто бы там ни стоял, ростом он был пониже Уиллиса Пьюла. Что, если Нарбондо? Он ведь точно где-то поблизости. Его не обязательно держат во льду; наша догадка так и не получила подтверждения. Крадущийся в тумане горбун Нарбондо… От одной мысли меня бросило в дрожь. Но при виде хранилища — а оно внезапно выросло из тумана перед нами — я испугался всерьез. Сквозь грязное окно просачивался свет лампы, и мы с Хасбро (как часом раньше — с Сент-Ивом), крадучись, приблизились к нему.
Я постоянно косился через плечо, всматриваясь в туман, все мои чувства были обострены: ясное дело, мне ничуть не хотелось вновь оказаться застигнутым врасплох. Но то, что мы с Хасбро увидели за окном, заставило меня мгновенно забыть об опасности. Мы даже рты приоткрыли от удивления, разглядывая стоявшую там троицу, — Сент-Ива среди этих людей не было.
Собственно говоря, помещение, в котором они собрались, не заслуживало права именоваться комнатой, — то был, скорее, угол, отгороженный от ледового склада куском парусины. Освещение было ярким — по контрасту с тьмой, царившей снаружи, — и все убранство комнатушки предстало как на ладони. Пол был тщательно подметен и вымыт, да и вся комната напоминала оборудованную на скорую руку больничную палату. В самом центре находился столик на колесах, где с валиком подушки под головой возлежал сам доктор Нарбондо в облегающем тело эластичном комбинезоне черного цвета: бледный, как труп, и с коротко остриженными снежно-белыми волосами. Что и говорить, псевдоним «Фрост» был ему очень даже к лицу[16]. Все-таки Нарбондо
Он лежал там, обложенный со всех сторон кусками льда величиною с кулак, — будто огромная рыбина на разделочной доске. В кресле по соседству отдыхал утомленный, всклокоченный детина — капитан Боукер собственной персоной. В углу, на расстоянии вытянутой руки, стояло ружье. Ихтиолог Хиггинс, склонившись над распростертым телом доктора, колдовал над неким химическим прибором: лохань с каким-то желтым составом вроде припарки для компрессов, эластичный пузырь вроде клизмы и гибкий шланг с железным наконечником, откуда струились клубы желтоватого пара. На столике у стены стояла бутылка с эликсиром — очевидно, Хиггинсу все-таки удалось ее уберечь от падения.
Хиггинс окутал тело доктора рукотворным желтым туманом и, оттянув ему веки, впрыснул парообразную субстанцию прямо ему в глаза. Надо заметить, воздух в комнате тоже имел желтоватый оттенок «горохового супа» — одного из самых зловредных лондонских туманов. Тело Нарбондо дернулось в скрутившей хребет судороге, он что-то выкрикнул — что именно, я не смог разобрать, — приподнялся, опершись на локти, и принялся шарить вокруг вытаращенными, безумными глазами. Через несколько секунд взгляд его стал спокойным и осмысленным. Доктор заметил бутылочку эликсира, потянулся к ней, откупорил дрожащей рукой и опрокинул в себя половину содержимого, потом быстро посмотрел в окно — я отпрянул, едва не свалившись в траву. Бессознательная реакция: разглядеть нас среди тумана и темноты он все равно не смог бы.
Что предпринять, вот вопрос. Куда делся Сент-Ив? Убит? Или лежит, связанный, где-нибудь внутри? Более чем вероятно. Этим деятелям сейчас не до ценного заложника. Я ткнул Хасбро в бок локтем и кивнул вдоль темной дощатой стены хранилища, предлагая двигаться дальше: мне казалось, что причин медлить с вызволением отсюда Сент-Ива нет. Но Хасбро буквально прилип к окну и в ответ только покачал головой: то, что происходило в комнате, сейчас было важнее.
Я посмотрел в окно: доктор — Фрост или Нарбондо, выбирайте на свой вкус, — уже сидел на столе и медленно-медленно, будто позвонки его шеи нуждались в капле машинного масла, поворачивал голову. При желании даже можно было вообразить сопровождающий движение скрип. С лица доктора не сходило изумленное выражение, ужас соперничал с замешательством. Он явно мучился какой-то проблемой и прилагал колоссальные усилия к ее преодолению. Придя к какому-то решению, он соскользнул на пол и встал к нам спиною, покачиваясь и держась руками за край стола. Потом поднял кусок льда и прижал к груди плавным, исполненным смысла жестом: даже в тот момент я отметил его утонченность.
Хиггинс хлопотал вокруг него, как курица-несушка. Положил ладонь на руку Нарбондо, но тот так резко стряхнул ее, что сам чуть было не опрокинулся, и сохранил равновесие, только схватившись за край стола. Медленно повернулся, отпустил стол и нерешительно, маленькими шажками, как сходящий с постамента каменный памятник, двинулся к парусиновому занавесу. Три коротких шага, и он рухнул лицом вниз на пол, где и остался лежать без всякого движения. Капитан Боукер лениво поднялся из кресла с видом человека, которому глубоко плевать на всех упавших докторов в мире, и потащился туда, где отчаянно суетился, выкрикивая бессмысленные указания, Хиггинс. С коротким «Отвали!» капитан отпихнул его к стене, поднял Нарбондо на руки и водрузил на прежнее место, а академик-ренегат принялся торопливо собирать и складывать на стол рассыпанные по полу куски льда.
— Не действует! — стонал Хиггинс, попутно растирая ладонью лоб. — Мне
— Скукотища, — парировал капитан. — По мне, выкуп за машину куда как надежнее. Вот заплатят — и я сразу в Париж, так-то. А этот твой дружок пусть хоть сгниет, если ему охота. Ну-ка, давай сюда остатки
Произнося эти слова, капитан отвернулся от Хиггинса, а тот поспешно спрятал за спину бутылку с эликсиром: занавес приподнялся и в каморку вошли Уиллис Пьюл (с ухмылкой проказливого ребенка) и его мать (с револьвером в руке). Сын нес зловещий черный саквояж вроде тех, какими пользуются хирурги.
Капитан Боукер, надо отдать ему должное, отреагировал молниеносно. Должно быть, он краем глаза заметил вошедших, поскольку, проворно развернувшись, нанес Уиллу сокрушительный удар в ухо, чем временно лишил его способности соображать (если это выражение применительно к слабоумным), и кинулся к ружью. Но миссис Пьюл действовала молниеносно, как гремучая змея или кобра, — она одним движением воткнула ствол револьвера в округлое брюхо капитана, едва не утопив его в мягкой плоти целиком. Раздавшийся выстрел был едва слышен — жировой слой в теле жертвы выполнил функцию глушителя. Да, у капитана был шанс: если бы он изначально устремился к своему ружью, то, может быть, и успел бы остановить ядовитую гадину… А теперь ему ценой немалых усилий удалось лишь сбить миссис Пьюл с ног. Бесшумно разевая рот, капитан выронил уже бесполезное ружье, схватился за живот и плавным движением балерины осел на пол, где и остался лежать.
То была самая безжалостная расправа из всех, какие я видел, — а я повидал на своем веку немало кровавых драм. Миссис Пьюл развернулась и направила револьвер на Хиггинса, который еще при появлении незваных гостей отступил к занавесу с намерением улизнуть. Но не тут-то было: все еще сидевший на полу Уилл выбросил руку в сторону и подсек ею ихтиолога, и тот рухнул головой вперед и затих, будто стреляли именно
Миссис Пьюл не упустила свой шанс влепить сыну увесистый подзатыльник и крикнуть: «Веди себя прилично!» — вот только теперь эти ее слова не возымели на Пьюла никакого действия. И любящей мамаше пришлось прибегнуть к тактике выкручивания ушей. Эта катавасия продолжалась, должно быть, секунд двадцать: Хиггинс мотал пострадавшей головой, Уиллис увлеченно драл его за уши и за волосы, а мать самозабвенно лупила сына по темечку, — и оба вопили, заглушая друг друга. Наконец миссис Пьюл схватила отпрыска за кудри и дернула так, что тот с воем опрокинулся на спину, дав Хиггинсу шанс вскочить на четвереньки и рвануть к парусине. Пропитанные свежей кровью бинты спали с его головы и грязными петлями повисли на плечах.
Далеко он, однако, не ушел: Хиггинса быстренько схватили за ноги и втянули назад, одним рывком подняли, усадили в кресло покойного капитана Боукера и скрутили по рукам и ногам снятыми с капитана же подтяжками.
И вот тогда я заметил краем глаза какое-то движение в дальнем конце хранилища. Там кто-то был, я совершенно в этом уверен. Кто-то бродил по закоулкам склада, но, заслышав выстрел и шум последующей возни, вышел на открытое пространство. Но, вероятно, заметив в окне наши с Хасбро вытянутые физиономии, неизвестный скрылся, заключив, что серьезных причин для волнения у него нет. Причем проделал он это с поразительной скоростью: когда я пихнул локтем Хасбро, привлекая его внимание к незнакомцу, того и след простыл. Впрочем, выслеживать его смысла не было: кто бы там ни прятался, к числу наших недругов он точно не принадлежал, ведь все они собрались перед нами, как в витрине. Помню, в тот момент у меня промелькнула мысль, что этот тип просто ждет естественной кульминации событий и появится на импровизированной сцене, когда вся грязная работа будет проделана.
Все это время Нарбондо мирно покоился на льду, неподвижный и, кажется, полностью оледеневший. По-видимому, эта черная фигура только сейчас бросилась Уиллису в глаза: Пьюл робко придвинулся ближе, глянул в лицо доктору и от страха побелел сам. Даже в своем глубоком, невозможном ледяном сне Нарбондо наводил ужас на бедняжку Уилла! И вот, будто по сигналу, доктор вздрогнул в своем холодном забытье и что-то пробормотал; Пьюл в ужасе отпрянул назад, привалился к дальней стене, вжался в нее и застыл, обхватив себя руками и задрав ногу на манер фламинго, — он словно одновременно хотел и свернуться в комочек, и иметь возможность удрать, если потребуется.
Миссис Пьюл всплеснула руками, подлетела к сыну и, трепеща ресницами, принялась увещевать свое великовозрастное дитя: она долго гладила его по голове с тошнотворным сюсюканьем, однако же взведенного револьвера из руки не выпустила. По пути, перешагивая через неуклюже разбросанные ноги мертвого Боукера, она оскользнулась в успевшей натечь лужице крови и устояла на ногах, только схватившись за лацкан пиджака Уиллиса. Прервав свое дурашливое воркование, миссис Пьюл смачно выругалась и преспокойно вытерла подошву туфли о сорочку капитана. Может, Хасбро со своего места не видел этой последней детали, но от меня она не укрылась — и, должен признаться, повергла в ужас, тем более что жуткая женщина не замедлила вернуться к сыну, величая его «потеряшкой», «бедным несмышленышем», «птенчиком» и всяческими иными ласкательными прозвищами. Я же не мог оторвать взгляда от украсивших рубаху капитана новых кровавых следов, оставленных туфлей этой лицемерки. Мне вдруг сделалось дурно, и я посмотрел на Хасбро: интересно, удалось ли ему сохранить привычную невозмутимость? Отвратительная сцена проняла и его, — на лице верного слуги Сент-Ива изумление боролось с глубоким отвращением; похоже, ничто человеческое и ему не чуждо.
— Нужно найти профессора, — шепнул я.
Перспектива продолжать наблюдение меня не привлекала: ясно ведь, что обездвиженному доктору не уцелеть и что процесс его умерщвления не станет приятным зрелищем. Эти двое — ходячий ужас, спору нет, но, как бы жестоко это ни прозвучало, в тот момент я не собирался мешать Пьюлам поквитаться с Нарбондо; просто не желал этого видеть.
Сквозь заросли сорной травы мы с Хасбро зашагали к небольшой двери, которая вела в «спальные покои» капитана Боукера. На сей раз дверь оказалась заперта надежнее, чем в первый мой визит — на засов, закрепленный в скобах продетым через них болтом, — хотя едва ли была в состоянии предотвратить бегство изнутри наружу. Впрочем, и мы без труда избавились от засова и, войдя, обнаружили на кровати покойника-капитана Сент-Ива, связанного по рукам и ногам с кляпом во рту. Мы вытащили кляп, распутали веревки и частью жестами, частью шепотом объяснили, какого рода мрачные делишки творятся в дальней каморке. Сент-Ив тотчас бросился к двери, ведущей в ледяную кладовую, полный решимости положить этому конец. Ему было безразлично, чьей именно жизни угрожает опасность, пусть даже этот человек негодяй и преступник: в представлении Сент-Ива даже Нарбондо имел право рассчитывать на то, чтобы предстать перед магистратом.
Распахнув дверь, Сент-Ив обнаружил за ней, как не сложно догадаться, миссис Пьюл, с достойной гиббона ухмылкой на лице и со взведенным револьвером наготове. Готовый одним прыжком раствориться в ночи, я мигом повернулся к еще открытой входной двери с единственной мыслью, разумеется: кому-то необходимо сбежать, чтобы привести констебля или позвать на помощь. Что поделаешь, если подобная задача всегда почему-то выпадает именно на мою долю! Но путь мне преградил Уиллис Пьюл — осунувшийся и измученный, с трагически-зловещей маской на лице, он дрожавшими руками держал нацеленное на меня капитаново ружье. Итак, я поднял руки, а миссис Пьюл тем временем отобрала у Хасбро револьвер. На том дело и кончилось.
Мать с сыном препроводили нас обратно в окутанное парами аммиака хранилище с лужами талой воды и хлюпавшей под ногами соломой на полу. Мне стало вдруг нестерпимо холодно, и я подумал, как неприятно глядеть в лицо смерти в четвертом часу утра, когда тебя знобит и ты не чувствуешь ничего, кроме смертельной усталости. Ночь для меня стала длинной чередой побегов от опасности: не успеешь выскочить из одного львиного логова, как ноги уже несут в другое, только успевай приподнимать шляпу. Удрать сейчас, находясь в буквальном смысле меж двух огней, было бы крайне проблематично.
Сент-Ив рванулся вперед, едва заметив на столе недвижную фигуру Нарбондо: взял за руку, пощупал пульс и, кивнув, приподнял доктору веко. Затем внимательно обследовал аппарат с эластичным пузырем, поднял бутылку с эликсиром, принюхался к ее содержимому — и сунул в карман пальто с таким видом, будто поступка естественней и логичней и вообразить нельзя.
— Поставь на место! — прошипела у меня за спиной миссис Пьюл, и к моему виску вдруг прижалось холодное дуло ее револьвера. Вытаращив глаза (чтобы лучше видеть), я наблюдал, как Сент-Ив медленно возвращает остатки эликсира на край стола.
— Разбуди его! — приказала она, отведя револьвер от моей головы и указывая им на спящего доктора.
Сент-Ив помотал головой.
— И рад бы, — огорченно сказал он, — да не знаю, как. Если бы я только мог оживить его и передать в руки правосудия, этот день стал бы счастливейшим в моей жизни.
Дамочка хохотнула в голос.
— Прямо мои слова, — сказала она, намекая на разговор в лавке мистера Годелла. — Правосудие… Правосудие — это мы! И мы свершим его, не правда ли, мальчик мой?
Уиллис закивал, весь лучась от счастья, — думается, отчасти потому, что Сент-Ив отказался оживлять доктора. Пьюлу вовсе не хотелось будить Нарбондо, его вполне устраивало, что доктор спит. Он принес саквояж с инструментами, поставил на стол и раскрыл; едва ощутив знакомый запашок, я сразу понял, что воспоследует за этим. Так и вышло: Уиллис извлек из саквояжа истерзанные останки игрушечного слона и горстку собранных с пола и пригнанных друг к дружке шестеренок.
— Вот что я проделал с его слоном, — похвастал он Хиггинсу, кивнув в мою сторону.
—
Я пожал плечами и начал было объяснять Хиггинсу, что да как, но Уилл, непрерывно моргая, завопил истеричным фальцетом: «Заткнись!» Мой рассказ был ему неинтересен. Уиллису Пьюлу не терпелось поведать миру собственную невероятно увлекательную историю, и потому он со счастливой улыбкой принялся выкладывать на стол полный набор хирургических инструментов: скальпели, зажимы, а также нечто, напоминавшее одновременно болторез и садовые ножницы и предназначенное, несомненно, для разъятая костей.
После легкого поклона в нашу сторону он указал рукой на Нарбондо и произнес, обращаясь к нам, как оперирующий хирург к группе студентов-медиков:
— Я намерен отделить голову этого человека и прикрепить ее к телу того толстяка; затем я разбужу его и заставлю поглядеть в зеркало на свое уродство. Далее, мне предстоит внедрить данный механизм, — Уиллис положил руку на комок шестеренок, добытых из игрушечного слона, — ему в сердце, что позволит мне управлять им с помощью рычага… А этот экземпляр, — добавил он, указывая на объятого ужасом Хиггинса, — я планирую разрезать на части и собрать задом наперед, чтобы ему пришлось тянуться за спину, застегивая свою рубашку, после чего продам в «Цирк мистера Хэппи».
Оказывается, Пьюл был еще безумнее, чем мне представлялось. Как, черт возьми, он намеревался собрать Хиггинса «задом наперед»? Ясно же, что все его усилия пойдут прахом. Есть ли хоть одно подтверждение тому, что Уиллис хоть немного владеет техникой вивисекции? Ни малейшего, даже в пору его ученичества у Нарбондо, да и та практика ровным счетом ничего не доказывает, кроме склонности Пьюла к насилию. Уиллис собирался искромсать ножами трех человек (двое из которых еще дышали), повинуясь тем же безумным мотивам, которые направляли его руку, когда он шинковал бритвой моего слона или резал на части бедных пташек и прятал плоды своего труда под половицами. И я нисколько не сомневался, что он проделает это с огромным наслаждением!
У Хиггинса сомнений было даже меньше: стоило Пьюлу упомянуть о планах продажи собранного «задом наперед» экспоната в «Цирк мистера Хэппи», несчастная жертва издала низкий, похожий на погребальный плач вопль и, закатив глаза, задергалась, натягивая подтяжки, которыми была привязана к стулу. Время шло, и завывания ихтиолога стали пронзительнее, подпрыгнув на целую октаву вверх.
Миссис Пьюл сунула револьвер Уиллису — тот переложил ружье в левую руку, не собираясь с ним расставаться, — подняла со стола полную желтого химиката миску, подошла к Хиггинсу и велела заткнуться. Тот, разумеется, не подчинился, поскольку уже не владел собой, и немедленно получил порцию вонючей субстанции прямо в лицо. Тогда Хиггинс принялся извиваться пиявкой, отплевываясь и кашляя, а миссис Пьюл ухватила беднягу за нос, не давая крутить головой, и принялась отвешивать ему тяжелые оплеухи.
— Ты
— Что! Что! Ч-что! — вопил Хиггинс, совершенно ополоумев.
— Ты еще можешь спасти себя, — сказала она. — Иначе…
Склонившись, миссис Пьюл прошептала остаток фразы ему на ухо.
— Милостивый боже!
Тут голос изменил ему, и остальной лепет уже нельзя было разобрать.
Угрозы зашли слишком далеко. Мать Уиллиса намеревалась заключить с испуганным Хиггинсом сделку, но допустила промашку, доведя академика-ренегата до полубезумного состояния. Договариваться он был уже не в состоянии, даже если на кону стояла его собственная жизнь. Поэтому миссис Пьюл прибегла к новой серии пощечин — хлоп! хлоп! — и все-таки заставила прислушаться к своим словам.
— Тетради, — сказала она. — Где они?
Сент-Ив прокашлялся и буднично произнес, будто с соседкой через садовую ограду разговаривал:
— Я не думаю, что этому человеку известно…
— Заткнись! — взвизгнула миссис Пьюл, повернувшись к нам.
— Заткнись! — эхом отозвался ее сын, часто моргая глазами и тыча в меня револьвер, хоть я и рта не раскрывал. Разведя руки, я дал ему понять, что готов заткнуться.
Сент-Ив был сделан из иного теста.
— Я хочу сказать, мадам, — продолжал он как ни в чем не бывало, спокойно и обстоятельно, — что профессор Хиггинс даже не догадывается о местонахождении тетрадей. Именно он послал вам письмо, как только оживил доктора. И за все это время так и не подобрался к тетрадям, хотя прилагал неимоверные усилия. Даже пытками вы ничего не добьетесь, разве что получите сомнительное удовольствие.
— Ах ты, подлый… — начала было миссис Пьюл, но затем, выхватив револьвер у сына, в дикой ярости навела оружие на Сент-Ива. — Грязная свинья, жрущая отбросы!
Она зашлась лающим смехом, и в этот миг я кинулся на нее. Не спрашивайте, почему, — вероятно, мне не давали покоя сожаления об упущенных возможностях. Как бы там ни было, я перехватил револьвер за ствол и, не сдерживаясь, наотмашь ударил миссис Пьюл в челюсть, — женщина отлетела назад и ничком рухнула на пол.
Уиллис собирался вскинуть ружье, но не успел и рукой шевельнуть, как Хасбро хватил его кулаком, угодив точно в висок, и Пьюл мешком осел на колени, а затем ткнулся лбом в пол.
В один миг все было кончено. Правда, мне пришлось для этого нокаутировать женщину, но, бог свидетель, я ударил бы снова, да еще и посильнее, привелись такая возможность.
— Живо за констеблем, Джек! — взмолился Сент-Ив, забирая у меня револьвер. — Веди его сюда, да поскорее. Я не отойду от Нарбондо, пока он не окажется в тюремной камере, спящий или бодрствующий — мне все равно.
Я повернулся, собираясь выполнить распоряжение, но сделал лишь шаг, когда парусина отдернулась в сторону и перед нами предстал констебль — тот самый, что допрашивал меня на пешеходной аллее, — а вместе с ним старик Парсонс и еще двое сонного вида джентльменов: очевидно, помощники или понятые. Вот оно что! Видимо, это секретарь Академии бродил в темном хранилище, выжидая удобный момент. А когда дело приняло крутой оборот, до старика дошло, что мы угодили в засаду, и он лично сбегал за констеблем. Спасение все же явилось, хотя надобность в нем уже почти отпала.
— Я изымаю все оружие, что у вас при себе, — официальным тоном возвестил констебль.
— Ну разумеется, — ответил Сент-Ив, протягивая ему револьвер с таким видом, будто держал в руке гадюку.
Долго не могли решить, как следует поступить с лежащим на столе Нарбондо. Принесли лед и обложили им тело. Зарисовали схему и внесли в опись все части диковинного научного аппарата… Сент-Ив, не в силах и далее бороться с искушением, отвел в сторонку Парсонса:
— Тетради. Они у вас, не так ли?
Парсонс пожал плечами.
— Это был Пайпер, оксфордский окулист, ведь так? Он забрал тетради у пьяного старика и все это время хранил у себя. А когда умер, вы приехали и конфисковали их.
— Все верно, вплоть до мелочей, — кивнул Парсонс, улыбаясь при мысли, что наконец-то провел Сент-Ива и опередил нас хотя бы на шаг. — Но вот чего вы не знаете, любезный друг, так это того, что я их уничтожил. Эти тетради — сущий кошмар, злоупотребление научной методикой, мерзость. Я сжег их все в камине доктора Пайпера, не читая дальше первого абзаца.
— Ну, а я вижу это так… — начал Сент-Ив. — Нарбондо мертв или все равно что мертв. Сколько времени он сможет продержаться в этом подвешенном состоянии, я не ведаю. Ясно одно: Хиггинс оживить его не способен. Это и мне не под силу, а теперь, слава богу, не под силу и вам, тетрадей-то больше нет.
Парсонс снова пожал плечами.
— Позаботьтесь, чтобы этот человек лежал во льду, — сказал он констеблю. — Он нужен Академии. Весьма любопытный объект для исследований.
То, как он произнес «исследования», напомнило мне, что у Уиллиса Пьюла тоже имелся пунктик по этой части, который был мне явно не по душе. Заодно я вспомнил, что члены Академии наук, с Парсонсом во главе, именно по этой части и расходились во взглядах с Сент-Ивом. Мне стало почти жаль угодившего в их руки Нарбондо.
Однако Сент-Ив, казалось, совершенно не испытывал сожалений.
— Предлагаю вернуться в «Корону и яблоко», — сказал он. — В моем номере найдется несколько бутылок эля, и я предлагаю их откупорить, чтобы поднять тост за успех профессора Парсонса.
— Именно так, именно так, — отозвался академик, на мой взгляд, несколько самодовольно, и мы всей толпой устремились в ночь, оставив ледник позади. Собственно говоря, пара бутылочек эля и хотя бы краткий сон мне тоже не помешают, чтобы окончательно прийти в себя. Наше приключение завершено, и уже завтра, надо полагать, мы покинем Стерн-Бей на лондонском экспрессе. Я похлопал себя по нагрудному карману, где по-прежнему хранилась расписка из «Пинты пенного», подтверждающая бронь номера на двоих — меня и Дороти. Вы, верно, считаете, что после всего, что выпало на мою долю в этой гостинице, я мог бы выбрать более удачное место, но я, как ни странно, не утратил решимости осуществить свои планы. Тем более что за стойкой «Пинты» нас встретит кто угодно, но только не та женщина, что так ловко обвела меня вокруг пальца: констебль уже отправил кого-то арестовать ее, как сообщницу убийц.
Итак, мы сидели в номере Сент-Ива, и он одну за другой открывал бутылки с элем, которые протягивал всем по очереди, пока не дошел до Парсонса. Встав перед ним, Сент-Ив спросил:
— А вы, кажется, пьете исключительно воду, верно?
— У вас отменная память, сэр. Вода — суть живительная влага, самый источник жизни.
— В таком случае, у меня есть для вас чудесная вода прямо из источника, — возвестил Сент-Ив, откупоривая некую бутылку и наполняя стакан старика. Парсонс был польщен. Взяв стакан в руки, он принялся вертеть его из стороны в сторону, любуясь прозрачной жидкостью, будто это было виски, или бургундское, или еще какой-нибудь столь же достойный напиток. Затем с видимым удовольствием проглотил содержимое и, почмокав губами с видом знатока, скривил лицо.
— Горьковатая, — изрек он. — Должно быть, французская. Впрочем, после небольшой ночной потасовки меня изводит жажда.
С этими словами он поднял стакан, требуя долить.
— Минеральная, — пояснил Сент-Ив, исполняя невысказанную просьбу.
Меня так и подмывало отпустить какую-нибудь шутку насчет «небольшой ночной потасовки», но я удержал рот на замке. Хасбро уже спал в своем кресле.
Парсонс подмигнул профессору. Таким довольным я не видел его никогда — он просто лопался от гордости.
— Насчет оживления Нарбондо, — заговорил он. — У меня есть идея задействовать для этой цели машину лорда Келвина. Вы, полагаю, наслышаны об опытах сэра Джозефа Джона Томсона[17] из Кавендишской лаборатории?
Лицо Сент-Ива было как открытая книга: с первого взгляда понятно, что он давно предвкушал этот разговор и вот наконец дождался.
— Да, — ответил профессор, — конечно же наслышан. Его опыты весьма интересны, но я не совсем улавливаю, при чем тут они.
Парсонс ликовал. Услышать нечто подобное от Сент-Ива — да одно это стоило целой жизни ожиданий, заговоров и интриг! У него было лицо картежника, сидящего за заваленным монетами игровым столом с четырьмя тузами на руках.
— Электроны, — фыркнул он, будто это все объясняло.
— Продолжайте, — попросил профессор.
— Все очень просто: они ведь вращаются по сферическим орбитам вокруг атома. Сильное электромагнитное поле вытягивает их в своего рода овал — что-то вроде приливов и отливов на Земле, — а в живых организмах провоцирует ничем не сдерживаемую клеточную активность. Что, если подобную силу применить к Нарбондо — колоссальную дозу электромагнетизма? Это могло бы — как попроще объяснить-то? — могло бы «запустить» его, скажем, наподобие того, как запускают четырехтактный двигатель Отто.
— Могло бы, — мрачно согласился Сент-Ив. — Эта машина еще и не на то способна. Буду говорить напрямик; сейчас, знаете ли, не время миндальничать. Однажды Академия уже пыталась применить эту чертову машину, и, готов это признать, мой человек пресек эту попытку. Помните?
Еще бы Парсонсу не помнить. Именно этот инцидент и стал причиной, которая развела этих людей по разные стороны баррикад, углубила раскол между ними. По губам академика скользнула презрительная усмешка:
— Он запустил в раструб полевых мышей, если я правильно помню. Весьма эффективный метод, хотя… несколько примитивный.
— Что ж, — не смутился Сент-Ив, — кое-какие из тех зверюшек выжили, чтобы поведать мне повесть о своей печальной судьбе, как выразился бы мой друг Джек. Почти два года, пока последнее из этих бедных созданий не покинуло наш мир, я изучал мышей в полях, окружающих владения лорда Келвина, и в итоге обнаружил волну чудовищных мутаций и раковых опухолей. Вот вам моя теория, она крайне проста: то, что вы называете «ничем не сдерживаемой клеточной активностью», в действительности представляет собой неконтролируемый процесс деления клеток. Может, сравнение этого процесса с двигателем правомерно, а может, и нет — не в том суть. Главное — эту машину вообще нельзя больше запускать, тем более ради такой пустяшной цели. Ради всего святого, оставьте судьбу Нарбондо на усмотрение Всевышнего.
— Пустяшной, говорите? — возопил Парсонс. — Мне глубоко начихать на мерзавца Нарбондо! Подумайте о том значении, какое может иметь этот опыт! С одной стороны, несчастный Хиггинс, целиком посвятивший себя изучению физики низких температур. С другой — Нарбондо, всю жизнь изучавший химию. Да, он чудовище, не спорю, но что с того? Нужно быть крайне недальновидным ученым, чтобы не увидеть благ, которые сулит их совместная работа для будущего всего человеческого рода. И именно машине лорда Келвина суждено возвестить о наступлении этого славного будущего. Иными словами, мой корабль уже подходит к причалу, и я намерен ступить на его борт!
Завершив эту речь, Парсонс хватил кулаком о ручку кресла. А затем вдруг прикрыл глаза и свесил голову на грудь. Резко встряхнулся, промямлил, что его, мол, неодолимо клонит ко сну, и захрапел в бороду. Как видно, добавить к сказанному ему было уже нечего.
При виде крепко спящего Парсонса я вспомнил о собственной постели и, сладко зевнув, собирался откланяться, как Сент-Ив вскочил вдруг на ноги, бросил на колени Парсонсу заранее составленное письмо и воскликнул: «Пора!» После чего разбудил Хасбро, который, поднявшись, сразу направился к двери.
— Ты идешь или нет, Джеки? — спросил профессор.
— Иду, наверное. Но куда мы направимся? И почему сейчас?
— Нас ждут в Дуврском проливе. Ты сможешь вздремнуть в лодке.
С этими словами он бросился в номер Парсонса, вернулся оттуда с охапкой одежды академика, и мы нырнули в ночь — вышли черным ходом и, миновав волнолом, сели в стоящую на приколе лодку. Хасбро вставил в уключины весла, взмахнул ими — и нас поглотил клочковатый туман.
Плыли мы долго, качаясь на волнах, пока перед нами не возникла темная громада небольшого парового траулера. Причалив к нему с негромким стуком, мы взобрались на борт, лебедкой втащили лодку, подняли якорь — и вот уже я вежливо здороваюсь с родственниками Хасбро: пылкой тетушкой Ади и дядюшкой Ботли, седым владельцем траулера. На маленькой барже за нашей кормою покоился тот самый водолазный колокол, который мы похитили из льдохранилища незадолго до полуночи.
Сент-Ив усыпил беднягу Парсонса, подмешав снотворное снадобье в бутылку минеральной воды, из которой угощал ученого секретаря. В своем ликовании от одержанной победы Парсонс принял достаточно, чтобы беспробудно проспать до полудня. Мы попадем в нужную точку пролива задолго до него, буксируя колокол, а там…
Для заурядного участка пролива здесь было довольно оживленно: не менее полудюжины судов встали на якорь на приличном удалении от залегшей на дно дьявольской машины. К самой машине был прицеплен буй, что позволяло издалека наблюдать за ее поведением — не выпустить из виду и не подойти слишком близко. Мы без колебаний направились прямо к невидимой границе, которую охраняли сторожевые корабли Академии. Там-то я и сыграл назначенную мне роль — и сделал это, как мне кажется, вполне сносно.
Итак, я поднялся на палубу в позаимствованном из номера Парсонса в «Короне и яблоке» наряде, при белой накладной бороде и в парике. Сент-Ив в это время прятался внизу: черты его узнаваемого лица могли всполошить кого-то из наблюдателей. Впрочем, он подавал мне дельные советы, и вместе мы без труда прорвались через кордон сторожевых судов, причем я выслушал множество весьма лестных для меня замечаний: мол, уж этот-то знает, как «разоружить» машину, для каковой цели и приволок с собой водолазный колокол.
Как бы там ни было, обманутые маскарадом охранители преспокойно пропустили нас к машине. Дерзнув подплыть к бую довольно близко, мы пересели в шлюпку и пустились грести вперед, таща за собой баржу с колоколом, который стоял на своих широко расставленных ножках прямо на палубе. Кроме него на барже имелся и поворотный кран, закрепленный на ней медными болтами, причем мы заранее позаботились заменить металлические цепи прочным канатом. Действовать следовало быстро. Дядюшка Ботли заранее убрал из шлюпки и баржи все более или менее значительные железные части и предметы, — но, мешкая, мы рисковали бы лишиться нагелей и гвоздей обшивки: если машина вытянет их на дно, вся конструкция рассыплется и затонет.
На веслах сидели мы с Хасбро: работа, к которой я привык еще с юности, когда гонял по Темзе плоскодонки. При виде умело орудовавшего веслами Парсонса удивлению ученых на кораблях оцепления, вероятно, не было предела: все-таки старик давно разменял девятый десяток. Сама мысль об этом изрядно меня вдохновила, пока мы неспешно приближались к бую; я энергично греб, то и дело посматривая через плечо.
Сент-Ив, готовый к погружению, находился в колоколе. Опаснейшая работенка его ждала, доложу я вам: спуск не мог обеспечить водолаза подачей воздуха, ведь компрессор все равно разлетелся бы на куски. Правда, по собственным прикидкам профессора, погружение обещало не отнять много времени из-за небольшой глубины, на которой находилась пресловутая машина.
— Отсчитайте восемь минут по карманным часам, — распорядился Сент-Ив, — и тогда вытягивайте. Если понадобится, спущусь еще раз. Если же… — угрюмо добавил он, — лодка начнет разваливаться на куски или возникнут проблемы там, внизу, рубите канат и плывите прочь, как можно скорее.
Хасбро тут же объявил погружение работой для двоих, да и я принялся ему вторить, — кому же захочется остаться в стороне в столь опасном деле? Но не в правилах Сент-Ива было менять принятые решения. Он по-прежнему считал себя ответственным за бездарно потерянное время и за два корабля, последними канувшие на дно. Сюда еще добавлялось (ну, то есть Сент-Ив добавлял) то обстоятельство, что он все эти годы знал о существовании машины, которую собирали в броске камнем от его собственного поместья, и все же допустил, чтобы ее похитили и использовали во вред людям. Он винил в этом себя одного и отвергал любые возражения, называя их полной чепухой. По всему выходит, что предстоявшее опасное погружение вкупе с необходимостью рискнуть жизнью в одиночку несло Сент-Иву своего рода психологическое удовлетворение. На лице профессора ясно читалось: если что-то пойдет не так и нам придется его бросить, он примет подобную участь как должное.
К тому же ему не давала покоя гибель Элис. Та роковая ночь висела над его головою подобно грозовой туче, и я могу со всей ответственностью заявить, нисколько не принижая природной отваги моего старшего товарища, что Сент-Иву было глубоко безразлично, выживет он или умрет.
Откровенно говоря, я даже не представляю, как много воздуха требуется человеку, который работает на глубине восьми морских саженей, но профессор привел убедительный довод: двоим водолазам его потребно вдвое больше, — значит, и опасность возрастает соответственно. Панель управления колокола тоже была рассчитана на одного, и Сент-Ив изучал ее всю дорогу от Стерн-Бей. Наша с Хасбро решимость в случае чего умереть рядом с ним была для Сент-Ива сущей обузой: в подобных доказательствах дружбы он не нуждался.
И вот он ушел вниз, в темные морские глубины. В один из механических захватов колокола мы вложили связку взрывчатки, тщательно обернутую в лист каучука, запечатанный битумным лаком. Заряд был снабжен часовым механизмом. У Сент-Ива и в мыслях не было «разоружить» машину: он с самого начала собирался взорвать ее к чертям собачьим, с каковой целью и похитил у Хиггинса колокол.
Пролив был блаженно спокоен — только легкая рябь от ветра на невысоких, плавно катящих волнах. Скользя в дубовых блоках, канат медленно разматывался, уходя в глубину, и мы смотрели, затаив дыхание, как колокол уменьшается в размерах, приближаясь к огромной черной тени внизу. Признаться, я был удивлен, увидев под собою обширную, в несколько акров, тень на дне. Лишь затем до меня дошло, что это не сама машина, а окружившая ее груда железа — ржавеющие на морском дне обломки крушений, смятые в один ком на песчаном мелководье.
Именно по этой причине Сент-Ив не прибег к самой очевидной тактике: привязать к пакету со взрывчаткой кусок железа покрупнее, да и скинуть «посылку» за борт, встав над обломками. Нет, в таком случае пакет мог оказаться притянут к остову затонувшего судна, а взрыв не причинил бы машине никакого вреда. Профессору требовалось опуститься на саму машину либо расчистить путь к ней, орудуя «руками» колокола, и разместить взрывчатку прямо на ее корпусе, иначе все старания пошли бы прахом. Восемь минут для такой задачи — срок, прямо скажем, мизерный.
Тут канат дал вдруг слабину и начал собираться кольцами на поверхности. Колокол за что-то зацепился — за саму машину или же за обломки корабля. Мы все застыли, как статуи, вперившись взглядом в свои карманные часы.
Вы, должно быть, думаете, что минуты так и мелькали? Ошибаетесь: они буквально ползли. Дул легкий бриз, по небу скользили облака, в отдалении качалось на тихой воде кольцо кораблей, и никому на их палубах и в каютах не могло и в голову прийти, кто, нацепив бороду и парик, изображает Парсонса. Хасбро вслух отсчитывал минуты, а дядюшка Ботли стоял на лебедке. При счете восемь мы втроем уперлись в нее спинами. Канат резко натянулся и задрожал, разбрасывая брызги, застонали и закряхтели блоки. Колокол медленно поднимался… Мало-помалу он рос в размерах и вскоре выскочил из моря, как гигантская пробка. Сквозь потоки воды мы увидели внутри силуэт Сент-Ива; пакет со взрывчаткой исчез. Наша миссия завершилась либо успехом, либо фатальной неудачей, что в тот момент не казалось столь уж важным.
Кран втащил колокол на палубу, дядюшка Ботли закрепил его, мы с Хасбро как следует налегли на весла и, скажу без лишнего хвастовства, придали барже хороший ход. Ничто так не подгоняет человека, как осознание чертовской важности его трудов — и ожидание неминуемого взрыва, само собой.
С кораблей донеслись приветственные крики. Я снял шляпу и помахал ею в ответ, при этом мой парик чуть не унесло ветром. Прихлопнув его головным убором, я возобновил свое театральное представление, благодаря чему мы благополучно миновали кордон и пришвартовались к траулеру. Забравшись туда, мы взяли баржу на буксир и отправились восвояси.
Конечно же, мы не оставили Сент-Ива в колоколе. В последнюю минуту он выбрался оттуда, рискуя быть замеченным с кораблей оцепления. «Поторопимся», — просто сказал он и скрылся внизу; я поднял рупор, направил в сторону ближайшего судна, где у лееров выстроились в ожидании моих распоряжений с полдюжины моряков, включая капитана или кем он там был. Старательно изображая голос Парсонса, чему немало способствовал медный раструб, я передал капитану надлежащие указания: дескать, мы привели в действие процесс разоружения машины, но прежде чем навек затихнуть, она доведет мощь своих электромагнетических импульсов до предела. «Бегите прочь, — сказал я, — иначе рискуете пойти на дно!»
Это расшевелило моряков. Думаю, они пустились бы наутек даже если бы в этот момент мою бороду сорвала и унесла в своем клюве чайка. На мачтах взвились флаги, послышались свистки, на палубы прочих судов высыпали команды. Как и было велено, корабли отошли на четверть мили и легли в дрейф, ожидая дальнейших указаний. Мы же продолжили путь, на всех парах направляясь в Стерн-Бей. Наше поспешное бегство могло озадачить академиков, — но я готов поставить все свои сбережения на то, что куда сильнее их озадачил взрыв, прогремевший вскоре после нашего отбытия. К этому времени мы прошли приличное расстояние — сторожевые корабли едва виднелись на горизонте, — но все же увидели взметнувшийся в небо водяной султан и лишь потом услыхали глухой рокот взрыва.
Итак, от машины лорда Келвина не осталось ничего, кроме затонувших обломков, которые немедленно дали приют исконным обитателям морских глубин. Доктор Нарбондо так и будет спать в своем ледяном оцепенении, пока не исчерпает себя та неведомая сила, что не позволяет его душе окончательно расстаться с телом. А бедняге Парсонсу уже не суждено стать кормчим того грандиозного корабля, который он намеревался привести в гавань научной славы, рисуя в своем воображении красочные картины триумфа. Его планы рухнули, разлетелись в щепы. И даже удовольствие от победы над Сент-Ивом, отпразднованной стаканом минеральной воды с подмешанным в нее снотворным, оказалось не долгим.
Впрочем, профессор остался недоволен таким исходом. Он чувствовал вину перед Парсонсом и еще пуще терзался оттого, что погруженный в сон Нарбондо пропустит честно заслуженные публичный судебный процесс и последующую казнь. Лично я не сильно переживал, не очень-то жалуя Парсонса и получив массу удовольствия, щеголяя с бородой и в парике. Жаль, мне не увидеть, как он бесится. Конечно, Парсонсу доложат, как было дело, но о сыгранной мною роли он едва ли узнает, и это меня удручало.
Сделав свое дело, мы высадились в Стерн-Бей, где распрощались с тетушкой Ади и дядюшкой Ботли. В «Короне и яблоке» под дверью номера Сент-Ива мы нашли письмо — то самое, которое профессор оставил на коленях у Парсонса. На том же листе бумаги старик начертал: «Отбываю в Лондон вечерним поездом. Окажите любезность — проводите меня». И только. Это казалось странным: учитывая планы, которыми Сент-Ив поделился с академиком, можно было ждать чего-то большего — гнева или сожаления, допустим… Но их не было и в помине — лишь просьба опечаленного человека.
Мы поспешили на вокзал, дабы уважить старика: меньшее, что мы могли сделать. Его кроткая капитуляция навевала особую грусть, — и, хоть меня так и подмывало нацепить на себя бороду и парик, я оставил их в «Короне».
Локомотив стоял, раздувая пары. Пассажиры уже заняли свои места. Мы торопливо шагали по перрону, заглядывая в окна. Сент-Ив ни минуты не сомневался, что за просьбой Парсонса стоит некая веская причина, а потому считал своим долгом (да и нашим тоже, раз уж мы вместе пустили мечты академика на воздух) узнать, что понадобилось старику, какую трогательную фразу тот прохнычет напоследок в свой носовой платок. «Ну и хорошо, пусть выскажет свое недовольство нам в лицо», — подумал я, проявляя дальновидность. Еще вчера он выглядел героем, гарцевал на лихом скакуне, а сегодня, как говорится, его славе пришел конец: забег не всегда выигрывают самые быстрые. Пусть Парсонс произнесет свое последнее слово; не стоило отнимать у него этого утешения.
Но где же он? Поезд тронулся. Мы бежали рядом, стараясь не отставать и с грустью сознавая, что перрон вот-вот оборвется и мы останемся стоять, глядя вслед составу… Когда мимо уже проносился последний вагон, одно из окон внезапно скользнуло вверх, и в нем показалось лицо Парсонса, строившего нам дьявольские гримасы. «Хо-хо-хо!» — ехидно ухмыляясь, провозгласил старикан. Видно, бедняга окончательно спятил.
Из окна протянулась рука, державшая напоказ стопку старых тетрадей в основательно потрепанном переплете. На обложке выцветшими чернилами было выведено «Джон Кеньон» — имя покойного отца миссис Пьюл. Крупные буквы с росчерками больше напоминали причудливый орнамент. Хоть все было вполне очевидно, я, наверное, решив разделить шальное веселье старика, бездумно выкрикнул: «Что это?», в тот миг, когда поезд, энергично набирая ход, уносился в сторону Лондона.
Парсонс не смог отказать себе в удовольствии. Он высунулся из окна и радостно пропел, сопровождая вопрос грубым жестом:
— А что по-твоему, идиот ты чертов?
После чего старый дуралей втянул тетради в купе и с грохотом опустил окно, будто топором отсекая звуки своего визгливого хохота.
Поезд мчался в Лондон, унося с собою злорадно ликующего Парсонса и… — о, если б только горбатый доктор мог осознать свою победу, свой вновь возникший шанс на воскрешение! — окоченевшее, но еще живое тело Игнасио Нарбондо.
В резиновых трубках с присвистом шипел воздух — так, тяжело, с усилием сокращая металлические легкие, мог бы дышать человекоподобный агрегат. Ноздри щекотали резкие запахи машинного масла и нагретого металла, дополненные нотками аромата распаренного аквариума: морская вода медленно просачивалась внутрь через проклепанные сочленения и каучуковые затворы. За стеклами иллюминаторов притаилось море — молчаливое, холодное, сумрачное, — и Сент-Ив тщетно боролся с назойливой мыслью, что оказался заточен в железной гробнице.
Одна из шарнирных «рук» глухо билась о латунный корпус батискафа: эхо, прилетевшее из далекого, чужого мира. Вибрация его волн отдавалась в зубах Сент-Ива. Отерев со лба холодный пот, он сосредоточился на нелегкой задаче: достать машину лорда Келвина с глубины в сорок футов — с песчаного дна, усеянного железным ломом и прочим мусором. Рядом с машиной покоились остовы трех кораблей; один начисто разорван взрывом динамитной бомбы, которую полгода тому назад Сент-Ив бросил ему в трюм.
Дернув торчащий из пола рычаг, Сент-Ив услышал и прочувствовал, как из основания батискафа с металлическим стоном выдвинулась пара складных ног. Сферический аппарат стронулся с места и, дюйм за дюймом преодолевая сопротивление, с трудом зашагал по морскому дну. Тонкий песок, взметнувшийся вверх и закрученный водоворотами, повис перед иллюминаторами непроницаемой пеленой, так что на минуту Сент-Ив перестал что-либо видеть. Он прикрыл глаза, сдавил виски пальцами и вновь услышал свист воздуха в трубках и шум пульсирующей в голове крови. Сен-Ив ощущал колоссальное давление, которое было полностью воображаемым и в то же время совершенно реальным — явный признак подступающей паники. Чтобы совладать с ней, он задышал часто и неглубоко. Песчаная мгла за иллюминаторами понемногу осела, и прямо перед Сент-Ивом возникла стайка лучеперых рыб; те изумленно таращились на него круглыми глазами, с видимым интересом изучая акванавта за стеклом, являвшего собой живое свидетельство человеческого безрассудства…
— Кончайте! — рявкнул Сент-Ив. Голос звоном отразился от латунных стен, а сам он уставился вперед, пытаясь накинуть петлю на конце троса вокруг машины.
— Прошу прощения, сэр? — донесся из переговорной трубы невозмутимый голос Хасбро.
— Ничего. Подобрался вплотную.
— Вероятно, мне тоже следует попробовать, сэр?
— Не стоит, право. Я уже заканчиваю.
— Очень хорошо, — с сомнением отозвался Хасбро.
Он упустил трос — тот сорвался с дальней стенки машины и медленно осел рядом с ее медным корпусом, беспомощно скользя по морскому дну. Ошибка. Придется все начинать сначала. Сент-Ив закрыл глаза и посидел так несколько минут, раздумывая, не погрузиться ли в объятия сна. Эта мысль так его напугала, что он вздрогнул, выпрямился и огляделся вокруг, уделяя пристальное внимание показаниям циферблатов и датчиков, положению рычагов и ручек управления. Рассудку срочно требовался надежный якорь: нечто основательное и солидное… отвлеченное, но простое и уютное.
Внезапно он подумал о еде — о картофельной запеканке и бутылке пива. Сделав над собой усилие, Сент-Ив принялся вспоминать рецепт, проговаривая его про себя (только бы не начать бубнить, иначе Хасбро живо вытащит его наружу). Сент-Ив ясно представил себе готовую запеканку, только из печи: картофельное пюре, перемешанное со взбитыми сливками и сливочным маслом, залитое сверху расплавленным деревенским сыром… Мысленно наполнил пивом бокал, наблюдая, как быстрорастущая пена свешивается через край и течет по стенкам… Удерживая в голове этот образ, он начал выверенными движениями подтягивать к себе упавший канат, пока наконец не перехватил петлю. Затем медленно занес ее над машиной механической рукой, тщательно примерился и отпустил. На этот раз петля попала куда надо, захлестнув выступающую часть металлического корпуса.
— Запеканка! — фыркнул он.
— Прошу прощения, сэр?
— Здесь… болтанка… — выдавил Сент-Ив и запоздало сообразил, что этот вариант звучит даже
— Вытаскивайте, — теперь уже по-капитански громко распорядился Сент-Ив.
Через несколько секунд батискаф тряхнуло и тот, чуть накренившись, бесшумно оторвался от морского дна и легкими толчками заскользил ввысь, к поверхности. Рядом поднималась стайка лучеперых рыб, которые с азартом тыкались в стекла иллюминаторов. Так они выказывают дружелюбие, — понял вдруг Сент-Ив. Боже, благослови рыб, готовых поддержать человека! Вода за стеклами посветлела, и тягостное чувство заточения понемногу рассеялось. Он глубоко вздохнул, с удовлетворением наблюдая, как всплывают, мельтеша, пузырьки воздуха, а последние рыбы уносятся прочь, торопясь вернуться домой, в глубину. Неожиданно за иллюминатором вскипела поверхность серого моря, и извлеченный на поверхность шар батискафа под плеск воды, стекающей с его округлых стенок, окутался клочьями тумана, пронизанного лучами утреннего солнца. Вслед за этим послышалась череда глухих ударов — железные ноги глубоководного аппарата утвердились на палубе баржи. Сент-Ив откинул крышку люка и выбрался наружу.
Не теряя времени, они вдвоем с Хасбро передвинули висящий на лебедке мокрый шар в сторону, освобождая на палубе место для машины лорда Келвина, отцепили его от поворотного крана, уложили на корме и, надежно закрепив стропами, прикрыли сверху промасленной парусиной. Потом пришел черед опасной находки — с помощью трудяги-крана пресловутая машина была извлечена из воды и установлена на палубе; затем Сент-Ив и его верный помощник спрятали ее под несколькими слоями все той же парусины. Работать им приходилось с лихорадочной быстротой, поскольку таявший под лучами солнца туман становился все более ненадежной защитой от чужих, весьма приметливых глаз.
Двадцать минут спустя паровой траулер под управлением человека, известного Сент-Иву, как дядюшка Ботли, устремился на север. Вскоре они отошли достаточно далеко от места мнимого лова и теперь уже могли, пожалуй, разыгрывать полную невинность: мол, рыбкой промышляем… а в чем, собственно, дело? Все это время профессор провел на палубе.
Полгода минуло с той поры, как корабли Королевской Академии наук рыскали где-то поблизости. Официально дело о машине лорда Келвина было давно закрыто, так что Сент-Ив мог чувствовать себя в относительной безопасности, и все же ему не давала покоя мысль, что рано или поздно его выследят, что он не продумал или упустил из виду какие-то важные вещи и что план спасения Элис пойдет прахом, если он не будет настороже дни и ночи напролет. А воображение создавало все новые и новые комбинации страхов, словно раскладывало некий ужасающий пасьянс. Так или иначе, Сент-Ив провел на палубе еще час — туман за это время полностью растаял. Открывшийся горизонт был совершенно чист — ни одного судна в пределах видимости.
Валясь с ног от усталости, Сент-Ив спустился в каюту и упал на койку. Траулер на всех парах мчался в Гримсби, чтобы оттуда по реке Хамбер добраться до Гуля. Через три дня Сент-Ив будет дома, в Харрогейте. Там, собственно, и начнется настоящая работа. Но нужно любой ценой сохранить секретность. От секретности теперь зависит очень многое… Что именно? Его жизнь, например, — причем в буквальном смысле. И жизнь Элис. Из Гуля в Харрогейт они повезут машину сушей, предварительно замаскировав под сельскохозяйственную технику. И надежно окутав парусиной. Никому, абсолютно никому не следует доверять. Даже самый неотесанный с виду мужлан может оказаться осведомителем Королевской Академии.
Добравшись до Харрогейта, они дождутся наступления ночи, а затем вышлют вперед Кракена — разведать дорогу. Самый опасный участок — в виду особняка: если Академия ведет слежку за Сент-Ивом, именно здесь прячутся ее агенты, готовые предъявить свои права на машину. Эти ребята, должно быть, отчаянные. А если отчаянные, то насколько? Вернее сказать, что Сент-Ив сможет им противопоставить?
Он знал, что Парсонс, если только ему известно, что машина лорда Келвина не обратилась в кусок бесполезного хлама, не остановится ни перед чем, чтобы заполучить это устройство. В тысячный раз Сент-Ив прикинул в уме такую возможность и, как обычно, утонул в сомнениях. Парсонс — дряхлая развалина, шифр без ключа. Да, он ловко провел Сент-Ива там, на побережье, в городишке Стерн-Бей, поэтому единственный козырь — сама машина. Парсонс не подозревал, что Сент-Ив захочет ее уничтожить, и уж тем более не в состоянии предположить, что это была лишь имитация разрушения уникального агрегата. Возможно, чтобы окончательно запутать Академию, стоит еще раз сделать вид, что машина уничтожена? В принципе, до конца дней своих Сент-Ив мог бы разыгрывать этот спектакль: машина взорвана, машина восстановлена, машина взорвана… Еще вариант: перегрузить ее на другое судно, а траулер дядюшки Ботли пустить ко дну — пусть Парсонс считает, что машина все еще на нем. Конечно, пока секретарь Академии не знает, что плод трудов лорда Келвина находится на борту траулера, и потому нужно послать ему весточку. Тогда они могли бы сделать вид, будто корабль затоплен, а машину не трогать и лишь прикинуться, что…
Сент-Ив ворочался на койке, в голову лезла всякая чушь. В конце концов на помощь пришло море: оно убаюкало, успокоило разгоряченные мысли. Мерно плескались волны, слабо бившие о борт судна, поскрипывали снасти. Эти звуки вплелись в сон и стали его частью — шумом запряженной кареты, которую гонят что было сил по темной, грязной улице…
Три года назад. Он один этой дождливой ночью на площади Сэвен-Дайлз. Сперва ему показалось, что друзья где-то рядом, но вокруг ни души — только мрак и шум дождя. Он вглядывается пристальнее: впереди что-то есть. Витрина лавки. В ней он видит себя, испуганного и беспомощного, а за спиной — улицу, заливаемую дождем. Но вот пелена раздвигается, как занавес перед погруженной во тьму театральной сценой, и на пыльном стекле витрины проступает картина: лежащий в грязи перевернутый кабриолет, одно из колес которого крутится и крутится без остановки над обращенным к небу лицом мертвой женщины…
Сент-Ив рывком уселся на койке, пытаясь восстановить дыхание. «Запеканка!» — громко сказал он вслух. Если кто и услышит, черт с ним! Что эти люди знают? Только то, что он сам по себе, везде и всегда. Одиночка. В итоге все опять свелось именно к этому, и ничьей вины здесь нет; так уж устроен мир.
Сент-Ив снова улегся, ощущая, как судно с трудом взбирается на волну. Изгнал из мыслей все, что не имело отношения к картофельной запеканке, к ароматам тимьяна, розмарина и шалфея, распространяемым кипящим на огне говяжьим бульоном, к огороду, который разбила Элис и который зарос теперь сорняками. До их встречи он был равнодушен к пище и не уделял ей особого внимания, пока Элис не привила ему вкус к хорошей еде. В память об Элис он целый месяц ухаживал за ее огородом. Но хранить эту память было куда сложнее, чем бежать куда глаза глядят. Вот он и сбежал. А в огороде теперь обосновались кроты — целую деревеньку себе прорыли…
Сент-Ив опять незаметно соскользнул в сон: теперь он стоит у окна гостиной и наблюдает за выходками кротов. Один — вылитый старик Парсонс — притворяясь, будто занят своими кротовьими делами, поверх очков украдкой следит за Сент-Ивом. А из прибрежного ивняка в дальнем конце луга, где течет река Нидд, тряся бородой, к особняку широкими шагами движется лорд Келвин собственной персоной. Он решителен и неукротим, но твердая его поступь не приближает идущего к цели, — так бывает во снах. Лорд явно не в духе, да и сама цель визита явно не относится к досужей болтовне о теории упругости или о строении материи. В руке у лорда Келвина трость, и на ходу он нетерпеливо стучит ею по открытой ладони.
Готовый сдаться на милость гостя, Сент-Ив выходит ему навстречу и в саду едва не спотыкается о крота, похожего на Парсонса. Под ногами трещат сорняки. День мрачен и тосклив, и, кажется, весь мир пришел в упадок и запустение. Встреча не предвещает ничего хорошего. Хотя лорда Келвина нельзя назвать крупным мужчиной, да и с годами он изрядно усох, глаза его все же смотрят сурово и решительно, словно хотят сказать с чисто шотландским выговором: «Вы разнесли вдребезги мою машину. За это я сделаю из вас отбивную!»
Но вместо этого лорд произносит:
— Я двадцать с лишним лет возился над своим аппаратом, юноша. И слишком стар, чтобы начинать сызнова. — Его лицо исполнено горечи утраты.
Сент-Ив кивает. Однажды, возможно, он восполнит лорду потерю. Но обещать этого теперь не в состоянии.
— Мне искренне жаль… — начинает он.
— Вы даже не представляете, что это такое, любезный! — восклицает лорд Келвин и потрясает в воздухе тростью, успевшей превратиться в отрезок экранированного медью провода.
Напротив, Сент-Ив прекрасно осознавал, еще с того дня, когда переступил порог оборудованного под мастерскую амбара с твердым намерением вывести машину из строя, чем она была. Сент-Ив принимает провод из рук старика, но роняет его, и тот падает, скрутившись, у его ног.
— Мы могли бы куда-нибудь забраться, — задумчиво говорит старик. — Только мы. Вдвоем. Путешествовали бы во времени…
Считая машину разрушенной, лорд говорит о ней прямо и открыто. Нет больше смысла что-то скрывать, и от прямоты этой беседы обоим ученым делается легче. Сент-Ив дает старику выговориться, попеременно то печалясь, то радуясь: вообразить только, путешествие вдвоем, плечом к плечу, — назад, в эпоху древних ящеров, или же вперед, в тот день, когда люди будут парить среди звезд. Обойденный вниманием научного сообщества, Сент-Ив слишком долго трудился в безвестности, все это время делая вид, что глубоко презирает Академию, а на самом деле неустанно стуча в ее двери, упрашивая впустить. Такова горькая истина, разве нет? Наконец-то перед ним стоит лорд Келвин, самый выдающийся ученый из этой уважаемой организации, и они ведут дружескую беседу, как коллеги и старые приятели.
Старик кивает, и его голова тотчас превращается в квадрантный электрометр. В руке у лорда возникает морской компас собственной конструкции: стрелка с какой-то неколебимой, завораживающей настойчивостью указывает на восток.
— Я знаю, что… чем она была, — покаянно произносит Сент-Ив. — Я хотел воплотить с помощью машины собственные идеи, а не ваши, и пожертвовал интересами науки ради личной цели.
Ситуация взывает к предельной откровенности.
— Ну, любезный, с таким отношением к делу вам никогда не стать пэром.
Сент-Ив вдруг замечает, что крот с лицом Парсонса, косясь на него маленькими глазками, разворачивается и с чемоданом в лапе опрометью устремляется прочь через весь луг. Лорд Келвин опускает взгляд на свои карманные часы, болтающиеся на конце длинного трансатлантического кабеля, и глубокомысленно произносит:
— Если поднажмет, то успеет на лондонский поезд, отходящий в половине третьего. Думаю, справится.
Он показывает Сент-Иву часы. Их циферблат огромен, он почти с небо величиной и искажает собою ландшафт, подобно круглому аквариуму. Сент-Ив щурится, пытаясь хоть что-то разобрать за стрелками, которые с громким тиканьем описывают круги. Сквозь дождливую ночную мглу там движется темная фигура: это сам Сент-Ив, он бредет по залитой водой дороге, едва переставляя ноги. Вода, подобно зыбучим пескам, уже затянула его по щиколотки. А в голове снова и снова перекатывается терновый клубок сожалений: ах, если бы только корабли не затонули; ах, если бы он успел на поезд; ах, если бы не та авария на Северной дороге; ах, если бы он вырвался из мертвой хватки этой чертовой реки… Он отирает с лица капли дождя. Прямо перед ним, крадучись, идет по улице Игнасио Нарбондо с дымящимся пистолетом в руке. На его лице застыло выражение безумного торжества…
Сент-Ив сложился вдвое, как перед прыжком, — и проснулся. Воздух в каюте был холоден и влажен, как в батискафе на дне моря. Но тут до Сент-Ива донеслись восклицание и веселый смешок дядюшки Ботли, — этот голос, и в особенности смех, показался Сент-Иву той чудесной, прочной гранью живого мира, за которую он мог бы ухватиться: вроде мысли о картофельной запеканке.
Сент-Ив присмотрелся к отражению в висящем на стене зеркале. При виде худого, изможденного, желтушного лица им завладел беспричинный страх: Сент-Ив внезапно понял, что постарел. Таким ему запомнилось лицо отца. «Нами правят время и случай»[18], — пробормотал он и вышел на палубу, в объятия вечерних сумерек. Мимо по правому борту скользили огни Гримсби, а воды Хамбера бесшумно изливались в Северное море и растворялись в нем без следа.
Стоял хмурый, промозглый день; однообразно серые небеса давно обещали пролиться дождем, но тот все никак не начинался. Сент-Ив сидел в своем рабочем кабинете. Почти полгода он без устали трудился над машиной, и успех уже маячил на горизонте, подобно величаво плывущему к пристани кораблю. Спал он урывками, пищу проглатывал быстро, не замечая вкуса, а то и вообще отказывался есть. Первое время вокруг суетились друзья, преисполненные заботы и внимания, но безучастный к их усилиям Сент-Ив продолжал гнуть свою линию, неумолимый, как мельничное колесо. Впрочем, Джек с Дороти были сейчас на континенте, а Билл Кракен отправился на север навестить престарелую мать. Очень может статься, Сент-Иву уже не суждено увидеться с ними вновь, но эта мысль не казалась удручающей: он с ней свыкся.
Над захламленным рабочим столом лениво кружила муха, и Сент-Ив сбил ее на пол метким ударом первой попавшей под руку книги. Муха поползла прочь, переваливаясь с боку на бок, как пьяная, — и в порыве раскаяния Сент-Ив подсунул под нее лист бумаги, поднял и отнес к раздвижному окну, где стряхнул оглушенное насекомое в кусты.
— Ступай себе с миром, — оптимистично напутствовал он муху, которая продолжала бесцельно жужжать где-то внизу, среди листьев и веток.
Сент-Ив постоял у окна, вдыхая полной грудью сырой воздух и глядя через луг на силосную башню, — обветшавшая и одинокая, она гордо высилась там, до краев полнясь плодами его вдохновенных стараний. Она казалась ему жалкой копией Вавилонской башни. Внутри находилась машина лорда Келвина, стоявшая по соседству с батискафом Хиггинса. Сент-Ив снял с нее корпус и почти полностью разобрал его, под покровом ночи вынеся и закопав наиболее узнаваемые компоненты. С тем, что осталось, он почти разобрался; оставалось лишь лестью выманить у благородного лорда Келвина некоторые нюансы, и это нужно было сделать сегодня, ибо завтра утром тот уезжал в Глазго.
Сент-Ив не спал двое суток. Сон ему заменяли мечты и грезы. У него еще будет время отоспаться. Или же не будет вовсе ничего. Под влиянием момента Сент-Ив не стал задвигать оконную створку, тем самым сообщая остальным насекомым об отсутствии у него недобрых намерений, пятясь, вернулся к столу и, тяжело опустившись в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее. На глаза ему упала прядь волос, застив обзор. Кончиком указательного пальца он отбросил ее назад, затем сунул палец в рот и принялся грызть отросший ноготь и отхватил вместе с ним заусеницу. «Ч-черт!» — выдохнул он, тряся рукой, но почти сразу забыл о своей оплошности и еще долго сидел, тупо глядя в пространство и ни о чем не думая.
Придя наконец в себя, Сент-Ив оглядел рабочий стол. Чего здесь только не было! Вперемешку здесь были свалены проволочные катушки и жгуты, миниатюрные калибромеры и вырванные книжные страницы, многие из которых в качестве закладок были всунуты в другие книги. С ними соседствовала целая армия крошечных жестяных игрушек — заводных поделок Уильяма Кибла. Половина из них полностью проржавела; эти игрушки пали жертвой эксперимента, проведенного три недели тому назад. Сент-Ив разглядывал их с подозрением, тщась вспомнить, что именно намеревался доказать, обрызгав их соляным раствором, а потом оставив на крыше.
Он проснулся тогда среди ночи с мыслью изменить подход к работе и опробовать другой материал, целый час провозился с игрушками, а потом бросил их на крыше и, до предела измотанный, отправился в кровать. К утру Сент-Ив напрочь о них забыл и заметил лишь несколько дней спустя, бродя по лугу, — они все так же лежали на кровле. Он знал, конечно, что сам оставил их там, и был совершенно уверен, что проделал это с конкретной и очень важной целью, но вспомнить, с какой именно, не мог, как ни старался.
Такое положение дел изрядно беспокоило Сент-Ива: периоды полной ясности сознания сменялись кратковременными вспышками ярости или приступами энтузиазма касаемо какой-нибудь идеи, которую иначе, как абсурдом, не назовешь. В унылой задумчивости Сент-Ив ткнул пальцем заводную утку на столе; та подпрыгнула и, сделав несколько шагов, завалилась набок. Были здесь и керамические фигурки, затесавшиеся среди пивных кружек в виде головы толстяка Тоби, и стеклянные безделицы, частично принадлежавшие Элис. Смятые бумажные листы вперемешку со сломанными перьями, крошками графита и огрызками ластика. И все это — в лужице давно пролитых и высохших чернил, которые основательно въелись в мореный дуб крышки стола, навсегда окрасив ее насыщенным фиолетовым оттенком.
Следуя некому порыву души, Сент-Ив одним движением руки расчистил полстола, смахнув на пол книги, бумажки и жестяные игрушки. Затем осторожно разместил в ряд стеклянные и керамические фигурки, поставив голубую собачонку рядом с Шалтаем-Болтаем в старинном плоеном воротнике. За ними он пристроил танцующую балерину, а на переднем плане — маленькую стеклянную туфельку, наполненную сахарным песком. Затем откинулся в кресле и принялся изучать этот пестрый набор. Что-то здесь не совсем устраивало Сент-Ива, чего-то ему недоставало. Пропорциональности, что ли? Он немного сдвинул носок стеклянной туфельки. Лучше, но все равно не то… Развернул Шалтая-Болтая лицом к балерине, а собачонку выдвинул вперед, чтобы та уперлась мордочкой в туфельку.
Вот оно! Наконец-то во внешне простой композиции проявился смысл, — стоило только переставить отдельные компоненты. Но вся эта маленькая коллекция о чем-то напомнила Сент-Иву, вот только о чем? Об упорядоченности домашней жизни? О покое? Он улыбнулся и потряс головой, томясь по чему-то забытому, потерянному в глубинах памяти. Внезапно ощущение чего-то до боли знакомого, родного, но основательно забытого, рассеялось. Сладостная тоска — то ли по несбывшемуся, то ли по чему-то из прошлого — обернулась химерой, абстракцией. Ее уже не вернуть. Возможно, если не прикладывать столько усилий, радость и умиротворение вернутся…
Хмурясь, Сент-Ив вернулся к окну и запустил пальцы в волосы. У куста, куда он бросил муху, была обломана ветка, словно кто-то неосторожно наступил на нее. Секунду он озадаченно смотрел на куст. Что за черт! Ведь еще полчаса назад никакой сломанной ветки здесь не было…
Его охватила паника; Сент-Ив перешагнул через низкий подоконник и, оказавшись снаружи, сверху донизу осмотрел стену. «Вот опять!» — сказал он самому себе, хотя никого не было видно.
Сорвавшись с места, он добежал до угла особняка и выглянул, стремясь настичь неизвестного соглядатая. Никого! Огляделся по сторонам, затем помчался к каретному сараю и обежал его кругом. Дверь оказалась заперта; пытаться проникнуть внутрь он не стал, а вместо этого устремился через луг к силосной башне. Эх, надо было крикнуть Хасбро или, по крайней мере, захватить какое-то оружие.
Двери башни запирались на двойной замок. Они хорошо просматривались из дома — и из кабинета, и из спальни Сент-Ива выше этажом. Покои Хасбро тоже выходили окнами на луг, к тому же башню было видно и из окна кухни, где хозяйничала миссис Лэнгли. При всех мерах предосторожности, предпринятых Сент-Ивом, едва ли у кого-то мог появиться шанс… Нет. Двери все так же заперты, замки нетронуты. Он тщательно оглядел почву, подмечая случайные следы там и сям. Только поставив рядом собственную ногу, Сент-Ив осознал, что выскочил из кабинета, как был, в одних чулках. Впрочем, другой ряд следов был размером поменьше, чем его необутая ступня. Значит, точно не Хасбро. Кракен, разве что, только он сейчас в Эдинбурге, а следы совсем свежие… Парсонс! Должно быть, это ученый секретарь Парсонс рыщет по округе, кто же еще? Больше некому.
Придя к такому выводу, Сент-Ив припустил трусцой назад, к окну кабинета, от избытка нервного напряжения молотя кулаком о подставленную ладонь. Догадки, предположения — в голове настоящая свистопляска, — но он просто
Сент-Ив вернулся в кабинет, выдвинул один из ящиков стола и принялся в нем рыться, вытаскивая бумаги и книги. И вот искомое обнаружено. Обернутый тканью сверток извлечен наружу. Торопливо развернув и разложив на столе четыре гипсовых слепка следов, Сент-Ив перевернул каждый — на всех аккуратно выведены даты и названия мест. Первая пара отлита полгода тому назад с отпечатков, оставленных в грязи рядом с льдохранилищем в городке Стерн-Бей. Возраст второй — неделя; кто-то оставил эти следы на берегу реки Нидд. Туфли разные, хотя и одного размера.
Первую пару Сент-Ив сунул обратно в ящик, а со второй выбрался наружу и приложил к следам под окном. Идеальное совпадение! Опустившись на четвереньки, он внимательно рассмотрел один из оставленных в грязи отпечатков каблука. Задний краешек отсутствовал — стерт или изношен, так что каблук чем-то напоминает фамильный герб с обломанной четвертью щита. Сент-Иву сразу вспомнилась манера косолапого Парсонса семенить вперевалку с пятки на носок, стирая кожу на краях каблуков. Каблуки на гипсовых слепках изношены абсолютно так же. У Сент-Ива почти не осталось сомнений: это Парсонс! Ученый секретарь совсем недавно прошелся здесь, что-то вынюхивая. Хотя уверенности в том, что подозрительный тип, замеченный у реки неделей ранее, это все тот же Парсонс, нет, но… Стоял поздний вечер; моросило к тому же… Ну, кем бы ни был тот соглядатай, всего с полчаса тому назад он прокрался вдоль стены особняка, влетел в куст, сломав ветку, а потом, несомненно, заглянул в окно…
Сент-Ив в очередной раз залез к себе в кабинет, завернул гипсовые слепки в ткань и запер их в ящике стола. Затем, накинув пальто, зашагал по лугу к реке, как человек, преисполненный решимости, — и только на полпути обнаружил, что так и не надел туфли.
Он вернулся домой глубоким вечером, вполне удовлетворенный собой, хотя и преисполненный опасений. В гостях у лорда Келвина Сент-Ив пробыл три часа, совершенно убедив великого ученого в том, что пережитая им трагедия обернулась почти полной потерей рассудка. Лорд даже разок погладил гостя по голове — жест несколько унизительный, — но Сент-Ив испытал искреннюю признательность (красноречивое свидетельство того, насколько он ослаб духом). Впрочем, теперь дела пошли на лад. Усилия не были напрасны, хотя Сент-Иву начало казаться, что он состязается в беге с Парсонсом и прочими членами Королевской Академии, — кто придет первым? Когда эти ребята примут окончательное решение, они ворвутся в силосную башню с дюжиной солдат и объявят Сент-Иву шах и мат. Конец игре.
При этой мысли он вновь помрачнел. Схлынуло воодушевление, которое Сент-Ив испытал, выудив у самого лорда Келвина толику необходимых сведений. Он рухнул в кресло, чувствуя себя вконец измочаленным. Казалось, он мечется между двумя крайностями: обреченностью и самонадеянностью. Увы, люди научного склада крайне редко находят золотую середину. Ему отчаянно, просто позарез необходимо обрести равновесие, а он несется во весь опор, опять сбиваясь с намеченного курса.
Завтра или через день он выползет на свет божий, а пока стоит отдохнуть. Суть в том, что лорд Келвин просто сжалился над соседом: один лишь взгляд на лицо Сент-Ива, на его перепачканную одежду, — и мудрец был готов обсуждать с ним что угодно, словно с деревенским дурачком. Право слово, у этого человека щедрое сердце, размером со стог сена. Видимо, то, как Сент-Ив расхаживал взад-вперед в одних чулках, без туфель, произвело должное впечатление. Келвин наконец проявил интерес к теме путешествия во времени, мало-помалу вдохновился ею, а остальное было делом техники: Сент-Ив навязал изобретателю дискуссию о принципах работы его машины, и тот беспрекословно, словно ручная обезьянка, повиновался.
«Отличный был ход — заявиться к старику без обуви», — сказал себе Сент-Ив и даже почти уверовал в это. Правда, тут же выругал себя: разгуливать без обуви, к тому же поздней осенью — чистой воды идиотизм! Надо быть повнимательнее с подобными вещами. Проявишь беспечность — живо скрутят и препроводят в сумасшедший дом! А ведь он так близок к успеху… Да уж, смирительная рубашка сейчас ни к чему. Ясно представив себе, чем чревата неосторожность, Сент-Ив присмотрелся к своему отражению в зеркале-псише, стоявшем на столе. Не повредит, кстати, заняться и прической. Если привести себя в надлежащий вид и притвориться, что ты вполне нормален, тогда…
Вновь обретя бодрость духа, он надел шлепанцы, раскурил трубку и, прямо в пальто удобно устроившись в кресле, принялся ею дымить. Неудачи — вот что изводило его, не давая покоя. Накапливаясь исподволь, неудачи кого угодно сведут с ума… Сент-Ив отвлекся на мгновение, припоминая свои бессчетные провалы, и вдруг оказался сметен лавиной ужаса, натуральной паники. Едва удалось сдержать дрожь в руках.
Спеша успокоиться, Сент-Ив немедленно приступил к подробному пересказу рецепта картофельной запеканки, но обнаружил, что не помнит его. Извлек из кармана рубашки клочок бумаги и вгляделся в строчки. Вот же оно: шалфей и…
Внезапно Сент-Ив заметил, что за время его отсутствия стол обрел упорядоченность и чистоту — бумаги разглажены, книги составлены в стопки, стеклянные и керамические фигурки протерты от пыли и выстроены в ряд, сброшенный на пол хлам сложен у стены двумя аккуратными горками, — и это открытие неприятно его поразило. Мимолетную обескураженность сменила первобытная ярость — чистый стол выглядел брошенным вызовом, настоящим оскорблением.
Согнувшись, Сент-Ив сгреб все предметы на полу в кучу, перемешав их, как овощи в салате, а затем начал расшвыривать их ногой в стороны, заводясь от этого еще больше. Вернулся к столу и, методично выхватывая книги одну за одной, стал вытряхивать из них вырванные страницы, беспорядочно усеяв ими весь пол. Затем подобрал с полу стальное пресс-папье в виде слона и одно за другим искрошил в труху все свои гусиные перья, при этом в запале случайно зацепив край граненой хрустальной бутыли с чернилами: те брызнули широким веером, усеяв пятнами всю его рубашку. Звон разбитого стекла вверг Сент-Ива в легкий ступор, он крепко стиснул зубами мундштук трубки; раздался хруст, отдавшийся в затылке. Чубук остался торчать во рту, а чашечка упала на стол и принялась кататься среди чернил и битого стекла, как горький пьяница — по проселочной дороге. В неистовстве он снова схватил слона и начал колотить им по трубке — еще, и еще, и еще, пока не заметил, что в дверях кабинета стоит миссис Лэнгли, глядя на него широко открытыми глазами, исполненными растерянности и ужаса.
С ледяным спокойствием он опустил слона на крышку стола и развернулся к женщине, придя вдруг к неожиданно ясному осознанию, что она — главная помеха в его жизни. В один миг вся его ярость непостижимым образом обратилась на миссис Лэнгли. Не нужна ему экономка! Ясно, как божий день. Ему нужно совсем другое: чтобы его не трогали. И не только его самого: все это — стол, книги, прочие вещи — тоже следует оставить в покое. Скоро он покинет поместье и, возможно, уже не вернется. Перевернет страницу своей жизни и завершит главу. В воздухе стоит отчетливый запах перемен.
А ведь она вытворяет такое не впервые. Он уже говорил ей об этом. Он предупреждал ее, так ведь? Значит, нет нужды повторять еще раз.
— Начиная с этой минуты, миссис Лэнгли, — решительно произнес он, — вы освобождаетесь от работы в этом доме. В качестве выходного пособия вам будет выплачено трехмесячное жалованье.
Она зажала рот рукой, подавляя невольный вскрик, и Сент-Ив понял вдруг, что его глаз дико дергается, мышцы напряжены, подобно взведенной пружине, а пальцы конвульсивно сжимаются в кулаки. Он махнул ладонью в сторону окна — мол, скатертью дорога.
— Вас не
— Совсем спятил… — ахнула миссис Лэнгли сквозь прижатые ко рту пальцы.
Он скрипнул зубами.
—
Не успели эти слова сорваться с губ Сент-Ива, как в его сознании забрезжила догадка: а ведь он и
Немного придя в себя, Сент-Ив уселся в кресло и вновь попытался расставить на столе, прямо посреди сотворенного им же хаоса, те четыре фигурки. Руки, однако, безудержно тряслись; он просыпал половину сахара из хрустальной туфельки, дважды опрокинул Шалтая-Болтая. Приложив немало сил, наконец сосредоточился и, заставляя себя дышать ровно, принялся располагать безделушки в надлежащем порядке. Как только удастся вернуть им гармонию, с нею, вне всяких сомнений, на него вновь, как и двумя часами ранее, снизойдет умиротворение. Тогда Сент-Ив придет в норму, восстановит чувство соразмерности… Вот только никак не выходит. Похоже, ему не справиться с задачей.
Сент-Ив опять заставил себя сосредоточиться. В композиции имелся некий изъян, который у него никак не получалось уловить: те же фигурки и стоят на прежнем месте: собачонка тычется мордой в край туфельки, Шалтай-Болтай вожделенно взирает на балерину. Но в этом уже не видно тонкой закономерности, нет былого искусства. Земля повернулась вокруг своей оси, тени легли иначе.
Прежде чем выйти на улицу, Сент-Ив разыскал и надел туфли. Труд — главная опора в жизни. Пусть миссис Лэнгли еще немного поволнуется, а потом он смягчит приговор. Для нее это послужит уроком: не следует обращаться с ним, как с младенцем. А он тем временем сосредоточится на том, что даст конкретный результат. Усилие, самоконтроль — и в течение суток он добьется желаемого. А уж куда занесет его машина, одному богу известно. Возможно, его вообще разорвет на части. Или того не легче: машина окажется бесполезным хламом, а он просто будет сидеть в своей башне за пультом управления и, как малое дитя, громко пыхтеть, изображая паровоз… Сент-Ив встал у окна, стараясь упорядочить мысли. Да, некрасиво вышло с миссис Лэнгли, но вздыхать сейчас не время. И сожалеть тоже. Пришла пора действовать, двигаться вперед.
Руки перестали дрожать. В качестве упражнения Сент-Ив сухо и четко заставил себя назвать металлы в порядке возрастания их удельного веса. Рецепт запеканки тоже неплох, но годится лишь в том случае, когда требуется умственная опора попроще. Ему же сейчас нужна не опора, а оселок: ум следует хорошенько заострить. Утвердившись в этой мысли, он снова перечислил металлы, на сей раз в порядке возрастания температуры плавления, а после прошелся по обоим спискам в обратном направлении: нечто вроде полезного самогипноза.
Где-то на середине речитатива Сент-Ив понял, что с ним творится что-то неладное. Голова закружилась, перед глазами все поплыло. Он инстинктивно вцепился в край стола и вдруг заметил, что его рука теряет плотность и становится студенисто-прозрачной, словно купол медузы. Однажды такое с ним уже случалось — там, на Северной дороге, когда он встретил своего двойника. Все предметы в поле зрения стали искаженными и мутными, словно Сент-Ив находился под водой. Он встал с кресла и буквально пополз к окну. Может, на свежем воздухе ему станет лучше?.. Каждый шаг давался тяжело, словно сам по себе был целым путешествием, а потом ноги и вовсе отказали — и он рухнул на пол, сдавшись на милость судьбы, и лежал под открытым окном, неподвижный, несчастный, преисполненный черных мыслей, пока — неожиданно и без всякого предупреждения — мысли не прервались вовсе…
А затем он очнулся. Голова еще кружилась, но чувствовал он себя гораздо лучше. Поднялся с пола и осмотрел ладонь: не дрожит, тверда и непрозрачна. Сколько времени он провел без сознания? Трудно сказать. Как найти логику в том, что противится всякой логике? Или все идет своим чередом, а он занят напрасными поисками очевидного?..
В порыве внезапной целеустремленности он оправил одежду и вышел в сгущающиеся сумерки.
Треска на блюде давно остыла, и ресторан — он назывался «Воронье гнездо» — почти опустел. Время ланча подходило к концу, и за столиками оставалось лишь несколько самых неторопливых едоков. Сент-Ив сидел в дальнем углу, спиной к окну, и делал вычисления на листке бумаги.
На него опять нахлынули вдруг слабость и легкая дурнота. «Все из-за недостатка сна, — сказал себе Сент-Ив, — и нерегулярного питания». Он решил не уделять внимания досадным симптомам, но ему становилось все хуже. Тело отказывалось повиноваться. Усилием воли Сент-Ив выпрямил ноги и пошевелил ими под столом, но это помогло только на пару минут. Черт! Сейчас только этого не хватало… Очередной приступ, но без борьбы он не сдастся.
Расслышав смех в другом конце зала, Сент-Ив поднял глаза и увидел вдали незнакомца, вперившего в него прямой, беззастенчивый взгляд. Человек поспешно отвернулся, но его спутник продолжал время от времени коситься с плохо скрываемым любопытством. Уязвленный такой беспардонностью, Сент-Ив вызывающе кивнул нахалу и сообразил вдруг, в каком пребывает виде: мятая несвежая одежда, в которой он и работал, и спал; поросшее щетиной лицо… Вилка с кусочком трески выскользнула из пальцев прямо на брюки, и Сент-Ив беспомощно уставился на нее, заранее зная, что поднять не сумеет, — рука слишком слаба.
Еще немного, и он лишится чувств. Проще было бы сползти на пол и спокойно предаться забытью, но сделать это на виду у всех Сент-Ив не мог. Только не в этом состоянии. Опустив веки, он медленно, методично заставил себя проговорить в уме рецепт картофельной запеканки, вспомнил каждый ее ингредиент, вообразил их один за другим, почти обоняя. И почти сразу пришел в себя, словно обрел под ногами твердую почву, ухватился за что-то, прочно связанное с этим миром.
Услыхав тихий оклик, Сент-Ив повернулся к окну за спиной: из-за края рамы высовывалось чье-то лицо. Поначалу явилась мысль, что он видит свое отражение в стекле: те же всклокоченные волосы, та же измятая одежда. Отражение, однако, не было идеальным. За стеклом стоял он сам — как тогда, на Северном тракте: пальто до того измазано грязью, будто «двойник» одолел всю дорогу из самого Лондона, не пропустив ни единой придорожной канавы. Коротко махнув ему рукой, призрак скрылся из глаз, а сам Сент-Ив тут же завалился на бок, соскользнул со стула и провалился в небытие.
Очнувшись, он обнаружил, что лежит на полу закусочной, конечности запутаны в ножках столика, а те двое, что столь беззастенчиво разглядывали его недавно, пытаются его вытащить.
— Вот так… — сказал один из незнакомцев, поднимая Сент-Ива на стул. — Ну, теперь вы в полном порядке?
Сент-Ив еле выдавил слова благодарности. Да, ему уже получше. Нет, не болен. Голова снова ясная, и хочет он только одного — поскорее уйти.
Незнакомцы кивнули. «Это верно, отправляйтесь-ка лучше домой», — посоветовал один из них, и оба направились к своему столику, с недоумением оглядываясь на Сент-Ива.
— Говорю тебе, он раз — и растворился, — шепнул первый.
Его спутник только хмыкнул:
— Растворился, скажешь тоже! Под столом, разве что…
Засим они вернулись к прерванной беседе и рыбе на тарелках.
Сент-Иву вдруг отчаянно захотелось выбраться наружу. Эти приступы слабости стали слишком частым явлением, о природе которого он, кажется, уже начинал догадываться. Кого, собственно, он видел, если не самого себя, явившегося прямиком из будущего? «Двойник» трудится не покладая рук, то появится, то исчезнет. Сент-Иву всего-навсего довелось увидеть, как падают костяшки домино в самом конце длинного ряда. Машина сработает, как и было задумано! Иного объяснения нет и быть не может. Исполнившись оптимизма, он мечтал поскорее выскочить за дверь, толкнуть первую костяшку и тем самым привести будущее в движение.
Сент-Ив выложил на стол три шиллинга и по пути к двери с признательностью кивнул двоим незнакомцам-спасателям; те проводили склонного к обморокам сотрапезника исполненными сочувствия взглядами. И вот — свобода! Но, едва ступив на камни тротуара, Сент-Ив чуть не налетел на Парсонса, который быстро отступил на пару шагов — с выражением удивления и испуга на лице, будто пойманный с поличным. Правда, ученый секретарь тут же оправился от изумления и протянул ладонь для пожатия. «Будь я проклят!» — подумал Сент-Ив, но понял, что проявление враждебности будет лишним. Сыграем пока в шарады.
— Парсонс! — вскричал он, с усилием изображая радость.
— Профессор Сент-Ив? Какой
— Не такой уж и невероятный, — поправил его Сент-Ив, — я ведь живу недалеко. А вы, полагаю, здесь на отдыхе?
Он вдруг понял, что его голос слишком напряжен и в нем слышатся страх и раздражение. Парсонс же, напротив, воплощал собою полнейшую безмятежность.
— Да, отдыхаю. Собственно говоря, приехал порыбачить на муху. В это время года в Нидде полно форели… Вот, выбрался прикупить снасти. А вы? Куда-нибудь собрались?
Сощурившись, Парсонс смерил Сент-Ива оценивающим взглядом и не сумел согнать с лица выражение неловкости от встречи с человеком, который относится к себе со столь явным пренебрежением.
— Выглядите… довольно уставшим, — заметил он. — Не высыпаетесь? Работаете по ночам?
— Нет, — сказал Сент-Ив, разом отвечая на все вопросы, хотя
Парсонс озадаченно глядел на него, и Сент-Ив покачал головой, сообразив, что от него ждут какого-то ответа. И ни с того ни с сего тяжко осел на тротуар.
К слабости добавился могильный холод. Никаких сомнений не осталось: он снова тут, этот «двойник» из будущего. Чертов болван! Для подобных проделок должны иметься веские причины. Сент-Ив почувствовал, что его мозг превращается в лужицу желе, и мысленно представил себе готовую запеканку — прямо из печи, покрытую корочкой запекшегося сыра. Иногда, правда, он предпочитал сверху масло, а не сыр… Не так уж важно! Следует сосредоточиться на чем-нибудь одном.
Откуда этот жуткий, душераздирающий лай? Какой-то крупный зверь… Сидя на тротуаре и цепляясь за ошметки гаснущего сознания, Сент-Ив опасливо огляделся: мимо промчалась унылого вида овчарка бело-буро-черной масти с высунутым на сторону языком. Несмотря на дурман в голове, Сент-Ив узнал собаку и, как ни странно, обрадовался: это был Пушок старика Бингера, преданный и дружелюбный пес, который мог часами крутиться под ногами, добиваясь ласки или хотя бы окрика. Как говорится, настоящий друг на все времена… И тут за ним вслед, едва не опрокинув Парсонса, пронеслась другая собака — какое-то подобие мастиффа. Скаля зубы, с лаем и рычанием она гналась за Пушком! Сент-Ив предпринял слабую попытку удержать пса, схватив за ошейник, но тот пролетел мимо, как если бы пальцы Сент-Ива были сотканы из тумана.
И что теперь? Сент-Ив беспомощно смотрел, как бедняга Пушок улепетывает по дороге прямо навстречу груженой подводе. Воздух наполнили звуки: скрип телеги, цокот лошадиных копыт, скрежет обитых стальной лентой колес. В тот же миг из аллеи за «Вороньим гнездом» выбежал человек. Стремительно обогнув стоявшего на пути Парсонса, он соскочил с тротуара на мостовую и устремился дальше по улице с раскинутыми в стороны руками. Сент-Ив прищурился, пытаясь рассмотреть бегущего, и его сознание озарилось проблеском истины: он узнал это выпачканное грязью пальто и всклокоченные волосы. Тот, чье лицо промелькнуло за окном закусочной, «двойник» из будущего! Парсонс тоже это понял. Сент-Ив поднял руку, прикрывая глаза, но и сквозь ладонь он видел улицу — расплывчато, как в тумане.
«Двойник» бросился к овчарке. Возница натянул вожжи и изо всех сил налег на тормозную скобу. Где-то неподалеку вскрикнула женщина, лошади дернулись и встали. Успев убедиться, что Пушок и его спаситель благополучно избежали опасности, Сент-Ив провалился в забытье — улица со всем, что на ней происходило, сгинула без следа, словно мимолетная галлюцинация.
Внезапно зрение вернулось. Первым делом он заметил Парсонса: тот торопливо шел по тротуару в том же направлении, в каком удалился «двойник», спасший собаку. «В этом, любезный, твоя ошибка — подумал Сент-Ив, поднимаясь на четвереньки. — Ты опоздал». Конечности почти не слушались, как при сильнейшем похмелье. Наконец он выпрямился и заковылял в противоположную сторону. Парсонс ничего не обнаружит. Машина времени уже исчезла, а с нею — и он сам, гость из будущего. Сент-Ив даже хохотнул, но, заслышав звук собственного голоса, быстро закрыл рот.
Пес мистера Бингера трусил следом, виляя хвостом; Сент-Ив подозвал собаку, почесал ее за ухом, и дальше они отправились вместе. Но не успели дойти до угла, как навстречу выскочил сам старик Бингер.
— Что же ты, Пушок! — обрушился он на пса; в голосе одновременно и гнев, и радость. Лишь затем пригляделся к Сент-Иву. — Никак профессор?
— Вы при лошадях? — торопливо осведомился Сент-Ив.
— А как же, — усмехнулся Бингер. — Стоило въехать в город, как старина Пушок махнул с телеги. Углядел чертова мастиффа и бегом к нему — верно, поиграть захотелось… — Бингер сокрушенно покачал головой. — Уж больно доверчивый пес. Вот, помнится, на прошлой неделе…
— Отвезите меня в поместье, — попросил Сент-Ив, прервав его излияния. — И поскорее. Возникла одна проблема.
Бингер сник. Проблем он не любил и этим походил на свою собаку. «Когда у меня проблема, то все из рук валится», — признался он как-то Сент-Иву, и теперь выражение на его лице словно вторило этой фразе.
— Корова никак не отелится, — солгал Сент-Ив, очерчивая проблему конкретнее, и похлопал себя по карману пальто, намекая на обретение чудодейственного снадобья. — Ситуация самая критическая, — добавил он, — но мы еще успеем спасти бедняжку, если поторопимся.
Мистер Бингер поспешил к телеге, Пушок — за ним. Такого рода проблемы были Бингеру близки, так что уже очень скоро они мчали по дороге во весь опор, и Сент-Ив прикидывал, как быстро Парсонс сумеет сообразить, что человека, которого он преследует, давно и след простыл: растворился в эфире заодно с машиной. Его не покидало щекочущее чувство успеха, нахлынувшее после спасения Пушка. Отчасти оно было вызвано видением себя самого, бросившегося наперерез подводе, чтобы выхватить собаку из-под ее колес, но в немалой степени — уверенностью, что лишь считанные минуты отделяют его от путешествия сквозь время и это произойдет вне зависимости от того, будет ли он спешить. Теперь это не столь важно, правда ведь?
Парсонса можно было не опасаться, тот ничем ему не навредит. Спасение Пушка это практически гарантировало, не более и не менее. По меньшей мере, в этом предприятии удача будет на его стороне. Сент-Ив громко рассмеялся, но, заметив настороженный взгляд мистера Бингера, обратил смех в приступ кашля и серьезно кивнул вознице, опять похлопав себя по карману.
Мистер Бингер был верен себе: он мчался по дороге, не снижая скорости и дымя трубкой так, словно это печная труба, и вскоре перед ними возник особняк Сент-Ива. На лугу паслись с полдюжины джерсейских коров. Возле одной из них, задумчиво жующей жвачку, как философ — избитую истину, стоял теленок месяцев двух от роду.
— Черт бы меня побрал! — воскликнул Сент-Ив, тыча большим пальцем в сторону теленка. — Похоже, здесь все в порядке! — Он широко улыбнулся, желая показать мистеру Бингеру, как он счастлив — мол, у него с души камень свалился.
— Так ведь это не… — начал было старик, но Сент-Ив живо его перебил:
— Остановите здесь, хорошо? Дальше дойду и пешком. Огромное спасибо! — Старик натянул вожжи, и Сент-Ив вручил ему фунтовую банкноту. — Даже не знаю, что бы я без вас делал, мистер Бингер. Я у вас в долгу!
Тот уставился на деньги, перевел взгляд на великовозрастного теленка и поскреб в затылке. Впрочем, озадаченное выражение скоро сползло с лица старика: он давно привык к коленцам такого рода и уже перестал гадать, что еще профессор выкинет во время их новой встречи. Так что Бингер пожал плечами, поглубже насадил шляпу на голову, развернул подводу и уехал.
Весело насвистывая, Сент-Ив направился к дому. Жаль, ужасно жаль, что миссис Лэнгли уехала вчера к сестре; могла бы уж дождаться утра. Ладно, этот конфликт он как-нибудь уладит позже, сейчас просто нет времени. И как ему в голову пришло разговаривать с ней в подобном тоне? Мысль о том, что он вел себя подобно безумцу, повергла Сент-Ива в уныние. Нет, миссис Лэнгли непременно нужно вернуть. Раз уж он сумел спасти собаку Бингера, то с этой задачей и подавно справится. Машина лорда Келвина поможет уладить любое дело.
После чего мысли Сент-Ива устремились в иное русло: откуда, интересно, он мог прознать о грозившей Пушку опасности? Должно быть, в иной исторической реальности он оказался свидетелем другого исхода: пес погиб под колесами той повозки. Стало быть, с помощью машины Сент-Ив вернулся назад во времени и появился как раз в нужный момент, чтобы выхватить псину из лап смерти. Но тот первый вариант встречи Пушка и повозки он почему-то теперь не помнит. Он полностью перестал существовать для Сент-Ива, а с позиции нынешнего видения, возможно, не существовал вовсе. Другого объяснения он подобрать не смог. Видимо, ему удалось целенаправленно и весьма удачно изменить ход событий
С путешествиями во времени надо бы поосторожнее. Риск слишком велик. Вся безумная затея сулила избавление, но с легкостью могла обернуться полной катастрофой. Ну что ж, так или иначе он это выяснит. Другого выбора у него больше нет, правильно? Тот, кто подсматривал в окно, и тот, кто спас собаку, — все это был он. Отрицать бессмысленно. Чему быть, того не миновать, если только в дело не вмешается Сент-Ив. Вылезет из будущего и все переиначит…
Голова шла кругом, и его посетила вдруг неожиданная мысль откупорить бутылку коллекционного портвейна — выдержанного, хранимого про запас. «Что плохого случится, если я попробую его немедленно?» — подумал Сент-Ив. Будущее и вполовину не столь надежно, каким виделось, к примеру, еще двадцать минут назад. Он решительно направился к дому, с улыбкой размышляя о том, что, если прыгнуть в будущее на десяток лет вперед, отыскать эту самую бутылку портвейна, но еще более выдержанного, вернуться с нею сюда, и…
Не успел Сент-Ив пройти и десятка шагов, как некий нарастающий шум заставил его, повернув голову, бросить взгляд за спину. По дороге, рыская из стороны в сторону, на бешеной скорости приближался приличных размеров экипаж — тот, кто сидел внутри, явно собирался оказаться возле особняка прежде Сент-Ива. «Неужели миссис Лэнгли?» — опешил Сент-Ив, но тут же понял: это не она.
Шаря по карманам в поисках ключа, он пустился бежать через луг, прямиком к силосной башне. Прошлое властно манило его, а к добру или к худу — скоро будет ясно. Портвейн подождет.
Едва успев забраться в машину, он услыхал, как к кирпичной стене башни с грохотом подкатил экипаж, отзвучала пулеметная очередь нервных приказов и запертые на засов деревянные створки двери задрожали под мощными ударами. Крышка люка захлопнулась, приглушив этот хаос. Если Парсонсу и его головорезам удастся сорвать двери с петель, они вмиг вломятся сюда и окружат машину. Впрочем, для этого им придется изрядно потрудиться — вряд ли они догадались захватить с собой нужные инструменты. Сент-Ив мысленно взмолился, чтобы Хасбро не попробовал остановить вторжение: ничего, кроме беды, эта попытка не принесет. На сей раз дело нешуточное. Более того, ученый секретарь Парсонс знает, что прибыл слишком поздно, и готов на самые отчаянные действия. Сейчас спасение Сент-Ива — только в машине; верный друг и помощник Хасбро, не раз выручавший его прежде, тут бессилен помочь.
Сент-Ив опустился на кожаное сиденье капсулы — воспоминание о том, что прежде это был батискаф Леопольда Хиггинса. Из-за этого кресла вся машина времени, чье внутреннее пространство загромоздили части магнетического двигателя лорда Келвина, казалась какой-то недоделанной. Конечно, Сент-Ив избавился от бесполезного хлама, добавленного в ходе спешной модификации во дни появления кометы, но и теперь места хватало с трудом: сидя в кресле, пилот едва не упирался носом в иллюминатор. Пришлось разработать целую систему зеркал заднего вида, которая позволяла обозревать окружающее пространство и все устройство целиком через другие иллюминаторы.
Сент-Ив мельком посмотрел в зеркала, окинув взглядом полутемное пространство башни, и отметил, насколько оно загромождено: сломанные механизмы, металлический хлам, закопченная до черноты плавильная печь с огромными мехами, длинный верстак, заваленный обрезками металла и инструментами… Какой удручающий хаос! Зрелище напомнило Сент-Иву, как сильно он опустился за последние пару лет… что там «лет» — за последние месяцы, если на то пошло! Всю свою умственную энергию, до последней крохи, он израсходовал на создание машины и так истощил себя, что сил не хватало даже на то, чтобы повесить на место молоток. Те смутно различимые дни, когда Сент-Ив был ярым поборником систематизации и порядка, канули в прошлое.
И вот тогда он и увидел послание, начертанное мелом на стене башни: «Поспеши! На Северном тракте постарайся все исправить. Если первая попытка выйдет неудачной…» На этом надпись обрывалась, словно кто-то (он сам) разочаровался в своем намерении и бежал. И тем лучше. Какой прок в этих посланиях самому себе? В будущем их смысл станет очевиден. Времени в обрез, и незачем терять его на лишние слова и избитые фразы.
Сент-Ив сосредоточился на дисках в центре пульта управления, краем уха прислушиваясь к глухим ударам в двери, — дерево стонало и потрескивало. Он прекрасно знал, куда намерен переместиться, однако отладка приборов — не щелчок пальцами, на нее нужно несколько долгих минут. «Семь раз отмерь, один — отрежь», как выражаются портные и плотники. Так поступил бы и он сам, будь у него время возиться с мерными лентами и рулетками. Но времени не было. На сей раз придется положиться на глазомер и довериться своему чутью. Быстро выполнив последние прикидки, он мягко повернул координатный диск долготы, вычерчивая маршрут вдоль Северного тракта. Затем установил минуты и секунды и перешел к координатному диску широты.
Послышался треск ломающегося дерева, и в башне сразу стало заметно светлее: осаждавшие ворвались внутрь. Сент-Ив крутил диск установки времени, прислушиваясь к тихому жужжанию вращающегося маховика, когда капсула содрогнулась под тяжестью вскарабкавшегося на нее человека. В переднем иллюминаторе возникло багровое, залитое потом лицо Парсонса; старик что-то кричал, и его борода дергалась в такт выкрикам. Подмигнув ему, Сент-Ив вновь взглянул в зеркала. Дверь башни была распахнута настежь, и в ее створе, как в раме, виднелась фигура Хасбро, бегущего через луг с дробовиком в руках. За ним семенила миссис Лэнгли со скалкой наперевес.
Миссис Лэнгли! Господь, благослови эту отважную женщину! Ведь она ушла с обидой, — и все же вернулась, готовая поразить его врагов скалкой. Преданность, не знающая границ. Сент-Ив чуть было не выпрыгнул из машины: миссис Лэнгли приносит себя в жертву, хотя он столь гнусно с нею обошелся! Он не может позволить этому случиться — ни с нею, ни с Хасбро.
Еще мгновение Сент-Ив колебался, но затем вернулся к пульту управления машиной. Стойкость и хладнокровие — вот его козыри. Бог свидетель, теперь он — путешественник во времени — и спасет всех, чего бы это ни стоило. В противном случае машина достанется Парсонсу, а сам Сент-Ив кончит свои дни жалкой, никому не нужной развалиной, хнычущей и бесполезной. Если только доживет до старости…
Он услышал, как кто-то возится с крышкой люка, пытаясь ее открыть. Момент настал. «Поспеши!» — звала надпись мелом на стене. Сент-Ив потянул рычаг, приводящий в действие электромагнитный движитель. Земля под машиной неожиданно задрожала; послышался пронзительный вой, который за секунду достиг такой высоты, что перестал восприниматься ухом. Батискаф приподнялся на расставленных ножках, опрокинув Парсонса на спину, над головой Сент-Ива раздался громкий крик, и перед иллюминатором заплясали чьи-то ноги. Вскочивший Парсонс ухватил за них перепуганного человека и стащил вниз.
Сразу вслед за этим воцарился абсолютный мрак. Сент-Ив почувствовал, что, вращаясь, стремительно падает, словно погружается в темный и очень глубокий колодец. Возникло острое желание за что-нибудь ухватиться, но поручней в капсуле не имелось, да и сами руки куда-то пропали. Сент-Ив представлял собою сгусток сознания, летящий сквозь себя самое и уже одолевший, казалось, бессчетные века и огромные расстояния, — при всем этом его не покидала мысль, что за время полета он лишь моргнуть успел. Внезапно падение прекратилось, а все ощущения вернулись. Итак, он, Сент-Ив сидит в батискафе. Руки противно трясутся. Странно: когда ему грозила опасность, они всегда бывали тверды и послушны, а теперь стали почти неуправляемы. Все окутывает сплошная мгла. Где он? Завис где-то в пустоте, ни там и ни здесь?
Затем он вдруг понял, что тьма снаружи качественно иная, чем прежде. Это была просто ночь, и шел проливной дождь. Он оказался где-то за городом. Его глаза постепенно привыкли к темноте, и мало-помалу Сент-Ив разглядел проходившую неподалеку разбитую грязную дорогу. Он переместился туда, куда и хотел: к Северному тракту.
Внезапно вынырнув из мрака и потоков воды, на дороге показался конный экипаж, которым правил сам Сент-Ив, — прежний Сент-Ив из прошлого. От лошадей валил пар, из-под бешено вращающихся колес летели брызги грязной жижи. В карете сидели Билл Кракен и Хасбро. Где-то впереди охваченный ужасом Игнасио Нарбондо уходил от преследования, увозя с собою Элис. Они мчались за ним по пятам…
Пожав плечами со смирением законченного фаталиста, сидевший в капсуле Сент-Ив набросал записку, адресованную себе самому. Он еще успеет ее вручить, если поторопится. Но не менее ясно он понимал, чем закончится эта попытка: однажды он уже видел ее глазами человека, сидящего на козлах экипажа. И внезапно его охватило смятение: такое чувство, будто он готовится предать себя самого.
«И все же будущее
Сент-Ив быстро перечел свою записку: «Н. убьет Элис на площади Сэвен-Дайлз, если ты не выстрелишь первым. Действуй!» Забавы ради хотел было добавить «Искренне твой» и подписаться, но передумал: сейчас не время. У того, кто правит лошадьми, вожжи уже валятся из слабеющих рук. Нынешний Сент-Ив слишком нетороплив. Он повернул рукоять рычага на крышке люка, откинул ее и, соскользнув по корпусу батискафа в дождливую ночь, приземлился на колени в глубокую, полную воды канаву. Струи дождя хлестали его по лицу, и мощный шум ливня заглушал собою грохот колес мчавшегося экипажа и стук копыт.
Он выругался, неуклюже поднялся на ноги и, выбравшись из канавы, бросился бежать к дороге, карете наперерез. Та неслась вперед, управляемая человеком, который уже стал призраком из прошлого. В глазах возницы застыло выражение изумления: он узнал самого себя. Однако идея с запиской оказалась не слишком удачной: прошлое «я» на глазах теряло материальность для «я» настоящего. Сент-Ив вытянул руку с бумажкой, уповая на то, что получатель сохранил хотя бы каплю материальности. «Двойник» из прошлого шевельнул губами, но с них не слетело ни единого звука. Нагнулся, чтобы схватить письмо, но его рука прошла сквозь листок, как сквозь туман.
Сент-Ив швырнул записку вслед карете, понимая, что опоздал. «Бери же!» — выкрикнул он, но на козлах было уже пусто. «Двойник» исчез, рассыпался на атомы, растворился в эфире, а записка упорхнула в дождливую темень подобно воздушному змею, увлекаемому мощным ураганом. В отчаянии Сент-Ив с такой решимостью рванулся за бумажкой, словно был готов вечно преследовать ее по всей Англии, но вскоре оставил эту затею и вернулся к дороге, чтобы проследить, как осиротевшие вожжи хлопают лошадей по спинам, а карета, прыгая через глубокие рытвины, несется навстречу верному крушению.
Сердце Сент-Ива обливалось кровью. «Ничего, выживут», — твердил он про себя. Так или иначе, они доберутся до Крика, где врач займется сломанной рукой Кракена, а затем рванут в Лондон. Нарбондо, конечно же, окажется там много раньше, но Кракен отыщет доктора в Лаймхаусе и ошарашит своим появлением прямо посреди одной из его тошнотворных трапез, а тот сбежит. И они снова бросятся в погоню и настигнут похитителя Элис на площади Сэвен-Дайлз, когда забрезжит рассвет, и…
Вот оно, мрачное будущее, расстелено впереди. Или, вернее, мрачное прошлое, — это уж как посмотреть. Машина времени справилась великолепно, а вот он сам допустил досадный промах. И что дальше? Слезами горю не поможешь. Нужно пошевеливаться, скорее убраться отсюда, действовать, — как и призывала записка. Спешка, эта вечная спешка… Сент-Ив стоял под дождем, подставляя себя леденящим порывам ветра. Дорога терялась во мгле, и на ней уже ничего нельзя было различить.
— Куда теперь? — спросил он себя вслух. Назад, сражаться с Парсонсом? Ну уж нет. Может, стоит вернуться в башню, но за пару дней до бегства? Можно уговорить себя быть повежливее с миссис Лэнгдон, и та не уедет обиженной. А дальше? Он безоглядно ухватится за возможность привести все, что только можно, в порядок, а породит полнейший хаос, разве не так? Нет никакого смысла переживать заново наугад взятые эпизоды из жизни. Если уж вмешиваться, то лишь в одно событие. И только одну вещь надо навсегда вычеркнуть из жизни.
«А кто сказал, что его путешествия во времени меняют жизнь только к лучшему?» — пораженный, как молнией, этой внезапной мыслью, Сент-Ив буквально заледенел от ужаса. Предположим, ему удалось бы благополучно передать записку самому себе и умчаться прочь на машине времени. Тогда он и его друзья настигли бы Нарбондо в течение часа. Не было бы ни крушения кареты, ни потерянного дня в Крике, а схватка на площади Сэвен-Дайлз попросту не состоялась бы. Но тогда записка оказалась бы бессмыслицей, предупреждение — нелепой тарабарщиной. И теперь, стоя под проливным дождем у Северного тракта, Сент-Ив с содроганием осознал: жуткая ирония всей ситуации в том, что все его путешествия во времени, все его отчаянные усилия спасти Элис были не чем иным, как орудиями, приводившими в действие цепочку событий, которая заканчивалась ее смертью. Выходит, он убил ее своими руками?
Неожиданно Сент-Ив громко рассмеялся. Дождь низвергался сплошным потоком, заливая его лицо и стекая за воротник, а он кричал и улюлюкал среди грязи, стуча кулаками по латунной стенке батискафа — его нынешней машины времени, — пока вконец не выдохся, выплеснув всю энергию. Ночь была черной, кошмарной, непроглядной. Его туфли давно превратились в мокрые обмотки, облепленные грязью и илом сточной канавы. Грудь тяжело вздымалась, голова шла кругом. Но он все же заставил себя действовать и медленно полез по скобам к люку, разражаясь по пути взрывами истеричного смеха.
— Запеканка, — бормотал Сент-Ив, вслепую нащупывая крышку. — Базилик, шалфей, картофель… — Этот перечень ингредиентов ничего для него не значил, но он повторял и повторял его до тех пор, пока не занял место пилота, ощущая, что сил на неконтролируемое проявление эмоций уже не осталось, и не уставился сквозь иллюминатор в ночь. — Крестьянский сыр, — подытожил он.
Настроив координатные диски, Сент-Ив вновь привел машину в действие. Знакомая вибрация и дрожь сменились резким воем, оборвавшимся тишиной перед самым началом неотвратимого погружения в воронку по узкой крутой спирали… Когда Сент-Ив материализовался вновь, ночь наконец закончилась: сквозь толщу мутной воды пробивался яркий солнечный свет. Он оказался на дне Уиндермирского озера — подходящее место для реализации задуманного. Да и время выбрано правильно: за пятьдесят лет до рождения самого Сент-Ива. И, стало быть, здесь и в помине нет злосчастных «двойников», при встрече с ним нынешним растворяющихся в воздухе. Недосягаемый ни для Парсонса, ни для себя самого, невидимый для всех, кроме рыб, он может никуда не торопиться. Ему необходима практика — чем меньше спешки, тем лучше.
На какое-то время Сент-Ив задумался, подыскивая себе посильную задачу. В его власти вся история человечества: выбирай — не хочу. Озерное дно за иллюминатором не выглядело многообещающе, сплошь ил да водоросли. Осторожно повернув диски настройки, он дернул за рычаг. На миг черная ночь вернулась, а потом ее вновь сменил солнечный свет. Аппарат по-прежнему стоял на дне, но уже на мелководье, и в иллюминаторе виднелся кусочек голубого неба.
Сент-Ив осторожно откинул крышку люка и выглянул наружу, вполне довольный результатом. Сразу за камышами, примерно в двадцати ярдах от капсулы, начинался травянистый берег, где мирно паслись овцы. И ни одной живой души поблизости! Сент-Ив закрыл люк, поколдовал над панелью управления и снова совершил прыжок — переместился на сушу. Капсула опустилась на луг прямо посреди овец, и те, испуганно блея, бросились врассыпную. Он еще раз поднял крышку люка и осмотрелся. На берегу поодаль виднелся домик. Две женщины срезали в саду цветы. Одна внезапно обернулась и, приложив ладонь к глазам, начала вглядываться вдаль. Похоже, заметила аппарат. Вторая тоже обернулась, всмотрелась, испуганно прикрыла рот рукой и кинулась к дому.
Сент-Ив, внезапно запаниковав, нырнул в машину, захлопнул крышку люка и, внеся поправку в настройки, переместился на дно того же озера, но на пять лет вперед, подальше от людских глаз. Впрочем, что проку от сидения на глубине? И, не раздумывая долго, Сент-Ив вернулся назад на шестьдесят лет и снова опустился на луг. Не видно ни домика, ни овец. Он начал совершать короткие прыжки во времени: один прыжок — один год. Овцы появились и снова исчезли. Потом возник недостроенный дом: с десяток мужчин поднимают и устанавливают на место огромную кровельную балку. Сент-Ив переместился на час вперед. Балка уже установлена, ее подпирают вертикальные брусья. Утреннюю тишь нарушает дробный стук плотницких молотков…
Наконец он решился. Он отправится в будущее, в Харрогейт, на встречу с мистером Бингером и его собакой. Вернее, наоборот: сначала с псом, а потом уж со стариной Бингером. Это и будет испытание. Только какое? Сент-Ив на минуту задумался. Может, лучше
Он высадился в ярде от Боу-стрит, за углом закусочной «Воронье гнездо». На сей раз не колебался. Выбрался наружу, припустил по тротуару и замедлил свой бег уже почти у перекрестка, вовсю предвкушая, как выскочит из-за угла, выхватит собаку из-под копыт и покажет Парсонсу нос.
Что-то, однако, пошло не так. Сент-Ив понял это, когда не услышал ни лая, ни скрипа груженой телеги: он явился слишком рано. Осознав свою ошибку, резко развернулся и бросился назад к машине. Вот только… Насколько раньше положенного времени он прибыл? У Сент-Ива имелась одна догадка, но рисковать не стоило: действовать нужно наверняка. Он свернул на заросший сорняками пустырь позади «Вороньего гнезда» и, крадучись, двинулся вдоль стены закусочной. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за углом никого, осторожно приник к заднему окну почти пустого заведения и увидел там себя — человека из прошлого, только что уронившего вилку себе на брюки. Сидевший за столом Сент-Ив медленно повернулся к окну и на долю секунды встретился глазами с Сент-Ивом нынешним, но и этого краткого взгляда было вполне достаточно, чтобы оба поняли, сколь он измучен, нелеп и жалок.
«Вот тебе урок на будущее», — подумал Сент-Ив и бросился бежать, предоставив своему прошлому «я» разбираться с этой загадкой. Он забрался в машину, передвинул диск настройки времени на пять минут вперед и совершил новый прыжок. Открыв люк, услышал яростный собачий лай и поспешно вылез наружу, не отрывая взгляда от перекрестка, к которому уже приближалась телега. Боже! Неужели опоздал? Сент-Ив скатился на землю и пустился бежать, но лай вдруг оборвался тонким страдальческим визгом, после чего наступила тишина. Извозчик выругался, одна из лошадей с ржанием встала на дыбы.
Борясь с приступом паники, взмокший Сент-Ив вернулся в машину, слегка тронул диск, переводя время на двадцать секунд назад. Совершив мгновенный прыжок, без промедления выскочил из люка и помчался к перекрестку. Снова послышался грохот несущейся телеги, но ее самой еще не было видно, зато в воздухе уже разносился звонкий лай Пушка, которому вторило свирепое рычание мастиффа.
Пробегая мимо Парсонса, Сент-Ив ловко соскочил с тротуара — оторопевший ученый секретарь Академии только глаза вытаращил. Сент-Ив раскинул руки, нагнулся и вмиг сгреб собаку в объятия: сам чуть было не попал под копыта, но успел отшатнуться назад и в сторону, развернулся и, крепко прижимая к себе беспокойную животину, слегка пошатываясь, направился к тротуару. Там он выпустил пса из рук, потратил еще одну драгоценную секунду на мастиффа — кинулся на него с безумным криком. Свирепый зверь поджал хвост и, с воем пустившись наутек, скрылся за галантерейной лавкой.
— Жми! — выдохнул Сент-Ив самому себе и бросился бежать по Боу-стрит, преследуемый Парсонсом, который пыхтел за спиной, не забывая придерживать шляпу. Подгоняемый радостью от успеха, Сент-Ив легко оставил престарелого ученого позади, забрался в машину и захлопнул люк. Куда теперь? Внезапно ему пришло в голову, что он знает, куда
Вращая настроечные диски, он ждал, что Парсонс вот-вот доковыляет сюда и либо заберется на батискаф, либо заглянет в иллюминатор, грозя ему кулаком. Но нет.
«Нечего Парсонсу тут делать», — осенило вдруг Сент-Ива. В находчивости старику не откажешь: он уже ищет констебля и реквизирует экипаж, чтобы поскорее ворваться в поместье и разнести в щепы дверь силосной башни. Сент-Ив дернул за рычаг, приводя в действие машину лорда Келвина, и ощутил знакомое стремительное падение сквозь медленно ползущие годы. Вновь он обрел себя в лондонском районе Лаймхаус, в один из дней осени 1835 года.
Над Лондоном висел холодный осенний туман, и Сент-Ив счел это добрым предзнаменованием: возможно, удача все же повернется к нему лицом.
Густая пелена скроет его перемещения по крыше, хотя и ему самому трудно будет что-либо разглядеть. Правда, луна светит довольно ярко, что отчасти упростит задачу, однако придется проявлять осторожность: ходить на полусогнутых и прятаться за трубами.
Сент-Ив посмотрел вниз, и сцена, представшая его взору, на мгновение пленила его: в окнах домов на Пеннифилдс и на уходившей вдаль Вест-Индиа-Док-роуд мерцали огни; несмотря на поздний час, улицы оказались запружены народом — в основном моряками в самом пестром облачении. Кого здесь только не было: индийцы, африканцы, голландцы и бог знает кто еще… Короче, иноземцы всех мастей, перемешавшиеся с местным населением — разносчиками угля, портовыми грузчиками, закупщиками, лоточниками и тысячами облаченных в рубище бездомных, которые в хорошую погоду спали прямо на улицах, а в плохую — под мостами.
Кровельные балки просели под тяжестью аппарата, но прямо сейчас машине ничто не грозило, а Сент-Ив не собирался задерживаться ни минуты сверх необходимого. Вот только «необходимого» — для чего? Что-то толкнуло его отправиться в Лаймхаус, но ученый понял вдруг, что не в силах назвать причину.
Прямо под ним, в мансарде над лавкой старьевщика, лежал в кроватке маленький Игнасио Нарбондо и, вероятно, спал. Сколько ему сейчас? Три годика? Четыре? Этого Сент-Ив не знал наверняка, как не догадывался и о том, в порыве каких чувств прибыл именно сюда. Он без всякого труда может придушить Нарбондо во сне и тем самым избавит мир от одного из самых гнусных и опасных преступников… Но сама эта мысль выглядела настолько отвратительной, что Сент-Ив едва не преисполнился презрения к самому себе за то, что вообще допустил ее в сознание. Затем он подумал об Элис и со вздохом признал: все же убийство не по его части. Он просто хотел поближе изучить свою Немезиду, раз есть такая возможность, хотел узнать, какие силы в бескрайней Вселенной сговорились превратить этого невинного младенца в то, чем он стал.
Лаймхаус бурлил. Было время прилива, и навигация шла полным ходом — причалы забиты кораблями, стоявшими под погрузкой или разгрузкой, невзирая на отсутствие солнечного света или поздний час. Прямо под Сент-Ивом из открытой двери лавки на улицу падала полоска света, рассекая туман и освещая кучу барахла — груду железного лома, ветхих замусоленных пальто, грязных бутылок, посуды, белья и прочих выброшенных за ненадобностью хозяйственных принадлежностей. Вероятно, им можно найти еще какое-то применение, но Сент-Ив при всем старании не мог вообразить, до какой степени нищеты должен дойти человек, чтобы хоть как-то использовать эти отбросы. Внезапно он ощутил ужас и безысходность, с которыми обитатели этого квартала давно смирились. И тут, как по заказу, начала болеть голова — и неудивительно: ученый уже забыл, когда последний раз спал. В минуты наибольшей усталости Сент-Ив всегда почему-то предавался путаным философским рассуждениям, так что счел последние свои мысли верным признаком умственного переутомления.
— Поспеши! — пробормотал он, словно обращаясь к женщине, которая сидела на крыльце внизу и зорко, как бесценное сокровище, сторожила вынесенный из лавки хлам. Сент-Ив смотрел на обтрепанный капор на ее голове, на угольки в чашке ее короткой трубки и пытался представить, каково это — провести всю жизнь в пространстве, суженном до пары грязных улиц, время от времени утешая себя стаканчиком дрянного джина.
В конце концов, сочтя эти размышления пустой тратой времени, Сент-Ив попятился от края крыши и обернулся к высокому чердачному окну за спиной: подслеповатое око его стекол, испещренных трещинами и потеками грязи, с равнодушием взирало на туман и печные трубы. Осторожно ступая по кровельным листам, Сент-Ив приблизился к окну в надежде, что оно не заперто, — впрочем, он был готов применить силу, чтобы открыть. В кармане у него звенела целая горсть серебра. «Интересно, — думал он, — какое впечатление произведет странно одетый незнакомец, среди ночи пробравшийся через окно с единственной целью: рассыпать в доме деньги?» А именно это Сент-Ив намеревался сделать, если его застукают во время взлома. Затея ходить на цыпочках по крышам домов вдоль по Пеннифилдс, одаривая шиллингами озадаченных бедняков, на миг показалась даже заманчивой, но воодушевление тут же сменилось гадливостью: тщеславия в этой идее было больше, чем милосердия. Вероятнее всего, еще до рассвета серебро понадобится ему самому, — чтобы купить свободу.
Задвижки не было и в помине — створки удерживала сложенная в несколько раз бумажка. Сент-Ив распахнул окно, сунулся в мрак проема, жалея, что не захватил с собой фонарь, и едва не задохнулся от наполнявшего комнату зловония. Держась за оконную раму, стал нащупывать ногой пол и чуть не наступил на что-то мягкое, которое завозилось и издало слабый стон. Резко отдернув ногу, Сент-Ив упер ее в подоконник и замер испуганным, готовым броситься прочь животным. Глаза мало-помалу привыкли к темноте; несмотря на густеющий туман, ночь по-прежнему озарял бледный лунный свет.
Мебели в комнате почти не было: старая кровать у стены напротив, пара деревянных стульев, колченогий стол да щелястый буфет — почти пустой, если не считать нескольких тарелок и стаканов. На столе лежала раскрытая книга; множество других было сложено в стопки возле стен и валялось на полу. Это богатство человеческой мысли, взятое вместе, выглядело здесь неуместной роскошью, как экзотическое сокровище, кучей сваленное пиратами в темной и затхлой пещере. Снизу донесся тяжелый вздох, тряпки под ногами Сент-Ива вновь зашевелились, и прикрытый ими ребенок зашелся в долгом кашле. Второй обитатель мансарды, занимавший кровать, спал беспробудным сном: звуки ничуть его не потревожили.
Со всею осторожностью, стараясь не задеть спящего, Сент-Ив опустил ногу на пол, перенес на нее тяжесть тела и, оказавшись в комнате, притворил окно. Подойдя к столу, он склонился над книгой, отпечатанной с виду относительно недавно, и не без оторопи узнал в ней иллюстрированный том «Потрошения живых существ в экспериментальных целях» под редакцией Игнасио Нарбондо. Качая головой, Сент-Ив прикинул, сколько же времени прошло с тех пор, как Нарбондо-старший был сослан на каторгу за свои занятия вивисекцией: не так уж и много, всего пара лет. Видимо, эти книги — единственное, что унаследовала осиротевшая семья… Не считая, разумеется, наследственной тяги отпрыска ко всякого рода извращенным знаниям. И вот теперь сын, как бы юн он ни был, уже следовал по кровавым отцовским стопам.
Спавший на полу мальчик громко задышал: затрудненное, хриплое, с клекотом дыхание застойных легких. Сент-Ив нагнулся над судорожно скрюченным тельцем и осторожно откинул грязное одеяло. Малыш лежал на боку в неловкой позе, с откинутой головой и вытянутой шеей, словно инстинктивно стремясь очистить забитое мокротой горло. Тонкие ручки-палочки и мертвенно-бледные впалые щеки. Легким касанием пальцев Сент-Ив огладил спину мальчика, нащупывая искривление, которое однажды разовьется в отчетливо различимый горб… Странно, но никакой патологии он не выявил: спина ребенка была пряма и упруга, лишь плоть горела лихорадочным жаром. Даже сквозь тонкое одеяло было слышно, как при каждом вдохе в стесненных легких клокочет воздух. Сент-Ив выпрямился, еще раз оглядел комнату, затем быстро подошел к буфету и достал с полки высокий фужер. Вернувшись к мальчику, опустил края фужера к его спине, приложил ухо к донышку и вслушался. Легкие воспалены: слизь булькала в них, как жидкая грязь в сточном колодце.
Ребенок вновь зашелся в кашле, и на его губах выступила окрашенная кровью пена. Отшатнувшись, Сент-Ив выпрямился. Диагноз был очевиден: пневмония, причем довольно запущенная, осложненная постоянными приступами рвоты. С таким ослабленным организмом ребенку долго не протянуть: это осознание накрыло Сент-Ива холодным потоком воды, прорвавшей плотину. Убийство вне обсуждения. Оно совершенно излишне, даже если бы Сент-Ив решился пойти на такое: естественные условия жизни в повальной нищете этого грязного, перенаселенного городского района сделают свое дело. Они убьют Нарбондо так же верно, как выпущенная в голову пуля. Сент-Иву оставалось лишь выбраться через окно на крышу и раствориться в будущем.
И все же такой вывод противоречил непреложной истине, какой ее представлял себе Сент-Ив: как, позвольте спросить, Нарбондо в обозримом будущем отправится на виселицу, если скончается прямо сейчас? Допустим, человеку под силу изменить будущее, но может ли будущее изменить самое себя? Раздумывая над этим, ученый напряженно вглядывался в лицо спящего ребенка. Мало света… Сент-Ив снова отошел к буфету и начал осторожно открывать дверцы одну за другой, пока не отыскал свечи и серные спички. Женщина на кровати не проснется: насквозь пропитанная джином, она вовсю храпит, спрятав голову под одеялами. Сент-Ив чиркнул спичкой, зажег свечу и, склонившись над малышом, осмотрел лицо, выискивая вероломную сыпь. Ничего — только влажная от пота бледная кожа, характерная для вечно недоедающих больных детей.
Никаких шансов: мальчик умрет завтра. От силы послезавтра. Пневмококковый менингит — таков окончательный диагноз. Пусть поспешный, поставленный при свечах и с помощью перевернутого фужера, но это вне всяких сомнений пневмония, и ее одной достаточно, чтобы свести в могилу. Сент-Ив постоял еще немного, размышляя над скрючившимся на полу тельцем. Что ж, менингит вполне объясняет возникновение горба. Если Нарбондо каким-то чудом удастся выжить, нанесенный болезнью вред с годами скрутит его хребет в дугу.
Точно ли он оценил состояние ребенка, в принципе не важно. Мальчик обречен; уж в этом-то Сент-Ив ничуть не сомневался. Он прикрыл ребенка одеялом, скинул свое пальто и набросил сверху; мальчик дышал теперь очень часто, как щенок, утомленный беготней по жаре. Приравнять этого маленького страдальца к чудовищу, в которое Сент-Ив выстрелил на площади Сэвен-Дайлз, ученый никак не мог. Не получалось. Два совершенно разных человека. «Время и случай», — подумалось ему. Еще и полгода не минуло с той поры, как он произнес эти слова в попытке объяснить, как дошел до жизни такой… И его вновь объяли тоска и чувство тщетности всего сущего.
Человечество представилось ему скоплением маленьких испуганных зверьков, которые отчаянно барахтаются в черной трясине. Мудрено ли забыть о давних проблесках счастья! А это обреченное дитя наверняка ни о каком счастье и не ведало… Сент-Ив со вздохом потер лоб, стремясь развеять сковавшую его усталость: подобные мысли никогда ни к чему хорошему не приводили. Лучше отдать их на откуп философам, — у тех хотя бы бутылка бренди всегда под рукой. Здесь и сейчас, при виде хрипящего на полу мальчишки все высоконаучные абстракции и вовсе казались бессмысленны. Сент-Ив кивнул, приняв внезапное решение.
Он оставил три серебряные монеты на столе, а на умирающем — свое пальто; шагнул прочь с подоконника и притворил за собою окно. Если ему не суждено вернуться, пусть оставят себе и пальто, и деньги; впрочем, даже возвращение ничего не изменит. Выбравшись на крышу, Сент-Ив вздрогнул от холодного ветра и поспешил к батискафу, отрешенный от утренней суеты и копошенья людской массы внизу.
Пробираясь через раздвижное окно в свой рабочий кабинет — такой же, каким он его помнил, — Сент-Ив где-то в глубине души ожидал встретить там «двойника» в виде тающего в воздухе старца. С другой стороны, ему давно следовало бы исчезнуть: Сент-Иву нынешнему понадобилось изрядно времени, чтобы выбраться наружу через окошко силосной башни и неслышно подойти к дому. Скорее всего, здешний профессор Сент-Ив давным-давно умер, — ведь нынче 1927 год, наугад выбранный на циферблате. У особняка, поди, новый владелец — какой-нибудь заядлый охотник, промышляющий на заре с ружьем, заряженным мелкой дробью. Впрочем, внутренность башни говорила об обратном: там громоздились всякого рода загадочные аппараты из числа тех, какие мог изобрести и построить только ученый, кто-то вроде Сент-Ива, — причем, как ни странно, ни один не выглядел ржавым или сломанным, даже напротив: в башне царил идеальный порядок… Куда же делся безумный хаос, оставленный… Постойте-ка, а когда это было?
На миг он ощутил полную дезориентацию — не смог вспомнить ни года, ни числа своего отбытия.
Да и кабинет блещет чистотой: ни тебе сваленных как попало книг, ни разбросанных бумаг. Мысли Сент-Ива обратились к миссис Лэнгли, но он сразу отогнал прочь кольнувшее его чувство вины: не дело сейчас заниматься самобичеванием. Миссис Лэнгли придется обождать, сейчас гораздо важнее присмотреться к кабинету, который изменился самым любопытным и многообещающим образом. Здесь обнаружилось множество интересных предметов, наводящих на самые смелые предположения. Под потолком, к примеру, был подвешен скрепленный проволокой скелет крылатого ящера, а к стене парой деревянных распорок крепилась бедренная кость огромной рептилии, не уступавшей по размерам бронтозавру. Значит, он все же начал потакать своим прихотям и всерьез занялся палеонтологией? Иначе откуда это все? Неужели он воспользовался машиной времени и совершил путешествие в эпоху динозавров? По хребту Сент-Ива пробежала дрожь сладостного предчувствия, а вместе с ней пришло и подтверждение догадки: что бы ни случилось далее, все сложится самым наилучшим образом. Ученый, обставивший эту комнату, явно не ограничивал себя в собственных устремлениях.
Сент-Ива вдруг словно по голове огрело: он нынешний вовсе не похож на подобного человека! Во всей этой самоуверенной чистоплотности нет жизни! Скорее назад, в прошлое: нырнуть в механизмы времени, стать той железной стружкой, которая, быть может, застопорит их напрочь. Перед ним сейчас лишь одно из возможных проявлений будущего, столь же непрочное и эфемерное, как мыльный пузырь. Бросив случайный взгляд в зеркало, Сент-Ив вздрогнул от неожиданности: оттуда смотрело помятое изможденное лицо, и он непроизвольно коснулся давно небритой щеки, вмиг утратив новообретенный оптимизм.
На чисто прибранном столе лежал листок бумаги. Записка? Подняв ее, Сент-Ив только сейчас приметил бутылку портвейна со стаканом и невольно улыбнулся, вспомнив вдруг о легкомысленном плане переправлять вино из будущего в прошлое. Зачем, если можно отведать вожделенный напиток прямо сейчас?
— Будем здоровы! — возгласил он, удобно устраиваясь в кресле, чтобы прочесть записку. «Я вынес из башни все барахло, — говорилось там. — Иначе ты материализовался бы внутри автомобиля, и это вызвало бы взрыв бог знает какой силы. И прекрати самолюбование, выглядишь ты преотвратно. Езжай и побеседуй с профессором Флемингом[19] в Оксфорде. Пусть он производит впечатление неуклюжего идиота, зато у него есть то, что тебе нужно. Мы с Флемингом вроде как друзья, так что отправляйся немедля, а потом катись отсюда ко всем чертям и не возвращайся. Сам знаешь — от тебя зависит будущее, а посему попытайся не чураться собственного предназначения. Пока же ты только навлекаешь беды на свою бестолковую голову. Взгляни на себя, бога ради, — самому же тошно станет».
Хмурясь, Сент-Ив вернул послание из будущего на стол и опрокинул в себя остатки портвейна из стакана. К нему опять вернулось скверное настроение, записка тому виной. Откуда этот насмешливый, высокомерный тон? Да как он смеет? Забыл, с кем разговаривает? Сент-Ив уже почти решился… на что, собственно? Он покрутил головой, чувствуя, что атомы бестелесного «двойника» парят где-то рядом… Возможно даже, прячутся в костях нависшего над ним птеродактиля? Узкие пустые глазницы рептилии неожиданно вызвали в памяти Сент-Ива образ из детства: школьный учитель с похожим на клюв острым носом.
Сент-Ив поискал в ящике стола перо, намереваясь набросать хлесткий ответ себе самому. Что бы такое черкнуть? Что-нибудь обидное? Или невероятно умное, с нотками усталости и обретенного опыта? Хотя… Чем его нынешнее «я» могло задеть себя в далеком будущем? Собственно, будущему «я» прекрасно известно содержание этой еще ненаписанной оскорбительной записки, так ведь? Он будущий, материализовавшись вновь, ухмыльнется при виде ответа и не станет тратить времени на чтение. Сент-Ив отложил перо, задыхаясь от собственного бессилия.
В этот миг дверь отворилась, и в комнату вошел Хасбро.
— Доброе утро, сэр, — нимало не удивившись, произнес он и положил на диван мужской костюм с иголочки.
— Хасбро! — радостно вскричал Сент-Ив, вскакивая с намерением сердечно обнять верного
— Разумеется, сэр. Да и никто из нас «не тот». Время, знаете ли… Стоит отметить, костюм придется вам впору.
— Как же я рад тебя видеть, — вздохнул Сент-Ив. — Хасбро, ты и представить себе не можешь, насколько…
— Приятно слышать, сэр. Если позволите, мною получено распоряжение привести в порядок вашу прическу…
Хасбро окинул Сент-Ива с ног до головы внимательным взглядом, слегка повел бровью, словно ожидал увидеть нечто более выдающееся, после чего молча вышел из комнаты, оставив Сент-Ива стоять с разинутым ртом, но быстро вернулся с тазом и кувшином воды.
— Прошу извинить, омовение будет простым и поспешным, — произнес он. — Боюсь, по некоторым причинам вам не позволено выходить из кабинета. На этот счет мне даны точные указания. Мы должны без промедления отправиться в Оксфорд и вернуться обратно, как можно скорей, стараясь говорить по возможности меньше. Билеты на поезд уже у меня, ровно через сорок пять минут мы должны быть на вокзале.
— Хорошо, — не стал возражать Сент-Ив. — Думаю, тебе лучше знать что к чему.
Он поспешно стянул с себя рубашку, ополоснул лицо и, свесив волосы в воду, промыл их мылом. Спустя несколько минут Сент-Ив вновь сидел в своем кресле, а Хасбро сбривал его многодневную щетину.
— Скажи-ка, дружище, — не утерпел Сент-Ив, — как тут у вас дела? Элис… с ней все в порядке? Она жива? Удалось ли мне ее спасти? Вижу, что удалось. По обстановке в этой комнате вижу. Расскажи, что случилось.
— Мне велено ничего вам не говорить, сэр. Откиньте голову назад, иначе… — За шиворот Сент-Иву стек ручеек мыльной воды.
— Ну, хотя бы намекни… — взмолился он.
— Ни единого слова, сэр. Профессор сообщил мне, что ткань времени — весьма нежный и хрупкий материал, вроде старого шелка, и этот материал может расползтись на лоскуты даже от звука моего голоса. Поэтично сказано, на мой взгляд.
— Сказано дурачком, насколько я могу судить. Чепуху мелет этот твой профессор, — раздраженно фыркнул Сент-Ив. — Можешь так ему и передать. Поэтично, ха!..
— Разумеется, сэр. Как скажете. Нам еще нужно припудрить ваши волосы.
—
— Профессор Флеминг, сэр, который из Оксфорда, он ведь знает вас пожилым человеком. Из-за сильной усталости и недоедания вы вполне
— Преклонных лет? — перепросил Сент-Ив, скептически оглядывая себя в зеркале. Увы, чистая правда: за последние два-три года он, похоже, состарился лет на десять. На его лице читалось отчаяние.
— Ничего, вы вернете себе молодость, сэр, — успокаивающе сказал Хасбро, отчего Сент-Ив еле сдержал слезы. Ему казалось, что он, обреченный на бесконечные появления и исчезновения, увяз в паутине времени, где каждое действие в настоящем предопределено чем-то в прошлом и само определяет что-то в будущем, — и так до бесконечности. Хуже всего, что никогда нельзя быть уверенным в конечном результате. Даже прошлое способно расползтись под пальцами, как старый шелк…
— Чем же таким особенным поделится со мною Флеминг? — собравшись с силами, поинтересовался Сент-Ив.
— Я вынужден просить вас воздерживаться от любых разговоров, сэр. Мне велено, сэр, всецело предоставить вас самому себе.
Сент-Ив откинулся в кресле, разглядывая себя в зеркало. Щетина сбрита, волосы подстрижены и причесаны. Он чувствовал себя несравнимо лучше, хотя подобранный Хасбро костюм казался ему донельзя нелепым. Хотя кто он такой, чтобы сетовать? Получи Хасбро указание окатить Сент-Ива помоями для свиней, даже и тогда он бы с готовностью подчинился. Будущее «я» имело на руках все козыри и могло заставить его сплясать любой танец под свою дудку.
Они вместе вышли через раздвижное окно кабинета; на подъездной аллее их ждал вытянутый, обтекаемой формы автомобиль. Сент-Иву уже приходилось видеть моторизованные экипажи — одно время он и сам носился с идеей соорудить нечто подобное, — но этот произвел на него колоссальное впечатление. Он с радостью забрался внутрь.
— На каком топливе он работает? — спросил Сент-Ив, когда они с ревом покатили в сторону Харрогейта. — Спирт или пар? Дай угадаю… — Он внимательно прислушался. — Совершенствованный инжектор Жиффара[20] с ковшовой турбиной Пелтона[21]?
— Мне очень жаль, сэр…
— Разумеется, они тут ни при чем, просто я тебя подначивал. Лучше скажи, какую скорость он разовьет на прямой дороге.
— Боюсь, сэр, я не вправе вести подобные разговоры.
— А что королева — умерла?
— Как это ни прискорбно, сэр. В 1901 году, да упокоит Господь ее душу. Боюсь, в наши дни королевская власть уже не имеет прежней силы, да и сами члены монаршей семьи ведут себя довольно безрассудно, если мне будет позволено высказать такое мнение.
Впрочем, разговоры о положении дел в королевской семье показались Сент-Иву пресными. Он признался себе, что ничего не желает знать и о прорве других вещей. Ему совершенно не грела душу возможность вернуться в прошлое с головой, набитой зловещими футуристическими знаниями, от которых нет ровным счетом никакого проку. Достаточно знать, что Хасбро здоров и крепок, а он сам (судя по содержимому башни) пребывает в своей стихии. Внезапно ему ужасно захотелось скорее покончить с этими хлопотами и вновь оказаться в своем времени. И он вынужден был признать — хотя это ужасно раздражало, — что его «двойник» абсолютно прав: молчание — самый короткий и безопасный путь к месту назначения. Хотя это нисколько не извиняло высокомерный тон прочтенной им записки.
Над Оксфордом, к счастью, время оказалось не властно: город остался самим собой. Пока Хасбро вел Сент-Ива под сбросившими листву деревьями в лабораторию патологии, тот чувствовал себя татуированным дикарем, впервые попавшим в цивилизованный мир. Костюм по-прежнему казался Сент-Иву смешным и нелепым, хотя основную задачу — не давать ему выделяться из толпы — выполнял отменно, ибо окружающие носили нечто подобное. Выглядеть паяцем среди множества других шутов не слишком зазорно. Одно огорчало Сент-Ива: лицо отчаянно чесалось под тонким слоем пудры, которую Хасбро аккуратно наложил на лоб и щеки ученого, превращая его в старца.
Когда они возникли на пороге лаборатории, профессор Флеминг отвернулся от стоявшей на длинном захламленном столе мензурки и прищурился, разглядывая гостей. Лоб ученого закрывала густая челка, а на носу сидели очки с толстыми стеклами, сквозь которые он так уставился на Сент-Ива, будто видел его впервые. Признав же, заулыбался и, шагнув навстречу, дружески хлопнул ученого по спине.
— Вот тебе раз, — с заметным шотландским акцентом произнес Флеминг, сразу уподобившись лорду Келвину. — Надо сказать, вы выглядите… как-то… — Он оборвал себя, словно опасаясь обидеть гостя неосторожным словом, расплылся в улыбке и тряхнул головой. — Без обид, да?
— Никаких обид, — недоуменно согласился Сент-Ив. О чем, собственно, речь? Какие обиды? Не хватало еще…
— Имейте в виду, я не жульничал. Ни подкупа, ни шпионов. Вообще ничего. Я честно выиграл, не выходя за рамки правил.
— Само собой, — сказал Сент-Ив, с недоумением косясь на Хасбро.
— В таком случае вы остались должны мне два фунта шесть пенсов. — Флеминг еще постоял, с довольной усмешкой глядя на Сент-Ива, а затем отвернулся убавить пламя в горелке.
— Какого черта? — прошипел Сент-Ив уголком рта.
Прикрыв рот ладонью, Хасбро шепнул в ответ:
— Вы заведете привычку делать ставки на результаты крикетных матчей. И чаще всего неудачно. На вашем месте я постарался бы удержать это в памяти.
И Хасбро покачал головой, явно не одобряя денежные пари.
Сент-Ив лишился дара речи: Флеминг хочет, чтобы он расплатился немедля? Это же целых два фунта с лишком! Порывшись в карманах, он принялся за подсчет. Нужную сумму едва удалось наскрести, и Сент-Ива чуть не трясло от унижения. Ему предстояло вернуться домой без гроша, лишь бы выплатить долг в дурацком пари, заключенном его, по всей видимости, выжившим из ума «двойником»!
— Возмутительно! — шепнул он Хасбро, подбрасывая монеты на ладони.
— Прошу прощения? — встрепенулся Флеминг.
— Я возмущен тем, как эти бездари порочат славную игру.
Сент-Ив преисполнился вдруг уверенности, что пари заключалось только для того, чтобы подразнить прибывшего из прошлого «двойника». Эта мысль привела его в ярость. Да кем он себя возомнил? В какое чудовище он превратится, чтобы устраивать подобные розыгрыши в столь тяжкую минуту? Нужно найти какой-то способ свести с обидчиком счеты, прежде чем возвращаться в прошлое.
Флеминг пожал плечами и, с радостным видом приняв монеты, не глядя ссыпал их в карман.
— Желаете заключить новое пари?
Сент-Ив прикрыл глаза и на секунду задумался.
— Дайте-ка минутку на размышление. Мне нужно посоветоваться.
Он направился к двери, поманив за собою Хасбро.
— На ком я потерял деньги? — шепнул он.
— «Харрогейтские гончие», сэр. Не советую ставить на эту команду.
— Верный проигрыш, значит?
— Как ни прискорбно, сэр.
Сент-Ив просиял и энергично потер руки.
— Ну-с, профессор, — сказал он, подходя к Флемингу, который в это время наполнял пипетку какой-то янтарной жидкостью. — Я, знаете ли, патриот, поэтому готов поставить ту же сумму на «Гончих» и в следующей игре.
— В субботу вечером? Против «Росомах»? Да вы шутите!
— Ничуть. Чтобы доказать серьезность намерений, ставлю пять к одному.
— Да что вдруг на вас…
— Хорошо, десять к одному. Я полон оптимизма.
Флеминг сузил глаза, воплощая собой подозрение: неужели Сент-Ив вздумал его разыграть? Но затем решил, видно, что напрасно пытается усмотреть в предложении подвох, и, сдавшись, широко развел руками.
— Обычно я не заключаю пари на столь крупные суммы… — сказал он. — Но искушение пополнить банковский счет слишком велико. Стало быть, десять к одному? Решено!
Они обменялись рукопожатием. Сент-Ив был готов сплясать джигу от радости.
— Что ж, — сказал Флеминг, — вернемся к нашим делам, пожалуй?
Сент-Ив кивнул, и профессор тут же протянул ему большую банку с какой-то темной жидкостью, пояснив:
— Настой плесневого грибка пеницилла на говяжьем бульоне.
— Ясно, — опешил Сент-Ив. — Ну, разумеется.
— Мне категорически не велено… — начал было тот, но Сент-Ив махнул рукой и отвернулся, не дослушав.
— Я не вполне уверен в том, употребляя настой внутрь… — предупредил Флеминг. — В душе я консерватор, а потому поостерегся бы рекомендовать этот способ даже такому ученому, как вы. Потребуются месяцы исследований…
— Я благодарен за прямоту, — прервал его излияния Сент-Ив, — но речь идет, без преувеличений, о жизни и смерти. По причинам исторической целесообразности мне просто необходимо вырвать из лап смерти одного больного ребенка.
Ему пришло вдруг в голову, что эти пафосные слова походят на бред сумасшедшего, но профессора они, по-видимому, ничуть не смутили. А что, собственно, известно Флемингу? И насколько он посвящен в его, будущего Сент-Ива, планы? Видимо, все-таки не посвящен, иначе Хасбро не устроил бы всю эту мороку с гримом и пудрой.
— Какую дозировку вы порекомендуете?
— Полпинты дважды в день, утром и вечером, пока весь отвар не закончится. И не забудьте: хранить его следует в прохладном месте.
— В прохладном, значит… — с беспокойством повторил Сент-Ив. Он просто обязан хоть словом перемолвиться с матерью Нарбондо. Настой надо бы держать снаружи, на крыше: на осенние холода в Лондоне вполне можно рассчитывать. Будем надеяться, женщина сможет вынырнуть из порожденного джином бесчувствия, и Сент-Иву удастся хоть что-то ей втолковать. Но
Неожиданно Сент-Ив почувствовал зверский голод. Чему, собственно, удивляться? Ведь он не ел уже… навскидку, лет восемьдесят.
Сент-Ив принял банку из рук Флеминга. Вот он и получил то, за чем явился, но все же соблазн слишком велик. Ведь вокруг него будущее, 1927 год, и он стоит в оксфордской лаборатории патологии, глава которой, судя по всему, считается одним из величайших умов в этой области. Хорошенько оглядевшись, Сент-Ив насчитал вокруг себя немало всяческих инструментов, назначение которых было ему неведомо. Нужно выведать побольше хотя бы об этом плесневелом говяжьем бульоне!
— Хочу прояснить кое-что, — обратился он к Флемингу. — Напомните, каким образом вы наткнулись на этот самый пеницилл?
Флеминг с силой вжал одну ладонь в другую и растопырил пальцы, словно собираясь с мыслями перед тем, как поведать всю историю до конца, не упустив ни единой детали.
— Видите ли, — начал он, — это произошло почти случайно…
В этот момент Хасбро вынул карманные часы, взглянул на них, — и его лицо перекосилось от ужаса:
— Наш поезд!
— Да черт с ним, едем на следующем! — Сент-Ив метнул в слугу взгляд, полный плохо скрытого раздражения.
— Боюсь, мне придется проявить настойчивость, сэр. — С этими словами Хасбро сунул руку в карман пальто, словно нащупывая там весомый аргумент в пользу спешки.
Сент-Ив помрачнел: упустить такую возможность! Его держат на коротком поводке, как шальную собачонку, и даже не собираются дать слабину. Единственное, что удерживало Сент-Ива от бунта, это на редкость угрюмая мина на лице у Хасбро. Спорить сейчас бессмысленно: последнее слово все равно останется за слугой. Это неоспоримый факт, хоть в камне высекай, — и, как хорошо известно Сент-Иву, для подобной угрюмости у Хасбро должны иметься весьма веские причины.
Оба распрощались с Флемингом и, покинув лабораторию, проследовали прямо на вокзал, откуда после пятиминутного ожидания выехали в Харрогейт; где снова сели в автомобиль и вернулись в поместье. Всю дорогу домой Сент-Ив держал банку с говяжьим бульоном на коленях.
Наконец они остановились прямо на лугу у входа в башню. Хасбро уже держал в руке ключ от двери. Было очевидно, что возвращаться в дом они не планируют. Вообще-то, Сент-Ив был не прочь пропустить стаканчик портвейна, прежде чем очертя голову нырять в прошлое, но просить об одолжении не собирался. И дело даже не в том, уступил бы Хасбро этой просьбе или нет (уступил бы, скорее всего), а в чувстве собственного достоинства. Лучше молча подчиниться сказанному в записке и вернуться в свое время. Цель визита достигнута.
— Что ж, тогда я отправляюсь, — сказал Сент-Ив.
— Желаю вам удачи, сэр.
— Когда все останется позади, мы непременно встретимся.
— Обязательно, сэр. Когда придет время, я с удовольствием налью вам стаканчик портвейна.
— Тогда уж не один, а два, — поправил слугу Сент-Ив, шагая по высокой траве к силосной башне. — А я отвечу тем же! — крикнул он, повернулся и махнул рукой напоследок. Хасбро так и стоял на безлюдной обочине, глядя ему вслед: старый, преданный друг, опечаленный прощальной сценой на пороге опасного, но необходимого путешествия в неизведанное. Если не исчезнуть сразу, Хасбро так и будет бродить вокруг, чтобы удостовериться, что Сент-Ив не выкинул в последний момент какой-нибудь фортель.
Расположившись наконец в батискафе, он завернул банку в новое пальто и надежно пристроил под сиденьем, после чего переключил все свое внимание на приборы. Перед ним лежал широкий мир, беспредельное пространство для путешествий, но он оставил географические настройки прежними и вернулся в собственное время — двумя часами позже изначального отбытия. Сент-Иву не улыбалось наткнуться на раздраженного Парсонса, все еще рыскающего вокруг башни.
Попав наконец в свое время, он со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла, оглядывая знакомую внутренность башни. Вспомнил о пари, которое заключил с Флемингом, и улыбнулся. Вся предусмотрительность этого всезнайки, его будущего «я», и яйца выеденного не стоит, так ведь? Сент-Иву даже не верилось, что он мог опуститься до заключения пари на итоги крикетных матчей. Просто немыслимо! Но теперь он предупрежден. Как называлась эта чертова команда? «Харрогейтские стряпчие»? Он хохотнул в голос: шутка-то удалась! Его будущий «двойник», услыхав от Хасбро эту новость, ушам своим не поверит: «Я сделал… что?!»
Когда Сент-Ив выбирался из машины, уставший, как рудокоп после двойной смены, на его губах играла улыбка. Никаких следов присутствия Парсонса, вокруг тишь да гладь. В башне царил полумрак, но и в серых сумерках окружающие предметы виднелись достаточно хорошо, чтобы ему вдруг стало ясно: что-то
Далеко не сразу Сент-Иву удалось определить, что не так. Инструменты, как и прежде, разбросаны, как попало… И наконец — вот оно: надпись мелом на стене. Послание «от себя себе» выглядело иначе. Размашисто и четко на стене было выведено: «Гончие — 6, Росомахи — 2».
Задерживаться надолго было слишком рискованно. Сент-Ив с превеликим удовольствием выспался бы, поел и посидел в рабочем кабинете, бездумно глядя в стену, но доставленный из будущего говяжий бульон не давал расслабиться. Да и время не позволяло — тот самый ресурс, которого, по идее, у него предостаточно. Оно прозрачно намекало, что обойдется и без Сент-Ива: оно шло себе дальше, громоздя на его пути трудности, создавая препятствия и меняя абсолютно все. Никогда прежде Сент-Ив не ощущал столь остро неумолимого тиканья часов.
Он проник в дом привычным способом — через окно кабинета, опустил в кошелек двадцать фунтов серебром и, даже не дав себе труда окинуть комнату прощальным взглядом, добежал до башни, забрался в машину и устремился в Лаймхаус середины века.
Сент-Ив прибыл туда на неделю ранее, чем в прошлый раз, посчитав, что болезнь еще не успеет всерьез подточить силы мальчика. Время перевалило за полночь; глядя на панораму Пеннифилдс, Сент-Ив не заметил особых отличий. Тумана, правда, не было и в помине, а высоко в небе стояла луна, но прежняя старуха все так и сидела на крыльце, покуривая трубку и сторожа кучу сваленного у лавки бесполезного хлама. Улицы вновь оказались полны моряков: одни направлялись в бордели, другие возвращались оттуда. Ночь, раскинувшаяся над Лаймхаусом, кипела жизнью, с равнодушием взирая на маленькую трагедию, которая разыгрывалась в отдельно взятой мансарде.
Он потянул на себя оконную створку, осторожно спустил ногу и поставил банку у стены, в тени подоконника. Ребенок так и спал на полу — правда, не под самым окном. Он лежал на спине, натянув до подбородка рваное одеяло, и тяжело дышал: несомненно, болезнь уже коснулась его. Кроме спящего мальчика, в комнате никого не было.
— Проклятье, — прошипел Сент-Ив. Ему
Неожиданно за дверью раздался громкий, визгливый женский смех, низкий мужской голос пробормотал что-то, и смех повторился вновь. В замочной скважине скрежетнул ключ, и Сент-Ив рванулся к окну, надеясь выскочить на крышу прежде, чем его обнаружат. Но не успел он сделать и двух шагов, как дверь распахнулась, и Сент-Ив повернулся к двери с миной крайнего неудовольствия на лице, свойственной чиновникам в общении с простолюдинами. Немного поднажать — и он выкрутится. Нужно всего-навсего изобразить… но кого же? Ничего, пока сойдет и надменный взгляд. Какая все-таки удача, что он выбрит и подстрижен!
В проеме двери стояла женщина — должно быть, мать ребенка. Она была молода и выглядела бы, пожалуй, даже привлекательной, если бы не ожесточенное выражение, застывшее на миловидном личике, и исходившее от нее общее ощущение какой-то запущенности. Женщина была под хмельком и стояла, покачиваясь, как молодое деревце под порывами ветра, в замешательстве глядя на Сент-Ива. Быстро трезвея, она обвела комнату взглядом, точно пыталась убедиться, что не отперла по ошибке чужую дверь. А потом рассердилась.
— Что вы здесь делаете? — вопросила женщина.
Вошедший с нею мужчина, выглядывавший из-за ее плеча, тупо воззрился на Сент-Ива, потом стушевался и шагнул назад. Этот субъект был в стельку пьян — намного сильнее ее самой.
— Кто это? — кивнул на пьяного Сент-Ив, вложив в этот вопрос все презрение, на которое был способен, словно ответ имел какое-то значение. В тот же миг мужчина развернулся, выскочил в коридор и побежал к лестнице. Дробный стук шагов по ступеням, хлопок наружной двери, — и все смолкло.
— Плакали мои полкроны, — ровным голосом протянула женщина. — Я не какая-то попрошайка. Если вас подослал хозяин жилья, передайте ему, что я всегда плачу вовремя. На улицах будет вполовину меньше побирушек, если типы вроде него прекратят обирать нас дочиста.
— Я здесь не за этим, голубушка, — покачал головою Сент-Ив, дивясь тому, что эта женщина изъясняется таким правильным языком. И сразу поправил себя: она ведь была женой известного или, во всяком случае, уважаемого в научных кругах биолога. Эта мысль его опечалила. Низко же ей пришлось пасть! В ней и сейчас можно было разглядеть юную сельчанку, без памяти влюбившуюся в человека, которым она восхищалась. Ныне она продает свои ласки, прозябая в дрянном съемном жилье.
Женщина не отходила от двери, — видимо, в ожидании объяснений, — и Сент-Ив, к стыду своему, внезапно понял: в ее сердце еще теплится надежда… на что? Что она, в конечном счете, не упустит свои полкроны? И отлично понимает, что Сент-Ив не принадлежит к типичным обитателям Вест-Энда. Перед нею — не очередной матрос, что шатается по Пеннифилдс перед выходом в море.
— Я врач, мэм.
— Вот как? — Она все же вошла в комнату, прикрыла за собою дверь. — А у вас, случаем, не найдется глоточка джина?
Женщина лукаво улыбнулась, явно заигрывая, но это слабое движение губ так обезобразило ее лицо, что Сент-Иву стало ясно: она изначально не создана для подобных театральных сцен. Ее голос звучал безжизненно, а глаза, казалось, смотрели только в пустоту. Та сельская девушка, которая когда-то влюбилась в ученого и которую Сент-Ив все еще различал в ней, исчезала прямо у него на глазах. Однажды наступит день, когда джин и продажная жизнь на улицах Лаймхауса вытравят ее совершенно.
— Боюсь, у меня нет с собой бренди. И джина нет. Зато я принес эту банку говяжьего бульона…
Сент-Ив повернулся, чтобы указать на банку в тени под окном.
— Что? — с сомнением переспросила она, словно не расслышала его слов — или, лучше сказать, словно не поверила своим ушам.
— Говяжий бульон. Проще говоря, лекарство для ребенка. — Сент-Ив указал подбородком на спящего мальчика, который успел перевернуться на живот и теперь спал, упершись щекой в пол. — Ваш сын не здоров.
Женщина бросила на сына короткий косой взгляд.
— Не настолько, чтобы поить его какой-то дрянью.
— Все гораздо серьезнее, чем вы полагаете. Если не помочь ему сейчас, через две недели он умрет.
— Да кто вы, черт возьми,
— Ваш муж был моим другом, — ответил Сент-Ив, которого посетило вдруг вдохновение. — Я обещал ему, что буду время от времени навещать мальчика. Я приходил уже трижды, стучал, но никто не отзывался, и на сей раз я просто влез в окно. Я врач, мэм, и говорю вам как врач: этот ребенок может погибнуть.
При упоминании о муже женщина тяжело опустилась на табурет возле стола и закрыла лицо руками. Посидев немного в этой позе, она резко выпрямилась, и в глазах ее сверкнули искорки гнева.
— Что вам нужно? — спросила она. — Говорите и убирайтесь вон.
— Этот бульон, — вздохнул Сент-Ив, отходя к мальчику и слегка тормоша его за плечо, — единственная надежда на его спасение.
Ребенок проснулся и при виде склонившегося над ним Сент-Ива отпрянул в испуге.
— Все хорошо, мой ягненок, — проворковала мать, опускаясь рядом на колени и приглаживая его длинные, тонкие волосы. — Этот человек доктор, друг твоего отца.
При этих словах мальчик метнул в Сент-Ива взгляд, исполненный отвращения и ненависти такой силы, что тот едва не отшатнулся. Да уж, несть числа людским страданиям, и объять их умом невозможно…
— У вас есть чашка? — спросил он у матери, и та принесла из буфета фужер — тот самый, которым Сент-Ив воспользовался неделю тому назад, чтобы… Чтобы
— Осторожно! — вскрикнула женщина, пытаясь выхватить у него лишь до половины наполненный фужер.
— Вот именно. — Сент-Ив долил недостающее. — Мальчик должен это выпить. До дна.
— А куда остальное? — спросила она. — Лошадь и та не выхлебает этакий жбан.
— Давайте ему два полных стакана в день, пока настой не закончится. Это
Женщина колебалась, глядя на него со смесью сарказма и любопытства, утверждавшей, что такая жизнь не стоит того, чтобы за нее цепляться, даже если Сент-Иву взбрело на ум обратное.
— Хорошо, — наконец произнесла она, ставя стакан в буфет, а затем обратилась к мальчику: — Постарайся уснуть, милый.
Тот натянул одеяло на голову и отвернулся к стене. Женщина же принялась поправлять прическу, словно ждала, что Сент-Ив вот-вот предложит с лихвой возместить ей утрату сбежавшей с моряком монетки в полкроны.
— Ну что ж, — неловко произнес Сент-Ив, отступая к окну, — тогда я, пожалуй…
Взгляд его, блуждая, уткнулся в банку с лечебным настоем, и Сент-Ив вздохнул с облегчением, отыскав тему для продолжения разговора:
— Эту банку следует хранить в прохладном месте. Мой вам совет: выставьте ее на крышу, за окно.
По правде говоря, в самой мансарде было немногим теплее, чем на улице, но банка дала Сент-Иву подходящий предлог распахнуть окно и вылезти на крышу. Спеша, он чуть было не растянулся на влажной черепице. Поднялся, отер колени и, склонившись, заглянул в окно.
— Удираете по крышам? — спросила женщина с ноткой обиды в голосе. Вот для чего, оказывается, он туда вылез! Его совсем не интересовал предлагаемый ею товар. Моряка спугнул — и что дальше? Теперь ей придется искать нового клиента…
— Лестница для вас недостаточно хороша? — задала она следующий вопрос, повысив голос. — Не желаете, чтобы люди видели, как вы выходите от
Сент-Ив робко кивнул, но сразу спохватился и замотал головой.
— Моя… карета…
— На крыше?
— Да. То есть я имею в виду… — Он совсем смешался. — Я хотел сказать, остается решить денежный вопрос.
— Да катитесь вы к черту со своими вонючими деньгами! Подыхать буду, а к ним не притронусь! Оставьте свои подачки для кого-нибудь другого! Благодетель! Если мой сыночек поправится, скажу спасибо, а пока — скатертью дорожка, и оставьте свои деньги при себе.
— Это не
Сент-Ив надвинул шляпу на лоб и зашагал по крыше. Сказать ему было больше нечего. Оставалось довериться судьбе. Он откинул крышку люка, залез в батискаф и принялся возиться с управлением, ни о чем не думая — голова была совершенно пуста. И только после сообразил, что за все время, проведенное в мансарде, он ни единожды не связал в своих мыслях больного малыша с доктором Игнасио Нарбондо. Казалось, между ними вовсе нет никакой связи. А выражение лица ребенка при упоминании об отце… Да какое там выражение! Всего лишь тень, но такая густая и темная, что за ней не угадаешь возраста мальчика. Впрочем, к чему теперь думать об этом?
Перед тем, как привести машину в действие, он бросил последний взгляд в иллюминатор. Женщина по-прежнему стояла у открытого окна с зажатым в руке кошельком и потрясенно глядела на батискаф. Затем исчезла — заодно с миром, в котором жила, — а Сент-Ив начал погружение в глубокую воронку времени, и изумленное женское лицо осталось лишь пятнышком, выжженным на обратной стороне его опущенных век.
Прежде чем поставить точку в этой странной истории, Сент-Иву предстояло совершить еще одно, заключительное путешествие: нужно было нанести визит миссис Лэнгли. Перед его внутренним взором встал яркий образ — то, как с зажатой в руке скалкой она решительно шагает через луг к силосной башне, готовая ради него сразиться с незваными гостями. Сент-Иву подумалось вдруг, что к некоторым добродетели нисходят с очевидной легкостью, тогда как другим приходится всю жизнь трудиться как проклятым, лишь бы не растерять немногие имеющиеся крохи.
На этот раз он появился на лужайке у особняка, перед рабочим кабинетом, и еще с минуту сидел в машине, переводя дыхание. Капсула времени, что находится в башне, сейчас медленно тает. Как дальновидно отметил в своей записке будущий «двойник» Сент-Ива, прибытие в уже занятую точку пространства грозит неприятными последствиями.
Не вылезая из батискафа, Сент-Ив пытался сориентироваться во времени. Скоро, в течение ближайших двух часов, он выскочит из дома без туфель, в одних чулках, и направится к летней резиденции лорда Келвина, чтобы вытянуть из него детали, необходимые для запуска машины времени. А прямо сейчас его злосчастное прошлое «я» рассеивается на атомы в попытке подползти к окну. Тут ничего не поделаешь. Если этот «двойник» Сент-Ива будет раздражен нынешним коротким визитом, пусть лучше пеняет на себя самого. В конце концов, это он оскорбил миссис Лэнгли — выставил за дверь, будто рабыню.
Наконец Сент-Ив выбрался из батискафа и спрыгнул на землю, нервно поглядывая по сторонам: не появится ли Парсонс, — хотя знал заранее, что успешно справится со своей задачей и исчезнет прежде, чем тот начнет рыскать возле особняка. Сверился с карманными часами, подсчитывая имеющиеся в его распоряжении минуты, вошел в свой кабинет через раздвижное окно и, конечно, не удержался от беглого взгляда на стол. Хаос обрывков, обломков и осколков — он же крушил тяжелой фигуркой слона все, что попадало под руку…
Неожиданно Сент-Ив пошатнулся и чуть не упал. Мощная волна слабости заставила его схватиться за спинку стула и переждать, пока она схлынет. На миг ему показалось, что он догадывается о причине: одно из его будущих воплощений нанесло ему визит, и через мгновение
Но, к счастью, обошлось. Головокружение прошло, ладонь не сделалась прозрачной, сам он тоже никуда не делся. Видимо, причина в чем-то другом. Что-то неладно с головой, нет, с самим сознанием. И еще его начала подводить память; целые пласты воспоминаний рассыпались, обращались в прах и исчезали без следа. Сент-Ив не без труда вспомнил, что дважды побывал в Лаймхаусе, но цель посещений установить не смог. Хотя события последних нескольких часов — поездку в Оксфорд и новый визит в Лаймхаус, чтобы доставить ребенку снадобье, — он помнил вполне отчетливо. Но что, собственно, имелось в виду под
Видимо, так, — хотя первое посещение воспринималось теперь, как смутный, ускользающий сон, который тем скорее стирается из памяти, чем отчаяннее пытаешься его задержать. Какие-то разрозненные, ничем не связанные фрагменты: запах в комнате, где спит больной мальчик, ощущение чего-то мягкого под ногой, холодное донышко прижатого к уху фужера…
Все это неопределенно, почти смыто океаном других воспоминаний, которые одновременно казались и странно новыми, и привычными, обыденными, рутинными. Эти новейшие воспоминания кипели, беспорядочно роясь, вытесняя и забивая друг друга, словно охваченные духом соперничества, — события и образы, плывущие и сталкивающиеся, подобно обломкам кораблекрушения на океанских волнах или в пене прибоя: фужер, свеча, несколько шагов к пухлому фолианту, раскрытому на крышке колченогого стола…
На горизонте, мельтеша, танцевали миллионы еще каких-то других, на сей раз обрывочных воспоминаний — слишком далеко, толком и не различить. На секунду Сент-Ив почувствовал, что он нигде — ни здесь и ни там, ни в прошлом, ни в настоящем — и лишь шторм времени бушует в его голове. Затем океан начал успокаиваться, а память стала обретать некие, вероятно, истинные очертания и упорядоченность. Наконец воспоминания вновь стали стройными, реальными и полными.
Правда, на водной глади еще покачивались наполовину затопленные кусочки чего-то, являвшегося некогда цельными образами, и Сент-Ив еще мог выудить кое-какие из них, — но со всею остротой сознавал, что вскоре и они навсегда канут в пучину. Он подскочил к столу и принялся лихорадочно рыться в ящиках в поисках пера и чернил. Найдя, сразу же начал писать. Заставил себя вспомнить жесткое, холодное дно большого бокала, к которому прижимался ухом, — и сразу после этого в памяти, подобно слабой волне, еще раз шевельнулось самое первое путешествие в Лаймхаус: путаная мешанина образов и разрозненных мыслей. Перо безостановочно скребло по бумаге. Он едва дышал.
Затем внезапно все исчезло, унесенное вихрем. Сгинула даже сама мысль о прижатом к уху бокале, и в голове осталось лишь представление о некой стеклянной чаше. Сент-Ив пока еще помнил, что какие-то секунды тому назад образ имел значение; напрягшись, сумел понять, как выглядит сосуд, за который столь упорно цеплялось его сознание, и ясно представить его себе. Воображение рисовало Сент-Иву большой фужер, наполовину заполненный говяжьим бульоном, и еще женщину, которая поит из него больного мальчика, называя его ласковыми именами…
Сент-Ив наскоро пробежал глазами нацарапанные на бумаге заметки — фрагменты воспоминаний в коротких, отрывистых фразах:
В этот миг Сент-Ив заметил краешком глаза что-то темное у самого окна, обернулся и ничего не обнаружил. Но там определенно что-то было, и не просто «что-то», а скорчившееся на полу тело. Сердце учащенно забилось; в удивлении ученый даже привстал со стула, косясь в сторону. За окном — ничего, только луг и капсула времени на нем: надоевшая игрушка, брошенная среди полевых цветов. Сент-Ив отвернулся, но тотчас на периферии зрения возникла какая-то тень. Тогда он уставился прямо перед собой, не фокусируя взгляд. Тело лежало у самого окна; должно быть, он наступил на него, когда вошел. Что это: его реальное прошлое «я», лежащее там, где упало? Или призрак — небритый, с всклокоченными волосами, ждущий прибытия будущего «я», чтобы исчезнуть?
Призраки. Все это как-то связано с призраками, с исчезновением одного мира и появлением на его месте другого. Материальные объекты — он, машина, да и вообще все вокруг, — начинают таять, стоит явиться из другой временной точки их копиям. Память ведет себя аналогично: два противоречащих воспоминания не могут сосуществовать, и одно подменяет собою другое. Кем бы ни был этот Нарбондо или кем бы ни стал, предоставь Сент-Ив его собственной судьбе, — он уже не будет прежним. Сент-Ив дал ему снадобье Флеминга, и больной пошел на поправку. Сейчас мальчик уже не тот горбун, каким мог бы стать в той другой истории, которую Сент-Иву удалось переиначить. Если его догадка верна, ребенок даже без целительного бульона
На Сент-Ива накатил страх: на этот раз он все-таки отважился на перемену! И пал жертвой собственного сострадания. Переиначил прошлое, и вот результат: он вернулся не в тот мир, который оставил, а в какой-то другой. Оценить глубину произошедших перемен Сент-Ив не мог: он все забыл. Да это и неважно, в конце концов: от утерянного фрагмента истории не осталось даже воспоминаний. Все это просто перестало существовать.
Каким же дураком он был, прыгая из одного времени в другое, словно юнец на воскресной прогулке! Почему, бога ради, будущий «двойник» не предупредил его о последствиях? Старый болван! Может, стоит вернуться и переиграть? Если только изменения не затронули все события на протяжении пятидесяти с лишним лет… Предположим, ему придется еще раз посетить Лаймхаус и убедить себя не оставлять матери мальчика снадобье Флеминга, скинуть банку с крыши. Обречь ребенка на пожизненные муки? Или даже на смерть? Что уж теперь…
Вывод был очевиден: возвращение лишь усугубит создавшуюся проблему. Сент-Ив тяжко вздохнул, наконец уяснив истинное положение дел. Что еще могло измениться? Да все что угодно, и вовсе не обязательно к худшему. Может, в этом новом настоящем Элис выжила? Почему бы и нет? Вспыхнувшая было надежда тут же растаяла: нет, Элис и здесь нет в живых. Перемены не затронули эту историческую линию. Мозг Сент-Ива трудился с яростным напором, анализируя детали и пытаясь уразуметь их смысл. Вот заваленный хламом стол, а вон там, у окна, небритый и взлохмаченный призрак из прошлого. Шаткое свидетельство того, что новый мир во многих отношениях неотличим от того, который оказался им уничтожен.
Более того: в этом мире у Сент-Ива имеются
Кстати, где сейчас миссис Лэнгли? Ему
Он немедленно отправился на кухню, где и застал эту славную женщину, которая складывала в дорожный саквояж незамысловатые пожитки. Она твердо намеревалась уехать к сестре: лицо выдает решимость, хотя глаза красны от недавних слез. Это решение далось ей не просто. Сент-Ив внезапно возненавидел себя. Он был бы рад пасть к ее ногам и взмолиться о прощении, вот только подобные сцены показного самоуничижения были ей не менее противны, чем ему самому.
— Миссис Лэнгли… — окликнул ее Сент-Ив.
Обернувшись, та воззрилась на ученого с видом оскорбленного достоинства. Эти гордо поджатые губы достаточно красноречивы: нет, она не собиралась идти на попятную. Какого черта! Она уезжает к сестре, и безотлагательно. Слишком долго ей приходилось терпеть его выходки, но и далее выносить подобное обращение она не намерена. Ноги ее здесь не будет!
«И все же, — с радостью подумал Сент-Ив, — в конечном счете она
— Я пришел в себя, — просто сказал он.
В ответ миссис Лэнгли кивнула, хотя взгляд ее утверждал нечто обратное: она не сомневалась, что Сент-Ив близок к помешательству или уже окончательно свихнулся. Он неловко провел по лицу рукой, опасаясь, что… Черт, ну конечно! Он теперь совсем не тот, каким был еще полчаса назад: гладко выбрит, пострижен и причесан, да и костюм — нечто новенькое. Ткань из шерсти овец, которые еще даже не родились, а эти идиотские лацканы на пиджаке войдут в моду в следующем веке. Перед миссис Лэнгли предстал человек, преображенный визитом в будущее, но его признание в этом не принесло бы сейчас ни малейшей пользы.
— Я хочу сказать, что глубоко сожалею о глупейшей вспышке раздражения с моей стороны. Вы абсолютно правы, миссис Лэнгли: я
Сент-Ив понял, что несет околесицу и уже не мог продолжать. Привычная сдержанность изменила ему, и он расплакался, прикрыв лицо рукой и ничуть не стыдясь слез. Ученый ощутил, как рука миссис Лэнгли легла ему на плечо и слегка сжала в знак сочувствия. Это наконец помогло ему совладать с чувствами, и вот Сент-Ив стоял в кухне, всхлипывая, икая и чувствуя себя последним дураком.
Миссис Лэнгли подала ему стакан воды, и он с благодарностью осушил его.
— Не каждый из нас, — заметила миссис Лэнгли, — способен и ворону съесть, и в перьях не измараться. — Медленно, тяжело кивнула. — Хорошенько поплакать бывает только на пользу. Слезы, они что дождь, все отмывают дочиста.
— Храни вас бог, миссис Лэнгли, — с чувством изрек Сент-Ив. — Право слово, вы прямо святая.
— И близко не стою, если присмотреться. Как по мне, вам это больше к лицу. Но вот что я скажу, если не сочтете за дерзость: вы не созданы для работы святого. Чутье при вас, да склад совсем иной. На вашем месте я как можно скорее заняла бы себя чем-то новеньким. Возвращайтесь-ка лучше к науке, профессор. Там ваше место.
— Благодарю, — сказал Сент-Ив, с трудом сдерживаясь, чтобы не хлюпнуть носом. — Именно этим я и намерен заняться, следуя вашему совету. Правда, сперва мне надлежит провернуть еще одно небольшое дельце, и богом клянусь, миссис Лэнгли: помощника лучше мне не отыскать.
— Я неплохо управляюсь с тестом, сэр, но не более того.
— Вы — истинный философ, знаете вы о том или нет. С нынешнего дня ваше жалованье удваивается.
Домработница собиралась возразить, но Сент-Ив остановил ее решительным жестом.
— Мне пора, — сказал он. — А вы ведите хозяйство.
С этими словами он оставил миссис Лэнгли, вернулся в кабинет и вышел наружу через раздвижное окно, осторожно переступив через то пространство на полу, где лежал ничком его невидимый «двойник». Потом быстро забрался в аппарат и отбыл в свое время. Его прошлое «я» между тем материализовалось вновь и вернулось к работе над машиной, даже не подозревая о благополучном разрешении проблемы с отъездом миссис Лэнгли. Конечно, стоило черкнуть записку, успокоить беднягу: мол, все удалось уладить, но эта мысль пришла в голову Сент-Ива слишком поздно. Ну и к черту. Его «двойник» из прошлого — изрядный болван, как и «двойник» из будущего, — и, вероятно, тут же затеял бы нечто невообразимое, поставив под угрозу все и вся. Пусть уж лучше занимается своим делом, оставаясь в полном неведении.
В башню Сент-Ив вернулся через два часа, после того, как ему пришлось сбежать, спасаясь от Парсонса и полицейских. Тут-то в голову ученому и пришла горькая мысль, что в течение этих нескольких десятков минут в мире не существовало никакого Лэнгдона Сент-Ива и что мир, по большому счету, плевать на это хотел. Планета, равнодушная к его отсутствию, продолжала, вращаясь, нестись в пространстве. Эта печальная, вселяющая дрожь мысль, похоже, была как-то связана со словами миссис Лэнгли… Впрочем, сейчас она только отвлекала от насущных дел.
Необходимо что-то предпринять: оставлять машину времени в башне небезопасно, но и бросать ее на лугу при каждом новом посещении тоже не годится. До сей поры Парсонс одолевал его петициями от ученых ученому: «Передайте машину Академии». «Она принадлежит всей Британской империи», — настаивал он. Но до нынешнего происшествия в Харрогейте ученый секретарь даже не подозревал, что Сент-Иву наконец-то удалось привести аппарат в рабочее состояние. Ну что ж, теперь ему это определенно известно. Новых петиций можно не ждать: в следующий раз Парсонс нагрянет сюда не только с констеблем.
Смертельно уставший, Сент-Ив выскользнул из люка батискафа и долгим взглядом окинул царящий вокруг прискорбный хаос: инструменты и хлам вперемешку. Он почти решился немедленно заняться наведением порядка — расставить все по своим местам, словно орудуя заодно и в собственном сознании. Вот только времени было в обрез.
Сент-Ив смотрел на надпись мелом на стене башни: та опять изменилась.
— Господи упаси, — вздохнул он, вновь исполняясь неприязнью к своему будущему «я». На сей раз обошлось без шуток. Послание было предельно серьезным:
Задумчиво дымя трубкой, мистер Бингер во все глаза смотрел на Сент-Ива, который широко ему улыбался, по пояс высунувшись из люка машины времени. Профессор возник на пастбище буквально из пустоты, тем самым немало изумив старика-соседа.
— Добрый вечер, мистер Бингер, — поздоровался Сент-Ив.
Обрадованный Пушок прыгал вокруг, ничуть не задетый этим неожиданным явлением из эфира. Бингер окинул дорогу взглядом из конца в конец, ожидая увидеть там хотя бы облачко пыли, но, ничего не обнаружив, был, по-видимому, весьма озадачен этим обстоятельством. Наконец он вытащил изо рта чубук трубки и спросил, мотнув головой на аппарат:
— Без колес, что ли?
— Это космический корабль, — пояснил Сент-Ив, тыча в небо указующим пальцем. — Помните давнюю историю с пришельцем, лет с десяток тому назад?
— Ах, вон чего! — выдохнул Бингер, понимающе кивая. Это многое объясняло. Пожалуй, это объясняло вообще все: и неожиданное появление Сент-Ива, и его странную одежду, и бритье со стрижкой. Ведь всего каких-то два с лишним часа назад тот же Сент-Ив, встреченный им в городе, был растрепан, измят и вообще походил на дикаря с острова Борнео! Все лопотал что-то насчет коров с телятами и куда-то отчаянно спешил… И вот все тайны раскрыты: оказывается, опять постарался инопланетчик.
Соскочив на землю, Сент-Ив потрепал пса по загривку.
— Не окажете ли вы мне услугу, мистер Бингер? — спросил он.
— Отчего же? Окажу, — ответил тот. — Люди говорят, это вы спасли сегодня в городе моего Пушка.
— Так говорят?
— Ну да. И еще говорят, вы сами едва не убились из-за этой псины, чуть было не угодили под копыта. Да и треклятого мастиффа отогнали. Вот что говорят.
— Ну… — Сент-Ив замешкался, подбирая подходящий ответ. — Людям свойственно преувеличивать. Ваш Пушок — славный пес, любой на моем месте поступил бы так же.
— Это сделали вы, а не какой-то любой. И я благодарен вам за это.
«Любой на моем месте даже
Уже стемнело, когда Сент-Ив, крадучись, проскользнул через раздвижное окно в кабинет и вытянулся на диване, уверяя себя, что не собирается рисковать, попусту расходуя драгоценное время, и вот-вот поднимется и завершит все задуманное. С другой стороны, давала о себе знать жуткая усталость, и для того, чтобы достичь цели, стоит набраться свежих сил. Пожалуй, часик сна…
В сознание непрошено вторглась улица близ площади Сэвен-Дайлз, — дождь, грязь, узкие улочки, мокрые крыши, закрытые двери, — но на сей раз Сент-Ив позволил видению увлечь себя и шагнул в знакомый сон не с трепетом, а с нарастающей уверенностью в собственных силах.
Утром его разбудил Хасбро. Солнце уже стоит высоко на небе, порывистый ветер раскачивает ветви толстенных дубов на краю луга.
— Завтрак, сэр? — спросил Хасбро.
— Да, — ответил Сент-Ив, садясь и растирая мятое со сна лицо.
— Рано утром снова звонил ученый секретарь Парсонс, сэр. А после, некоторое время спустя, доктор Фрост.
— Ясно, — кивнул Сент-Ив. — Ты сказал им, чтобы пришли?
— Будут в полдень, сэр. Где-то через час.
— Прекрасно. Пожалуй, я… — Сент-Ив неспешно поднялся, спрашивая себя, а чем же, собственно, он планировал заняться. Первым делом перекусить. Как раз в это время вошла миссис Лэнгли с подносом: копченая сельдь, тосты и чайник. Поставив все это на стол, она протянула ему газету, только что доставленную из Лондона. Вся первая полоса посвящена доктору Фросту, недавно очнувшемуся от долгого ледяного сна. Сам архиепископ Кентерберийский дал ему аудиенцию, писала газета; его светлость с большим интересом отнесся к идеям Фроста касаемо устройства для путешествий во времени, о постройке которого уже давно твердят представители Королевской Академии наук.
Далее журналист осторожно высмеивал химерический аппарат, подразумевая, что вся история — скорее всего, обычный розыгрыш, устроенный шумихи ради известным фантазером-сочинителем, мистером Гербертом Уэллсом. Так или иначе, Фрост уже собрал немало приверженцев, выдавая себя за лицо едва ли не духовное. Даже завел обычай облачаться в подобие белой рясы, дабы его сторонникам проще было увериться в некоем мистическом смысле его возвращения к жизни. Соответственно притязания самого Фроста на упомянутый выше аппарат сыскали широчайшую поддержку у населения. Сутью его предложения, приведшего в восторг архиепископа во время вчерашней аудиенции, было снарядить экспедицию сквозь время к самым истокам человечества, в Эдемский сад, где Фрост намеревался вырвать из руки Евы коварное яблоко, а Змея, подлого искусителя, отдубасить тростью…
В подобном тоне была выдержана вся передовица; журналист открыто насмехался над идеей перемещений во времени, а заодно просвещал своих читателей об опасности, каковую таит в себе излишнее легковерие. Сент-Иву, однако, было не до смеха. Способность Фроста, прежде носившего фамилию Нарбондо, пробуждать в людях низменные страсти и ввергать их в пучину бед и несчастий не давала повода шутить. Журналист в чем-то был прав, но не имел ни малейшего понятия, о ком пишет. Уж конечно, Фрост приложит все силы, чтобы завладеть машиной, но отнюдь не ради пикника на лоне природы в компании Адама и Евы.
Доедая селедку, Сент-Ив смотрел, как стелются под ветром луговые травы. Парсонс тоже хорош. Этот умник намеревается совершить серию тщательно продуманных путешествий — исключительно в научных целях, разумеется, и во благо узкого круга приспешников. Членам Королевской Академии уже известно, что машиной завладел Сент-Ив. Прямых улик у ученых мужей нет, но косвенных — хоть отбавляй. Два дня назад, завершив осмотр морского дна в Дуврском проливе, они так и не обнаружили среди остовов затонувших кораблей ни самой машины, ни ее обломков. И Парсонс дал понять Сент-Иву, что не далее, как вчера лорд Келвин отметил вблизи Харрогейта необычный всплеск электромагнетической активности.
Парсонс действовал с тактом опытного дипломата. «Среди ныне живущих ученых, — заявил он, — без тени сомнения, вы, профессор Сент-Ив — наибольшая величина; всем академикам далеко до глубины ваших познаний, и они только сейчас начали это понимать. Ваш интерес к машине и неустанное стремление обрести ее — само по себе залог того, что это уникальное изобретение не было уничтожено». Парсонс от души приветствует такой подход и именно потому явился, чтобы лично призвать Сент-Ива тихо и мирно расстаться с уникальным устройством. Нет смысла устраивать по этому поводу потасовку с применением силы, тем более что закон в любом случае на стороне Академии.
Что ж, этот трюк не сработал, и потасовка назначена на сегодня, — «двойник» Сент-Ива из будущего знал об этом и даже вывел предупреждение на стене башни. Парсонс прав, конечно. Как ни крути, машина
Рядом возник Хасбро.
— Секретарь Парсонс прибыл, — объявил он.
— Попроси его подождать пять минут. И угости чашечкой чая.
— Слушаюсь, сэр.
Сент-Ив встал, оправил костюм, провел рукою по волосам и, выбравшись через окно, бегом устремился к расположенной за каретным сараем конюшне. Сидя в гостиной, Парсонс не мог его видеть; впрочем, с пятью минутами форы Сент-Ива ничуть не волновало, что там видит или не видит академик. Дверь силосной башни на другой стороне луга по-прежнему распахнута настежь. Ну, еще бы: они же вломились туда вчера, рассчитывая по-тихому забрать машину, да только опоздали. Обошлось без потасовки.
Сент-Ив хмыкнул, улыбаясь своим мыслям, и быстренько набросил седло на спину бывалому упряжному коню по кличке Бен, но тот сразу раздул грудь, не давая затянуть как следует подпругу. «Брось свои фокусы, Бен!» — строго велел ему ученый, но конь покосился на него, изображая непонимание. Препираться не было времени: Сент-Иву нужно перебраться на ту сторону Нидда, пока его не хватились. Он прыгнул в седло и шагом выехал из ворот конюшни, направляясь к реке. Седло елозило под ним туда-сюда и быстро съехало на сторону. Пришлось спешиться и предпринять новую попытку разобраться с ремнем, но старина Бен взялся за старое, так что Сент-Ив чертыхнулся, махнул рукой, снова вскочил в седло и, кренясь, рысью направился к зарослям ивняка на берегу.
Они пересекли мост, протрусили по тропинке вдоль реки и скрылись в кустарнике на противоположном берегу. Когда особняк окончательно скрылся из виду, Сент-Ив поработал каблуками — конь стал двигаться бодрее. Таким манером они — ученому приходилось постоянно ерзать в седле, не давая чертову куску кожи сползти, — обогнули сад лорда Келвина и устремились к большаку. Видимо, на твердой дороге старина Бен вспомнил былые, более романтические времена, ибо без всяких понуканий понесся так, что грива его реяла на ветру, щекоча лицо ученого, который, пригнувшись, вцепился в шею коня и чуть свесился влево, как заправский жокей.
Сент-Ив продолжал улыбаться, размышляя о Парсонсе: в этот момент академик, вероятно, попивает чай в гостиной и поминутно спрашивает Хасбро, когда же его хозяин соблаговолит принять гостя. Подозрения растут, пуская все новые бутоны… Какой все же наивный простак!
Седло сползло еще на дюйм ниже. Сент-Ив привстал в стременах и с силой дернул его на место, но без толку: против него ополчилась сама сила гравитации. Правое стремя почти волочилось по земле — ничего не оставалось, как временно прекратить скачку и постараться все же закрепить седло. Ученый натянул поводья и заорал: «Тпру!.. Тпру!» Бен сбавил ход, а затем остановился и потянулся к траве, выросшей на обочине, но тут позади послышался какой-то шум. Не успевший покинуть седло Сент-Ив обернулся и впервые увидел своих преследователей: запряженная четверкой карета выскочила из-за поворота в двухстах ярдах от него и помчалась во весь опор вперед, поднимая клубы пыли.
— Но! — вскричал Сент-Ив, отчаянно дергая поводья. — Пшел!
Конь покосился на него с укоризной: он явно намеревался продолжить поздний завтрак. Но Сент-Ив с таким пылом принялся охаживать упрямую скотину пятками по бокам, дергаясь взад-вперед в болтающемся седле, что старина Бен взвился скаковым жеребцом, едва не сбросив седока на дорогу. Они снова помчались вперед, преследуемые каретой. Седло неуклонно сползало, и Сент-Ив, вцепившись в луку, подтянулся поближе к лошадиной шее. Ветер сорвал с его головы шляпу, а пальто билось за спиной, хлопая как парус.
Оглянувшись еще раз, он с облегчением прикинул, что оторваться от погони им не составит большого труда, если только не подведет седло — в тот момент оно едва не съехало коню под брюхо, и лишь отчаянным рывком Сент-Ив, ухватившись в последний миг за гриву, снова забросил себя наверх и приник к лошадиной шее. Когда Бен стал галопом подниматься на холм, ученый, проклиная себя за то, что все это время возился с проклятым седлом, судорожно вцепился в подпругу, пытаясь отыскать и отстегнуть пряжку — но та оказалась где-то внизу, ниже его бедра, и нащупать ее никак не удавалось. Бен, нимало не заботясь о проблемах седока, несся вперед ровно посредине дороги.
С вершины холма Сент-Ив увидел новую помеху: им навстречу мчался изящно отделанный экипаж. Кучер в ярко-красной ливрее, громко обругав Сент-Ива, так рьяно натянул вожжи, выворачивая на обочину, что едва не отправил свой транспорт в придорожную канаву.
Из окна экипажа тотчас высунулась голова с белыми, как снег, волосами — доктор Фрост, собственной персоной. Увидав, кто, проскакав мимо в сбившемся на сторону седле, стал причиной столь опасного маневра, Фрост буквально глаза выпучил. Прокричал что-то вдогонку, но смысл его сентенций потерялся на ветру. Со всей силы дернув подпругу, Сент-Ив ощутил, как та наконец ослабла, а уже в следующий миг седло ушло из-под него целиком, упало на дорогу, под задние ноги коня. Бен споткнулся, чуть не полетел кувырком — Сент-Ив зажмурился, обхватив его шею, — но благополучно выправился, встряхнулся и, как чистокровный скакун, продолжил путь к хозяйству Бингера.
Брошенный назад поспешный взгляд явил Сент-Иву небольшой дорожный затор: разворачивая лошадей, кучер Фроста своим экипажем перегородил дорогу карете Парсонса. Мешая друг другу, его преследователи вступили в перепалку, немало обрадовав Сент-Ива. Он вообразил праведное возмущение ученого секретаря этим непредвиденным препятствием и не удержался от громкого смеха. Между тем старина Бен, за шею которого ученый крепко держался, влетел в ворота хозяйства Бингера и поскакал прямо к коровнику.
— За мною гонятся, мистер Бингер! — крикнул Сент-Ив, слезая на землю.
— Кто гонится? Неужто опять люди со звезд? — спросил Бингер, дымя трубкой с невозмутимостью человека, толкующего с соседом об овцах.
— Нет, мистер Бингер. Боюсь, на сей раз ученые.
Бингер покивал, хмуря брови.
— Я не особо дружен с наукой, — признался он, вынув трубку изо рта, — уж извините за прямоту. Но я так рассуждаю, профессор: грамотеи бывают двух сортов. Одно дело вы, и совсем иное — всякие прочие…
Старик сокрушенно помотал головой.
— Как раз они-то за мною и увязались, мистер Бингер.
Продолжению беседы помешали донесшиеся от ворот конский храп и топот — два экипажа оспаривали там право въезда во двор. Сопровождаемый Бингером, продолжавшим безмятежно покуривать трубку, Сент-Ив направился к коровнику. Внутри их встретил один из сыновей старика — он как раз сгребал навоз. Бингер подозвал парня к себе, добавив: «Прихвати вилы». Тут же примчавшийся Пушок при виде Сент-Ива радостно завилял хвостом.
Услыхав про вилы, Сент-Ив сбавил шаг.
— Не советую чинить им препятствий, мистер Бингер, — заметил он. — Эти люди по-своему весьма влиятельны, и…
За воротами хлева послышались раздраженные голоса: Парсонс и Фрост громко спорили там о чем-то. Сент-Ив был бы рад остаться и послушать, но ему приходилось спешить. Он забрался внутрь капсулы времени, надежно задраил люк и, устроившись на сиденье, принялся крутить настроечные диски. Сердце гулко билось в груди, а за стеклом иллюминатора кипели настоящие страсти.
Фрост и Парсонс, которым довелось увидеть, как захлопывается крышка машины времени, прекратили перепалку и потрусили вперед, сопровождаемые кучером в красной ливрее и двумя спутниками академика. Ничуть не смущенный этим вторжением, Бингер указал на них пальцем и, верно, отдал псу некий приказ. Пушок кинулся наперерез Парсонсу с кем-то из его приспешников и, путаясь у них в ногах, вцепился в брючину ученого секретаря. Качнувшись, Парсонс рухнул, его спутник отшатнулся и замахал кулаками, собираясь, видимо, отправить пса в нокаут, а Пушок радостно запрыгал с куском ткани в зубах. В этот момент вилы, брошенные твердой рукой младшего Бингера, вонзились в землю прямехонько перед башмаком второго наемника академиков, — тот ткнулся подбородком в ручку, удивился, но обогнул помеху и возобновил движение к машине. Пушок пару раз попусту щелкнул зубами в районе икр настырного гостя, а потом ловко закусил обшлаг его рукава и принялся дергать из стороны в сторону.
Тем временем Парсонс, успевший оправиться от падения, поднялся на ноги и опять ринулся к батискафу, обгоняя Фроста. Ученые мужи отчаянно толкались на бегу, уже сознавая, что явились слишком поздно. Тут к общему веселью присоединился Пушок (рукав его больше не интересовал): рыча и скаля зубы, он цапал то одного, то другого за лодыжки, заставляя выделывать что-то вроде отчаянной джиги; при этом Парсонс и Фрост размахивали руками, жестами убеждая Сент-Ива внять доводам разума и, добровольно покинув машину, сдаться им на милость.
Но перед глазами Сент-Ива уже зияла тьма, он слышал знакомый свист и чувствовал, как все глубже проваливается в воронку времени; вероятно, сюда, в этот вариант мира, он уже не вернется. Впрочем, невелика потеря, тем более что Нарбондо духовное облачение не к лицу. Новенькая ряса стесняла его движения и делала каким-то неуклюжим. Что же до Парсонса… Ну, Парсонс — он и есть Парсонс. Сколько ни перебирай кладку истории, выкладывая кирпичи и так, и этак, в любом случае непременно возникнет вездесущий ученый секретарь с неухоженной бородой.
Темнота безвременья внезапно сменилась мраком ночи вперемешку с дождем. Сент-Ив пришел в себя. Ощутил в одном из карманов пальто холодную тяжесть — револьвер. Дело зашло слишком далеко, чтобы проявлять щепетильность, и все же ученый не мог не усмотреть иронии в том, что готов застрелить человека, за жизнь которого еще вчера так отчаянно боролся. И все же, если потребуется, он нажмет на спуск без лишних раздумий.
Сент-Ив выбрался наружу под шквал дождя и ветра, огляделся по сторонам и с ужасом понял, что ошибся улицей. Вывод был сделан моментально, ведь сновидения раз за разом рисовали ему совсем иную перспективу витрин и доходных домов. А эти Сент-Ив увидел впервые. Видимо, подгоняемый спешкой, он допустил ошибку в настройках. Что теперь делать? В панике Сент-Ив бросился бежать по незнакомой улице, перепрыгивая глубокие лужи и прислушиваясь к шуму дождя.
И вдруг голову стрелой пронзила обескураживающая мысль, что дело может оказаться намного хуже простой ошибки. Вполне возможно, сама обстановка, сама ситуация кардинально поменялась. Да, он стремился попасть на «ту самую» улицу, но как знать, что скрывает теперь под собою понятие «та самая»? Сент-Ив выдохся и остановился, опустив плечи под струями дождя.
Тут он наконец услышал их — топот копыт по мостовой, шум колес… и пистолетный выстрел!
Сент-Ив рванулся на звук, тяжело дыша и ладонью отирая с лица струйки воды, мешавшие хоть что-то различить в сумраке. Раздался еще один выстрел, кто-то истошно закричал, и сквозь шум дождя до него донеслись треск дерева и грохот опрокинутого кабриолета. В сознании всплыла картина: его «двойник» из прошлого бежит вперед, не решаясь поднять оружие, пока не становится уже слишком поздно…
Он выскочил из-за поворота с выставленным вперед револьвером и чуть не споткнулся о сидящего на корточках Нарбондо: тот навис над распростертой Элис, чья нога была зажата перевернувшимся кабриолетом. Приставив пистолет к ее голове, Нарбондо озирал заливаемую дождем улицу. Только что бежавший по ней Сент-Ив будто бы испарился. Хасбро с Кракеном крутили головами, но площадь была совершенно пуста, не считая брошенной ими кареты. Только Лэнгдон в точности знал, что происходит, и без промедления обрушил рукоять револьвера на беззащитный затылок Нарбондо.
Сжимавшие рукоять пальцы помешали, впрочем, нанести точный удар. Голова Нарбондо дернулась вперед; он потерял равновесие и, раскинув руки, завалился на бок, но не выпустил пистолета и уже через долю секунды перевернулся на живот, встал на колено и, вперив в Сент-Ива взгляд, полный бесконечного изумления, все-таки выстрелил. Но Сент-Ив уже рванулся вперед — скопившиеся за три года отчаяние, страх и ненависть швырнули его на противника, не давая времени на раздумья, — и пуля прошла мимо цели. Нарбондо отшатнулся, барахтаясь в воде, вывернулся и попытался сбежать, не успев даже как следует подняться на ноги. Три широких шага, и Сент-Ив настиг злодея, но, слишком разгоряченный для прицельной стрельбы, просто схватил за воротник пальто и опять огрел рукоятью револьвера, на этот раз попав чуть выше уха. Голова Нарбондо мотнулась в сторону, он вскинул пистолет, беспорядочно паля наугад. Не выпуская воротника, Сент-Ив обрушил на противника третий удар — лишь тогда Нарбондо выронил оружие и тяжело осел на колени. Когда же Сент-Ив занес револьвер, намереваясь завершить дело, чья-то рука перехватила его запястье. Вскипев от бешенства, Сент-Ив обернулся, готовый сразиться и с этим неведомым заступником, — рядом стоял Хасбро. Выражение, застывшее на лице верного слуги, убедило Сент-Ива опустить руку и, разжав пальцы, выронить револьвер в воду.
— Подонок стрелял в нее, — промямлил Сент-Ив. — То есть…
В этот момент он и сам не знал, что хочет сказать. Сент-Ив безмерно устал и смешался, а в памяти занозой сидел яркий образ: больной мальчонка глотает целебный бульон в одной из мансард Лаймхауса. Он оглянулся, обшарил улицу взглядом. Нет, Элис не убита — конечно же нет! Над нею уже склонился Кракен: он успел приподнять и оттащить в сторону верхнюю часть кабриолета, а теперь развязывал женщине руки. Сент-Ив шагнул к ним, и подавляемые воспоминания прежних лет ожили и обрели свежесть. Дождь наконец-то утих, и в просветах туч показалась луна; ее лучи заливали улицу серебряным светом.
— Вот это номер, сэр! — восхитился Кракен, выпрямляясь и отступая в сторону. — Чем угодно могу поклясться, вы сидели в карете. Своими глазами видел, как вы открыли дверцу и вышли оттуда. Потом раз — и никого! А вы уже здесь, лупите нашего красавца по кумполу! — Билл смотрел на Сент-Ива с нескрываемой гордостью, а тот опустился на колени прямо в лужу и, подняв руку Элис, нащупывал пульс, вдруг охваченный страхом, что все труды оказались напрасны. Ведь достаточно одного сильного удара при крушении, чтобы… И тогда Элис открыла глаза, потерла рукой затылок, поморщилась и улыбнулась Сент-Иву. И попыталась приподняться.
— Все хорошо, — выдохнула она.
Кракен издал победный клич. Оттащив Нарбондо к обочине, Хасбро помог Сент-Иву и Элис подняться на ноги и подтолкнул обоих к широкому дверному проему, подальше от дождя.
— Свяжи чем-нибудь Нарбондо, — велел Сент-Ив Кракену.
Тот не стал скрывать разочарования.
— Виноват, ваша милость, — зашептал он, отводя Сент-Ива в сторону, — да только не лучше ли будет его прикончить? Рассудить по уму, ничего другого нам не остается, раз уж он такой человек. Сами знаете, Нарбондо хотел убить ее. Такие, как он, чужую жизнь и в расчет не берут. Одно ваше слово, сэр, и я так обстряпаю все дело, что комар носа не подточит.
Поколебавшись, Сент-Ив помотал головой:
— Нет, Нарбондо еще многое предстоит совершить. Как и всем нам. Одному Богу ведомо, что станется с миром, если каждый из нас не сыграет отведенную ему роль — герой или злодей, простой зритель или обычный остолоп. И потом, это уже лишнее, — добавил ученый, обращаясь отчасти к самому себе. — Весь сюжет мог полностью измениться. В общем, сделай мне одолжение и просто свяжи его. Какое-то время Нарбондо все же придется провести в камере Ньюгейта, а потом, думаю, он снова сбежит.
Кракен с готовностью кивнул, но в лице его мелькнуло недоумение, — как у человека, не разобравшего ни слова из сказанного. Сент-Ив предоставил ему заняться делом, а сам с глубоким вздохом обернулся к Элис. Слава богу, она в безопасности!
— Мне придется уйти, — признался ей Сент-Ив.
— Что? — Элис округлила глаза, не веря своим ушам. — Это почему же? Ты что, не возьмешь меня с собой? Мы уйдем все вместе, и чем скорее — тем лучше.
Сент-Ива захлестнула волна нежности и любви. Он поцеловал Элис в губы, и та, отчасти удивленная стремительностью порыва, ответила не менее страстным поцелуем.
Вежливо кашлянув, Хасбро развернулся на каблуках и направился туда, где Кракен обматывал Нарбондо вожжами перевернувшегося кабриолета.
«Пожалуй,
Элис вгляделась ему в лицо.
— Ты ужасно выглядишь, — заметила она, отведя взгляд, и вновь украдкой покосилась на Сент-Ива. Словно заподозрила что-то неладное, но так и не сумела отыскать причин. Все ясно. Элис хотела сказать, что он кажется ей постаревшим и изможденным, но вовремя сдержалась и предпочла выразиться кратко и современно, словно щадя его чувства.
— Что произошло? — спросила она вдруг, и у Сент-Ива сжалось сердце.
Он чуть повернул голову и посмотрел туда, где посреди грязной лужи распростерся его «двойник» из прошлого. «Дурак, — мысленно обратился к нему Сент-Ив. — Эта минута счастья принадлежит мне
Возможно, он сумеет стать этим подлинником, но для этого придется уйти. Сент-Ив просто обязан вернуться домой, в будущее, чтобы еще раз нагнать себя самого.
— Я отойду ненадолго, — сказал он, бросая нервный взгляд за спину, в сторону скрытой тенями машины. — А когда появлюсь снова, то какое-то время, возможно, буду выглядеть основательно сбитым с толку. Это пройдет. Когда опять меня увидишь, просто скажи, что я непроходимый идиот, и мне сразу полегчает.
— Что за
Ученый едва не пустился в объяснения, но вовремя поборол соблазн. Теперь, когда решение было принято, будущее манило Сент-Ива к себе, и кратчайший путь туда располагался за углом, в квартале отсюда.
— Доверься мне, — попросил он. — Скоро вернусь, ты и моргнуть не успеешь.
Еще раз поцеловав Элис, Сент-Ив, не оглядываясь, зашагал прочь. Свернув за угол, он бегом помчался к машине, и сердце его пело от радости и раскаяния.
Сент-Ив приземлился на лугу, не зная, что его ждет. Он не имел ни малейшего понятия о том, что происходит в этом времени: изменилось оно (и как именно) или осталось прежним. Возможно, через минуту из кустов выберется Парсонс и потребует вернуть машину. Или оттуда выпрыгнет Нарбондо — доктор Фрост или как он там себя сейчас называет — выпрыгнет и станет угрожать ему револьвером. Или появится кто-нибудь еще, вроде лорда Келвина… Но ему все равно. Пусть забирают машину. Она ему больше не нужна. Его работа завершена, результаты, хоть и не осмыслены, но получены, а от праздношатаний во времени он устал. И готов отказаться. По крайней мере сейчас.
Расспросить самого себя, «двойника», который существовал здесь до последнего момента, о местных реалиях он не может по причинам, которые не в силах изменить. И вообще намеревается дать «двойнику» отбыть в пустоту с достоинством и, желательно, уединенно. Но, конечно, интересно, каким человеком он стал? Быть может, «двойник» вполне счастлив, и тогда едва ли придет в восторг при появлении второго Сент-Ива — самозванца, который собирается ворваться в дом через раздвижное окно кабинета с единственной целью: подменить его собой… Или, с той же вероятностью, «двойник» может оказаться жалок и несчастен, — тогда он лишь обрадуется шансу передать вожжи узурпатору и навсегда раствориться в эфире.
Фрагменты его воспоминаний начали гаснуть; их искры метались, зыбко дрожа пламенем вынесенной на улицу свечи. Навязчивые ночные кошмары, связанные с событиями на площади Сэвен-Дайлз, даже самый факт его возвращения туда, вся его утомительная, однообразная жизнь на протяжении последних трех лет — все это готовилось растаять без следа.
Ну и скатертью дорога! У него появятся новые впечатления, новые воспоминания, какими бы они ни были. А прежние — не более чем блеф. Он в последний раз выловил из памяти образы укутанного в грязные тряпки маленького Нарбондо, его матери и пьяного парня на пороге мансарды. Эти воспоминания были похуже его собственных. Отчасти из-за них Сент-Ив по-прежнему торчал в батискафе, не решаясь выбраться наружу, верно? Он даже не мог вообразить, что увидит по возвращении домой, каким обнаружит себя самого.
Но пора. Сент-Ив распахнул люк и выбрался наружу, навстречу ветру. День был солнечный и ясный, с тончайшим намеком на осеннюю прохладу. Он отряхнул пальто и повозился с галстуком, только сейчас сообразив, что весь вымок и перепачкался. Несмотря на это, Сент-Ив ощущал приятную бодрость, словно избавился от опостылевшего груза… И тут, с очередным всплеском сумбурных воспоминаний, понял вдруг, что отныне ему не суждено проглотить ни единого кусочка баклажана. Он терпеть их не может.
Голова закружилась, и Сент-Ив едва устоял на ногах. Баклажаны? Кажется, началось. Воспоминания бегут, как крысы с тонущего корабля. Растерянный, он поспешно вошел через окно в рабочий кабинет и увидел там Хасбро — тот посмотрел на Сент-Ива с некоторым недоумением.
— Надо бы оттащить машину времени в башню, — сказал ему Сент-Ив. — Я не знал наверняка, пусто ли там теперь.
— Прошу прощения, сэр?
— Та штуковина, на лугу, — терпеливо пояснил Сент-Ив. — Нам нужно поставить ее в силосную башню, дабы уберечь от непогоды.
— Извините, сэр. Я не знал, что доктор Фрост вернул ее. Для меня это полная неожиданность. Я пребывал в уверенности, что он украл ее у Парсонса, ученого секретаря… Он что — доставил ее сюда?
— Украл? — На Сент-Ива снова накатила волна головокружения. Фрагменты воспоминаний заплясали и начали расплываться. Он старался ухватить и удержать их, боясь, что упустит окончательно. — Да, конечно, — сказал он. — Для меня это тоже загадка, но вот же она, на лужайке. — И он указал рукой в сторону окна, за которым виднелась сверкающая на солнце машина.
Стало быть, Нарбондо умыкнул ее. Надо же! Забавнее не придумаешь! Значит, теперь, когда она появилась вновь (на ней прибыл он, Сент-Ив), копия этой же машины исчезает, ускользает, так сказать, прямо из-под носа Нарбондо, унося его, как надеялся Сент-Ив, куда-нибудь далеко-далеко, в какую-нибудь чужеземную страну. Или же злодей сгинет где-то во времени. Но есть шанс, что однажды он все же вернется — и тогда исчезнет машина Сент-Ива. «Время и случай», — напомнил он себе.
В сознании Сент-Ива развернулась борьба: вплывшие туда призраки новых, неведомых воспоминаний спешили вымести прочь остатки предшественников.
— Элис! — позвал он. — Она здесь?
— В гостиной, сэр, — ответил Хасбро, приподнимая бровь. — Там, где вы оставили ее с минуту тому назад. Замечу, я настоятельно рекомендовал бы сменить этот костюм. Пошивший его портной — большой оригинал. Вероятно, если я принесу что-то другое…
— Да-да, — сказал Сент-Ив, бросаясь к двери. — Раздобудь мне что-нибудь другое.
Воспоминания ошеломляли, радовали, одурманивали — Сент-Ив пьянел от них и, словно настоящий пропойца, вдруг почувствовал, что полностью освободился от давящего чувства вины и тревоги, терзавших его… Сколько? И по какой причине? Он никак не мог припомнить. Все это было так давно…
Его охваченное замешательством сознание одолевали пестрые образы, позаимствованные у человека, чей призрак… где он, кстати? На лугу, уносимый ветром? Уж не собирался ли растаявший в воздухе «двойник» навсегда поселиться в особняке, подобно фамильному привидению, чтобы воздать по заслугам своему второму «я», пришельцу из иного времени, горестно стеная о подлой подмене?
Из двери кухни выплыла миссис Лэнгли с белыми от муки руками.
— Я последовал вашему совету, миссис Лэнгли, — отчитался Сент-Ив.
— Прошу прощения, сэр… какому совету?
— Я… — И то верно, какому совету? Бог весть. Воротник сорочки немного жал, и Сент-Ив оттянул его пальцем, чтобы вдохнуть поглубже. — Это уже неважно, — сказал он. — Не обращайте внимания. Просто рассуждаю вслух.
Кухарка кивнула, немного сбитая с толку, а он тем временем проскользнул мимо нее в гостиную.
«Будь осторожен, — сказал он себе. — Держи рот на замке. Ты еще многого не знаешь, а многое из того, что тебе известно, — бессмыслица».
При виде читавшей книгу Элис Сент-Ив был поражен до глубины души. «Она ничуть не постарела!» — радостно подумал он и тут же осекся, удивляясь, откуда у него взялись подобные мысли. В его сознании внезапно расцвели какие-то незнакомые реалии, голова закружилась с новой силой, и Сент-Ив с размаху шлепнулся на стул. Вероятно, ему следовало немного подождать — освежить свою память и дать проявиться новым воспоминаниям, — а потом являться сюда. Но одного взгляда на Элис — знакомое милое лицо, темные волосы перевязаны зеленой лентой — оказалось достаточно, чтобы вернуть ему радостное настроение. Нет, он поступил правильно, что пришел, не теряя понапрасну ни секунды.
— Прошу прощения за баклажаны, — сказала Элис, отрываясь от книги. При виде Сент-Ива она состроила невеселую, удивленную гримасу, и он радостно осклабился в ответ, точно пьяный.
— Какой жуткий наряд, — поморщилась Элис, оглядев Сент-Ива с ног до головы. — Тебя в нем словно по земле катали. Где-то я его уже видела…
— Как раз подумываю его сжечь, — торопливо заверил ее Сент-Ив. — Пережиток будущего. Нечто вроде… модного костюма.
— Пусть так, — сказала она, — но брюки смотрелись бы намного лучше, если бы ты не решил перейти в них вброд сточную канаву. Возвращаясь к баклажанам… Мне
— Баклажаны? Дженет? — Загнанный этими словами в тупик, Сент-Ив вертел их в уме так и этак. И затем через окно гостиной он увидел огород Элис, поделенный на аккуратные, ровные грядки. На доброй дюжине кустов красовались фиолетовые, с зеленым отливом баклажаны, напоминавшие плоды экзотического, инопланетного растения.
— Ах,
— Да что с тобою сегодня? Конечно, та самая Дженет, если только ты не прячешь где-то другую. Постарайся не ворчать на этот раз по поводу баклажанов, ладно?
Внезапно Сент-Ив ощутил во рту вкус этого омерзительного овоща. Он ел его прошлым вечером с рагу из ягненка. И позапрошлым тоже — в тушеном виде, с восточными специями и приправами. Похоже, он прочно сел на баклажанную диету, стал рабом домашнего огорода.
— И душ принять тебе тоже не повредило бы. Или хотя бы просто умыться. А что с твоими волосами? Можно подумать, ты три дня простоял на сильном ветру. Чем ты
— Я… и старина Бен, — начал он. — Речной ил. Я по пояс…
Эти нечленораздельные оправдания внезапно прервались высоким, пронзительным воплем, донесшимся из внутренних покоев. Достигнув предельной высоты, крик сменился визгливым хныканьем.
Вскочив со стула, Сент-Ив с беспокойством уставился на Элис.
— Что еще…
— Все не так плохо, — ободряюще сказала его жена, едва сдерживая смех. — Видел бы ты себя сейчас! Любой бы подумал, что ты никогда в жизни не менял ему подгузники. Поверь, они ненамного грязнее отворотов твоих брюк!
Плач младенца вызвал целый шквал новых для Сент-Ива воспоминаний. Малютка Эдди, сыночек! Ученый широко улыбнулся.
— Эдди! Малютка Эдди! — громко воззвал он.
— Вот это верный подход, — одобрила Элис.
В шорохе набегающей лавины новых воспоминаний, спешащих накрыть собою предыдущие, перед Сент-Ивом в первый и последний раз ясно открылась вся картина. Его страхи перед будущим обращены в прах. Элис спасена. У них родился сын. Огород снова зеленеет. Они счастливы. Особенно
Есть только он настоящий, и Элис, и Эдди, и… грядки с баклажанами. Сент-Ив принялся было насвистывать, но тут младенец повторил на бис свой пронзительный вопль, и Элис высоко вздернула брови, призывая мужа отреагировать.
— Я многое переосмыслил, — заявил Сент-Ив, направляясь к лестнице. — Без баклажанов я жить не могу!
И произнося это, почти не кривил душой.
Роман Джеймса Блэйлока «Машина лорда Келвина» — прямое продолжение «Гомункула». В первой книге цикла о приключениях британского ученого-исследователя Лэнгдона Сент-Ива, волею судеб схлестнувшегося с другим ученым, злодеем Игнасио Нарбондо, сюжет вертелся вокруг воскрешения мертвецов, древнего инопланетянина и самозваного Мессии. Во втором романе чудес прибавится: нас вновь ждет угроза из космоса (на сей раз — в виде приближающейся кометы) и удивительная машина, способная изменить электромагнитное поле Земли и переместить человека из прошлого в будущее и обратно.
Наряду с К. У. Джетером и Тимом Пауэрсом Джеймс Блэйлок справедливо считается отцом-основателем стимпанка. Но, разумеется, самого этого жанра не было бы, если бы не существовал напоенный свистом пара и лязгом механизмов отрезок истории, называемый викторианской эпохой, — по имени королевы Виктории, правившей Великобританией и ее колониями более полувека, с 1837 по 1901 год.
Идеи, которыми Блэйлок жонглирует в «Машине лорда Келвина», плоть от плоти викторианские. Именно в те годы (благодаря популяризации астрономии) подданные Британской империи осознали себя частью физической вселенной и стали задумываться о космических угрозах вроде столкновения с кометами; именно тогда, благодаря Фарадею и Максвеллу, появилось понятие электромагнитного поля. Собственно, лорд Келвин, создатель чудесной машины — в реальности, физик Уильям Томсон, — изобрел немало полезных приборов, включая зеркальный гальванометр, сыгравший ключевую роль в появлении телеграфа. Да и сама машина времени — концепция викторианская, принадлежащая Герберту Уэллсу, также упоминающемуся в повествовании.
Викторианство — понятие широчайшее, неохватное, многомерное. В худших своих проявлениях эпоха демонстрировала фантастическое лицемерие, фантастическую жестокость (особенно в отношении «низших рас») и не менее фантастическую глупость; многое из этого высмеивал в своих книгах Чарльз Диккенс, — и когда критики пишут, что, дескать, герои Блэйлока действуют «в диккенсовском Лондоне», они тем самым протягивают очень важную ниточку в позапрошлый век. При этом лучшие из викторианцев делали все, чтобы мир совершил абсолютно феерический скачок из прошлого, откуда произрастали вышеозначенные пороки, в сияющее светом милосердия и инженерной мысли будущее — утопическое, просвещенное, телеграфно-дирижабельное, лишенное классов и сословий; короче говоря, в будущее победившего добра.
Викторианская наука обещала, что это будущее начнется если не завтра, то послезавтра. Строились железные дороги, появлялись автомобили, летательные аппараты, средства связи (от телеграфа до телефона), казавшееся волшебным электричество. Литераторы предрекали куда более существенные перемены: полную автоматизацию труда, оживление покойников, полеты на Луну, Марс и дальше, встречу с пришельцами, путешествия во времени… Правда, фантасты, в отличие от восторженных ученых, быстро догадались, что подобные научные прорывы чреваты еще и крупными катастрофами. Пришельцы могут оказаться не особенно дружелюбными, дирижабли — угодить в руки воздушных пиратов, а обретенная власть над электричеством — привести к катастрофам планетарного, а то и космического масштаба…
Стоит приглядеться к Лэнгдону Сент-Иву повнимательнее — в «Машине лорда Келвина» он не столько двигает науку вперед, сколько старается уберечь старушку-Землю и род людской от последствий безрассудных экспериментов начисто лишенных человечности ученых. Критическое отношение к прогрессу — тоже очень викторианская идея. Надо заметить, два следующих века, XX и XXI, сильно спутали нам карты: сегодня в науке добро и зло уже не встречаются в таком чистом виде, как в эпоху доктора Джекилла и мистера Хайда. Побратавшись с политикой и коммерцией, наука вышла за границы морали; порой может показаться, теперь один лишь стимпанк способен напомнить нам о том, что некогда дело обстояло иначе.
За пару дней до того, как я сел за это послесловие, мне на глаза попалась книга Питера Рэйби «Светлый рай» о викторианских ученых-путешественниках. Бегло ее пролистав, я к своему удивлению обнаружил рисунок, почти идентичный обложке самого первого издания «Гомункула»: двое мужчин с интересом разглядывают колбу, внутри которой помещается крошечный человечек. В романе Блэйлока это, конечно, Нарбондо и Пьюл, действующие, кстати сказать, и в «Машине лорда Келвина» (стоит заметить, что внешне эти двое немного похожи на самого Блэйлока и его друга Тима Пауэрса). Что до «Светлого рая», в нем воспроизводится иллюстрация Линли Сэмбурна к сказке «Дети воды» писателя и проповедника Чарльза Кингсли. Двое мужчин здесь — биологи Ричард Оуэн и Томас Гексли. Что же они делают в сказке? Ситуация типично викторианская: «Дети воды» — проповедь дарвинизма в сказочной форме, причем Оуэн страстно критиковал теорию эволюции, а Гексли рьяно ее защищал.
Таковы были эти странные викторианцы: наука для них была неотделима от литературы, литература — от морали, мораль — от истории, а все вместе — от рассуждений о предназначении человека в масштабах Вселенной, от философии. Худшие из тогдашних ученых походили на Нарбондо, лучшие — на Сент-Ива, но и тех и других объединяли поистине глобальные идеи. Сегодня ничего подобного не встретишь: всеобъемлющее распалось на мириады узкоспециализированных теорий, частных гипотез и прикладных задач. В чистом виде ощутить восторг и ужас эпохи, на протяжении которой великие идеи еще принимались всерьез, можно только при чтении стимпанка. Не в этом ли и кроется секрет его популярности? Нам попросту не хватает лучшего, что породила эпоха королевы Виктории: ощущения чуда, масштаба, абсолютной системы координат.
Так вперед, к новому викторианству?..
Основная дорога, связывавшая Лондон с Эдинбургом.
Этот афоризм принадлежит французскому писателю и мыслителю Франсуа де Ларошфуко (1613–1680).
Историческая личность (1831–1879), британский физик, математик и механик.
Созвучно названию дорогого сорта шотландского виски.
Знаменитый сорт бледного эля, впервые сваренный в 1876 году.
Район в западной части города.
Главная тюрьма Лондона в течение семисот с лишним лет.
Город на юге графства Эссекс, знаменитый прогулочным пирсом в эстуарии Темзы.
Портовый город в Бельгии.
Антикатолические массовые беспорядки в Лондоне 2–7 июня 1780 года, ставшие самыми разрушительными в английской истории XVIII века.
Известен у нас как пролив Па-де-Кале.
Он же Вечный Жид или Агасфер, персонаж одноименного романа Александра Дюма.
Цепь меловых отложений на юго-востоке Англии.
Вымышленный городок явно назван автором в честь британского писателя Лоренса Стерна (1713–1768), автора юмористического романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».
Крупнейший приют для душевнобольных в Лондоне конца XIX века.
Историческая фигура (1856–1940). Английский физик, лауреат Нобелевской премии 1906 года за исследования в области электропроводимости газов.
Ср. в современном переводе Библии: «И другие несправедливости этой жизни я видел: не всегда выигрывает бег лучший бегун, не всегда побеждает в битве сильнейшая армия, не всегда достается мудрым заработанный ими хлеб, не всегда получает богатство умнейший и образованный, человек не всегда получает заслуженную похвалу. Приходит время, и с каждым случается плохое» (Еккл., 9:11).
Александр Флеминг (1881–1955) — британский врач-бактериолог, открыватель пенициллина — первого из известных антибиотиков.
Анри Жиффар (1825–1882) — французский изобретатель, создатель первого дирижабля с паровым двигателем и струйного инжектора для паровых котлов.
Лестер Аллан Пелтон (1829–1908) — американский изобретатель, внесший огромный вклад в развитие гидроэнергетики.