В конце августа 1939 года все советские газеты опубликовали поистине сенсационную новость о подписании советско-германского договора о ненападении. Даже для привыкших ко всяким неожиданностям и крутым поворотам в политике партии советских граждан она была внезапной. Как снег на голову. Ведь до этого момента без малого шесть лет Гитлер и его фашистский режим преподносились чуть ли не как главные непримиримые враги социализма и всего человечества. И тут такой поворот! С чего бы это?

Дабы трудящиеся смогли вникнуть в суть происходящего, текст договора сопровождался подробными комментариями. «Выяснилось», что пакт возник не на пустом месте, а якобы являлся «последовательным продолжением» политики улучшения взаимоотношений между двумя странами, начатой аж в далеком 1922 году. Да и вообще, подписанный 23 августа договор является развитием договора о нейтралитете, заключенного между СССР и тогда еще веймарской Германией 24 апреля 1926 года.

«Десятилетний срок договора, устанавливаемый статьей VI-й, свидетельствует о том, что обе стороны проявляют стремление закрепить мирные отношения между обоими странами (так в тексте. – Авт.) на длительный период времени, – писала советская пресса. – Заключение договора между СССР и Германией является несомненным фактом крупнейшего международного значения, ибо договор представляет собой инструмент мира, призванный не только укрепить добрососедские и мирные отношения между СССР и Германией, но и служить делу всеобщего укрепления мира». В заключение партия сообщала, что вражде между Германией и СССР кладется конец. Опечатались, как говорится, по Фрейду! То, что вражде не положен, а именно кладется (что подходит скорее к пасущимся и попутно «кладущим» на поле коровам) конец, выяснится довольно скоро… Была в передовице «Правды» за 24 августа и еще одна весьма двусмысленная фраза, на которую по сей день никто не обращал внимания: «Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета». Во-первых, непонятно, какая именно дружба была загнана в тупик и кем? Если до этого шесть лет в газетах печатались карикатуры на фюрера, а опального Льва Троцкого даже объявляли чуть ли не союзником фашизма. А всего год-полтора назад газеты пестрели заголовками вроде «Суд над членами церковно-фашистской организации». Во-вторых, что это за «враги Германии и СССР»? Война еще не началась, никто ни на кого не нападал, а враги, оказывается, уже есть! Неужели редакция «Правды» уже 24 августа знала о готовящемся нападении Германии на Польшу? Или же Риббентроп все-таки шепнул на ушко Сталину, что «через неделю мы начнем войну с врагами»?

Но тогда, осенью 39-го, все это казалось не важным, а народ был настроен оптимистически. 1 сентября детишки пошли в школы, студенты в вузы, а их родители, как всегда, на работу: к станкам и тракторам. На полях Горьковской области продолжалась битва за урожай, а газеты публиковали ежедневные сводки об уборке хлеба в колхозах и районах. Тот факт, что именно в этот день весь мир перешагнул страшную кровавую черту между миром и смертоносной войной, остался, по сути, незамеченным. Только 3 сентября горьковские газеты сообщили о начале войны между Германией и Польшей. Что характерно, именно о «начале войны», а вовсе не о нападении Германии на Польшу! Ибо поляки сами «спровоцировали фашистов», издевались над немцами на «исконно немецких землях», «душили» Данциг, да и вообще вели себя вызывающе и враждебно.

А в подкрепление сказанного все центральные и областные газеты опубликовали полный (!!!) текст речи Адольфа Гитлера в рейхстаге 1 сентября. В коей новый друг советского народа фюрер не преминул указать, что Германия всегда выступала за мирное решение всех проблем, но разные «плохие дяди» всячески игнорировали ее мирные инициативы, злили и провоцировали. Тем самым не оставив мирным фашистам иного выхода, кроме как напасть на Польшу. Далее Гитлер пояснил, что противостояние между СССР и Германией может быть выгодно только «третьим странам». «Германо-советский пакт поэтому определенно исключает применение силы между двумя странами, – цитировала фюрера газета. – Я полагаю, что германский народ будет приветствовать эту позицию, так как Германия и Россия боролись друг против друга в мировой войне и обе оказались жертвами мировой войны. Этого не случится во второй раз».

В первые дни сентября мир еще не знал, что такое молниеносная война. Посему первые сообщения очень напоминали события 25-летней давности, августа 1914 года.

«Польское телеграфное агентство опубликовало следующее правительственное коммюнике:

«Вчера германские сухопутные и воздушные силы совершили агрессию в отношении Польши на всем протяжении польско-германской границы. В своей вчерашней речи канцлер Гитлер объявил о начале войны. Польский народ принимает эту войну согласно своей вековой традиции», – передавало ТАСС. Одновременно с этим сообщалось о том, что ряд стран, как то: Бразилия, Куба, Швеция, а также Эстония, Латвия и Литва – заявили о своем нейтралитете «на время войны между государствами в Европе».

Между тем, несмотря на официальные заявления о том, что после заключения договора о ненападении мы получили мир, именно с этого момента СССР, напротив, стал усиленно готовиться к войне.

1 сентября, когда танки вермахта уже давили польские пограничные столбы, Верховный Совет СССР принял закон «О всеобщей воинской обязанности». В принципе, таковая уже существовала, только с некоторыми оговорками, поэтому историки зачастую не придают этому факту существенного значения. В действительности же закон, проект которого был подготовлен наркомом обороны маршалом Климентом Ворошиловым, практически разделил историю Советского Союза и Красной армии на до и после 1 сентября. Статья 132 сталинской Конституции 1936 года гласила: «Воинская служба в Рабоче-крестьянской Красной армии представляет почетную обязанность граждан СССР». В то же время в статье № 1 старого закона «О всеобщей воинской обязанности» говорилось: «Оборона Союза ССР с оружием в руках осуществляется только трудящимися. На нетрудовые элементы возлагается выполнение иных обязанностей по обслуживанию обороны Союза ССР».

Учитывая довольно расплывчатое значение слова «трудящиеся», военные комиссариаты порой не были уверены, кого именно можно и кого нельзя призывать в армию. Получалось, что для освобождения от «почетной обязанности» достаточно было уволиться с завода и пойти торговать на базар или, скажем, заняться бродяжничеством и попрошайничеством. Теперь же Красная армия из собственно «рабоче-крестьянской» трансформировалась просто в армию.

Кроме того, согласно правилам, на военную службу призывались молодые люди в возрасте 20–21 года. Минимальный возраст призывника составлял 19 лет 8 месяцев. К этому времени многие юноши уже успевали не только закончить десятилетку, но и устроиться на работу, обзавестись семьей и детьми. Теперь же «загребать» в ряды РККА стали молодых людей, не окончивших среднюю школу, с 18 лет и 8 месяцев, а окончивших ее могли призвать и вовсе в неполные восемнадцать. Таким образом, призывной возраст был понижен сразу на 1–2 года. Одновременно с этим срок службы для младших командиров всех родов войск, а также для всех летчиков ВВС РККА увеличивался с двух до трех лет.

О слабом поле тоже не забыли. В новом законе говорилось, что в военное время и «в случае надобности» в армию и даже на флот могут быть призваны и женщины, имеющие медицинскую, специальную и техническую подготовку. Для школьников с 5-го по 7-й класс вводилась обязательная начальная военная подготовка, а в 8–10-х классах допризывная подготовка. Последняя должна была заменить собой всевозможные военные кружки и клубы.

Советские граждане, как и положено, с полным одобрением восприняли новость о всеобщей милитаризации. На всех предприятиях и в учреждениях огромной страны прошли митинги и собрания, на которых народ от мала до велика выразил желание немедля пополнить ряды Красной армии, а при случае клялись всем миром встать на защиту Родины.

Радовались нововведениям и в средней школе № 14, что в Холодном переулке Свердловского района г. Горького. В передовом 9 «А» классе молодой комсомолец Олег Соколов считался отличником учебы и оборонной работы. Шутка ли, 15 лет, а у человека уже три оборонных значка! «Учащиеся нашей школы очень интересуются оборонной работой, но знания, получаемые в кружке, далеко не достаточны, – заявил Олег журналистам. – Я приветствую новый закон о всеобщей воинской обязанности. Он поможет нам вступить в ряды Красной армии вполне подготовленными бойцами». А отличник-десятиклассник Жора Плеханов дал обязательство изучать новые военные дисциплины только с пятерками и открыто вызвал на соревнование всех учащихся школы.

7 сентября, всего через неделю после начала войны, по всей стране состоялось торжественное празднование XXV Международного юношеского дня. Этот ныне позабытый праздник был установлен решением Бернской международной социалистической конференции молодежи в 1915 году «с целью мобилизации прогрессивной молодежи на борьбу за мир, против империалистической войны». После этого проводился в некоторых странах в первое воскресенье сентября.

В 1939-м праздник отмечался с особой помпой. Во-первых, тема войны приобрела особую актуальность, во-вторых, начавшаяся реформа призыва в армию больше всего касалась именно юношества. «Улицы города с раннего утра заполнила молодежь. Веселая, жизнерадостная, она наполнила этот день величавой торжественностью и красотой, – рассказывала пресса. – Льется песня за песней, играют оркестры, задорные танцоры соревнуются на лучшее исполнение гопака, пары кружатся в вихре вальса. Колонны со всех концов города движутся на площадь Первого Мая… Начинается шествие колонн. Впереди дети. Они несут портрет Сталина. Беспредельна любовь юношества к кормчему революции… В каждой колонне портреты боевых соратников вождя – товарищей Молотова, Ворошилова, Кагановича Л. М., Калинина, Андреева, Жданова, Микояна, Хрущова,[1] Берия, Шверника».

Начавшееся в 11 часов тщательно срежиссированное действо соответствовало духу времени, то есть имело ярко выраженную милитаристскую направленность. В колонне одного района на автомашине двигалась импровизированная сопка Заозерная – символ недавних боев с «японскими самураями». Затем появилась танкетка другого района, за которой следовала колонна молодежи в противогазах. За ними прошли «летчики», раскрывшие возле трибуны огромный парашют. В колонне третьего района двигались мотоциклисты, а девушки фабрики № 5 Ждановского района в форме моряков пронесли макет яхты. Кагановичский район продемонстрировал отряд санитарок с красными крестами на белых повязках. Ну а замыкала шествие, в котором приняли участие 70 тысяч человек, колонна молодежи Ленинского района, которую возглавляла огромная бронзовая фигура Ленина на автомашине, зовущего вытянутой рукой вперед, к коммунизму.

Наиболее масштабно Международный юношеский день 1939 года отмечался в столице. В огромном, невиданном шествии, по официальным данным, приняло участие 800 000 человек, чуть ли не каждый четвертый житель Москвы! Такого масштаба Красная площадь еще не видывала ни во время первомайских парадов, ни даже во время 20-й годовщины революции. Практически каждая организация и предприятие столицы выделило свою молодежную делегацию.

«Молодые стахановцы станкозавода имени Серго Орджоникидзе с гордостью несут макет ордена Трудового Красного Знамени, юные мастера искусств, работники Большого театра СССР – макет ордена Ленина, – сообщало ТАСС. – Уверенно, с сознанием своей силы, стройно идут молодые советские патриоты, граждане великой страны социализма, которым Сталинская Конституция обеспечивает незыблемые права – на труд, на отдых, на образование.

Идут рабочие, работницы и служащие автозавода имени Сталина, 1-го подшипникового завода имени Л. М. Кагановича, заводов «Серп и молот», «Каучук», «Геодезия», Трехгорной мануфактуры имени Дзержинского, фабрик «Парижская коммуна», имени Фрунзе, имени Калинина, «Красная роза», метростроевцы и железнодорожники, строители Дворца Советов, работники Академии наук СССР, студенты Московского государственного университета, Московской консерватории, школьники». Празднество длилось до самого вечера, при этом движение автотранспорта в столице было практически полностью парализовано, в ряде мест (у входов в метро и на подходах к ним) возникла массовая давка, а большей части участников пришлось добираться до своих районов пешком.

Шествия в провинции были не столь грандиозны, но тоже впечатляли. К примеру, в Алма-Ате и Хабаровске по улицам города прошло по 40 тысяч человек.

Международный юношеский день 7 сентября 1939 года в СССР сейчас уже никто и не помнит. Между тем это было, пожалуй, наиболее мощное и впечатляющее событие такого рода за всю советскую историю. Миллионы молодых людей по всей стране прошли по центральным улицам, символизируя единение партии с народом, любовь к вождю и готовность выполнить все решения партии. С пропагандистской точки зрения это, безусловно, был сильный и беспроигрышный ход. При этом если празднование 1 Мая принято было символизировать тремя словами: «Мир. Труд. Май», то МЮД (так его официально именовали) 1939 года фактически олицетворял собой слова «Война. Армия. Сентябрь». Кстати, праздник отмечался до 1945 года, после чего был благополучно позабыт, как и многие атрибуты предвоенной политики.

Новый закон «О всеобщей воинской обязанности», опубликованный в начале сентября 39-го, принимался, что называется, не про запас. Буквально через пару дней после его вступления в силу был объявлен и призыв в ряды Красной армии уже по новым правилам. А учитывая значительно и одним разом расширившийся призывной контингент, под ружье одновременно ставились сотни тысяч молодых людей.

Фактически, не объявляя открыто о своих военных приготовлениях, «мирный» Советский Союз начал массовую мобилизацию. Причем она имела свои ярко выраженные черты. Когда позднее, летом 41-го, народ поднимали на трудную борьбу с коварным врагом, в пропаганде превалировала хоть и шапкозакидательская («они скоро поплатятся», «усмирим мракобесов» и т. п.), но все же «серьезная» и патетическая тематика. А вот в сентябре 39-го главным лейтмотивом было выбрано… всеобщее народное веселье.

«В светлую, просторную, уютно убранную комнату, где заседает призывная комиссия, входит молодой человек. Он весело отвечает на вопросы врача, осматривающего его плотное загорелое тело… На призывном пункте с раннего утра до позднего вечера не смолкали веселые, задорные песни… Братья-близнецы Александр и Виктор Новокрещеновы ждали дня призыва в ряды РККА как большого праздника… Веселые, празднично одетые пришли молодые патриоты на призыв» – так описывала советская пресса будни призыва (фактически мобилизации).

«– Ну как, Саша, приняли? – спрашивает слесарь Лысковского измерительного завода своего коллегу.

– В Военно-морской флот. Куда и мечтал… – отвечает ему Саша, после чего коллеги по работе радостно жмут друг другу руки».

«В радостный день, когда страна призывает вас выполнить священную обязанность советского гражданина, мы шлем вам с дальневосточных рубежей боевой красноармейский привет», – писали в газету бойцы Красной армии Н. И. Дмитриев и К. Г. Гуриков. В общем, радости, веселью не было конца.

Все призывные пункты были, словно в Новый год, 1 Мая или на выборах в Верховный Совет, украшены огромным количеством цветов, плакатами с улыбающимися комсомольцами и рабочими, а также макетами танков, самолетов либо крейсера «Аврора». Возле районных военкоматов играли оркестры, выступали артисты театров, проходили театрализованные представления. Как говорится, в армию как на праздник!

Еще бы, ведь не класть головы идем, а только служить и получать награды – романтика! Наша армия так сильна, что любые поползновения врагов раздавит в два счета. Тем более теперь сам Адольф Гитлер с нами…

«На призывной пункт Куйбышевского района пришел Серафим Глушенков, – рассказывал материал под названием «Проводы сына». – Будущего бойца Красной армии провожали родные и друзья детства. Они принесли с собой цветы и веселое оживление. Кто-то принес гармошку. Веселью не было конца: призывники пели, плясали. В разгаре веселья мать Серафима Глушенкова попросила слова.

– Провожаем мы с отцом в армию третьего сына. Подрастает и четвертый. Мы очень рады, что вырастили защитников родины. Иди, милый сынок, защищай советские рубежи!

Обращаясь ко всем призывникам, она дала им свой наказ – верно служить трудовому народу».

В действительности «праздничная» мобилизация совсем не случайно шла ускоренными темпами. Ибо в сентябре 39-го весь мир впервые узнал, что такое блицкриг. Несмотря на упорное и героическое сопротивление довольно многочисленной польской армии, германские дивизии продвигались фантастически быстрыми темпами. И уже к середине месяца судьба Польши фактически была предрешена.

В связи с этим советскому руководству пришлось досрочно запускать следующий этап спектакля под названием «Мы за мир». 14 сентября на передовицах «Правды» появилась статья «О внутренних причинах военного поражения Польши», которую все местные газеты перепечатали на следующий день. Из коей выяснилось, что Польское государство в основе своей гнилое и разобщенное. А все потому, что поляки, живущие преимущественно на западе страны, не предоставили востоку, населенному в основном украинцами и белорусами, автономии, равноправия, не сделали украинский язык вторым государственным и т. п. Одним словом, не провели «федерализацию».

«Казалось бы, что правящие круги Польши должны были наладить с такими крупными национальными меньшинствами нормальные отношения, обеспечить за ними национальные права, дать им хотя бы административную автономию, если не политическую автономию, дать национальные школы, культурные учреждения и т. п. Ибо ясно, что без обеспечения таких или подобных им национальных прав для национальных меньшинств невозможно сохранить многонациональное государство, невозможно обеспечить его внутреннее единство и жизнеспособность, – сообщала «Правда», которая, по словам Сталина, «никогда не врет». – Свое господство над национальными меньшинствами правящие круги Польши поддерживают карательными экспедициями, полевыми судами, белым террором, разжиганием межнациональной розни».

Казалось бы, какое отношение имеет белый террор к 1939 году, когда никаких «белых» и «белогвардейцев» давно и в помине не было? В действительности эта вставка как бы делала отсылку к событиям Гражданской войны, во время которой Красная армия потерпела сокрушительное поражение от поляков. То есть белые, мол, победили, и все это время белый террор в стране как бы продолжался. То есть «если вдруг» наши войска войдут в Польшу, то будут иметь дело не столько и не только с поляками, а с недобитыми белогвардейцами, что превращало эту миссию в продолжение давно минувшей Гражданской войны.

Ну а в продолжение сказанного в 5 часов утра 17 сентября советские войска перешли границу Польши, дабы освободить братьев. «12 часов 30 минут. Смолкли песни. Тишина. Все собрались слушать речь по радио товарища Молотова. Лица напряжены. В сердце западает каждое слово и рождает на щеках яркий румянец. Взгляд наполняется радостью. Как все просто и величественно! Все понятно. Товарищ Молотов сообщает о вступлении советских войск на территорию Польши для освобождения братьев-украинцев и братьев-белорусов», – писала «Горьковская коммуна».

И снова радости, веселью и песням не было конца. На всех предприятиях, во всех районах, в колхозах и деревнях прошли митинги, на которых трудящиеся горячо одобряли «мудрое решение» советского правительства. Так, бригадир В. Синицын из колхоза Арзамасского района бегом побежал в сельсовет, куда подвозили свежие газеты. А заполучив пару номеров, сразу помчался на лошади в поле к звеньям, убирающим картофель. «Товарищи! Наши войска вошли в Польшу!» – радостно кричал он прямо на скаку. А в обеденный перерыв все колхозники собрались на коллективную читку. «Ну и правильно! А то ишь какие гады эти паны, столько лет над украинцами измывались», – доносилось из толпы.

«На митинг, посвященный обсуждению речи главы Советского Правительства тов. В. М. Молотова, собралось свыше 3 тыс. человек, – сообщалось из Уреня, небольшого города, расположенного среди глухих лесов в районе реки Ветлуги. – На площадь Революции организованно, стройными колоннами пришли колхозники и колхозницы, служащие предприятий и учреждений, рабочие МТС, ученики и учащиеся средних школ. С речами выступали представители партийных, советских, комсомольских организаций, представители интеллигенции, призывники.

– С огромной радостью мы идем в ряды Красной армии, – заявил от имени призывников т. Чекалов. – Достойно будем выполнять почетную обязанность гражданина Советского Союза. От имени призывников я приветствую внешнюю политику Советского правительства. Своей речью тов. Молотов выразил волю всего советского народа. Нет сомнения, что наша Красная армия покажет всему миру героизм и бесстрашие и достойно выполнит задание Сталинского ЦК и Советского правительства.

Митинг принял резолюцию, горячо одобряющую внешнюю политику нашего правительства».

Характерно, что «одобрения» политики партии шли вперемешку с сообщениями о призыве в Красную армию. Этот факт доказывает, что ввод советских войск в Польшу воспринимался именно как начало войны, а отнюдь не как мирное шествие. Обращает на себя внимание и тот факт, что призыв проходил вовсе не в стенах военкоматов, как это по идее должно было быть! А в дворцах культуры и других общественных заведениях. Это должно было придать дополнительную торжественность и праздничность данному событию. В армию шли прямо как на выборы в Верховный Совет СССР. «Кулебакский дворец культуры, где разместился призывной пункт, выглядит празднично, – рассказывала статья «Прекрасное пополнение». – На стенах – портреты руководителей партии и Правительства, диаграммы, плакаты и лозунги. В лекционном зале агитаторы и пропагандисты читают лекции, проводят беседы. Призыв в Красную армию – радостная пора для молодежи. Десятки крепких, жизнерадостных сынов нашей родины ежедневно проходят призывную комиссию. И у всех одно желание – встать в ряды Красной армии, верой и правдой служить своему народу.

К столу призывной комиссии подходит крепкий, мускулистый призывник. Это помощник машиниста Кулебакского металлургического завода т. Новиков. Он долго готовился к призыву, сдал нормы на все оборонные значки. Тов. Новиков просит зачислить его в войска НКВД. Просьба т. Новикова удовлетворена. Тов. Корсаков, недавно окончивший школу ФЗУ, работает электрослесарем на заводе имени Кирова. Он стахановец, выполняет нормы на 270 проц. С радостью тов. Корсаков выслушивает решение комиссии, признавшей его годным к строевой службе».

Помимо оборонных значков страну буквально завалили новости о сдаче норм на значок ГТО (Готов к труду и обороне). «Колхозная молодежь проявляет огромный интерес к сдаче норм на значок ГТО первой степени, – писала пресса. – К 1 сентября годовое задание по сдаче норм физкультурными коллективами колхозов выполнено на 180 процентов. Нормы сдали 3668 колхозников… В колхозе имени Сталина задание по сдаче норм перевыполнено в три раза».

В следующие дни граждане с волнением слушали радио и буквально давились в очередях за свежими газетами, в которых публиковались сводки с фронта. Последние состояли в основном из четырех частей.

В первую очередь сообщалось о невыразимой радости и счастье, которые испытывают жители Польши во время прихода советских войск: «Какими словами передать восторг и радость крестьян Западной Украины, встречающих наши части! Взрослые и дети обнимают и целуют бойцов и командиров, и каждый крестьянин хочет оказать какую-нибудь помощь Красной армии. Близ Ровно, когда командир танка тов. Геращенко поблагодарил крестьян за помощь, крестьянин Марчан обнял его и крепко поцеловал… В местечке Корец навстречу частям Красной армии вышло все население от малых детей до стариков. В руках у многих хлеб, живые цветы, некоторые несут вырезанные из газет портреты товарища Сталина. Шестидесятилетняя старушка Баранова, вышедшая навстречу бойцам с красным флажком, еле сдерживая радостное волнение, сказала:

– Настал конец нашей бедности и обездоленности. Мы, жители Западной Украины, благодарны Красной Армии, которая освобождает нас от угнетения, от произвола польских панов. Да здравствует Красная Армия!»

Во-вторых, сообщалось о бесконечной поддержке войны колхозниками и рабочими, которые, пользуясь случаем, еще и давали обязательства перевыполнять план и бороться со всякого рода враждебными элементами: «Члены сельхозартели имени Войкова заявили, что они не потерпят в своих рядах людей, занимающихся спекуляцией».

Попутно пропаганда подчеркивала, что все это не просто освободительный поход, а самая настоящая война: «Три часа шел ожесточенный бой с поляками за разъезд Житочное. И вот командир роты коммунист А. И. Сорокин крикнул: «Вперед! За Сталина!» Блеснули десятки штыков, громкое «Ура!» разнеслось над лесом. В результате стремительной атаки польские солдаты разбежались…»

Ну и еще одним, так сказать, трендом стали «фронтовые» поездки 1-го секретаря ЦК Компартии Украины и по совместительству члена Военного совета Украинского фронта Никиты Хрущева: «17 сентября тов. Н. С. Хрущев посетил Подволочисск и селение Каменка, где был радушно встречен ликующим народом. Тов. Н. С. Хрущев беседовал с жителями Подволочисска и Каменки, которые спрашивали о жизни в Советском Союзе и выражали горячую благодарность советскому народу за освобождение их от гнета польских панов… Товарищ Хрущев посетил города Дрогобыч, Борислав… Товарищ Хрущев посетил нефтеперегонный завод и договорился с рабочими о том, как быстрее восстановить производство…» В общем, всюду, и тут и там, посланец Сталина товарищ Хрущев в первых рядах «освобождал» Польшу.

Кстати, в некоторых поездках Никиту Сергеевича сопровождал и сам командующий Украинским фронтом командарм 1-го ранга Семен Тимошенко: «Товарищ Хрущев побеседовал с крестьянами о трудной жизни при польских панах… Везде беседы товарища Н. С. Хрущева и С. К. Тимошенко с населением заканчивались приветственными лозунгами и радостными возгласами ликующего населения…» Оно и понятно, в это время командарму больше и делать-то было нечего, никакого организованного сопротивления польская армия не оказывала. По иронии судьбы Хрущеву и Тимошенко еще придется повоевать вместе. Апофеозом деятельности их тандема станет харьковский разгром мая 1942 года, фактически открывший немцам дорогу к Волге и Кавказу. Но до тех событий еще было далеко, а пока товарищи Хрущев и Тимошенко «радостно» разъезжали по городам и весям Восточной Польши.

Вообще, интересная была штука эти «пакты о ненападении». В полдень 17 сентября 1939 года товарищ Молотов фактически торжественно объявлял народу о том, что СССР нарушил советско-польский договор о ненападении от 25 января 1932 года, который действовал до конца 1945 года. Ну а менее чем через два года он же и тоже в полдень, только не столь торжественно, объявил, что нынче уже Третий рейх вероломно нарушил советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 года. Собственно, именно тогда и закончилось то самое всеобщее «веселье»…

Прошел год. За это время с карты Европы фактически исчезло множество государств. Страны, еще не так давно смеявшиеся над Третьим рейхом и «Советами», подписывавшие всевозможные договора и пакты, попросту перестали существовать. Мощь Германии росла на глазах, по сути, у Гитлера остался всего один серьезный противник – Великобритания. Ну а на востоке Советский Союз только что пополнился несколькими новыми республиками. Старый мир рушился буквально на глазах, и происходившее порой напоминало сюжет какой-нибудь популярной фантастической повести вроде «Гиперболоид инженера Гарина» или «Война миров».

«Мир меняется», – говорил маг-предатель Саруман своему «шефу» – темному властелину Саурону – в культовом фильме «Властелин колец» по поводу разгоравшейся войны за Средиземье. Примерно так можно охарактеризовать события, происходившие осенью 1940 года. Советские газеты в это время чуть ли не ежедневно публиковали речи фюрера! «В настоящее время закончился первый этап войны, – сообщала заметка с недвусмысленным названием «Речь Гитлера». – Успехи в этом первом году были исключительными…» Остановившись затем на огромных территориальных успехах германской армии, Гитлер указал, что эти успехи еще возрастут в силу того, что Италия захватила в свои руки инициативу в Восточной Африке. Гитлер подверг резкой критике английскую военную пропаганду, которая каждое поражение Англии пыталась изобразить как успех и победу. Так, говорит Гитлер, бегство из Дюнкерка, которое англичане изображали как величайшую победу, является, с нашей точки зрения, позорнейшим поражением. То же самое, сказал он далее, английская пропаганда говорила и во время военных операций в Польше, Норвегии и, наконец, во Франции. Попутно газеты смаковали подробности начавшихся массированных налетов люфтваффе на Лондон и немецкие комментарии, что это лишь «возмездие» за британские бомбардировки мирных немецких городов. «Германское информационное бюро приводит сводку верховного командования германской армии. Налеты нашей авиации на особо важные объекты Лондона, начавшиеся в ночь на 7 сентября, продолжались более крупными силами днем и в ночь на 8 сентября, – сообщало ТАСС. – Эти налеты являются ответом за продолжившиеся в последнее время налеты английской авиации на жилые кварталы и другие невоенные цели Германии. Рейхсмаршал Геринг лично руководит всеми операциями из Северной Франции. Производя непрерывные налеты, германские самолеты сбросили на портовый и промышленный район Темзы более 1 млн различных бомб».

Не менее пафосными были сообщения ТАСС в последующие дни. «Величайшая битва за Лондон продолжается», – пишут сегодня все германские газеты. Печать подчеркивает, что усиление воздушных нападений на Лондон является новой фазой дальнейшего развития войны между Германией и Англией», – сообщало агентство 10 сентября. «…Англия сейчас переживает войну, которой она не знала в течение столетий, – рассказывала «Горьковская коммуна». – За последнюю неделю в Лондоне было зарегистрировано 1666 пожаров, 40 раз население Лондона было вынуждено скрываться в убежищах и находиться там иногда по 9 часов».

Примечательна также перепечатанная большинством советских газет заметка под названием «Перелет польских летчиков на сторону немцев»: «Во время воздушной атаки на Берлин один из английских самолетов, участвующих в налете, удалился в сторону и затем неожиданно стал связываться по радио с варшавским аэродромом, где он вскоре приземлился. Оказалось, что экипаж состоял из польских летчиков армии Сикорского, которые заявили, что они нарочно добились участия в налете на Берлин, чтобы вернуться на родину, и что они готовы сообщить немцам все военные сведения, им известные, об английской армии, если только их отпустят на свободу. Германские власти на это согласились». Подобные «сенсации» имели как бы двойное назначение. С одной стороны, показать, что со стороны британцев в войне участвует всякий «сброд», с другой, показать общественности, что даже в оккупированной немцами части Польши полякам живется не так уж плохо. И они бегут туда из пока еще свободной Англии!

Также характерно, что британские официальные сообщения тоже печатались во всех газетах, чтобы у читателей возникало ощущение некой объективности. Однако германские сводки и речи Гитлера всегда ставились первыми и приводились более подробно. Так что опровержения «оппонентов» выглядели не очень убедительно и порой даже смешно. Очевидно, что на сей счет все советские СМИ имели четкие и недвусмысленные инструкции, каким образом надо освещать события войны.

Среди прочего советские газеты напечатали и разговор фюрера с рейхсмаршалом Герингом: «В Англии заявили, что война будет продолжаться три года, что Англия уже сейчас делает ставку на трехлетнюю войну. Я сказал тогда рейхсмаршалу: «Геринг! Готовь все на 5 лет!» Мы действовали таким образом вовсе не потому, что я думаю, что война продолжится 5 лет. Однако, заявил Гитлер, что бы ни случилось, Англия будет разгромлена». Также газеты писали о том, что Германия неоднократно выступала с разными «мирными инициативами», однако теперь единственный выход – «устранение режима поджигателей войны». А этими поджигателями, естественно, был не он и его союзники, а Великобритания, Франция и Кº. В тот момент «пророчеству» Гитлера о том, что война продолжится 5 лет, никто конечно же не придал никакого значения. Как говорил голос за кадром в фильме «Семнадцать мгновений весны», народ тогда еще не знал того, что так оно и будет, как и того, что всего через год скрываться в убежищах будут уже жители Москвы, Ленинграда, Киева и других городов…

Ну а в тот момент страна все еще продолжала жить гигантоманскими планами. В центре Москвы на месте взорванного храма Христа Спасителя уже вовсю возводился огромный Дворец Советов, который, по замыслу архитекторов, должен был стать крупнейшим зданием всего мира. В Советском Союзе тех лет любые «мегапроекты» были в приоритете. В то время как большая часть населения ютилась в бараках, «засыпушках» и старых домах, отнятых у капиталистов, страна не щадила сил и средств на помпезные дворцы труда, циклопические здания управлений НУВД и высоченные памятники Ленину и Сталину.

Осень 1940 года не стала исключением. В прессе был опубликован проект, подготовленный группой инженеров-экономистов Академии наук во главе с инженером Комаровым. Согласно ему в СССР планировалось построить новую железнодорожную сеть, связывавшую производительные районы страны широтными и меридиональными магистралями «первостепенного значения». Этот план, конечно же, был невероятно грандиозным и, как и все подобные проекты тех лет, буквально поражал воображение обывателя! Одних только огромных паровозов требовались тысячи и тысячи. География и протяженность магистралей также поражала фантазию:

– Ленинград – Киров – Свердловск – Кузбасс;

– Индига (Ледовитый океан) – Сыктывкар – Киров – Котельнич – Горький – Донбасс;

– Москва – Арзамас – Свердловск – Кузбасс;

– Индига – Сыктывкар – Киров – Зеленый Дол (Казань) – Пенза – Донбасс – Сталинград;

– Горький – Пенза – Сталинград;

– Западная граница – Москва – Горький – Шемордан – Кузбасс.

Последний проект наиболее примечателен тем, что первая точка в духе времени была указана обтекаемо. Ибо тогда, в сентябре 1940 года, было неизвестно, где именно будет вскоре проходить эта «западная граница», которая всего за один год сместилась от Минска и Пскова к Бресту, Белостоку и берегу Балтийского моря. Может быть, в Варшаве или Берлине или на берегу Атлантического океана?!

Тем более понятие «государственная граница» в Европе в 1940 году вообще приобрело весьма условный, но уж точно не священный смысл. Помимо постоянных захватов и присоединений на население свалилась целая куча сообщений о всевозможных договорах и «третейских судах». 2 сентября было опубликовано решение о передаче части румынской Трансильвании в состав Венгрии. «Как отмечает венгерская печать, территория, отходящая к Венгрии, имеет большое хозяйственное значение, – сообщало ТАСС. – Венгрия получает 22 города. На отходящей к Венгрии территории лес занимает 1600 тыс. гектаров… Особо отмечается значение индустриального центра Клужа и местности вокруг Бая-Маре, где сильно развито горное дело, имеется крупная химическая фабрика, свинец, золото и т. д.». Румыны же происшедшим, понятное дело, остались недовольны: «Мы не можем поверить, что это правда: нам так трудно понять происшедшее, – приводило ТАСС слова румынского журналиста Лугошану. – Разрывая на два куска Трансильванию, делят не только землю государства, но вместе с ней хоронят и вековую румынскую историю и надвое рубят сердце народа-неудачника». Но, как говорится, было ваше – стало наше!

А уже 8 сентября все СМИ сообщили о новых территориальных изменениях в Европе. На сей раз речь шла о «добровольной передаче» Румынией Южной Добруджи в состав Болгарии. Эта «исконная» болгарская провинция вошла в состав Румынии после Первой мировой войны, а формальным поводом для претензий были массовые притеснения местного славянского населения. Понятно, что за двадцать лет там кое-что построили, а население разжилось кое-каким имуществом. Но не беда! На сей случай румыно-болгарский договор предусматривал компенсацию в размере 1 миллиарда лей за капиталовложения, произведенные на передаваемой территории, и за расходы румынского государства по обмену населения. А что до народа, то в течение трех месяцев был намечен обязательный обмен румынского населения Южной Добруджи на болгарское население Северной Добруджи. Кроме того, в отношении населения других районов обеих стран была предусмотрена добровольная эмиграция в течение года. В общем, полное торжество идей Гитлера о национальной идентичности! Все румыны пусть живут в Румынии, а болгары – в Болгарии. Ну а местные «фюреры» вроде адмирала Хорти и царя Бориса могли смело выступать перед радостным народом с речами о том, как они мирно и без кровопролития вернули на родину «исторические земли».

Сама «добровольная передача» территории выглядела так: 15 сентября в Добруджу прибыли представители гражданских властей и заняли административные и общественные учреждения, а уже в 09:00 20 сентября болгарские войска перешли границу и в течение 10 дней заняли всю территорию Южной Добруджи.

На этом фоне и присоединение Молдавии к СССР вовсе не выглядело какой-то там «агрессией», как это сейчас пытаются представить некоторые деятели. Напротив, вполне пристойное взятие под защиту братского народа и возвращение исконной земли. И вообще, чем мы хуже венгров и болгар?! Да и станция с открытым названием «Западная граница» в контексте времени также не выглядела намеком на некие территориальные захваты.

А что до широтных и меридиональных железнодорожных магистралей, то эти проекты планировалось осуществить уже «вскоре», точнее, в следующей – IV пятилетке (1943–1947).

22 июня 1941 года. День, которого и ждали и не ждали. Это потом в советских фильмах и художественных произведениях весть о начале войны с нацистской Германией будет изображаться как «гром среди ясного неба», а в книгах про «мирное социалистическое строительство» появятся заголовки типа «Оборвалось внезапно». На самом деле, несмотря на неистовство сталинской пропагандистской машины, убеждавшей народ, что войны не будет и «все это слухи, распространяемые империалистами», люди за годы советской власти научились распознавать сигналы сверху и читать между строк. Если партия из всех труб трубит, что все хорошо, значит, где-то у нас провал и кризис. Если на каждом углу орут, что войны не будет, значит, запасай соль и спички.

О приближении войны знали и к ней готовились. Характерный пример, записи в личном дневнике профессора Николая Добротвора[2] – интереснейшем документе времен войны:

«19 июня. Четверг. Горький.

Отпуск приближается. Но как, куда ехать. События нарастают. Очень пахнет войной, можно сказать, разразится на днях. А так хочется отдохнуть. Устал чрезвычайно.

20 июня. Пятница.

Крутится, вертится жизнь. Нет сейчас в ней устойчивой точки. Завтра же могут быть такие изменения, которые все сломают, взорвут любовь, посеют ненависть, разрушат надежды, раздавят цветы радости. Все придет в оболочке неожиданностей. Это – не пессимизм, это констатация того, что есть… Газета «Правда» от 19.06.41 г. Передовая «Правды» названа «Летний отдых трудящихся». А будем ли мы отдыхать в этом году? Погода легла на летний курс. Тепло. Наконец-то».[3]

Излом, который произошел в жизни миллионов граждан нашей страны в тот трагический месяц, хорошо виден в строках газет. О событиях войны между нашими «германскими партнерами» и Англией рассказывалось в них как бы со стороны, словно о футбольных матчах. И нас это вроде бы не касалось. Горьковская область наслаждалась мирной жизнью. 13 июня было опубликовано знаменитое сообщение ТАСС, опровергающее слухи о скором начале войны. В нем, в частности, говорилось: «По данным СССР, Германия неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать Пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям». Слово фашизм нигде не употреблялось, а Гитлер был чуть ли не другом советского народа.

Утром рокового дня горьковчане еще не подозревали о том, что их жизнь уже разделена невидимой нитью на до и после 22 июня. Телевидения тогда не было, радио, как обычно, транслировало песни о веселой жизни, а напечатанные ночью газеты сообщали лишь о вчерашних новостях. Так, «Ленинская смена» писала о сборе металлолома автозаводскими комсомольцами, работе юных археологов, а также отмечала 20-летие Марийской автономной ССР.

В полдень на площади Советской (ныне Минина) как раз финишировали участники мотоциклетного пробега. И вот здесь-то собравшиеся поприветствовать мотоциклистов жители города Горького и услышали радиообращение наркома иностранных дел Вячеслава Молотова о нападении Германии на нашу страну. Однако никакого шока у собравшихся это не вызвало, так как к сообщениям о тех или иных военных конфликтах с участием СССР за предшествующие годы уже привыкли. Наоборот, по свидетельству очевидцев, преобладало шапкозакидательское и оптимистическое настроение. К примеру, очевидец событий Семен Лозинский рассказывал: «Никакого трагического упадка в первые дни войны не было. Народ ходил по улицам и самоуверенно распевал похабные песни в духе «Не успеет Гитлер «переспать» с женой, как мы возьмем Берлин» и т. п. Все были уверены, что наша армия за считаные дни сметет немцев и победит».

Затем в течение дня уже главный диктор советского радио Юрий Левитан несколько раз повторил радиообращение Молотова. Правда, привычных по художественным фильмам слов «Началась Великая Отечественная война» там, естественно, не было, да и тон голоса был совсем другой. Дело в том, что передачи Левитана в годы войны реально никто не записывал, а их современное звучание было надиктовано им уже в 50-х годах…

На второй день войны все СМИ опубликовали первую сводку главного командования Красной армии: «С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристыпольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два – в 15 км, а последнее – в 10 км от границы. Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встречала решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику». Эта же сводка звучала и по радио. Ее читал Левитан, и в дальнейшем именно от него страна узнавала о событиях на фронте.

Все жители страны на протяжении войны были уверены, что басистый диктор находится в Москве и лично общается со Сталиным. Однако это миф! В действительности радиосигнал шел не из столицы, а, наоборот, с востока. Уже осенью 1941 года Левитан в обстановке строжайшей секретности был эвакуирован в Свердловск (ныне Екатеринбург). Вести вещание из столицы к этому времени стало технически невозможно: все подмосковные радиовышки были демонтированы, поскольку являлись хорошими ориентирами для немецких бомбардировщиков. Сигнал из свердловской студии шел по кабелю на самый мощный в стране ретранслятор, расположенный на окраине Свердловска, у озера Шарташ. С марта 1943 года Юрий Левитан переехал в Куйбышев (Самара), и сводки о победоносном наступлении Красной армии передавались уже оттуда.

«Каждый советский человек ясно отдает себе отчет в том, за что он будет вести борьбу с отвратительной гадиной фашизма, нападающей разбойнически, из-за угла, на Советский Союз, – буйствовала газета «Ленинская смена», цитируя пламенные речи с многочисленных митингов. – Глубокое возмущение вызывает подлейшее нападение на нашу страну предателя и врага всех трудящихся, кровожадного фашистского пса – Гитлера… Мы готовы дать сокрушительный отпор бандитам. Благодаря постоянной заботе товарища Сталина Советский Союз превращен в неприступную крепость…

– На нас напали, – сказал плотник Верховский с трибуны. – Напали предательски, как только могут фашисты, эти кровавые свиньи. Ну что ж, они испытают силу советского народа».

Попутно публиковались патриотические рассказы о десятках добровольцев, которые (в отличие от нынешней молодежи) не ждали повестки из военкомата, а сами бежали туда с заявлениями:

«Они шли с разных концов города. Шли хорошо знакомыми улицами – с новыми домами, молодыми, принявшимися садами, осторожно обходили игравших на тротуарах детей. Хорош родной дом, хорошо высокое небо, под которым так легко дышится, хороша земля, по которой уверенно ступает нога. Встретились в дверях. Юноша уступил дорогу – дал пройти вперед человеку с седыми висками. К дежурному красноармейцу оба обратились с одним вопросом:

– Где нам видеть военного комиссара?

– Здесь, – ответил дежурный. – Только придется обождать. Военный комиссар занят – от добровольцев заявления принимает.

– Значит, не мы первые. Жаль.

Человек с седыми волосами сел на стул в некотором расстройстве.

– А я-то спешил… Вы, наверное, тоже по этому делу? – обратился он к сидящему рядом юноше, с которым встретился в дверях.

– По этому же самому, – охотно подтвердил юноша: он уже разглаживал на коленях заявление…

Они рассказали друг другу о себе с такой доверчивостью, которая устанавливается между людьми, объединенными одним делом, одними думами. Николай Николаевич в первую империалистическую войну провел несколько лет в окопах, получил тяжелое ранение, и ногу пришлось отнять.

– Вы, молодой человек, я замечаю, смотрите с сомнением на меня… С обоими ногами воевать, конечно, удобнее. У вас в этом отношении преимущества явные. Но у меня опыт. Нам бы вместе с вами, вот бы хорошо.

– Я танкист запаса. Старший механик танка. – Парень улыбнулся горделиво. – Умная машина. С такой машиной никакие преграды не страшны. Эх, уж и подавлю я фашистскую нечисть! Поганее фашиста нет на свете… Расстреливать в упор и гусеницами давить…

Юноша-комсомолец Владимир Гущин и уже немолодой человек, много испытавший в своей жизни Николай Николаевич Малиновский вошли в кабинет, зажимая в руках заявления, в которых настоятельно просили зачислить их в действующие части Красной армии… Много таких заявлений патриотов советской отчизны было подано вчера в военкомат Свердловского района».

В первые дни войны мало кто в СССР думал, что боевые действия вскоре примут столь драматичный для страны оборот. «И линкоры пойдут, и пехота пойдет!» – пелось в предвоенных песнях. На парадах и в киножурналах люди видели тучи самолетов, грозные стволы сотен орудий и лязгающие гусеницами многобашенные танки. Настроение народа опять же хорошо отражает дневник профессора Добротвора:

«22 июня. Воскресенье. 1-й день советс. – герм. войны.

Величайший исторический день! В 2 часа дня нарком иностранных дел и зам. Председателя СНК СССР т. Молотов выступил с сообщением… Когда я об этом узнал, то ничего не мог делать, мысль только о войне. Эту войну мы ждали. Она – не неожиданность. И все-таки как-то не верится, что уже война…

23 июня. Понедельник. 2-й день сов. – герм, войны.

…Опубликована наша первая военная сводка. На фронте от Балтийского до Черного моря мы сдержали натиск германских полчищ. Германские войска заняли 3 селения, углубившись на 10–15 км от границы. Мы сбили 65 немецких самолетов…

24 июня. Вторник. 3-й день войны.

Как во сне жизнь. Прямо не верится, что война. Да еще какая! Какой никогда не бывало в мире. Война за социализм, за отстаивание уже построенного социализма. Речь идет о существовании советской власти… У всех полная уверенность, что мы победим. Не можем не победить».[4]

Обилие эпитетов и фразеологизмов, обличающих фашизм, еще вчера бывший дружественным и в одночасье ставший «отвратительным» и «коварным», наводит на одну мысль. Все политические формулировки для прессы и матрицы для правильного освещения тех или иных событий утверждались на самом верху. Между тем война началась утром 22 июня. «На местах» о ней узнали ближе к обеду, а газеты сдавались в печать вечером. За столь короткий срок редакторы просто физически не могли получить соответствующие инструкции и успеть сверстать номера по новым стандартам. Поэтому складывается впечатление, что инструкции на случай ожидавшейся войны с Германией были подготовлены для СМИ заранее. В час «X» оставалось лишь вскрыть конверты, взять готовые формулировки, и вперед!

Это предположение лишний раз доказывает, что партийное начальство о предстоящей войне знало, причем Германия вовсе не обязательно должна была напасть «подло» и «внезапно». Ведь в любом случае война, к которой готовилась Красная армия, должна была начаться с коварных «провокаций на границе». Предполагалось, что «фашистюги» организуют какую-нибудь перестрелку, как за полтора года до этого финны, после чего наши непобедимые войска погонят врага на запад. Поэтому в первые недели конфликта никому и в голову не приходило называть начавшуюся войну «отечественной» и уж тем более «великой».

В славном городе Ленинграде в эти дни заголовки газет также были полны воинственности: «Грозен гнев советского народа», «Фашистские разбойники жестоко поплатятся», «Фашистские мракобесы будут уничтожены», «Для фашистов у нас найдутся смирительные рубахи» и т. п. Хватало в них и художественной патетики.

«Рассвет и утро были солнечны, – писала «Ленинградская правда» 23 июня. – И город, давно ждавший теплого летнего дня, отдался праздничной суете воскресенья. По улицам и проспектам текли толпы людей. Их путь лежал к вокзалам и паркам, туда, за город, к взморью и рекам, к прохладе лесов и простору полей. Прекрасный всегда и вдвойне хорош в такой ясный день наш любимый город, своей оживленностью, мельканием парусов над водной гладью, плеском весел на реках и каналах, музыкой, не смолкающей над садами и парками, той полнотой отдыха, которую знает лишь народ, пользующийся всеми благами свободы.

В такой вот день, наверное, и писал Маяковский свое «Хорошо», делился чувством, присущим только советскому человеку, чувством создателя всех благ, хозяина страны. Дома – мои, улицы – мои, город – мой, руками могучего народа, дерзко созданный из тьмы лесов и топи блат».

В общем – рай! И вот на этот рай вздумали покуситься фашистские мракобесы!

«Это была неожиданная весть. Но весть эта не была неожиданной, – продолжала статья. – Наш народ готов к любым случайностям. И даже эта «случайность», при всей своей чудовищности, имела исторические аналогии. Не в первый раз встречается русский народ с врагами!

– Ну, пусть держатся теперь! – от всей души высказал кто-то свои мысли. И фраза эта, отчетливо прозвучавшая в тишине, донеслась до всех. Пожилой человек, произнесший ее, решительно надел кепку и быстрым шагом пошел по проспекту. И по уверенности его движений все поняли: человек знает, куда идти».

Конечно, тогда еще никто не знал, что вот эта фраза – «Ну, пусть держатся теперь!» – совсем скоро приобретет вполне реальный смысл. Только, увы, не для фашистских разбойников, а для самого города садов и парков…

24 июня была опубликована первая сводка командования Красной армии за прошлый день: «В течение дня противник стремился развить наступление по всему фронту от Балтийского до Черного моря, направляя главные свои усилия на Шауляйском, Каунасском, Гродненском, Ковненском, Владимир-Волынском, Рава-Русском и Бродском направлениях. Но успеха не имел. Все атаки противника на Владимир-Волынском и Бродском направлениях были отбиты с большими для него потерями. На Шауляйском и Рава-Русском направлениях противник, вклинившийся с утра на нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу, при этом на Шауляйском направлении нашим артогнем уничтожено до 300 танков противника…»

«А иначе же и быть не могло!» «А чего они хотели, мерзавцы!» Примерно такими были типичные высказывания в трамваях, скверах, на скамейках у подъездов домов. Казалось, еще пара дней – и в сводках появятся сообщения о том, что войска Красной армии перешли границу и начали громить врага на его территории.

Особенно потрясает короткий материал под названием «На погранзаставах». «Как только была прослушана по радио речь тов. Молотова, на погранзаставах состоялись короткие митинги, – говорилось в сообщении. – Бойцы и командиры с чувством глубокого возмущения говорили о гнусном бандитском нападении германских войск на мирные советские города…» Вот чем, оказывается, занимались советские пограничники в то время, когда немецкие танки местами уже углубились на десятки километров на нашу территорию. Проводили митинги!

Любопытно, что 24-го числа обычно вравшая «Ленинградская правда» впервые напечатала более-менее правдивое сообщение: «23 июня 6 германских самолетов, вылетевших с финской территории, пытались бомбардировать район Кронштадта. Самолеты были отогнаны (как мухи. – Авт.). Один самолет был сбит, и взяты в плен четыре немецких офицера». В действительности речь шла о 1-й эскадрилье специализированной авиагруппы KGr.806, которая в ночь на 23 июня совершала уже второй вылет для минирования фарватеров в районе Кронштадта. «Юнкерсы» вылетели с финского аэродрома Утти, и один бомбардировщик и правда был подбит зенитками и совершил вынужденную посадку на брюхо на советской территории. При этом экипаж во главе с лейтенантом Тюрмаером попал в плен.

Впрочем, какое это имело значение! «С моря наш город защищает Краснознаменный Балтийский флот, – рассказывал очередной пафосный материал «Боевые традиции балтийцев». – Балтийцы свято хранят боевые и революционные традиции русских моряков». Далее предсказывалось, как уже скоро крейсера и линкоры ринутся во вражеские воды: к Кенигсбергу, Данцигу, Штеттину – и под пение «Интернационала» начнут топить фашистский флот. То, что флоту придется защищать город в прямом смысле слова, то есть стрелять прямо с Невы по немецкой пехоте, никому не снилось даже в страшных снах.

Попутно с первых же дней была открыта постоянная рубрика в духе «Под пятой германского фашизма», в которой публиковались материалы о том, как страдают под гитлеровским гнетом оккупированные страны Европы. Долг советских солдат в такой ситуации был очевиден – освободить, всех освободить!

Тогда никто не мог даже подумать, что в ходе войны, которая конечно же будет вестись на территории врага, тот самый враг может дойти до Ленинграда. Но вот к налетам авиации готовились, готовились заранее. В прошлые годы жители читали в газетах про налеты на Варшаву, Роттердам и Лондон, поэтому к воздушной угрозе относились серьезно. В жилых кварталах и на заводах регулярно проводились учения, объявлялись условные воздушные тревоги. Когда началась война, все мобилизационные планы тотчас привели в действие.

«Это обычный ленинградский дом, – писала «Ленинградская правда». – Он выходит своим светлым фасадом на улицу Желябова. И живут в этом доме простые люди – врачи и медики, инженеры и бухгалтеры, семьи командиров и красноармейцев. Сегодня в этом доме, как в тысячах других, внешне все обстоит так же, как вчера. Во дворе играют ребята, в открытые окна доносятся звуки радио, мирно беседуют у крыльца домохозяйки. Только одна разница между сегодняшним и вчерашним. Спокойнее, серьезнее, строже стало в этом доме, где живет тысяча советских граждан.

Дом готов к обороне. Еще с улицы видны надписи:

«Бомбоубежище»,

«Штаб»,

«Пункт медицинской помощи»,

«Пост охраны общественного порядка».

Накануне эти надписи считались бы условными. В доме давно оборудовано вместительное бомбоубежище. Сотни людей уже побывали в нем во время учебных тревог. И на медицинском пункте давно уже все подготовлено на случай воздушного нападения врага».

Однако, несмотря на воинственность и «серьезность», почти никто, естественно, не верил, что бомбоубежище придется использовать по назначению. Сталинские соколы и зенитчики, без сомнения, не допустят коварного врага в небо Ленинграда!

27 июня был опубликован репортаж из Тихвина.

«В день отправки мобилизованных в Красную армию на митинге в колхозе «Красный путь» выступил стахановец-овощевод, участник боев с белофиннами, орденоносец тов. Кузьмин, – сообщал корреспондент по телефону. – От имени уходящих на фронт он заявил:

– Мы идем защищать Родину от нашествия врагов. Будем самоотверженно биться за отчизну.

Тов. Кузьмин призвал всех колхозников работать по-стахановски, крепить военное могущество страны».

Товарищ Кузьмин, как и его слушатели – жители лесного и болотистого края, раскинувшегося к юго-востоку от Ладожского озера, конечно же не могли и подумать, что враги всего через четыре месяца придут и сюда, а защищать от нашествия придется сам Тихвин…

Ну а открыв 28 июня свежую газету, ленинградцы лишний раз убедились в своей правоте. «Враг не вынес всесокрушающего удара» – такой заголовок красовался на второй полосе.

«Свыше двух часов немцы атаковали позиции, но рота спокойно отражала их штурм, – сообщало ТАСС. – Ряды врага редели, силы стали ослабевать.

– Вперед! За Сталина, за Родину! – крикнул командир роты и первым с винтовкой наперевес кинулся на врага. Вслед за командиром всесокрушающей лавиной поднялись бойцы. Сверкнули молнии штыков. Десятки гранат рвались среди врагов. Немцы дрогнули, не вынесли красноармейского штыкового удара.

Исход боя был решен смелым и решительным маневром взвода тов. Гордиенко. Зайдя в тыл врага, бойцы отрезали ему путь к отступлению. Немцы бросали оружие, сдавались в плен. Государственная граница снова была в руках советских бойцов».

В следующие дни тон воинственных публикаций не изменился.

«Советский Союз долго терпел неслыханные провокации реакционного, фашистского правительства Финляндии и той военщины, на которую оно опирается, – сообщала 29 июня статья под заголовком «Финские холопы Гитлера получат по заслугам». – Но долгому терпению советского народа приходит конец. Настала пора проучить зарвавшихся палачей финского народа.

Финская военщина – наемная агентура Гитлера уже из опыта знает, какая жестокая и горькая участь постигнет тех, кто посягает на советские рубежи, на город Ленина. Новый урок, который получат зарвавшиеся гитлеровские холопы, будет и стократ убедительней. От этого урока гитлеровские вассалы Финляндии не оправятся. Красная армия навсегда обеспечит безопасность Ленинграда всей силой своего оружия».

Ну а оптимистическое настроение некоторых горьковчан стало несколько падать 25 июня, когда скупая сводка Совинформбюро[5] сообщила о прорыве немцев на Вильно. А это уже не «три селения на границе». Тон дневниковых записей Добротвора сразу меняется: «А как с Ковно, как с Гродно? Об этом ни слова. Сводка очень неопределенна. Это крайне нервирует…»

В следующие дни тактика СМИ состояла в следующем. О боях на главном – западном направлении сообщалось в двух словах, вроде «на Минском направлении наши войска вели бой с просочившимися танковыми частями противника». А потом шли короткие сообщения об «успехах» на других направлениях. 27 июня Совинформбюро сообщало: «Бои продолжаются. На Луцком направлении в течение всего дня идут крупные и ожесточенные танковые бои с явным перевесом на стороне наших войск. На Черновицком направлении наши войска успешно отражают попытки противника форсировать реку Прут… На бессарабском участке фронта наши войска прочно удерживают за собой госграницу, отбивая атаки немецко-румынских войск. Наша авиация в течение дня бомбардировала Бухарест, Плоэшти и Констанцу. Нефтеперегонные заводы в районе Плоэшти горят… В Балтийском море действиями нашей авиации и легких морских сил потоплены две подводные лодки противника. В течение 26 июня авиация противника особой активности не проявляла. Истребители противника оказывали слабое сопротивление нашим бомбардировщикам… Немецкий солдат Альфред Лискоф, не пожелавший воевать против советского народа, перешел на нашу сторону. Альфред Лискоф обратился к немецким солдатам с призывом свергнуть режим Гитлера…»

Ну а большинство граждан, привыкших к успехам Красной армии, естественно, верило всему этому. Народ представлял, как горят немецкие танки в лесах Белоруссии и пылают румынские нефтепромыслы – получили, гады!

Что касается «обращений» и «писем» немецких солдат, то они появились в печати с первых же дней войны. Благо в советских СМИ уже был подобный опыт, только раньше преимущественно рассказывалось о польских летчиках и солдатах, коих «заставили» воевать на стороне Англии, но потом они, мол, добровольно сдались немцам! Одним из первых таких рассказов, которых потом будут сотни и сотни, была заметка от 29 июня под названием «Обращение к немецким летчикам и солдатам четырех немецких летчиков». Любопытно, что материал был основан на реальных событиях. 25 июня в районе Киева приземлился пикирующий бомбардировщик Ju-88A 25-летнего унтер-офицера Ханса Хермана из II./KG54 «Тотенкопф». Весь его экипаж в составе штурмана Ханса Краца, бортрадиста Вильгельма Шмидта и бортстрелка обер-ефрейтора Адольфа Аппеля попал в плен.

Причина вынужденной посадки неизвестна, но по советской версии опытный экипаж специально сел на советской территории, дабы сдаться «Советам». После чего сразу же попросил перо и бумагу, дабы написать воззвание к своим коллегам. Текст «письма» и приводила «Правда». Общая суть его сводилась к тому, что, воюя год в составе II./KG54, летчики постоянно бомбили мирные города и при этом стали задумываться, почему фюрер несет всем народам смерть и разрушение. «Нас часто беспокоила мысль, что из-за кровавой собаки Гитлера от наших бомб погибает много ни в чем не повинных женщин и детей, – говорилось в «письме». – Поэтому мы на сей раз сбросили бомбы так, чтобы они не причинили вреда. Мы уже давно таили мысль бежать от Гитлера и начать мирную жизнь, но мы боялись. Теперь, когда Гитлер объявил войну России, в которой он обязательно потеряет свою голову, мы решили предпринять побег. 25 июня наша группа, руководимая майором Крафтом, полетела в Киев. Мы сбросили свои бомбы в Днепр и приземлились неподалеку от города. Мы были поражены, когда нас окружили вооруженные крестьяне, которые тотчас же взяли нас в плен. Это еще раз убедило нас, что советский народ един, подготовлен к борьбе и победит. Теперь мы в России. Здесь нас хорошо приняли. Братья летчики и солдаты, следуйте нашему примеру. Бросьте убийцу Гитлера и переходите сюда в Россию».

Сразу бросается в глаза, что некоторые фразы из «письма» удивительно, как под копирку, совпадали с приводившимися ранее высказываниями с заводских и сельских митингов! «Кровавая собака Гитлер», «обязательно потеряет свою голову», «советский народ един, подготовлен к борьбе и победит». В общем, настоящие авторы «послания» даже не удосужились придумать для немцев что-нибудь оригинальное.

Между тем замалчивание официальными властями реального положения дел на фронте вполне естественно приводило к распространению различных слухов, которые генерировали настроение населения. Так, 24 июня на Горьковском автозаводе прошел слух о том, что Красная армия уже заняла Варшаву, о чем, мол, в ближайшее время будет объявлено. А кто-то, напротив, рассказал, будто бы Япония объявила войну СССР и уже захватила Хабаровск. Тогда же появились и первые дезертиры «трудового фронта». В Горьковском речном порту в течение двух дней сбежали 11 грузчиков, ранее завербованных в сельской местности. По этому факту руководством порта в чисто советском стиле были проведены беседы и собрания трудового коллектива.

В первые же дни войны были отмечены факты и антисоветских выступлений. Например, 23 июня в селе Никитине Починковского района Горьковской области на одной из улиц неожиданно появился лозунг «Долой Советы!», написанный кистью крупными буквами на слоновой бумаге. На Арвинском спиртзаводе один из плотников заявил: «Лучше буду сидеть в тюрьме, но защищать большевиков не пойду». А в Ждановском районе Горького люди, начавшие рыть в земле щели на случай бомбежки, слышали из соседних домов насмешки такого характера: «Ройте, ройте, голубчики, себе могилки».[6]

В другом крупном поволжском городе – Саратове – в первые дни войны были выловлены 40 человек, проводивших «пораженческую агитацию» и «восхвалявших фашистскую Германию и гитлеровский режим». В самом городе одновременно возникли большие очереди за продуктами, а наиболее предусмотрительные граждане центнерами скупали муку, соль, спички и хлеб. Милиция приняла меры в духе времени. Ею были арестованы 74 «скупщика продовольствия», что, впрочем, нисколько не снимало проблему спекуляции, а лишь загоняло ее в подполье и повышало цены.[7]

В Советской России дефицит товаров был делом совершенно обыденным и привычным. В стране всегда чего-то не хватало, что-то исчезало с прилавков до того, как к ним подходил покупатель. Причем в провинции дело традиционно обстояло еще хуже. Поэтому создание собственных «стратегических запасов» было делом выживания. Наиболее ценились в этом отношении вышеперечисленные соль и спички, а также сахар. С одной стороны, все это не имело сроков годности, с другой – эти товары всегда можно было продать или обменять. Сахар вообще являлся «стратегическим сырьем», поскольку использовался при изготовлении самогона.

Все эти факты говорили и о том, что, несмотря на массовые репрессии, отсутствие свободы слова и многолетнее неистовство пропаганды, изжить оппозиционные и антисоветские настроения у довольно большой части общества все же не удалось.

В целом все «шло хорошо», пока 3 июля вся страна не услышала из «радиотарелок» полумертвый и трагический голос Сталина. В своем обращении вождь СССР, уже осознавший, что страна, как и в 1812 году, находится на краю гибели, впервые использовал слова «великая» и «отечественная», причем раздельно. В привычном же нам виде это словосочетание впервые было применено в статьях газеты «Правды» и поначалу воспринималось не как термин, а как одно из газетных клише, наряду с другими подобными словосочетаниями: «священная народная война», «священная отечественная, народная война», «победоносная отечественная война» и т. п. Название «Отечественная война» было официально закреплено только 20 мая 1942 года вместе с введением ордена с одноименным названием.

По всей стране тем временем началась мобилизация. Первоначально под нее подпадали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть лица в возрасте от 23 до 36 лет. Первым днем явки назначалось 23 июня. Сотни тысяч мужчин и женщин получали повестки, являлись в военкоматы, а потом отправлялись в эшелонах на фронт. Абсолютное большинство из них, призванных первыми, уже никогда не вернутся либо возвратятся калеками. Кстати, в СССР воинская обязанность была именно всеобщей, то есть касалась лиц обоего пола, хотя призывали слабый пол гораздо реже. Грань между миром и войной была незримой, и смену реальности люди восприняли не сразу. Многим казалось, что это всего лишь какой-то маскарад, недоразумение и скоро все разрешится.

Нина Дегтева[8] вспоминала: «Конечно, я, девочка четырнадцати лет, не могла себе представить весь ужас разыгравшейся трагедии. Первый раз я это поняла 27 июня, когда из деревни Городищи Больше-Мурашкинского района провожали мужчин в армию. Сильные, рослые, здоровые русские мужики уходили на войну, а у каждого трое, четверо, пятеро детей… Жуткий стон стоял в деревне, ни один современный фильм не передает это, плач детей, жен, матерей. Сбор у колхозной конторы, путь от конторы до конца деревни нельзя передать словами, можно только сказать одно – отчаянье. В конце деревни дети, жены, родные вцепились в близких. Жуткий крик военного помог мужчинам уйти в никуда. Вот в этот день я ощутила страх перед войной».

Тем не менее призыв в целом шел гладко. Армия начала сразу же пополняться тысячами добровольцев. Многие дети писали письма с просьбой отправить их на фронт. Однако отнюдь не у всех весть о вторжении врага вызвала прилив патриотизма. Типичный пример – поступок двух рабочих Кулебакского завода имени Кирова. Узнав о надвигающейся мобилизации, член партии и председатель цехового комитета Федоров заявил во всеуслышание: «Завтра иду класть голову». На следующий день он пропал, видимо решив положить ее где-то в другом месте, но не на фронте. А рабочий транспортного цеха Романов вообще отрубил себе на руке два пальца.

В Москве в некоторых военкоматах имели место факты «недостаточной подготовленности» в организации призыва и были зафиксированы отрицательные настроения среди призывников. Например, в Таганском районе на призывном пункте был арестован старший инженер металлургического завода «Серп и молот» А. И. Иванов, который проводил среди мобилизованных агитацию за отказ от службы в армии. В Кировском районе за отказ от службы был арестован призывник М. Г. Карзаманов.[9]

Не обходилось и без накладок. В спецсводке № 1/353, направленной УНКВД по Москве и области о ходе мобилизации в столице, говорилось: «…в ходе мобилизации по г. Москве и Московской области продолжают иметь место отдельные недочеты. Из-за нераспорядительности Ростокинского райвоенкомата и горвоенкомата на призывном пункте № 270 призванные несвоевременно отправляются. Спят на голом полу, не получают горячей пищи. Неорганизованно проходит мобилизация на призывном пункте № 208 Октябрьского района – создаются большие очереди… Мособлвоенкомат и Мосгорвоенкомат не обеспечили явку 1772 человек… Значительное число военнообязанных в Клинском районе являются на призывные пункты в пьяном виде».[10]

Похожая ситуация была и в других городах. Например, на призывной пункт Сталинского района города Горького каждый день прибывали призывники из сел и деревень области. Из 26 человек, прибывших из Работкинского района, двенадцать находились в состоянии сильного алкогольного опьянения, после чего девять были отправлены в вытрезвитель, а два «задержаны для отрезвления в пути». Один призванный вообще потерялся по дороге и до пункта не добрался. Многие устраивали масштабные проводы мобилизованных, иногда растягивавшиеся на несколько дней по причине чрезмерного употребления спиртного. В связи с этим Богородский райком партии вообще приказал временно прекратить торговлю вином в районе.

В отдаленных районах Горьковской области мобилизацию сопровождало распространение всякого рода слухов. К примеру, в деревнях Лукояновского района прошел слух, что областной центр уже подвергается бомбардировкам и что готовится немецкий налет на город Лукоянов. В селе Новый Майдан один из мобилизованных «напился пьяным», пробрался к пожарному колоколу, ударил в набат и заявил: «Я желаю проститься со всеми селянами».[11]

Надо сказать, что отсрочки от службы существовали и в те времена. В июне 41-го никто не ожидал, что война примет такие масштабы и понадобится призывать в армию многие миллионы людей. От службы освобождались кадровые рабочие многих специальностей, комсомольские работники, занимавшие государственные посты, помощники начальников политотделов МТС и совхозов по комсомолу, работники административно-управленческого аппарата и профсоюзных организаций и, как это принято в нынешние времена, студенты высших учебных заведений. Кроме того, имелся широкий спектр отсрочек от службы по состоянию здоровья от тяжелых хронических заболеваний до банального несовпадения роста и веса.

Тем не менее народ, накачанный сталинской пропагандой, в первые недели войны еще верил в скорую победу и даже травил анекдоты и частушки про Гитлера. Вот некоторые из них:

«Гитлер был укушен за ногу бульдогом, во дворце ужасный был переполох. Гитлер эту ногу почесал немного, а бульдог сбесился и тотчас издох.

Гитлер смотрит на свой портрет и говорит: «Адольф, Адольф, что теперь с тобой будет?» А портрет утешает Гитлера, мол, ничего особенного. Мы поменяемся местами: меня снимут, а тебя повесят.

Какое наказание избрать для Гитлера после его свержения? Заставить его изучать краткий курс ВКП(б) на древнееврейском языке».

По-настоящему тревожные дни для глубоких тыловых районов начались только в первую неделю июля, когда туда стали прибывать первые беженцы. А потом появились и эшелоны с ранеными. В соответствии с предвоенными мобилизационными планами, тысячи школ, клубов, техникумов и других учреждений по всей стране переоборудовались в госпитали. Именно беженцы и раненые хотя и в искаженной форме, но все же впервые обрисовали жителям тыла истинное положение дел: отступление по всему фронту, господство германской авиации, огромные потери. Но был и другой источник информации – германское радио…

В ночь на 22 июля 1941 года в городе Дзержинске произошел характерный случай. Заведующий городским радиоузлом А. А. Степанов, видимо переживая неудачи на фронте, систематически пьянствовал. Вследствие этого он допустил на дежурство неопытную подсобную работницу. Та по ошибке включила в городскую сеть германскую радиопередачу, транслировавшуюся на русском языке. В итоге жители химической столицы страны всю ночь слушали сообщения о победах вермахта и безнадежном положении Советского Союза. И все это доносилось прямо из легендарных «тарелок»!

В следующие дни многие люди, проникшись нацистской пропагандой, стали живо обсуждать услышанные новости и предрекать скорый конец советской власти.[12] Уже днем 22 июля вопрос о трансляции германского радио обсуждался на заседании Дзержинского горкома партии. Работники радиоузла были обвинены в беспечности и благодушии. А энкавэдэшникам пришлось заняться выявлением новоиспеченных «гитлеровцев». В секретном сообщении горотдела НКВД в горком сообщалось: «За последнее время в г. Дзержинске появились носители пораженческих слухов, восхваляющих гитлеризм, восхваляющих жизнь в фашистской Германии».

Всего были арестованы девять человек. Обвинения, предъявленные им, были следующего характера:

«Захаров Ефим Сергеевич, в прошлом кулак, высказывал враждебные настроения по отношению к существующему строю, восхвалял гитлеризм и клеветнически отзывался о жизни в СССР.

Поповкин Павел Петрович. Распространял клеветнические настроения по адресу советского Совинформбюро, распространял неверие в советскую печать, восхвалял гитлеризм.

Курепова Александра Степановна. На территории рынка открыто выступала среди группы населения с восхвалением германской армии и распространяла пораженческие настроения.

Сырова Елизавета Никитична. Среди домохозяек распространяла панические слухи о недостатках продуктов питания и промтоваров, высказывала слухи, предвещавшие скорую гибель советской власти.

Козлов Иван Матвеевич. Систематически занимался спекуляцией промтоваров, одновременно высказывая клеветнические измышления о товарных затруднениях в СССР».[13]

Комсомолец А. Трифеев, работая заведующим радиоузлом на торфоразработках в поселке Пыра, поблизости от Дзержинска, регулярно включал в сеть германские радиостанции, слушал «контрреволюционную клевету на СССР» и распространял ее среди рабочих. Это уже два вопиющих случая в небольшом районе, причем те, о которых стало известно органам. А сколько таких было во всей стране? Словом, решение советского правительства о принудительном изъятии у населения всех радиоприемников возникло не на пустом месте.

23 июля 1941 года горкомы и райкомы партии Горьковской области получили секретное распоряжение «О работе радиоузлов и коллективном слушании радио». В нем, в частности, говорилось: «В целях борьбы с провокационными методами, направленными к распространению ложных слухов, и борьбы против фашистской пропаганды, применяемой путем настройки своих станций на волны наших радиостанций, областной комитет ВКП(б) предупреждает вас о необходимости установления самого тщательного наблюдения и контроля за работой всех радиоузлов, а также радиоприемников коллективного слушания. Кроме длинноволновых станций имени Коминтерна и Горьковской РВ-42 радиоузлы и радиоприемники никаких других станций принимать не должны, точно так же запрещается прием коротковолновых станций…

Все приемники коллективного слушания подлежат обязательной регистрации в местных органах связи. На пунктах коллективного слушания выделяются ответственные лица за организацию слушания, которые дают органам связи подписку в том, что они знают правила пользования приемником и отвечают за пользование приемником по законам военного времени. Пункты коллективного слушания устанавливаются лишь с согласия горкома (райкома) ВКП(б)… Организатор слушания, то есть ответственное лицо, давшее подписку, лично сам настраивает приемник и все время присутствует при слушании, не отлучаясь ни на минуту. После каждого слушания приемник должен быть заперт и опечатан в отдельной комнате или отдельном шкафу».[14]

Вот насколько государство не доверяло своему народу и боялось, что он услышит что-нибудь отличающееся от официальной пропаганды. Радиоприемник был фактически доведен до статуса объекта стратегической важности.

Не менее неоправданно жесткой была и печатная цензура. Газетам запретили буквально все. Нельзя было напечатать материал о призыве в армию, об эвакуированных и эвакуации, нельзя было хоть как-то намекать на характер продукции, выпускаемой заводом, нельзя было указать количество рабочих на том или ином предприятии, написать о нехватке тех или иных продуктов, о проблемах с уборкой урожая и даже о количестве тракторов в какой-нибудь колхозной МТС. Словом, как ни тяжела была реальная обстановка, писать надо было только об успехах и достижениях Н-ских рабочих Н-ского завода по выпуску Н-ской продукции.

Понятно, что военная цензура существовала во всех странах, но в нашей ее, как обычно, довели до полного идиотизма. Впрочем, однообразие причесанных и отглаженных статеек вскоре научились разбавлять красочными рассказами о реальных и вымышленных зверствах германской армии, которые, однако, народу тоже вскоре надоели из-за своей примитивности и убогости.

Советская пропаганда в первые месяцы войны столкнулась со сложной проблемой. В 20–30-х годах народу постоянно внушали, что главные враги СССР – это империалисты Англии, Франции и США. После гражданской войны в Испании в список противников попали также Италия и Германия, но ненадолго. После заключения пакта Молотова – Риббентропа критика фашизма полностью прекратилась. Наоборот, народу начали говорить, что у Гитлера хоть и «национал», но все же социализм. И тут такой поворот: «фашисты» – лютые враги, а «капиталисты» – Англии и США – наоборот, наши лучшие друзья.

Причем объяснять все это массам должны были малообразованные партийные работники и агитаторы. Неудивительно, что в голове у людей возникла сущая каша. Даже журналисты не смогли сразу перестроиться. К примеру, 25 июля газета «Городецкая правда» напечатала в одной из статей: «Ребята знают от взрослых, что значит капиталисты и фашисты. Это изверги, людоеды…» Однако начальству эта формулировка показалась не отвечающей «современной международной обстановке» – то есть фашисты, может, и людоеды, а капиталисты – это смотря какие.[15]

В итоге партийные лекторы и агитаторы часто получали от населения вопросы, на которые при всем желании не могли дать ответа.

Вот, к примеру, что спрашивали в анонимных записках у лектора В. П. Кустова жители городов Дзержинска и Горького:[16]

«Вы сообщили, что, прежде чем заключать договор, надо знать, с кем заключаем. Когда заключали договор с Германией, мы думали, будет рай, но обманулись. Может быть, нас обманут англичане и американцы?

Не лучше ли было вместо договора с Гитлером объединить свои силы с Польшей, Францией и т. д. перед нападением Германии на эти страны и сражаться на чужой территории, не прав ли был тов. Литвинов?

Из сказанного вами следует сделать вывод, что наша страна не была подготовлена для войны с таким сильным врагом, хотя знала, что он нарушает всякие договора?

Почему, зная отношение Гитлера к договорам (сегодня подпишет любую бумажку, а завтра нарушит ее – так примерно вы цитировали Гитлера), мы все же пошли на договор с ним?

Ряд важнейших городов взят, а мы говорим, что это еще не опасно, нет ли тут успокоенности и усыпления? Не следует ли сделать призыв к народу, как Минин и Пожарский?

Что сделали с Павловым, который оказался «врагом народа», и как узнали, что он «враг народа»?

Почему наши по радио сообщают, что немецкая армия сильно истощена, даже в бою сейчас старики участвуют, но все же наши части оставляют города?

Почему так слабо реагирует на войну компартия Германии?

В предыдущие войны армии, находящиеся примерно в таком положении, в каком сейчас находится наша армия, все же на одном фронте наступали, на другом, смотря по обстоятельствам, отступали. Почему же наша армия не продвигается ни на одном из имеющихся у нас фронтов?

Почему армия не готова к войне, нет вооружения и одежды, а готовились все годы?

Почему мобилизация нашей армии началась только 22.06.1941 г.?»

Данные вопросы, заданные народом, говорят о нескольких вещах. Во-первых, люди, несмотря на лживые, пустые сводки Совинформбюро и газетное вранье, понимали, что положение на фронте катастрофическое и Красная армия повсюду отступает. Во-вторых, несмотря на пропаганду, явный авантюризм сталинской внешней политики и ее полный провал был очевиден народу. В-третьих, люди подозревали, что причина поражений не только в превосходстве вермахта, но и в ошибках советского руководства и командования, а генерал Павлов стал лишь козлом отпущения.

Еще 8 июля в газете «Известия» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за распространение в военное время ложных слухов, возбуждающих тревогу среди населения». Согласно ему виновные лица карались заключением на срок от двух до пяти лет.

Однако поймать и посадить всех «распространителей» было невозможно. Во-первых, трудно было отличить «распространителя» от «переносчика», то есть человека, сознательно пугавшего население, от обычного обывателя, действовавшего по принципу «передай другому». Как правило, слухи передавались по цепочке типа: один услышал в очереди на рынке, рассказал по пути соседу, сосед на работе поделился с товарищем, тот рассказал жене, она за сушкой белья – соседке и т. д. Посему к уголовной ответственности привлекались только злостные распространители, вещавшие где-нибудь в общественных местах, и то при условии, что кто-то напишет на них донос в НКВД. Словом, реально побороть сарафанное радио при постоянном вранье Совинформбюро было нереально.

Уже 4 июля, то есть всего через 12 дней после начала вторжения, Военный совет Северного фронта получил директиву Ставки главного командования о подготовке обороны на подступах к Ленинграду: «В связи с явной угрозой прорыва противника в районе Остров, Псков немедленно занять рубеж обороны на фронте Нарва, Луга, Старая Русса, Боровичи…» А на следующий день нарком ВМФ адмирал Кузнецов издал приказ о мероприятиях по созданию обороны города Ленинграда со стороны Озерного района. Согласно ему на Ладожском и Онежском озерах следовало немедленно приступить к развертыванию Ладожской военной флотилии и созданию флотилии на Онежском озере. Собственно, с этого момента и можно говорить о начале обороны Ленинграда.

Однако в самом городе о грозящей опасности пока не подозревали. Сводки Совинформбюро скрывали истинное положение вещей на фронтах, сообщая в основном мелкие, второстепенные подробности и по-прежнему публикуя «сводки» о массовой сдаче в плен немцев. В начале июля Ленинград еще жил привычной жизнью, хотя по ночам в городе была введена светомаскировка, а на вокзалах под «Прощание славянки» каждый день тысячи людей провожали эшелоны с мобилизованными.

Впрочем, в то время как многие ленинградцы только отправлялись на передовую, оттуда, наоборот, в город уже начали прибывать бегущие от немецкого наступления моряки, в панике бросившие свои части. Они-то и доставили в Ленинград самую свежую информацию. О всеобщем отступлении, оставлении военно-морских баз, о бесполезности сопротивления, ну и о том, что немцы скоро уже будут здесь! «Наблюдаются случаи, когда целые группы краснофлотцев и даже некоторые командиры самостоятельно «эвакуируются» с фронта и из прифронтовой полосы, захватывая иногда автомашины, на которых беспрепятственно и бесконтрольно приезжают прямо в Ленинград, где безнаказанно распространяют ложные, явно провокационные слухи, – писал в своем приказе нарком Кузнецов 9 июля. – Отдельные «командиры» даже переодеваются в краснофлотскую форму,[17] уничтожая личные документы».[18]

А паниковать и «переодеваться» было отчего. 10 июля немецкие танковые дивизии, прорвав фронт к югу от Пскова, устремились к Луге. До Ленинграда им оставалось всего 180–200 километров. При том стремительном темпе наступления, который фельдмаршал Лееб взял с начала войны, ему требовалось 9–10 дней, чтобы подойти к стенам города.

В Ленинграде тем временем готовились к обороне. Обстановка, царившая в городе, теперь уже каждого заставила понять, что враг у ворот. На фронт уже отправлялись не регулярные части, а импровизированные подразделения, собранные с миру по нитке. 10 июля на Лужский оборонительный рубеж отправилась 1-я Кировская дивизия народного ополчения. Впоследствии за ней пойдут еще девять. Дивизии имели пестрый состав: молодежь, впервые взявшая в руки винтовку, люди зрелого возраста, имевшие за плечами опыт Гражданской войны, как физически крепкие, так и слабые здоровьем. Обученные на скорую руку, они должны были заткнуть дыры в разваливающемся фронте. Из личного состава кораблей, военно-морских частей и училищ спешно формировались бригады морской пехоты численностью 80 тысяч человек. Одновременно с этим почти полмиллиона ленинградцев отправились на строительство оборонительных рубежей на подступах к городу. На заводах круглые сутки изготовлялись сборные железобетонные орудийные и пулеметные точки, броневые артиллерийские доты, железобетонные пирамидные надолбы, которые густой сетью устанавливались в укрепленных районах.[19]

Между тем к середине июля наступление вермахта на всех фронтах замедлилось. Танки оторвались далеко вперед от пехоты, а коммуникации непомерно растянулись. Кроме того, если в полосе группы армий «Митте» все более-менее шло согласно плану «Барбаросса», то на северном и южном направлениях из-за нехватки сил не удавалось равномерно продвигаться вперед. У группы армий «Норд» застрял правый фланг, а у группы армий «Зюд», наоборот, левый. В результате Гитлер решил приостановить наступление на Москву и передать часть войск с центрального направления на север и юг. Согласно подписанной им директиве № 34 от 30 июля, 41-й танковый корпус генерала Райнхарда и, главное, 8-й авиакорпус генерал-майора Рихтхофена временно передавались группе армий «Норд». Последней ставилась задача в течение полутора месяцев окружить Ленинград, соединиться с финнами и уничтожить советский Балтийский флот.

После отдыха и перегруппировки 8 августа 18-я немецкая армия перешла в решающее наступление. Не выдержав мощных ударов штурмовиков из StG2 «Иммельман», советские войска дрогнули и снова не смогли удержать линию фронта. И хотя настоящего блицкрига уже не было, немцы продолжали методично, со скоростью около 2–2,5 километра в сутки продвигаться к своей цели. Уже вскоре гарь от пожарищ, возникающих после постоянных бомбардировок, стала доноситься до предместий Ленинграда, а в город стекалось все больше и больше беженцев. Скрывать от населения истинное положение вещей больше было невозможно. 20 августа Ворошилов и Жданов выступили с речами на партийном активе Ленинграда, в которых честно признали, что положение критическое и скоро, возможно, предстоят уличные бои в городе. В связи с этим все население следовало привлечь к оборонительным работам, в том числе молодежь и подростков. «Враг у ворот. Вопрос стоит о жизни и смерти», – сказал Андрей Жданов. Одновременно с этим был образован Военный совет обороны Ленинграда, которому было поручено руководство работами по строительству укреплений вокруг и внутри города, обучение населения приемам боя и увеличение выпуска вооружения и боеприпасов.

Тем не менее вплоть до начала осени ленинградцы жили относительно мирной жизнью. Город не бомбили, а СМИ сообщали в основном позитивные новости об «успешных атаках» на «Н-ских позициях». 1 сентября дети, как обычно, пошли в школы, а студенты – в вузы. Людям, несмотря ни на что, хотелось надеяться на лучшее. Настоящая война для жителей города пришла вечером 4 сентября, когда Ленинград сотрясли мощные взрывы артиллерийских снарядов. Они стали полной неожиданностью для населения. Все знали, что фронт близко, но, чтобы немцы могли стрелять по городу, как-то не верилось. Тем более, в отличие от авиационных налетов, о скором падении снарядов никакие гудки предупредить не смогли. Ну а через четыре дня в воздухе послышался ужасающий рев немецких бомбардировщиков…

Хотя в первые полтора месяца войны многие жители страны уже начали понимать, что дело плохо, у большинства еще была надежда на скорый перелом. Казалось, что Красная армия вот-вот остановит врага и погонит его в Европу, что отступление – это всего лишь временное недоразумение. Но в начале августа и до оптимистов стало постепенно доходить, что война развивается не так, как пелось в предвоенных песнях.

11 августа Николай Добротвор записал в своем дневнике: «…Почему немцы все же наступают? Где наша сила? Ведь Гитлер – мелюзга сволочная, но почему же за него умирают немцы?» По дороге домой профессор встретил писателя Н. И. Кочина,[20] который недоумевал: «В чем дело? Почему мы отступаем?» Недавно последний был в деревне, и там колхозники тоже поставили его в тупик своими вопросами: «Почему был лозунг бить врага на его территории, а он не осуществляется? Согласно марксизму немцы не должны идти против страны социализма, а почему идут и всячески издеваются над нами?»[21] Подобные вопросы в те дни, вероятно, задавали себе миллионы граждан.

Между тем сводки Совинформбюро, всячески скрывая общее положение дел, раздували мелкие подробности. В этом отношении характерно высказывание двух студентов во время очередной радиопередачи: «Ну, опять будут сообщать, что захватили 100 велосипедов». На это же обращал внимание и профессор Добротвор: «Наши информсводки почти не слушают. Они, надо сказать, возмутительно плохо составляются… Мы, положим, отдали Орел или Мариуполь, об этом больше ничего, а дальше описываются подробно действия какого-нибудь партизанского отряда (убили 2 немцев) и т. д.».[22]

Переломным днем в восприятии жителями Советского Союза войны, безусловно, стало 14 августа. Именно тогда вся страна вдруг узнала, что немцы заняли Смоленск. Это действительно был гром среди ясного неба. Пока бои шли «где-то там, на западе», а в сводках мелькали города, местонахождение которых многие могли представить с большим трудом, казалось, что все равно война еще далеко. Смоленск – это не просто название города, это слово означало многое. Во-первых, это уже больше 400 километров от границы, во-вторых, всего 360 километров до Москвы. И в-третьих, в отличие от всяких там Вильно, Гродно и Молодечно, Смоленск – это древний чисто русский город. В-четвертых, это означало, что положение на фронте гораздо хуже, чем в Первую мировую, когда немцы и близко не подошли к Смоленску.

В пружинном цехе завода «Красная Этна» коммунист Гагарин во время своего дежурства даже нарисовал на эту тему картину «Смоленск взят» и юмористически подписал: «Победа будет за нами…» Правда, парторганизация цеха юмор не оценила и сообщила о творчестве Гагарина в органы НКВД. Профессор Добротвор тоже был шокирован: «Черный день. Тяжелый траурный день. Сегодня сообщили по радио, что «на днях нами оставлен Смоленск». Что же это такое?.. Непонятны две вещи: почему такое лаконичное сообщение, да еще «на днях», как будто бы оставили не Смоленск, а какую-нибудь деревню Иваньково. Ведь так и Москву можно на днях оставить… Сдача Смоленска – факт исключительного значения. Я ни о чем не могу думать. Одна мысль – Смоленск. Почему? В чем дело? Все молчат, никто не разговаривает между собой. Все подавлены… И только изредка у кого-нибудь прорвется слово «Смоленск».[23]

Именно в этот момент, в середине августа 1941 года, многие отчетливо поняли, что крах советской власти близок. Никто не знал, чего хотят немцы после захвата Советского Союза, но все догадывались, что уж диктатуре-то большевиков точно придет конец. После этого начался стремительный рост антисоветских настроений, некоторые граждане даже не скрывали, что ждут прихода Гитлера с радостью. Углубление кризиса подтверждалось все большим наплывом в тыловые районы раненых, ухудшением ситуации с продовольствием и ростом цен, а также начавшимися бомбардировками городов, которые еще вчера казались недосягаемыми для вражеской авиации.

Партийные органы, как могли, пытались бороться с поступающими сигналами о тех или иных проявлениях антисоветских настроений. Так, выступая на очередном пленуме Горьковского обкома ВКП(б), секретарь по пропаганде И. М. Гурьев возмущался: «На пассажирских пароходах «Волгарь» и «Окарь» выступают со своими «номерами» слепые певцы. Они поют старые запрещенные песни, а один из них, «перестроившись» на новый лад, пел о войне. В этой песне он рассказывал о кровавой бойне, которая калечит молодых, цветущих людей, говорил о том, что этим людям не хочется воевать, оставлять свои семьи, детей, но их гонят на войну, пел о том, что семьи мобилизованных переживают голод и холод. Надо полагать, что на пароходах есть коммунисты, которые слушают эту контрреволюционную сволочь!»[24]

Распространению панических слухов способствовали эвакуированные, рассказывавшие об ужасах отступления и плохом состоянии Красной армии. Учитывая нехватку официальной информации, эти сведения часто ложились в основу слухов, преувеличивались и по-своему интерпретировались людьми.

Нередко эвакуированные становились жертвами своих правдивых рассказов. В одной из справок, составленной «компетентными органами», говорится: «…недавно органами НКВД арестованы некто Маклашева и Богданов, прибывшие в район в числе эвакуированных. Проживая в районе, они вели подрывную работу среди населения путем распространения ложных провокационных слухов, вызывая панические настроения среди населения. Они говорили, что Красная Армия голодает, Советский Союз погибнет в войне с Германией, что Совинформбюро неправильно сообщает о якобы чинимых немцами зверствах. Немцы – говорят они, вырезают только коммунистов».[25] И надо заметить, все это было близко к правде, поэтому власть так жестко и реагировала на подобные факты. Как говорится, на правду всегда обижаются.

В то же время сами эвакуированные часто вызывали неприязнь у местного, особенно сельского населения. Жены и родственники флотских и армейских офицеров, семьи чиновников, в отличие от колхозников, были хорошо материально обеспечены, носили модные платья и костюмы, от них пахло дорогими духами и импортным табаком. Вели они себя, подобно бывшим дворянам, надменно и высокомерно, на крестьянскую «челядь» смотрели свысока. И уж естественно, не хотели идти работать в колхоз.

Упоминавшийся выше секретарь обкома Гурьев жаловался в ЦК ВКП(б): «Эти семьи неработающих составляются из разных групп: часть жен начальствующего состава РККА и РКМФ, которые материально обеспечены, получая деньги за мужей по аттестатам; часть семей служащих, тоже материально обеспеченных, и есть такие, которые хотя и не обеспечены материально, но уклоняются от работы в колхозах под разными предлогами – «никогда не работал в сельском хозяйстве», «мне вреден физический труд», «дайте работу в учреждении» и т. д. Эта группа предпочитает работе хождение по учреждениям с требованиями обеспечить их питанием».[26]

Зависть – чувство нехорошее, но всем людям свойственное. В данном же случае вполне естественно, что люди, жившие в грязи и нищете и работавшие на полях, едва сводившие при этом концы с концами, с ненавистью смотрели на незваных гостей, которые не только всем своим видом внушали превосходство, занимали, причем совершенно бесплатно, жилплощадь, да еще и отказывались «марать руки» на работе и «жили припеваючи». Возникла озлобленность, которую эвакуированные вскоре почувствовали на своей шкуре.

В этом смысле характерно тревожное письмо эвакуированной жены военного комиссара 53-го ИАП В. Сергеева, отправленное мужу из Заветлужского района Горьковской области 29 ноября 1941 года: «Против нас здесь, как видно, целый заговор. Слушай же, как сумею, так передам: наша Кушнарева очень плохо спит ночами. В ночь 26.11.41 на 27 она также не спала и услышала у хозяйки мужской голос, в то время как муж ее в Горьком находится, когда она услышала, что речь идет о женах комсостава, насторожилась, стала подслушивать, где она и услышала слова неизвестного мужика, который трактовал хозяйке: «Зачем ждать расправу Гитлера над ними, когда мы можем сами это сделать, уничтожить их». На ее вопрос, а куда же нас девать, он даже указал название и место леса, куда закапывать трупы… Между прочим, во время разговора, Кушнарева говорит, упоминалась моя фамилия, Муратбековой, что она живет отдельно, много денег, муки. Вот, друг, это уж не простая болтовня, а быль, а потом председатель колхоза говорит, в конторе собирается народ и все время говорит о нашей скорой кончине, как будут нас вешать».[27]

Наиболее кризисными для советской власти, когда диктатура коммунистов буквально висела на волоске, стали осенние месяцы 1941 года. 30 сентября в рамках операции «Тайфун» немцы начали генеральное наступление на Москву. Советская оборона быстро развалилась, полностью оголив дорогу на столицу. Германские танки с открытыми люками, не встречая сопротивления, как на параде ехали по шоссе Минск – Москва. 15 октября Госкомитет обороны СССР принял совершенно секретное постановление об эвакуации Москвы. Оно, естественно, касалось только вышестоящего начальства. Народу же по-прежнему пытались пудрить мозги, мол, идут упорные бои, немцы истекают кровью, пускают в атаку стариков и инвалидов, надо стоять насмерть…

В центральных газетах одно за другим публиковались воззвания, а также статьи политруков с громкими названиями типа «Путь немецких войск усеян трупами солдат» и т. п. «На вяземском направлении Н-ская часть, обороняющая пункт Ф., в первой половине дня отбила несколько вражеских атак, – писала «Правда» 8 октября. – К 15 часам бой стал стихать. Немцы ни в одном месте не смогли прорваться. Но вдруг в 17 часов на стороне неприятеля было замечено движение. Поднялось сразу до двух батальонов немцев. Они пошли в атаку, все до одного пьяные. Наши бойцы подпустили пьяные немецкие батальоны на близкое расстояние и встретили их заранее подготовленным огнем всех средств пехоты. Батальоны врага были уничтожены». «Предприняв новое наступление на вяземском направлении, немецко-фашистское командование бросило сюда крупные воздушные силы. Тем не менее господства в воздухе фашистам завоевать не удалось. Наши летчики смело бомбят неприятельские аэродромы и мотоколонны, истребляют фашистских стервятников и разрушают вражеские коммуникации», – сообщала «Правда» на следующий день. В том же духе передавались и сводки Совинформбюро: «Отражая ожесточенные атаки противника на одном из участков западного направления фронта, одна наша часть за три дня уничтожила 65 немецких танков и свыше 1000 немецких солдат. На этом же направлении фронта два батальона пьяных фашистских солдат бросились в остервенелую атаку на наши части. Интенсивным огнем наших войск немецкая колонна была разгромлена. Большая часть наступающих уничтожена».

При этом, поскольку наскрести успехи сухопутных войск было весьма затруднительно, в сводках стали преобладать сообщения об успешных действиях советской авиации. Которая повсеместно громила танковые колонны, мосты, эшелоны, аэродромы и скопления пехоты.

Однако люди быстро осознали происходящее. Научившись за четыре месяца читать сводки Совинформбюро между строк, жители столицы поняли, что дела на фронте складываются катастрофически. В городе стали с перебоями ходить троллейбусы и метро, перестала работать часть трамвайных маршрутов, закрылись некоторые магазины и столовые, а поток автомобилей по шоссе Энтузиастов, в направлении на восток, все увеличивался. Все это являлось свидетельством кризиса.

Между тем 11 октября тяжелое положение на фронте косвенно признала даже «Правда»: «Угрожающим продолжает оставаться положение на центральном участке Вяземского направления. Фашистским частям удалось на отдельных направлениях прорвать оборону и вклиниться в расположение наших частей. Оправившись от первых ударов со стороны нашей обороны и получив подкрепление, гитлеровцы пытаются развить наступление… Сражения идут день и ночь. Неприятель терпит большие потери, но это не останавливает его. Только героическое сопротивление славных воинов Красной армии, вооруженных советскими танками, самолетами, артиллерией, сдерживает напор врага».

«По дорогам, ведущим к фронту, непрерывно движутся подкрепления, – сообщала «Правда» 13 октября. – Это хорошо оснащенные боевой техникой свежие кадровые части либо части, побывавшие уже в боях и обстрелянные, которые раньше были отведены в тыл на отдых. Замечательный боевой дух царит в этих идущих на подкрепление частях. Бойцы тепло, по-зимнему одеты, подтянуты, бодры и уверены в своих силах. Комиссары и политруки всегда среди бойцов, раздают им свежие московские газеты, проводят краткие беседы о положении на фронте и в тылу… Создав на некоторых участках численное превосходство, врагу удалось кое-где потеснить наши войска».

Но народ верил сводкам все меньше. Именно в октябре 1941 года вскрылась обратная, слабая сторона пропаганды как метода и средства воспитания трудящихся. В ее основе, с точки зрения психологии, всегда лежит аффект и свойственное ему эмоциональное, некритичное восприятие событий. При этом аффект явление кратковременное, поэтому требует постоянной эмоциональной подпитки и усиления. Если же происходящие события перестают соответствовать пропаганде, возникает обратное и даже противоположное восприятие. То есть разочарование, недоверие и даже ненависть к тем, кто внушал ложь. Именно на этот подводный камень и напоролась сталинская пропаганда в тот период. Контраст между успехами 1939–1940 годов и обещаниями первых недель войны в октябре 1941-го стал настолько велик, что даже у фанатиков возникли сомнения в правдивости советских СМИ. Люди вдруг осознали, что «отдельные направления» и «кое-где» в действительности означают полный развал фронта, а «удары нашей обороны» (что само по себе странно звучит) – это очередное отступление и провал.

Положение и правда было ужасным. 16 октября немецкие «пьяные батальоны» достигли Малоярославца, а это всего 100 километров от столицы. Чтобы преодолеть такое расстояние, немцам зачастую хватало двух-трех дней. До сих пор неизвестно, правда или миф, что в эти дни мобильная разведгруппа противника на мотоциклах достигла окраины Москвы и, проведя короткую перестрелку с блокпостом, повернула обратно. Понятно, что историки, занимающиеся операцией «Тайфун», не хотят признавать этот факт. Не хочется верить, что немцы могли просто так взять и доехать до столицы. Хотя в той обстановке полного развала фронта это было вполне возможно.

Так или иначе, по Москве пронесся слух, что враг уже возле города. Именно это и стало сигналом к массовым беспорядкам. Тысячи людей решили, что советской власти все-таки пришел конец. Одни ринулись грабить магазины, другие бежать из города.

«Эвакуация» руководящих работников происходила в такой спешке и сутолоке, что невольно подавала пример всем остальным. Быстрее всех сбежали те, кто больше всего призывал народ сражаться до последнего, а именно аппарат ЦК ВКП(б). Здание ЦК на Старой площади превратилось в бедлам. В комнатах было разбросано противопожарное оборудование и противогазы, в кабинетах царил полнейший хаос. Повсюду валялись секретные бланки и всевозможная переписка, в том числе директивы и телеграммы. В опустевшем здании были обнаружены брошенные в панике больше сотни печатных машинок, 128 пар валенок, тулупы, 22 мешка с обувью, несколько тонн мяса, картофеля, несколько бочек сельдей и т. д. Вот, оказывается, куда девались дефицитные продукты![28]

Понятно, что более мелким чинам сматываться сам бог велел. 16 октября в Москве началось попросту повальное бегство. На одном из авиазаводов директор Перовский взял гербовую печать, после чего сел в машину и угнал на ней в неизвестном направлении. Его примеру тут же последовали начальники цехов и отделов, бросив рабочих на произвол судьбы. Аналогичным образом в опытном конструкторском бюро Наркомата боеприпасов его руководители по собственной инициативе уничтожили 30 токарных и фрезерных станков, после чего сели в машину и уехали.

Впрочем, не всегда начальству удавалось незаметно удрать. Во дворе завода «Точизмеритель» в ожидании зарплаты собралось большое количество рабочих. Увидев автомашины, доверху груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала сбрасывать вещи. Раздались крики с требованием выдачи денег. Когда же директор завода Гольдберг вышел из машины и попытался открыть рот, в ответ послышалась матерная ругань с угрозами, а все его имущество растащили «в счет зарплаты».

Не отставали от своих классовых братьев и рабочие цехов Московского мясокомбината имени Микояна. Уходя в массовый «отпуск», они по пути к проходной зашли на склад и утащили оттуда пять тонн колбасы. На обувной фабрике «Буревестник» в Сокольническом районе в 17:00 собралась толпа рабочих, требовавших выдачи зарплаты. Однако денег в кассе на всех не хватило, и тогда рабочие снесли с петель ворота и расхитили всю готовую обувь вместе с полуфабрикатами.[29]

Ночью на московских улицах начались массовые погромы, люди разбивали витрины, выламывали двери и выносили все из промтоварных и продовольственных магазинов. Мгновенно возникли банды мародеров, по-стахановски обчищавшие хаты «эвакуировавшихся» начальников и барыг.

Паника началась и на транспорте. Вагоновожатые трамваев и троллейбусов, наслушавшись от пассажиров «последних новостей» о том, что вот-вот из-за перекрестка появятся немецкие танки, решили, что дальше работать не стоит. Одни отправились в депо, другие и вовсе бросали транспорт посреди улицы и убегали домой. Перестало ходить и легендарное московское метро.

Журналист Н. К. Вербицкий записал в своем дневнике: «Да, 16 октября войдет позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в историю Москвы. Люди, которые первые трубили о героизме, несгибаемости, долге, чести… Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому в этот день неслись на восток автомобили вчерашних «энтузиастов», груженные полированными кроватями, кожаными чемоданами, коврами, шкатулками и жирным мясом хозяев всего этого барахла».[30]

В последующие дни беспорядки в столице и бегство из нее продолжались. С завода № 67 имени Тимошенко сбежали ряд ответственных работников, в том числе председатель завкома Затрусин, начальник финотдела Кристалл, заместитель секретаря парткома Храмов и др. Рабочие же разнесли стоявшую у заводского склада полуторку с продуктами и растащили все по домам. Бросили на произвол судьбы свои учреждения и сбежали председатель Мосгорпромсовета Г. Пасечников и начальник управления по делам искусств Т. Фрумкина. Директор 1-го Московского медицинского института В. В. Парин, его заместители по учебной части и АХЧ, директор клиники Вольпян, его заместитель Мазо, главный бухгалтер Ионов и секретарь парторганизации Пащинцев на автомобилях спешно покинули Москву, оставив без руководства госпиталь с ранеными, клинику с больными, профессорско-преподавательский состав и студентов.

На заводе № 69 Наркомата вооружений во время погрузки технического спирта для отправки в Екатеринбург группа рабочих буквально вырвала бочку со спиртом и организовала пьянку. У ворот автозавода имени Сталина собрались полторы тысячи рабочих, которые стали митинговать, требуя пустить их на территорию завода и выдать зарплату. При этом вахтера, охранявшего проходную, ударили лопатой по голове. Когда же к месту подоспели два милиционера, что было большой редкостью в те дни, разгоряченные рабочие избили их.[31]

Вскоре паника стала подогреваться «информацией», что немцы уже вошли в город и движутся на Кремль. Решив, что Сталину конец, народ с новой силой бросился на улицы. Рабочий одного из московских заводов вспоминал: «Немцы в Москве? Что делать? Я решил поехать к отцу и спросить у него. Мой отец работал в штабе противовоздушной обороны Северной (теперь Ярославской) железной дороги, который располагался на Каланчевке, жил на казарменном положении. И я поехал к нему на трамвае № 32, для того чтобы узнать, что надо делать. Разбитые витрины, грабежи и веселье. Я видел, как люди тащили на плечах не только мешки, но и целые окорока, видел женщин, державших сцепленные пальцы рук над головой, а на руки у них были надеты круги колбасы. Рабочий люд грабил и веселился, как будто ничего ему не грозило». Толпу подогревала полная безнаказанность и неожиданно свалившаяся на нее свобода.

Паническое бегство из города продолжалось 17 и 18 октября. А всесильный НКВД вдруг куда-то растворился, как будто его и не было, видимо, боясь мести народа за пережитое в 1936–1938 годах. Как показывает опыт, тоталитарный режим и его карательный аппарат силен только до определенного момента, пока политическое руководство твердо держится у власти.

Пока одни грабили, тысячи людей удирали на восток на машинах, телегах и велосипедах, многие шли пешком, обвешанные котомками. На шоссе Энтузиастов, ведущем из Москвы на восток к Горькому, начались массовые погромы. Разъяренная толпа опрокидывала автомобили с начальством и грабила их имущество, а потом сбрасывала в кювет. При этом «предпочтение» отдавалось лицам, «похожим на евреев». Кроме того, активизировались криминальные элементы. Участились случаи ограбления оставленных квартир, брошенных без присмотра складов и магазинов.

Начавшееся же по-парадному немецкое наступление к концу октября 41-го безнадежно увязло в грязи и лужах, кроме того, значительные силы потребовались для уничтожения окруженных войск Западного и Резервного фронтов. Посему жизнь в столице в конце октября стала чуть-чуть налаживаться. Для наведения порядка пришлось создать в каждом районе Москвы комендатуру. В распоряжение каждого коменданта выделялась рота солдат внутренних войск НКВД, четыре военных следователя и десять автомобилей. В результате принятых мер в городе удалось более или менее навести порядок. Только в период с 15 по 28 октября были арестованы 760 дезертиров и 933 человека из числа так называемого «антисоветского элемента».[32] 30 октября, видимо с целью наказать москвичей за трусость, Сталин подписал приказ о прекращении продажи вина и водки в столице.

Тем временем большинство сбежавших и эвакуировавшихся из Москвы на автомобильном и конном транспорте двигались по шоссе через Владимир на Горький. Дорога была узкой, часто возникали пробки. Вышедшие из строя автомобили просто сталкивали в кювет, движение никто не регулировал. Уже 17 октября жители столицы Поволжья стали свидетелями «великого переселения народов». Профессор Добротвор в тот день писал в дневнике: «Через Горький идут вереницы автомобилей из Москвы, причем преимущественно взрослые люди и мужчины. Должно быть, руководящий состав: пока преобладают автомобили ЗИС. Нехорошо, что едут немало молодых, здоровых людей в возрасте 25–30 лет. Настроение тяжелое».[33] На следующий день тысячи машин продолжали идти через Горький дальше на восток, в сторону Казани. Только теперь это был второй эшелон: женщины и дети в грузовиках.

В чем же феномен московских событий октября 1941 года? Вероятно, в том, что в короткий миг неожиданно свалившейся свободы, особенно 15–17 октября, народ продемонстрировал свое истинное отношение к советской власти и ложным ценностям, насаждавшимся ею двадцать лет. Проникнувшись мыслью, что сталинской диктатуре пришел конец, многие люди не бросились превращать «каждый дом в крепость», а ринулись грабить, крушить и спасать свою жизнь и имущество. Вина за это во многом лежала и на пропаганде. Вместо того чтобы честно обратиться к народу, что положение катастрофическое, настал решающий час войны, государство продолжало врать и рассказывать сказки о «пьяных батальонах» и комиссарах, раздающих свежие газеты.

Совинформбюро, невзирая на катастрофическое положение на фронте, продолжало освещать события лаконично и спокойно, с минимумом информации, как будто ничего особенного не происходило. Типичный пример, сводка за 20 октября 1941 года: «На Западном фронте немецко-фашистские войска, поддержанные крупными соединениями танков, предприняли несколько ожесточенных атак на наши позиции. Наши войска атаки немцев отбили». На следующий день примерно то же самое: «Немцы несколько раз предпринимали атаки наших позиций, бросая в бой новые части. Наши войска атаки врага отбили». И ни слова о том, где шли бои и где находились эти пресловутые «позиции».

Между тем неверие в победу и моральное разложение наблюдалось не только в тыловых городах, но и в самой Красной армии. Считая сложившееся положение безнадежным, многие бойцы и командиры не рвались на фронт, а стремились повеселее провести время. Сложившийся беспорядок красноречиво описал политрук А. И. Тюшев. В своей записной книжке он 2 октября 1941 года сделал следующую запись: «Такого безобразия я еще не встречал. По тылам пристроились командиры, сидят, пьют и жрут, а воевать некому. Штаб дивизии не знает, где находятся ее части, какие из них существуют, а каких нет».[34]

Настоящим рассадником всякого рода безобразий и криминала стали так называемые запасные полки, то есть тыловые части, в которых призванные из запаса проходили подготовку непосредственно перед отправкой на фронт. Офицеры, в отличие от рядовых, служили в этих частях на постоянной основе в течение нескольких лет. Понятно, что служба на таких блатных должностях не сулила никаких опасностей, зато часто вела к моральному разложению.

Характерный пример – 94-й запасной стрелковый полк, дислоцировавшийся в районе города Арзамас. В качестве казармы там использовался местный клуб, и начальник особого отдела полка младший лейтенант Кочубей составил красочный отчет о том, что там творилось: «Настоящим сообщаю, что политическая работа в 94-м запасном стрелковом полку находится на низком уровне… Клуб 94-го запасного стрелкового полка превратили в неизвестно что. В клубе творится полный хаос. Множество бойцов находятся совершенно пьяные, на полу валяются бутылки и грязь. В зрительном зале между стульев можете встретить рвоту и даже оправу бойцов. Среди всей этой грязи вповалку спят бойцы. Начальник клуба младший политрук Дудков и другие работники, в т. ч. военком 94 ЗСП Баюков с этим безобразием никаких мер не принимают. Бойцы находятся в совершенно антисанитарных условиях, имеются случаи, когда прибывающие красноармейцы остаются без питания… При обследовании также обнаружен валявшийся у клуба разорванный комсомольский билет, занимаются пьянством, ибо, как они говорят, «все равно умирать».

Видимо, чтобы развеяться от скуки, бойцы сломали несколько замков, побили множество стекол и поломали кресла в зале. Во время игры в бильярд был подожжен бильярдный стол.[35] Впрочем, в столь высокой степени морального разложения, постигшей полк, ничего удивительного не было. Поскольку те, кто должен был следить за дисциплиной и личным примером вдохновлять бойцов на будущие подвиги, сами развлекались по полной программе. Так, политрук 2-й стрелковой роты учебного батальона Барбиков 18 сентября самовольно с группой бойцов покинул расположение части и направился в деревню Хватовку. Там он нашел пивную и стал показывать красноармейцам и младшим командирам пример, как надо пить пиво. Достигнув искомой кондиции, политрук зашел в дом к первой попавшейся женщине, откуда и был взят патрулем.[36]

В современных художественных фильмах особистов принято изображать одержимыми злодеями, только и придирающимися к честным красноармейцам с целью кого-нибудь расстрелять. В реальности проблем с дисциплиной и моральным разложением в армии хватало, и кто-то должен был за этим следить.

В последующие годы 94-й запасной стрелковый полк еще не раз «прославился» на всю Горьковскую область, но об этом будет рассказано ниже.

Октябрь 1941 года стал месяцем, когда неверие в победу и антисоветские настроения получили самое широкое распространение. Проявлялось это в самой разной форме. С целью разъяснить народу положение дел на фронте, правда, не реальное, а в том виде, как хотелось руководству, в сельскую местность и мелкие города обкомы партии направляли агитаторов, которые читали лекции и отвечали на вопросы граждан.

Однако советский народ все же был неглупым и часто своими вопросами ставил партийных «миссионеров» в тупик. Так, секретарь обкома М. И. Родионов, выступая на городском партактиве, сокрушался по этому поводу: «Агитаторам часто задают вопросы, почему мы оставляем города и все отступаем? На этот вопрос агитаторы ответить не могут, а руководители им не могут подсказать, так как не знают сами… Как объяснить народу причины такого поражения нашей армии? Мы же народу десяток лет говорили, что можем отразить любую комбинацию капиталистических стран – и вдруг враг у Москвы. Можно ли уже теперь подготовить общественное мнение к строительству линии обороны?»[37]

В пружинном цехе завода «Красная Этна» коммунист Лисин в течение пяти месяцев не платил членские взносы, заявив, что у него в целях пожаробезопасности власти сломали сарай, и, пока его не уделают, он платить партии ничего не будет. Этот факт лишний раз подтверждает, что никакая пропаганда не сможет вытравить из людей любовь к самому святому – частной собственности.

Антисоветчина пробралась даже в святая святых – Горьковское военно-политическое училище НКВД. 28 октября в преддверии, как казалось, предстоящего захвата области вермахтом, политрук И. Ф. Генрихов устроил митинг среди политруков запаса, на котором говорил: «Ленинград предали сволочи из партийного руководства. Горький скоро будет в руках немцев, ибо вы – жулики, а они опытные воины. Пройдет немного времени, и городок военно-политического училища взлетит на воздух, а уцелевших командиров и политработников я буду собственноручно расстреливать». Удивительно, но в качестве наказания ему ограничились исключением из партии. На большее, видимо в ожидании скорого прихода немцев, не решились.

Политрук Малахов в своей роте говорил, что «германские офицеры живут гораздо лучше, чем советские командиры». Говоря о приказах командира дивизии, в которой он ранее служил, Малахов утверждал, что они являлись контрреволюционными, и только благодаря командиру полка, который просто игнорировал приказы, их полк и уцелел от разгрома.[38]

Жили советские офицеры и впрямь неважно. В столовой училища царила полная антисанитария, голодные политруки часами давились в очередях, а потом ели из грязной, немытой посуды манную кашу и похлебку, называвшуюся «суп». И так каждый день. Матчасти почти не было. Все обучение велось пятью винтовками на роту и двумя старыми орудиями. В общежитии из-за нехватки мест многие спали прямо на полу.[39]

Не отставала и сельская местность. Так, бригадир колхоза «Красный Октябрь» Марков в присутствии группы колхозников заявил: «Скоро настанет время, и мы будем уничтожать коммунистов. Я первую пулю пущу в первого попавшегося мне коммуниста, когда это будет возможно». В колхозе «Стахановец» Тонкинского района колхозник Костров грозил бригадиру колхоза: «Скоро пройдет ваше время. Вот придет Гитлер, и мы вам тогда сломаем головы».[40] В Воротынце кто-то начал распространять антисоветские листовки, в которых провозглашались лозунги: «Долой колхозы» и «Долой коммунистов». Причем народ так осмелел в ожидании падения советской власти, что разбросал листовки даже в помещении Воротынского райкома партии! Некоторые граждане уже практически в открытую призывали расправляться с евреями и коммунистами. В Ляховском районе были обнаружены листовки с призывами «Войну кончай, бойцы домой, комиссаров долой!».[41]

На Балахнинском бумкомбинате коммунист Рогов не стал выполнять партийные поручения, заявив: «Если я буду заниматься общественной работой, то буду расстрелян немцами». Школьники пятого – седьмого классов одной из школ Вознесенского района отказывались вступать в пионеры, обосновывая это тем, что если они станут пионерами, то, когда придут немцы, их повесят.[42] Понятно, что дети придумали это не сами, а под влиянием разговоров в семье, по наущению родителей.

19 октября исполняющая обязанности прокурора Воротынского района Н. Н. Соболева в присутствии ряда гражданок говорила, что «народ никогда не простит советской власти за хлеб, отправленный в Финляндию накануне войны с Германией, наши неудачи на фронте объясняются рядом измен…». Как говорится в спецдонесении НКВД, Соболева также распространяла «верные сведения», что товарищ Сталин ходит в лаптях по Чебоксарам, немцы на Москву вместо бомб бросают колбасу и целые головы сахара и тому подобное.[43] Последнее было не чем иным, как выдаванием желаемого за действительное. Изголодавшийся при советской власти народ действительно ждал, что немцы их накормят, будут сбрасывать на города колбасу и другое продовольствие.

Наиболее распространенным слухом в Поволжье осенью 1941 года стало утверждение, что якобы пропавший без вести полярный летчик Леваневский, оказывается, жив и бомбил Москву в составе люфтваффе, после чего был сбит и попал к нашим в плен. Откуда пошла эта информация и почему именно Леваневский, сказать трудно. По одной из версий, в плен к русским действительно попал немецкий летчик с похожей фамилией, не то Левински, не то Леваневски, и оттуда, дескать, и пошло. Но, во всяком случае, о Леваневском говорили в очередях за хлебом, спрашивали лекторов на митингах.

О тревожной обстановке тех месяцев вспоминает Нина Дегтева:

«Страх пришел ко всем жителям города Лысково в октябре 1941 года. Ходили слухи, что Москва окружена, вот-вот немцы подойдут к Горькому. В городке ввели патрулирование улиц, затемнение. В армию уходили родные моих подруг, забрали многих десятиклассников, стали все чаще приходить похоронки, все это страшно нагнетало обстановку.

Наш заштатный городишко переполнился эвакуированными из Белоруссии, Прибалтики. Вселяли их в дома без разрешения жильцов, таков был закон войны. Царила тревога, которая еще больше усилилась, когда через Лысково потянулась вереница машин самых разных марок, чаще грузовики, кузова которых были забиты фанерой. Они везли жителей Москвы на восток. Было очень страшно смотреть на это. Погода стояла очень холодная, поэтому во многих машинах стояли печки-буржуйки, и из кузовов валил дым».

Время от времени антисоветчики арестовывались органами НКВД. Так, 16 октября был задержан бригадир-шофер завода № 197 имени Ленина А. К. Павлов. Согласно материалам дела, он «выражал неверие сообщениям Информбюро, клеветал на Красную Армию и положение на фронте, распространял клеветнические измышления, дискредитирующие руководителей партии и правительства». 24 ноября он по статье 58–10 был осужден на десять лет лишения свободы. 29 октября был арестован технолог завода № 112 А. И. Фиделин. По данным органов, он «клеветал на мощь Красной Армии и опошлял лозунги партии и Советского правительства». Он также получил «десятку», но в 1943 году был реабилитирован. П. М. Чайкин был тоже арестован энкавэдэшниками в октябре 1941 года за то, что «имея радиоприемник, принимал фашистские радиопередачи и распространял провокационные слухи, пускаемые фашистами». И опять же десять лет «по пятьдесят восьмой».[44]

Некоторые граждане не ограничивались одними угрозами и «клеветническими измышлениями». Так, 4 ноября во время бомбардировки немецким самолетом города Дзержинска грузчик химического завода № 148 А. Катин поджег вулканизационное отделение гаража, как будто бы оно сгорело от попадания «зажигалок». Во время налета жители барака № 18 Северного поселка ГАЗа сами подожгли его, видимо надеясь получить вместо сгоревшего новое жилье.

Люди выказывали свое недовольство советской властью и более безопасными способами. К примеру, в одной из школ города Лысково кто-то изрезал ножом портрет Сталина. Случай по тем временам чрезвычайный! Под подозрение автоматически попали все ученики и учителя. Нина Дегтева рассказывала:

«Мы с подружкой готовились к экзамену, и вдруг пришла посыльная из НКВД и сказала: «К шести часам вечера прийти в НКВД, но о вызове никому ни слова». Конечно, я сразу сказала об этом своей подруге, чтобы она передала моей маме.

До шести вечера дрожала, то, что читала, запомнить не могла. Но еще больший страх испытала, когда работник НКВД ввел меня в свой кабинет и запер дверь. Мне показалось, что я теряю сознание. Но разговор он вел спокойным, тихим голосом, задал много вопросов о школе, об учителях и, как бы вскользь, спросил, что я слышала об изрезанном портрете товарища Сталина. Увы! Я ничего не слышала.

Когда вышла из здания, то увидела свою подружку и расплакалась. Но с ней я ни о чем ни говорила.

Зимой 1943/44 года, когда от здания НКВД хоронили летчика, нас обязали его проводить в последний путь. Похоронной процессией руководил тот товарищ, который вызывал меня. И только на похоронах мы с одноклассниками разговорились, оказывается, на встрече с ним побывала каждая ученица нашего класса! Но все молчали. Изрезавшего же портрет, видимо, так и не нашли».

После тяжелых поражений 1941 года авторитет советской власти был серьезно подорван. Ведь неприкрытые нестыковки между предвоенной пропагандой о «неприступной сталинской крепости» и несокрушимости Красной армии и реальностью бросались в глаза даже не самым «продвинутым» гражданам. Естественно, у части населения возникли сомнения не только по поводу непобедимости СССР, но и на тему безошибочной и безальтернативной политики партии и насаждавшихся ей лозунгов. В связи с этим сразу же после первых побед Красной армии в конце 1941 – начале 1942 года все силы пропаганды были брошены на восстановление пошатнувшейся идеологии.

17 февраля вышел типичный материал об одном из бойцов, погибшем на фронтах:

«Готовясь к бою, красноармеец-стрелок Степан Николаевич Волков написал записку, которую озаглавил: «Мое завещание». Волков писал: «Товарищи бойцы, командиры и политработники! Идя в атаку, я обязуюсь до последнего вздоха биться за честь и независимость своей матери-родины. Сам я беспартийный. Но если в бою прольется моя кровь, считайте ее кровью коммуниста. Смерть и всеобщее презрение фашистским палачам, осквернившим нашу священную землю! Дорогие братья по оружию! Если я погибну в этом сражении, назовите меня коммунистом-сталинцем. Да здравствует великий советский народ во главе с вождем первого в мире социалистического государства товарищем Сталиным…»

Волков погиб в бою. Наш народ сохранит память об этом скромном герое. Он явил миру образ беспартийного советского патриота. Он называет себя беспартийным, потому что не был при жизни членом великой партии Ленина – Сталина. Но он был сыном своей партии. Партия его воспитывала. Он отдал свою молодую жизнь за дело нашей партии, за свободу, счастье и честь своей родины. В свой последний бой Волков шел рядом с коммунистами. Он был настоящим большевиком…»

Характерно, что героическая гибель в бою рассматривалась не просто как подвиг ради Родины, а не иначе как подтверждение правильности политической модели сталинской диктатуры. Именно поэтому подобные материалы, как говорится, начатые за здравие, заканчивались за упокой: «Внушительную картину единения коммунистов и беспартийных явили миру памятные выборы в Верховный Совет СССР, когда 98,6 процента участников голосования отдали свои голоса кандидатам сталинского блока коммунистов и беспартийных, и выборы в Верховные Советы Союзных республик, когда за этот блок отдали свои голоса 99,4 процента участников голосования… Оккупанты рассчитывали раздробить силы советского народа, разъединить советских людей, натравить друг на друга советские народы. Просчитался Гитлер! Разбился его разбойничий удар о монолитное единство советского народа, о силу советского строя – самого прочного в мире строя».

Фактически СМИ подчеркивали, что нынешний советский строй легитимный, так как «сталинский блок» избран народом в ходе прямого голосования! Демократия, можно сказать!

Помимо статей о «коммунистах-сталинцах» публиковались страшилки про злодеяния гитлеровцев на оккупированных территориях. Таковые факты безусловно имели место, однако в реальности не отличались разнообразием. Неугодных нацистскому режиму людей, в особенности евреев, попросту вывозили в безлюдные места и массово расстреливали без шума и свидетелей. Газеты же выходили почти каждый день, поэтому журналистам приходилось проявлять настоящие чудеса фантазии, дабы всякий раз писать что-то новенькое, будоражащее воображение обывателя. То есть реальные и по-настоящему страшные преступления нацизма фактически замалчивались и даже скрывались от народа, а вместо них сочинялись разнообразные художественные эссе.

Очередной «триллер» от 14 февраля был озаглавлен «Кровавый разгул гитлеровских изуверов»:

«В селе Борисово немцы для устрашения колхозников учинили зверскую расправу над 66-летней колхозницей Ольгой Николаевной Гусенковой. Построив на улице виселицу и согнав к ней все население – от мало до велика, немецкие инквизиторы стали пытать ни в чем не повинную женщину. Они надели на Гусенкову петлю, подтягивали и отпускали и снова подтягивали. Эта пытка длилась несколько часов. Обезумевшую и потерявшую сознание женщину фашистские варвары бросили на снег. Дом Гусенковой немцы разграбили, забрали все до последней нитки…

В деревне Пятаково немецкие солдаты до полусмерти избили 78-летнюю колхозницу Анну Абрамовну Князеву за то, что она отказалась отдать оккупантам свою последнюю шубу. В другом селе немцы убили 12-летнюю дочку колхозницы Л. Е. Лукашовой за то, что девочка плакала, когда немецкие фашисты забирали из дома ее платья».

Аналогичный материал 3. Липавского под названием «Украинская земля горит под ногами фашистских бандитов» рассказывал: «200 беззащитных стариков, женщин и детей расстреляли в этом небольшом селе гитлеровские изверги. 50-летнего Максима Каляду немцы убили, когда он доставал воду из колодца. 75-летнего Григория Олейника немцы расстреляли за то, что его сыновья служат в Красной армии. Один фашистский выродок хотел пристрелить собаку местного фельдшера Егора Павловича Петрова. Старик стал просить, чтобы тот не убивал собаку. Немец захохотал и вторую пулю выпустил в Егора Павловича Петрова. На выстрелы вышел сын Петрова – Виктор. Немец убил и его. Сосед Петровых – Егор Шулика не смог сдержаться, выразил свое возмущение и в ту же секунду пал мертвым под пулей немецкого бандита… При поспешном отходе из села разъяренные ударами Красной армии немцы расстреливали всех, кто встречался на улице. Никогда не забудут трудящиеся Украины фашистских зверств». Отметим, речь идет о Харьковской области.

Несмотря на кажущуюся хаотичность и разнообразие примеров, подача материала о зверствах фашистов тоже была подчинена строгим правилам. Во-первых, пострадавшие обязательно должны были являться колхозниками, рабочими или советскими служащими. Никогда вы не увидите в кровавых «сводках» сообщения о расправе над домохозяйками, крестьянами-единоличниками или продавцами с базара. Во-вторых, не упоминались в принципе евреи, хотя о массовых убийствах на оккупированных территориях руководству страны было к этому времени прекрасно известно. В-третьих, все описываемые злодеяния фашистов должны были выглядеть показно, театрально и по-хулигански. В большинстве сводок немцы расстреливали «колхозников» не за то, что те, скажем, помогали партизанам и занимались антифашистской деятельностью, а исключительно забавы ради, за то, что «попросил закурить», «захотел попить воды», а то и вовсе без повода.

В-четвертых, солдаты вермахта изображались сплошной бандой мародеров и грабителей. Отнимавших у народа даже детские платья. Конечно же и это имело место, только вот «факты», приводившиеся в газетах, были нацелены на тех, кто питал иллюзии, будто «при немцах будет сытая жизнь», а также на «обиженных советской властью», например раскулаченных, надеявшихся, что немцы вернут им отнятое добро. Народу недвусмысленно намекали: не надейтесь, мол, они с вас последние трусы снимут!

Примечательно также, что если в 1941 году СМИ в основном сообщали о зверствах немцев, то в следующем году была вброшена серия публикаций о бесчинствах союзников Третьего рейха: венграх, румынах, итальянцах и финнах. «Вырвавшийся из финского плена красноармеец Василий рассказал о надругательствах и пытках, которым подвергаются советские военнопленные в лагере № 64, – рассказывала статья «Кровавые зверства финнов» от 20 октября 1942 года. – Обычно финские полицейские выравнивали наш строй при помощи автомата. Если кто-либо выдвинулся, то финн дает очередь. На моих глазах были расстреляны многие пленные. Был у нас в лагере украинец по фамилии Бернада. Его застрелили только за то, что он попросил у финна закурить. Однажды мы работали на сплаве леса. Вдруг ни с того ни с сего шюцкоровец выстрелил и убил одного пленного. Еще случай. Нас пригнали рубить дрова для кухни. Вышла повариха-финка. Она взяла у солдата винтовку и застрелила одного пленного».

«Вырвавшийся из белофинского плена красноармеец Терентьев Сергей Павлович рассказал о невыносимых страданиях советских военнопленных, томящихся в лагере близ города Питкяранта, – сообщала сводка Совинформбюро. – «В этом лагере, – сообщил Терентьев, – содержатся раненые красноармейцы. Всех заключенных принуждают работать по 14–15 часов в сутки. Пленных впрягали в плуги и заставляли пахать землю. Финские палачи придумывали для нас ужасную пытку. Они опоясывали пленного колючей проволокой и волочили по земле. Ежедневно из лагеря вывозят трупы замученных советских бойцов».

Данные публикации были спровоцированы большим участием немецких союзников в кампаниях 1942 года, когда войска вермахта на Восточном фронте стали в значительной степени интернациональными. Граждане должны были знать, что не только немцы, но и другие участники войны тоже изверги и кровопийцы. Вместе с тем бросаются в глаза серьезные отличия при описании зверств вермахта и его союзников. Если немцы издевались в основном над мирным населением (о тяжелом положении советских военнопленных и вообще о наличии таковых не сообщалось), то финны, напротив, «гнобили» и убивали именно пленных. О положении населения оккупированных финской армией городов, скажем Петрозаводска, почему-то не рассказывалось. Хотя и там, думается, не все было сказочно.

«Занимался в Ленинской библиотеке, – писал в дневнике профессор Добротвор 27 августа 1943 года. – Там широко развита кража книг. Воруют из витрин. Разнуздался народ. Война нравственно портит людей. «Все позволено» – теперь лозунг войны. Обидно, что расхищают книжное богатство, принадлежащее обществу».

В 1943 году советская пропаганда в целом вернула утраченные в прошлые два года позиции. Красная армия теперь в основном наступала, что, как казалось, подтверждало (пусть и не в том виде, как это было перед войной) торжество советского строя и величие товарища Сталина. Впрочем, несмотря на регулярные сообщения Левитана и сводки в газетах, кое-где народ весьма смутно представлял себе, что происходит на фронте и в мире. Секретарь Горьковского обкома партии по пропаганде И. М. Гурьев, выступая 28 июля 1943 года на 14-м пленуме, рассказал: «Чем, как не отсутствием политической работы, можно объяснить такой факт, что в селе Шарапове Гагинского района не ставилось ни одного доклада. В этом селе ходят такие слухи, что Турция объявила войну Советскому Союзу и что в Шарапове скоро будут немцы. Ходят даже такие слухи, что союзники объявили войну Горьковской области, что сначала ввели колхозы, а вот теперь хотят колхозников сделать единоличниками».[45]

Характерной приметой времени стал следующий эпизод. В канун нового 1944 года власти города Горького решили преподнести горожанам в качестве подарка эскиз грандиозного проекта монументальной лестницы-памятника на Волжском откосе. Он был разработан старейшим архитектором города А. А. Яковлевым, утвержден горсоветом и правительством СССР. Сейчас, когда в стране были повсеместно снижены нормы на хлеб, а из-за нехватки дров народ стал пилить на топливо заборы, лестницы и дворовые деревья, этому было конечно же самое время!

Вообще, идея величественной лестницы, которая соединила бы Советскую площадь (ныне Минина) и реку Волгу, была задумана еще в 30-х годах в эпоху грандиозных проектов по перестройке советских городов. Однако осуществить идею, подобно Дворцу Советов в Москве и другим аналогам, не успели. Во время войны после побед Красной армии под Сталинградом, Курском и Киевом проект был глубоко и творчески переработан. Лестницу решено было превратить в невероятный по своим масштабам монумент советскому народу и его подвигам.

«Грандиозное сооружение резко изменит архитектурный облик набережной и Волжского откоса, – писала «Горьковская коммуна». – Взбегая по косогору пологими, широкими маршами мраморных ступеней, украшенная групповой и индивидуальной скульптурой, лестница хорошо увяжется с окружающим ансамблем кремлевских стен и откоса и будет логично соединять берег реки с нагорной частью города. С широких лестничных площадок потоки людей будут расходиться по живописным террасам. На балюстраде террас будут установлены бюсты героев Отечественной войны. Эта мраморная летопись будет перекликаться со скульптурными группами, отражающими героику наших дней».

Сам спуск к Волге планировался в духе традиционного сталинского ампира. Под нижней частью лестницы предполагался не просто тоннель, а помпезный виадук в виде колоннады со статуями с несколькими нисходящими лестницами. Широченное трехсотметровое подножие лестницы заканчивалось выходом на мраморные и гранитные ступени трибун планируемой Центральной водной станции города, спускающиеся непосредственно к воде. В двух местах гигантскую лестницу должны были пересекать широкие аллеи, также украшенные статуями полководцев и героев войны. Ну а наверху венчать невероятный ансамбль должен был высеченный из мрамора и распростершийся на искусственном холме тридцатиметровый орден Ленина! Эту награду Горьковский край (тогда еще не область) получил в 1934 году. По замыслу Яковлева, его должны были днем и ночью видеть все подплывающие к городу пассажиры теплоходов с расстояния в десятки километров. А под орденом было отведено место для мраморных статуй руководителей партии и правительства: Сталина, Калинина, Жданова, Молотова и Берии.

Закладка фундамента лестницы, несмотря на бедственное положение и нищету, состоялась уже в 1943 году, а завершить строительство хотели к июлю следующего года. Предполагалось, что к тому времени Германия уже будет окончательно разгромлена. Однако гигантоманческим планам горьковских чиновников не суждено было сбыться. Так же как и нынешним чиновникам, им банально не хватило средств. Проект несколько раз пересматривался в сторону упрощения и удешевления. А когда в 1949 году лестница была все-таки достроена, там не оказалось ни «водной станции», ни виадука с колоннадой, ни ордена Ленина со статуями. Да и в качестве материала вместо мрамора и гранита в ход пошел обычный железобетон. В итоге вместо планируемой монументальной лестницы-памятника народ получил просто Чкаловскую лестницу…

Ну а самый приятный подарок получил накануне Нового 1944 года великий вождь и учитель. 30 декабря председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин вручил ему орден Суворова I степени. Маршал Советского Союза товарищ Сталин был награжден им «за правильное руководство операциями Красной армии в Отечественной войне против немецких захватчиков и достигнутые успехи».

«Обидно, – писал профессор Добротвор 4 мая 1944 года. – Я – коммунист с 1917 года, отдавший все лучшие годы своей жизни революции, живу, как нищий. И теперь я не знаю покоя и отдыха. А всякая сволочь роскошествует да еще и пьянствует. Война все-таки несправедливость. Война – это массовое преступление». «Нет душевного равновесия. Разговаривал долго с В. П. Морощовым. Ему недавно исполнилось 50 лет. А он наг и бос, а 30 лет проработал на педагогическом поприще», – записал он через два дня.[46]

Когда летом и осенью 1944 года советские войска заканчивали освобождение своей территории и перешли государственную границу, у народа, замученного тяготами войны, появилась надежда на ее скорое окончание. Ведь газеты несколько лет сообщали о партизанском движении и подполье в странах Европы. И вот теперь-то, казалось бы, для пролетариев оккупированных стран создались все условия, чтобы поднять восстание и сбросить гитлеровское иго! Тем более долгожданный второй фронт в Западной Европе открыли. Многие всерьез верили, что война закончится к концу 1944 года…

Но не тут-то было. В Восточной Европе красноармейцев ждали все те же кровопролитные бои, многомесячные осады городов и отчаянное сопротивление слабеющего, но все равно готового сражаться врага. Более того, после полного краха в Белоруссии и Румынии, когда фронт практически развалился, советские танки за сутки продвигались на 50–70 километров, а от списков освобожденных городов просто захватывало дух, осенью 1944-го сопротивление немецких войск неожиданно усилилось. А бои во многих местах приняли позиционный характер.

С ноября все внимание было приковано к Венгрии. «На Будапештском направлении наши войска с боями продвигались вперед между реками Тиса и Дунай, – сообщало Советское информбюро в первый день ноября. – Особенно упорные бои произошли за крупный венгерский город Кечкемет. Наши танкисты и пехотинцы, ворвавшиеся вчера в город, встретили ожесточенное сопротивление. На помощь гарнизону противник спешно перебросил 24-ю немецкую танковую дивизию. В течение дня гитлеровцы предприняли свыше двадцати контратак. Наши войска отбили все вражеские контратаки и сегодня утром полностью овладели городом Кечкемет… Развивая успех, советские части заняли селение Лайошмиже, расположенное в 55 километрах от столицы Венгрии города Будапешт». Однако, чтобы пройти эти самые 55 километров, нашим войскам понадобится еще почти два месяца! А само освобождение Венгрии, за которую Гитлер цеплялся словно за последнюю соломинку, затянется аж до апреля следующего года…

В последний год войны советские СМИ почти перестали сообщать о зверствах немцев и их союзников на оккупированных территориях СССР. Если в 1941–1942 годах чуть ли не половина газетных статей была посвящена данной теме, то в 1943 году этот поток стал постепенно ослабевать, а к концу 1944-го и вовсе сходить на нет. Тому было сразу несколько причин. Во-первых, собственно оккупированных территорий к тому времени почти не осталось. Вермахт удерживал лишь часть Латвии, остальные места боевых действий были уже на территории других стран. Во-вторых, в период, когда Красная армия перешла от освобождения своей территории к походу в Восточную Европу и саму Германию, по личному указанию Сталина популярный в первые годы войны тренд «Убей немца!» стал постепенно изыматься из пропаганды. Даже многократно цитируемые ранее стихотворение Константина Симонова «Убей его!» и публицистическая статья Ильи Эренбурга «Убей!» как-то тихо и незаметно утратили былую популярность, а потом вовсе исчезли из лозунгов и речей. Одновременно прекратилось изготовление плакатов и листовок с аналогичными заголовками. Входя в Европу, Красная армия должна была выглядеть именно армией освободителей, а не сообществом «народных мстителей». Ну а в-третьих, за несколько лет сообщения о зверствах фашистов попросту надоели народу и про них уже никто не читал.

Однако в это же самое время методы советской пропаганды перенимали по ту сторону фронта. Именно осенью 1944 года германские СМИ начали масштабную кампанию по запугиванию населения Европы невероятными зверствами, чинимыми «большевистскими ордами». Этот факт отметила даже советская пресса. «За последнее время немецкие газеты и радиостанции с особым рвением распространяют дикие измышления о мнимых зверствах советских войск в Прибалтике, в Трансильвании, Восточной Пруссии и других районах, – писала «Правда». – С помощью гнусной лжи и клеветы гитлеровцы хотят, несмотря на всю безнадежность положения Германии, побудить солдат, а также гражданское население продолжать бессмысленную борьбу. Подлые методы фашистских мерзавцев уже давно разоблачены и всем хорошо известны…»

Примечательно, что в качестве «доказательств» советская пропаганда прибегла в основном к показаниям пленных немцев. Довольно типовой прием, используемый кое-где и в наше время.

«Ефрейтор 43-го пехотного полка 1-й восточнопрусской дивизии Петер Фенбонг сообщил: «В середине октября гестаповцы начали снимать кинофильм о зверствах русских войск в Восточной Пруссии, – писали СМИ. – Переодетые в русскую форму немцы бьют стекла, ломают мебель, режут скот и поджигают дома. Все это снимается на кинопленке. Этот фильм скоро будет готов. Говорили, что Геббельс очень торопит и требует, чтобы фильм был выпущен на экран как можно скорее». Немецкий обер-ефрейтор 8-й роты 1141-го полка 561-й пехотной дивизии Герберт Штоббе показал: «Я был свидетелем, когда всех, кто отказывался эвакуироваться из Восточной Пруссии, а это были главным образом советские жители, угнанные из Ленинградской области, из Эстонии, Латвии и Литвы, гестаповцы на месте расстреливали. Трупы убитых женщин и стариков фотографировали и снимали на кинопленку». Так гитлеровцы фабрикуют фильмы о «зверствах советских войск в Восточной Пруссии».

Грязные потоки лжи, распространяемые гитлеровцами, не запятнают чести доблестной Красной армии. Безупречным и корректным поведением советские воины снискали всеобщее уважение в городах и селах Румынии, Польши, Болгарии, Северной Трансильвании, Югославии, Венгрии, Норвегии, Чехословакии. Эта правда о поведении советских бойцов и офицеров на занятой ими территории теперь всем известна. Никакими фальшивками немецким мошенникам не удастся исказить эту очевидную и бесспорную истину. Никто не поверит гитлеровским палачам Катыни, Бабьего Яра, Майданека. Жители всех оккупированных немцами стран с радостью встречают Красную армию, освобождающую их от немецко-фашистского рабства».

Примечательно, что «Северная Трансильвания» в сообщении была упомянута как некая отдельная территориальная единица, причем наравне с государствами. Отдельная от Венгрии, которой она отошла по «Венскому арбитражу» 1940 года, и отдельно от Румынии, которой ранее принадлежала. Без сомнения, на сей счет была некая специальная инструкция. Что наводит на мысль: не планировал ли тогда Сталин создать там отдельное государство под названием Северная Трансильвания? Ну а пресловутая Катынь, где в действительности орудовали не гитлеровские, а «сталинские палачи», естественно была поставлена перед Бабьим Яром.

А что до фальшивок о Восточной Пруссии, то воинские преступления на территории освобождаемых стран в Красной армии имели место. Только в данном случае советская пропаганда вместо того, чтобы скрывать эти факты, напротив, почему-то трубила о них, пусть и в обертке «потоков лжи». В общем, подобные сообщения Совинформбюро представляли собой некую смесь реальных фактов с опровержениями, вымыслом и намеками на послевоенные планы Сталина.

19 ноября 1944 года вся страна второй раз отмечала День советской артиллерии, который был объявлен общегосударственным праздником в честь начала контрнаступления под Сталинградом. Об этом сейчас мало кто вспоминает, но в последние годы войны и после нее это была чуть ли не главная праздничная дата. По размаху дата являлась фактически аналогом современного Дня Победы. «Первый залп артиллерийского салюта… Он властно потряс воздух, величавым грохотом прокатился по широким площадям города, – писала «Горьковская коммуна». – Пушки всей своей мощью произнесли свою здравицу в честь нашей славной артиллерии, в честь того, кто сделал советскую артиллерию самой сильной, – в честь великого полководца товарища Сталина… И опять залп. Стены древнего Кремля как бы выхвачены из тьмы, освещены трепетным сиянием огней салюта». В общей сложности 224 зенитных орудия 3-го корпуса ПВО произвели тогда 20 залпов! И это, кстати, был первый настоящий артиллерийский салют в некоторых городах, в том числе в Горьком. Зато какой мощный! Для сравнения: во время знаменитого первого салюта, который дали в Москве в полночь 5 августа в честь освобождения Орла и Белгорода, было всего 12 залпов из 124 орудий.

Автором первого горьковского «фейерверка» был командующий 3-м корпусом ПВО генерал-майор Николай Марков. Именно он заранее позаботился о выделении и доставке на позиции зенитных батарей нужного количества холостых и специальных «салютных» снарядов. Это те, что образуют при разрыве светящуюся сферу. При этом стрельба равномерно велась не только в центре Горького, но и на окраинах, чтобы все жители могли оценить и восхититься мощью сталинской артиллерии.

Впрочем, большинство жителей красоту салюта не оценило, а «трепетное сияние» по большей части освещало пустые улицы. Хотя именно искусственный свет в то время стал большим дефицитом. После трех с половиной лет войны советские города превратились в грязные, темные и даже зловонные трущобы. В них практически вернулась разруха времен войны Гражданской. Правда, и теперь, как и тогда, по словам профессора Преображенского, это была вовсе не «старуха с клюкой», побившая все стекла и лампочки. Многие ответственные и безответственные работники попросту саботировали свою работу, полагая, что военное время все спишет. Зачем подметать мусор, для чего вставлять лампочки и стекла? Война же! Вот победим, тогда все подметем и починим…

Темнота и холод вообще были главными атрибутами последней военной зимы. Например, в городе Ветлуге электростанция вышла из строя еще в 1942 году. После этого во всем городе света не было в принципе. Как при этом работали школа, больница, детский сад, остается только догадываться. К тому же районная больница не только не освещалась, но в зимнее время даже не отапливалась. Посему напоминала скорее не лечебное заведение, а морг… Заготавливать дрова и ремонтировать котельную было попросту некому: «все ушли на фронт».

До Победы оставалось еще долгих полгода!

Действие культового фильма «Семнадцать мгновений весны» разворачивается с 12 февраля по 24 марта 1945 года, незадолго до капитуляции Третьего рейха. Главный герой фильма, штандартенфюрер Макс Отто фон Штирлиц, советский разведчик, работающий в центральном аппарате СД, получает задание выяснить, кто из высших руководителей рейха ведет сепаратные переговоры о перемирии с США и Великобританией.

Время в сериале выбрано не случайно. В начале февраля мощное советское наступление в Польше практически выдохлось. Согласно современным оценкам, целью операции, позднее задним числом названной Висло-Одерской, было взятие Берлина. Советские войска в ходе январских боев сумели продвинуться до самого Одера и даже форсировать его на узком участке. Однако фланги ударной группировки непомерно растянулись и застряли возле многочисленных плацдармов и «крепостей», где отрезанные и даже окруженные немецкие гарнизоны продолжали оказывать ожесточенное сопротивление. В конце войны у Гитлера вошло в практику заранее объявлять тот или иной город «фестунгом» («крепостью»). Гарнизон вместе с жителями должен был сражаться до последнего человека, фактически жертвуя собой «ради блага Германии». Наиболее известным «фестунгом» стал город Бреслау, окруженный Красной армией 13 февраля и продержавшийся в окружении аж до 5 мая! В Венгрии также продолжались ожесточенные бои, причем после падения 14 февраля Будапешта фюрер втайне готовил новое наступление. Ну а на Западе, понеся серьезные потери во время Арденнского наступления гитлеровцев, союзники очень медленно продвигались к Рейну.

Таким образом, вопреки победным ожиданиям, царившим в странах антигитлеровской коалиции, в феврале – марте 1945 года бои на всех фронтах приняли позиционный характер. Даже сводки Совинформбюро за 18–19 февраля рассказывали не столько о наступательных операциях советских войск, сколько о контратаках немцев на разных участках фронта: «В Померании южнее и юго-восточнее города Штаргард наши войска успешно отбили атаки пехоты и танков противника… На северном берегу Дуная, восточнее Комарно, наши войска продолжали отбивать атаки крупных сил пехоты и танков противника… В течение 19 февраля на Земландском полуострове наши войска отбивали атаки пехоты и танков противника, стремящегося прорваться из г. Кенигсберг на запад… Наши войска, находящиеся западнее реки Грон, отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника и после упорных боев оставили несколько населенных пунктов…»

В нацистском руководстве все это «затишье» вызвало надежды на перелом в войне. Гитлер и его ближайшие сподвижники уповали на скорый раскол между союзниками. Фюрер полагал, что немецкие войска все еще в состоянии «погнать Советы на востоке назад», а потом намеревался заключить со Сталиным сепаратный мир. Более того, Гитлер даже надеялся, что Сталин согласится на повторный раздел Польши и оставление Хорватии и Венгрии в сфере германского влияния. Более прагматичные деятели, вроде рейхсфюрера СС Гиммлера и его протеже генерала Вольфа, напротив, рассчитывали на сепаратный мир с союзниками и вели тайные переговоры с их представителями. Третьи же, вроде начальника тайной полиции Генриха Мюллера, разрабатывали планы бегства. В общем, обстановка, хорошо нам известная по «Семнадцати мгновениям».

«Мы должны быть такими, каким был Фридрих Великий, и соответственно вести себя, – писал в своем дневнике рейхсминистр пропаганды Геббельс. – По стоически-философскому отношению к людям и событиям фюрер очень напоминает Фридриха Великого. Он говорит мне, например, что необходимо трудиться для своего народа, но что и это, может быть, лишь ограниченное дело для рук человеческих: кто знает, когда снова произойдет столкновение Луны с Землей и сгорит вся наша планета? Однако, несмотря ни на что, наша задача – до конца выполнить свой долг». Короче, только падение небесного тела и последующий Армагеддон, по мнению Геббельса, могли затмить величие фюрера! В этой оценке обстановки нет ничего удивительного, учитывая, что одним из «консультантов» рейхсминистра в тот период стал… генерал Власов. Уроженец Горьковской области, перешедший на сторону вермахта, рассказывал своему новому «другу» о сущности «коварного и хитрого крестьянина» Сталина и перспективах борьбы с ним. «Генерал Власов в высшей степени интеллигентный и энергичный русский военачальник. Он считает, что Россия может быть спасена только в том случае, если будет освобождена от большевистской идеологии и усвоит идеологию вроде той, которую имеет немецкий народ в виде национал-социализма», – восхищался Геббельс, признававшийся, что генерал-предатель действует на него «очень ободряюще». Власов консультировал гитлеровское руководство, как правильно вести пропаганду в отношении большевизма, и полагал, что, если немцы будут защищать Берлин так же, как русские Москву, все у них будет хорошо!

«Пусть вы не обратили внимания на гигантский плакат «Германия», установленный у переправы через пограничную речушку. Но вот вы осматриваетесь по сторонам и сразу понимаете: вы в Германии, – рассказывала статья «В берлоге зверя». – Здесь все стандартно, однообразно, невыразительно. Одинаковые дома под черепицей, одинаковые двери, окна, занавески. Деревья высажены и пострижены по линейке, сантиметр в сантиметр». Вот то ли дело у нас в Советском Союзе! Никаких вам стандартов и однообразия! «Выразительные» и разнотипные старые особняки, избы, «щитки», бараки и «засыпушки» с «уникальными» дверями, разноразмерными окошками и разноцветными занавесками. А все почему? А потому, что в Германии живут люди, лишенные вкуса! Люди, которым недоступны «обычные бесконечно многообразные порывы сердца».

Далее пресса рассказывала о «типичном доме немецкого барона»: «Трехэтажный особняк. Добротные хозяйственные постройки. Тут же – низенькие бараки с крохотными оконцами для русских и украинских батраков. Эмалированные поилки и кормушки для коров и свиней. Жестяные, ржавые миски и деревянные ложки для батраков. В вестибюле особняка все стены увешаны рогами оленей и серн. В центре, против входа, две плети – маленькая и громадная, с куском металла на конце. Над маленькой подпись: «Для собак», над большой: «Для русских»… В детской – танки, пушки, крейсеры со свастикой. В левом углу кроватка под кружевным балдахином. В правом – тир. На помосте игрушечный пулемет, стреляющий остроконечными пульками. У стены – пронзенные этими пульками мишени – фигурки девушек в украинских костюмах, хоровод детишек. Высоко над мишенями – портрет стрелка – 10–12-летнего мальчишки с наглыми, пустыми глазами». В общем, по всему видно: это дом фашистов!

Далее автор живописал содержимое баронских закромов: «Шкафчик для лекарств. В шкафу много стерилизованных бинтов с маркой «Орехово-Зуевский хлопчатобумажный трест». Эта находка заставляет меня внимательнее присмотреться к вещам. Вот ленинградский патефон. Вот теннисные ракетки с эмблемой «Динамо». Украинские расшитые полотенца. В будуаре баронессы одеколон и духи «Тэжэ», туфли фабрики «Парижская коммуна», шелковое платье с пометкой «По заказу центрального универмага Наркомторга». Не баронский особняк, а склад ворованных вещей».

Рассказы, точнее, россказни о жизни в Германии в 1945 году стали как бы апофеозом всей советской пропагандистской эпопеи о Второй мировой войне. В прежние годы гражданам постоянно внушали, что немцы нас грабят, вывозят наше колхозное добро и обирают до нитки оккупированные территории. К концу войны у народа конечно же накопились резонные вопросы, в частности, куда же делись все эти награбленные богатства? И вот ответ! Отнятыми у крестьян и рабочих патефонами, полотенцами, обувью, оказывается, пользовались германские бароны! А баронессы ходили на вечеринки в туфлях фабрики «Парижская коммуна» и пользовались советским парфюмом! Разжились гады на всем советском!

«Отступая, немцы ничего не успели взять с собой, – продолжался рассказ. – Это хорошо. Теперь их можно судить с вещественными доказательствами в руках. В каждом уцелевшем из городов – Розеньерге, Конштадте, Намслау, во всех деревнях бойцы видят минскую махорку, добрушскую бумагу, речицкие спички, сельскохозяйственные машины Россельмаша, «Красного Аксая», «Коммунара», видят тысячи вещей, сделанных умелыми и трудолюбивыми руками советских людей. Наш старшина Шаронов нашел тут швейную машинку Подольского завода. Он работал на этом заводе, машинка его сборки».

Тогда до Победы оставалось еще два с половиной месяца. «На восток идут житомирские, полтавские, сумские девушки. Идут из немецкой неволи, к прежней жизни, к свободе и счастью… Бойцы спешат на запад, – писала «Правда». – Там центр звериного логова. Там сосредоточение и источник невиданных преступлений. Идут бойцы легко, будто не они прошли с жестокими боями тысячи километров».

Победный май сорок пятого принес трудящимся не только радость, но и новые непредвиденные расходы. В течение войны им уже не раз приходилось тратить часть своей и без того скудной зарплаты на всевозможные сборы средств в фонд обороны и облигации. И это помимо никем не отмененного подоходного, да еще и дополнительного военного налога, введенного осенью 1941 года (суммарно почти 25 % от дохода). А буквально накануне Победы, 4 мая государство объявило добровольно-принудительную подписку на 4-й государственный военный заем.[47]

Граждане могли внести деньги как наличными, так и путем отчислений из будущей зарплаты. Можно было, конечно, и отказаться, но кто тогда давал гарантию, что у начальства не возникнет вопрос: а не гитлеровец ли ты, коли жалеешь денег на Победу? Ведь заем совсем не случайно был объявлен за считаные дни до Победы, пока время позволяло присвоить ему статус «военного», то есть срочного и фактически обязательного. Посему подписка шла гладко. Кто-то проявлял инициативу самостоятельно, другие отдавали деньги целыми коллективами по единогласному решению общего собрания. Как водится, подписка сопровождалась митингами и собраниями коллективов, а также речами передовых стахановцев и колхозников. Притом что исход войны был уже окончательно решен, основным лейтмотивом подписки тем не менее стала именно цель «окончательно добить врага».

«Свыше миллиона рублей дал взаймы государству медицинский институт, – рассказывала статья «Ни одного трудящегося без облигаций четвертого государственного военного займа». – Профессор Гурвич подписался на 6 тысяч рублей, профессор Кавареров, ассистент Корнеев и многие другие – на двухмесячную заработную плату. Самую высокую подписку в педагогическом институте дал исторический факультет. Доктор исторических наук – профессор Архангельский оформил подписку на 5 тысяч рублей… Уже через час после опубликования постановления о выпуске нового займа в институте инженеров водного транспорта подписались почти все студенты и сотрудники. Многие из преподавателей оформили подписку в размере двухмесячного оклада».

Дружно шел сбор денег и в сельской местности. «Советское правительство выпустило новый заем – заем победы над немецкими захватчиками, – сказал на митинге председатель колхоза «Алга», депутат Верховного Совета СССР Саберов. – Но товарищ Сталин учит нас, что победа сама не приходит, ее добывают в тяжелых боях и упорном труде. Деньги, которые мы дадим нынче взаймы государству, ускорят окончательный разгром врага». «Я от всего сердца даю взаймы государству на нужды Красной армии 4 тыс. рублей и вношу их наличными. Пусть мои скромные сбережения пойдут на усиление боевой мощи Красной армии, чтобы она скорее одержала полную победу над фашистскими разбойниками», – вторил ему колхозник Николай Железов.

«Колхозники горячо поддержали призыв. Через час сумма подписки составила 425 тысяч рублей, из которых 125 тысяч поступило наличными… Подписка на заем по Чкаловскому району гор. Дзержинска в первый же день достигла 169 % к фонду месячной зарплаты. Подпиской охвачено 98,7 % рабочих… Колхозники Уренского района в первый день подписки внесли более 350 тысяч рублей наличными», – рассказывала временная рубрика «Хроника подписки».

Были среди подписчиков и свои рекордсмены. Так, председатель колхоза И. А. Емельянов подписался на 20 тысяч рублей и 10 тысяч внес наличными. Начальник цеха завода «Ява» тов. Бабышев при зарплате 3600 рублей подписался на 8 тысяч рублей, а артист филармонии Мессинг подписался на 10 тысяч рублей и внес всю сумму наличными! Кстати, подписка, помимо патриотизма, выявила и большое расслоение в уровне жизни. Ибо средняя зарплата рабочего в конце войны составляла около 1500 рублей, на фоне этого упомянутые начальник цеха Бабышев, председатель Емельянов и артист Мессинг выглядели настоящими буржуями.

Прошло четыре дня… В 2 часа ночи 9 мая по московскому времени домашние «тарелки» и уличные громкоговорители по всей стране неожиданно заговорили. Было объявлено, что вскоре будет передано важное правительственное сообщение.

Тут надо уточнить, что разные регионы СССР жили по разному времени. К примеру, в Горьком уже было 3 часа утра, на Урале 04:00, а в самых восточных районах страны и вовсе день.

Люди конечно же догадывались, о каком именно важном сообщении идет речь. Ибо из новостей уже знали, что на днях пал Берлин, а «кровожадная собака» Гитлер покончил с собой. Вот-вот наступит миг, которого ждали так долго! Поэтому с волнением включили громкость побольше… И вот в 02:10 по Москве зазвучал знакомый голос Юрия Левитана. Диктор объявил о подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии, а также зачитал указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая праздником Победы и нерабочим днем.

«Тишину ночи прорезал голос диктора: Победа! Долгожданная Победа… Все знали, что этот час настанет, и все же он пришел неожиданно, как все великие события, – рассказывала газета «Горьковская коммуна». – Радостный вихрь ворвался в общежитие студентов инженеров водного транспорта. Он раскрыл настежь все окна, зажег люстры. В маленьком зале собрались все юноши и девушки. Радость сияла на их лицах. Радость слышалась в их голосах, в звонких песнях».

«Ночью же на улице началось движение, – записал в дневнике Николай Добротвор. – Стали стрелять, пускать ракеты. По улицам городов и полям нашей страны ШАГАЕТ САМА ИСТОРИЯ. Необыкновенное стало обыкновенным. Я в жизни не видел такой радости, какая теперь у нас». А вот как описывали очевидцы происходившее в общежитии швейной фабрики: «Они отдыхали после трудового дня, обычного, до предела насыщенного для военных буден. И вдруг вскочили все сразу, все, как одна. Уловив долгожданное, святое слово «победа», замерли на секунду в нервном восторге. А потом… Нет, нельзя описать это! Девушки целовались и плакали. Они пели, и песня вырвалась из комнат через раскрытые окна и слилась с радостными криками других людей, уже вышедших на площадь… Многие бросились к телефону, поздравляли своих знакомых и незнакомых, обнявшись ходили по коридорам и мечтали о том, что было прервано войной…»

К утру уже вся страна бурлила и пела. Тысячи жителей вышли на улицы и площади, чтобы встретить первое после четырех трудных лет мирное утро. Любопытно, что если день начала войны – 22 июня 1941 года – практически всем очевидцам запомнился как жаркий и солнечный, то день Победы, напротив, оказался дождливым и пасмурным. «Каждое окно бросало щедрые блики на глянцевый асфальт, переливался в струях дождя свет уличных фонарей, блестящей гирляндой перекинулся через реку красавец-мост (Канавинский. – Авт.), и полыхало электрическое море Заречья», – рассказывала статья «Радостное утро».

Праздновали победу и на селе. Именно крестьянство понесло в войне наибольшие жертвы и одновременно вынесло неимоверные тяготы, снабжая фронт хлебом и другими продуктами. Ведь сельским жителям, в отличие от рабочих заводов и электростанций, не давали никаких отсрочек от службы, именно их почти поголовно ставили под ружье, пополняя в первую очередь «царицу полей» – пехоту. «В эту памятную ночь в правлении колхоза «15 лет ВЧК-ОГПУ» дежурил инвалид Великой Отечественной войны тов. Серебряков, – рассказывала газета. – Когда радио принесло весть об одержанной победе над германским империализмом, тов. Серебряков выбежал на улицу. Он ходил от дома к дому, будил спящих и сообщал им о великом празднике. Деревня проснулась. В клубе собирались колхозники и колхозницы. Женщины шли с грудными детьми, бежали ребятишки, застегиваясь на ходу. Люди плакали от радости, обнимали друг друга. В 5 часов утра клуб был полон. Председатель колхоза тов. Волкова открыла митинг. Она поздравила односельчан с долгожданным праздником Победы, ради которой члены колхоза трудились так упорно и самоотверженно… Весть о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил и обращение товарища Сталина к народу с быстротой молнии облетела колхозы Павловского района. Радости тружеников колхозных полей не было предела. В абабковском колхозе «Трактор» на митинг пришли все жители деревни. С затаенным дыханием слушали собравшиеся секретаря райкома партии тов. Погодина, зачитавшего обращение вождя к народу».

Нина Дегтева, которой в тот момент было восемнадцать лет, вспоминала, что из-за продолжительного дождя 9 мая 1945-го на улицах города появилось невероятное количество дождевых червей: «Вся площадь Минина буквально кишела ими!» Кое у кого даже возникли неприятные ассоциации с душами миллионов погибших, которые, не «постояв за ценой», страна отдала за эту победу…

Впрочем, и здесь не обошлось без вранья. Днем Победы в СССР стала не фактическая дата подписания немцами капитуляции и не та, которую по сей день отмечают в большинстве стран, участвовавших в войне, а именно день, когда советский народ узнал о победе от Левитана. А ведь на самом деле капитуляция Германии была подписана в городе Реймсе начальником штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-оберстом Альфредом Йодлем еще в 02:41 7 мая. Причем последний имел на то официальные полномочия от рейхсканцлера гросс-адмирала Деница, на тот момент главы государства в Третьем рейхе. На церемонии присутствовали и члены советской военной миссии при объединенном штабе союзников – генерал Суслопаров и полковник Зенькович. В общем, все формальности были соблюдены.

Однако Советский Союз по политическим соображениям настаивал на подписании акта в столице поверженной Германии – Берлине. Сталин попросту боялся, что главными победителями будут выглядеть союзники, а не он. И как потом объяснять народу, что главный вклад в Победу, мол, внесли мы, а акт о капитуляции фашистского зверя почему-то подписан на территории, занятой англоамериканцами?! США и Англия решили уступить своему партнеру, в связи с чем согласились отложить публичное объявление о сдаче Германии, чтобы СССР мог подготовить вторую «церемонию». С присутствовавших при подписании 17 журналистов была даже взята клятва, что они сообщат о нем только 36 часов спустя – ровно в 3 часа дня 8 мая. Однако информация о победе союзников, естественно, все равно просочилась в СМИ. В частности, германское радио сообщило о подписании капитуляции уже в 14:40 7 мая. А спустя час об этом сообщило агентство Ассошиэйтед Пресс. Таким образом, весь мир уже знал о свершившемся событии. Кроме граждан Советского Союза…

Здесь на информацию о настоящей капитуляции Германии 7 мая на долгие годы был наложен абсолютный запрет, а в учебники истории вошло только, по сути, театральное представление в берлинском предместье Карлсхорст. В датировку также вмешалась разница часовых поясов. В момент подписания акта в Берлине было 22:43, в Москве уже 00:43, а в большинстве регионов СССР и вовсе наступило утро 9 мая. Так и вышло, что нацисты капитулировали 7 мая, союзники отпраздновали победу 8-го, а у нас она «отложилась» до 9-го.

Между прочим, отнюдь не весь мир праздновал долгожданную победу над фашизмом. Некоторые страны, напротив, встретили весть о кончине Адольфа Гитлера и последующей капитуляции вермахта как горе национального масштаба. К примеру, португальский премьер-министр Салазар еще 2 мая направил в германскую миссию официальные соболезнования по поводу смерти фюрера. В стране был объявлен двухдневный национальный траур, а столица Лиссабон окрасилась флагами с траурными лентами. В столице соседней Испании Мадриде в начале мая также прошли многочисленные траурные митинги и шествия, во время которых плачущие жители несли портреты Гитлера. Сообщение о безоговорочной капитуляции Германии также было встречено на Пиренейском полуострове с глубокой печалью.

Текучесть кадров на советских заводах была просто невероятной. Скажем, на заводе № 92 в 1937 году она составляла 35,3 % от списочного состава рабочих, а в 1938–34,5 %. То есть за год стабильно обновлялась треть рабочих! Всего в течение 1938 года на завод были приняты 9242 человека, а уволены 3730 человек, из которых 1662 – по собственному желанию. Ощущалась сильная нехватка ИТР, особенно технологов и литейщиков. Основными мотивами увольнения «по собственному желанию» являлась низкая зарплата и плохие жилищные условия. К началу 1939 года контингент рабочих по сравнению с 1937 годом обновился на 60 %.[48]

Тяжелые условия труда на заводах, низкий уровень культуры рабочих с самого начала создавали большие проблемы в сфере трудовой дисциплины. Главными из них являлись прогулы, опоздания на работу и пьянство на производстве, хулиганское отношение к станочному и другому оборудованию. В первые годы многие рабочие и служащие, видимо не привыкшие к порядку, не выполняли требования часовых и вахтеров, в массовом порядке перелезали через заборы и проволочные заграждения, отказывались предъявлять пропуска. Имели место регулярные хищения имущества. Из цехов пропадал измерительный инструмент, детали и куски цветных металлов.

Какое-то время советская власть сквозь пальцы смотрела на все это. Как-никак в стране после Октябрьской революции была объявлена «диктатура пролетариата», вот он – пролетариат – и «диктовал» свои условия! Но потом постепенно началось закручивание гаек.

15 ноября 1932 года вышло постановление ЦИК и СНК СССР об ответственности за прогулы. Согласно ему руководство заводов имело право за однократный прогул без уважительной причины уволить работника с лишением его продовольственных карточек и права на квартиру. По документам машиностроительного цеха завода № 92 видно, что после данного постановления начались массовые увольнения, главным образом за прогулы. Начальник цеха успел уволить 77 человек, после чего сам тоже был уволен за прогул.[49]

В среднем в 1932–1933 годах на заводе ежемесячно увольнялись, в основном за прогулы, 140–160 человек. Однако нередко бывали случаи, что подписанный на скорую руку приказ об увольнении впоследствии заменялся выговором или вообще отменялся. Например, помощник начальника отдела ОТК Поярков был уволен 13 февраля 1932 года, а 23 февраля восстановлен с одновременным выговором,[50] раздатчица Суворова уволена за прогул 19 марта 1933 года, а 1 апреля восстановлена.

Отмечались факты сокрытия прогульщиков, огромное количество административных отпусков, в основном выданных задним числом. Имело место принятие рабочих и служащих на работу в обход приказов директора и даже отдела кадров. Одним из доказательств наличия на предприятии нелегальной рабочей силы является большое расхождение между официальным числом работающих и числом пайков, запрашиваемых цехами. Иногда оно достигало 5–7 %.[51]

В приказе по заводу № 92 от 27 января 1935 года отмечался ряд случаев примеров нелегальной рабочей силы:

– отделом рабочего снабжения (ОРС), помимо отдела найма, была принята на работу гражданка Беляева;

– конторщица Воронова после приказа об увольнении фактически была переведена в сборочный цех;

– сотрудница главной бухгалтерии Бакорлова после приказа об увольнении была незаконно переведена в ремонтно-механический цех;

– маляр Скоробогатов, уволенный за прогул, фактически был переведен в сборочный цех.[52]

В 1935–1936 годах увольнения за прогулы стали редкостью, так как из-за стремительного роста производственных программ все предприятия стали остро ощущать нехватку рабочей силы. В цеховых документах уже встречаются случаи, когда даже за прогулы четырех дней подряд рабочие отделывались строгим выговором. Тем не менее текучесть рабочей силы оставалась высокой. В приказе директора завода от 9 декабря 1936 года отмечалось, что начальники цехов не проявляют заботу о сохранении контингента рабочих и допускают необоснованные увольнения. Например, сталевар Гуськов был уволен за аварию мартеновской печи, а суд доказал его невиновность. Мастер Хромушев был уволен как дезорганизатор производства за отказ использовать сверхурочные часы, а позднее выяснилось, что никаких сверхурочных работ ему не поручалось, и т. д.[53]

В приказе директора от 2 февраля 1937 года было запрещено увольнять рабочих, живущих в заводских домах, за исключением особых случаев: систематические прогулы и нарушения заводских правил. Только в марте были восстановлены на работу, как незаконно уволенные, семь человек. И все же прогулы и опоздания и в дальнейшем значительно мешали производству. Так, за 1938 год за прогулы были уволены 694 человека, а за хулиганство и пьянство – 176 человек.[54]

Огромное число нарушений трудовой дисциплины привело к выходу 21 декабря 1938 года совместного постановления СНК и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины». В преамбуле документа по-детски наивно говорилось, что, дескать, трудящиеся Советского Союза работают не на капиталистов, а «на самих себя», на «свое» государство. Этим, мол, оправдывается борьба за дисциплину.

Правительство призывало объявить борьбу летунам, лодырям, прогульщикам и рвачам, которые разлагали трудовую дисциплину. Типичными нарушениями обозначались «недобросовестная работа», прогул, опоздания на работу, бесцельное хождение по предприятию в рабочее время, частые переходы с одного завода на другой. Рабочие и служащие, допустившие три подобных нарушения в течение месяца или четыре в течение двух месяцев, подлежали увольнению как прогульщики. В том случае, если нарушение было первым, работника предписывалось переводить на нижеоплачиваемую работу.[55]

В результате в 1939 году на предприятиях была развязана очередная борьба с прогульщиками. Как итог – рост числа наказанных и уволенных за подобное нарушение в несколько раз, что наглядно видно из приведенной ниже таблицы.

Нарушения трудовой дисциплины на заводе № 92 за 10 месяцев 1939 года[56]

Примечательно, что всего через 6 дней после постановления СНК и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины» Президиум Верховного Совета СССР учредил звание Героя Социалистического Труда, фактически соответствовавшее военному званию Герой Советского Союза. Награжденному вручалась соответствующая грамота, а также орден Ленина. Правда, знак особого отличия – золотая медаль «Серп и молот» была учреждена значительно позднее – 22 мая 1940 года.

Правда, первый указ о присвоении звания Героя Соцтруда вышел только через год после учреждения – 20 декабря 1939 года. Видимо, за все это время в стране не нашлось ни одной подходящей кандидатуры! Звание было присвоено Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) Сталину в честь его шестидесятилетия и «за исключительные заслуги в деле организации Большевистской партии, создания Советского государства, построения социалистического общества в СССР и укрепления дружбы между народами Советского Союза». Позднее вождю вручили и золотую медаль «Серп и молот» № 1. Вторым героем стал конструктор Дегтярев, затем звания были удостоены известные конструкторы Поликарпов, Яковлев, Токарев, Шпитальный, Грабин, Иванов, Климов и др. И никаких там рабочих и крестьян!

Между тем государство принимало все новые меры по укреплению трудовой дисциплины. Причем они, как правило, находились в прямой зависимости от международной обстановки. Если «мирные» 30-е годы еще позволяли играть в либерализм и «диктатуру пролетариата», то после начала Второй мировой войны жизнь «диктаторов» стала стремительно ухудшаться. Страна постепенно и планомерно превращалась в военный лагерь, в котором станки приравнивались к орудиям, а лопаты и молотки к винтовкам и пулеметам.

26 июня 1940 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР в отношении предания суду летунов и прогульщиков. Отныне опоздание на работу свыше 20 минут приравнивалось к прогулу, за который рабочий нес уже не административную, а уголовную ответственность. Основным наказанием были определены исправительные работы, – как правило, на этом же предприятии, но уже бесплатно.[57] Кроме того, указ увеличил продолжительность рабочего дня до семи часов, а рабочую неделю – до семи дней.[58] Таким образом, никаких выходных дней отныне не было, народ должен был трудиться и еще раз трудиться. Такого не было даже в Древнем Риме, где рабы и то имели право на дни отдыха. Фактически с этого момента крепостное право в России было возвращено в полном объеме. Теперь наряду с крепостными крестьянами-колхозниками появились и крепостные рабочие, насильно прикрепленные к тому или иному заводу.

В дополнение к указу 22 июля того же года нарком юстиции и прокурор СССР издали совместный приказ, согласно которому рабочие, ушедшие на обед более чем за 20 минут раньше положенного времени и вернувшиеся с трапезы более чем через 20 минут после официально установленного времени, должны были привлекаться к судебной ответственности, как за прогул.[59]

Первый приказ директора завода № 92 А. Е. Еляна по преданию суду 38 прогульщиков был подписан 20 июля. В дальнейшем в течение месяца в суд передали дела еще на 201 прогульщика.[60] В результате этих мер в сентябре количество прогульщиков сократилось в среднем с 25 до 8 человек в день. Но в то же время резко возросло сокрытие прогулов и предоставление задним числом административных отпусков, и реальное состояние дисциплины улучшилось незначительно или не улучшилось вовсе.

За первые десять лет существования завода № 92 проблемы трудовой дисциплины оказывали сильное влияние на его работу. Прогулы и опоздания, многочисленные поломки и аварии оборудования, несмотря на постоянную борьбу с ними, дезорганизовывали работу цехов, порождали высокую текучесть кадров. Подобная ситуация складывалась на всех предприятиях страны, из-за чего и возник пресловутый указ от 26 июня, фактически вернувший крепостное право в промышленности, забытое 80 лет назад.

Однако массовые прогулы и текучесть кадров вовсе не оправдывают драконовских мер, принятых сталинским руководством. Вместо того чтобы создать эффективную систему стимулирования труда, предпочли просто прибегнуть к банальной принудиловке. С другой стороны, указ от 26 июня фактически означал поражение советской власти в идеологическом воспитании трудящихся. Тем самым власть признала, что одними только лозунгами типа «трудись ради Родины» и призывами к энтузиазму заставить людей хорошо работать не удалось. Поэтому дальше решили действовать по принципу «Не хочешь – заставим!».

Ну а СМИ, как водится, начали масштабную программу по борьбе с нарушителями указа.

«На заводе имени Воробьева к проведению в жизнь Указа Президиума Верховного Совета СССР относятся формально, – сообщала статья «Потворство нарушителям указа». – В результате дисциплина расшатана. Рабочие упаковочного цеха: Ершов, Краев, Малинкин и др. во время работы спят. Мастер ОТК т. Занозин, у которого работают эти нарушители трудовой дисциплины, оправдывает их. «А что нам делать, если нет работы», – говорит он.

Либеральничают с расточителями рабочего времени и в столярно-сборочном цехе. Рабочий Летфулов однажды просидел в курилке более 45 минут, а сборщики Гейзер, Коробков и Поляков 26 августа пробыли в курилке по 22 минуты. Все они остались безнаказанными. Приведенные примеры не единичны. Неудивительно, что при таком отношении к нарушителям Указа прогулы и опоздания не сокращаются. С 28 июня по 15 июля на заводе прогуляло 12 чел., опоздало 51, а с 1 по 25 августа прогуляло 26 чел. и опоздало 43 человека… В сборочном и рассевных цехах вошло в систему на 5–10 минут до гудка уходить бригадами в столовую. Бригадиры Ларичев и Кашин об этом знают, но мер не принимают. В механическом цехе № 2 многие рабочие опаздывают на 5–10 минут, и им все сходит с рук». Ну и, как водится, вместо «прогулов» появилось большое количество «административных отпусков». Только за 23 августа было «отпущено» с работы по заводу 67 чел. При этом начальник деревообделочного цеха Рысенкин на 3 дня отпустил сотрудника Гоголева на охоту.

«Некоторые руководители на заводе имени Л. М. Кагановича щедрой рукой раздают направо и налево административные отпуска, – сообщала заметка «Щедрые руководители». – Все еще имеют место случаи укрывательства прогульщиков. Коммунист прокатного цеха т. Кулебкакин скрыл прогульщика Бершева. Начальник смены стальцеха т. Пурплер выдал административный отпуск прогульщику Мухину. Никак нельзя обойти молчанием действия прокурора района т. Бугрова. В отделе капитального строительства из 8 прогульщиков осужден судом только один, остальные скрылись. К розыску их тов. Бугров не принимает решительных мер».

«В узловой железнодорожной больнице и дорожной поликлинике очень большие размеры приняли прогулы в скрытой форме: неявка по всевозможным увольнительным запискам без сохранения содержания и с содержанием, а также с отработкой после отпуска, – повествовала следующая статья под названием «Грубо нарушают указ». – Административные отпуска выдаются на продолжительное время – до 30 дней. С 20 июля по 20 августа поликлиника отпустила в административные отпуска 26 медработников, из них 5 врачей. Исполняющий обязанности начальника поликлиники т. Зверев лично разрешал административные отпуска на длительные сроки следующим личностям: Безруковой – на 15 дней, Балакиной – на 28 дней, Марчинской – на 12 дней и т. д…Начальник дорсанотдела т. Касперович и его заместитель т. Ягодина вместо того, чтобы пресечь безобразия, сами способствовали разложению трудовой дисциплины. Они незаконно давали врачам дополнительные административные отпуска на две недели и больше, а между тем в поликлинике и в узловой больнице врачей не хватает. Больные ожидают приема по нескольку часов, а иногда не принимаются совсем».

Кроме наказаний «летунов» и прогульщиков осенью начались показательные суды над руководителями ряда предприятий. Так, 3 сентября 1940 года в Горьковском областном суде выездная сессия судебной коллегии Верховного суда РСФСР начала слушание громкого дела руководителей завода «Красная Этна». О важности процесса говорит тот факт, что на суде председательствовал заместитель председателя Верховного суда РСФСР Л. А. Громов, а в качестве народных заседателей были представлены кавалер ордена Ленина К. С. Зеленов с завода «Каучук» и кавалер ордена Трудового Красного Знамени П. П. Никитин с Воскресенского завода. Обвинения поддерживал начальник следственного отдела прокуратуры РСФСР Б. М. Шавер, а защиту обвиняемых взяли на себя адвокаты Московской коллегии М. А. Каплан и И. Я. Слуцкий. По делу было вызвано 34 свидетеля и 6 экспертов.

В чем же таком обвиняли заводчан? Директор предприятия А. М. Макаров и главный инженер В. Ф. Исаков обвинялись в преступлении, предусмотренном указом от 10 июля. По версии следствия, кстати проведенного в рекордно короткие сроки, они не вели борьбы с браком и бракоделами, «не контролировали выпускаемую продукцию», в результате чего Горьковский автозавод получил огромное количество бракованной продукции. Только с 13 июля по 16 августа отдел технического контроля ГАЗа забраковал почти 900 тысяч деталей (в основном болты и гайки), поставленных с «Красной Этны». В результате конвейеры сборки автомобилей пришлось попросту остановить. Ну а К. Е. Шишкин и Е. С. Альперович обвинялись по статье 128 УК РСФСР в том, что, будучи начальниками ОТК (первый занимал эту должность до 22 мая, вторая с 22 мая по 15 июля 1940 года), «небрежно относились к своим обязанностям», не вели борьбы с браком и не инструктировали своих подчиненных.

Слушания начались в формальном соответствии со стандартами «независимого правосудия». Адвокаты ходатайствовали об отправлении дела на доследование, а подсудимые о вызове в суд наркоматской комиссии, недавно обследовавшей завод и не обнаружившей серьезных недостатков, а также дополнительных свидетелей. Однако эти «попытки затянуть дело» не удались.

Стенограмма первого дня процесса сообщала:

«Суд приступает к допросу Макарова.

– Вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении? – ставит вопрос председательствующий Громов.

– Нет.

Макаров пространно рассказывает о том, что он, видите ли, сумел значительно снизить брак.

– Но, – спешит оговориться он, – брак все-таки еще есть.

– Почему?

– Очень просто. Основная причина заключается в том, что металлургические заводы поставляют нам недоброкачественный металл. Приходит он некомплектно. При таком положении брак неизбежен.

Макаров пытается опорочить обвинительное заключение, дескать, в нем совершенно неправильно утверждается, что он, Макаров, не боролся с браком. Недоволен обвиняемый и экспертизой, которая, мол, не сумела ответить на вопрос – возможен ли брак при массовом производстве».

На самом деле директор Макаров был совершенно прав. Массовый брак при массовом же производстве в СССР стал нормой с начала 30-х годов. Причиной тому были заведомо нереальные плановые задания вкупе с привлечением неквалифицированной рабочей силы и постоянной штурмовщиной. На предприятиях не хватало оборудования, а имевшееся нещадно эксплуатировалось в погоне за валом. Типичный тому пример – производство снарядов для тяжелой артиллерии. В 1935 году завод № 112 выпустил 10 тысяч 107-мм снарядов и 7 тысяч 203-мм. Однако на полигонных испытаниях постоянно выявлялось большое количество брака. Так, первая партия из 500 единиц, посланная в НИАП в марте, на 78 % состояла из негодных к стрельбе снарядов, главным образом из-за трещин гильз. Основной причиной было низкое качество металла.[61]

В первом полугодии 1936 года предприятие и вовсе было вынуждено приостановить производство снарядов из-за отсутствия качественной штамповки и низкого качества поставленного металла, выражавшегося в трещинах, рванинах и рыхлости. В письме директора завода В. Суркова на имя начальника Главречпрома отмечалось, что «производство 203-мм корпусов срывается по причине большого процента брака по скрытым порокам металла, то есть волосовины, песочины, светловины и др. Штамповку заводу поставляет завод № 72 из металла Кабаковского завода. В основном скрытый брак выявляется на окончательно изготовленных корпусах заводской приемкой перед сдачей военпреду. 70–80 % брака составляют волосовины».[62]

В письме также приводились данные о том, что в 1935 году брак в среднем был 20 %, в 1936 году – 30 %, что уже тогда тормозило производство снарядов. Однако в 1937 году объем брака дошел до 50 %, а по отдельным плавкам и до 90 %![63] На основании этого директор завода справедливо решил, что «необходим вывод о целесообразности и рентабельности производства снарядов на заводе «Красное Сормово». На протяжении 1935–1936 годов было очень много переписки, выездов специальных комиссий на заводы, проведено множество исследований, научных работ. На заводе работали эксперты по изучению природы пороков. Неоднократно ставился вопрос об усилении контроля качества металла. Тот же Сурков отмечал: «Такое положение, помимо нецелесообразных расходов народных средств и срыва оборонных программ, ведет к излишней перегрузке железнодорожного транспорта перевозкой бракованного металла. В результате работ спецкомиссий, институтов, экспертиз, введения контроля АУ РККА это не только не уменьшило брак по металлу, но наоборот цифры за первые месяцы 1937 года показывают рост брака».[64]

В итоге из всех выпущенных с начала 37-го года 203-мм снарядов военпред завода Казак из 4425 не забраковал лишь 569! И это при максимально допустимой норме брака в 10 %.[65] Причем на заводе уже лежала забракованная ранее третья партия 1936 года в количестве 1060 штук.

Из-за объективных и субъективных трудностей, перечисленных выше, советская промышленность вплоть до начала войны хронически не выполняла план по снарядному производству и давала высокий процент брака. Так, в приказе по заводу № 112 от 23 октября 1939 года отмечалось, что последние полигонные испытания корпусов 107-мм и 203-мм снарядов дали неудовлетворительные результаты. Причины были все те же, что и раньше:

– недостаточный контроль готовых корпусов;

– неудовлетворительный технологический процесс;

– низкое качество поставленного металла.

В ноябре 1940 года в приказе по заводу снова приводились данные о неудовлетворительных полигонных испытаниях 107-мм и 203-мм снарядов: по меткости – партии № 27, 28, 41, 43 и 55; по прочности – партии № 29, 53 и 54, по прочности по бетону – партия № 43.[66]

В начале 1941 года во время аналогичных испытаний наблюдалась та же самая картина: все снаряды проходили испытания на прочность по бетону, но показывали неудовлетворительную прочность, зачастую разрываясь на куски уже в орудийном стволе.[67] 15 марта того же 41-го года приказом наркома боеприпасов СССР была даже создана специальная комиссия для установления причин участившихся преждевременных полных разрывов 203-мм бетонобойных снарядов. Таким образом, наладить качественное производство корпусов данного калибра до начала войны не удалось. Аналогичная ситуация наблюдалась во всех отраслях. Ну а директора завода «Красная Этна» решили попросту сделать одним из козлов отпущения.

«Вопрос за вопросом ставит прокурор, – сообщала пресса. – Макаров держится уверенно, возражает, но неумолимая правда припирает его к стене (повезло, что не к стенке. – Авт.). Иногда он неохотно признает:

– Да… имело место.

Прокурор говорит:

– Ваш завод обязан выпускать деталь, называющуюся шпилькой, четвертым, четвертым классом точности. А вы каким выпускаете?

– Третьим, а иногда и вторым. Большего мы не можем достичь из-за оборудования.

– Значит, вам предъявляются невыполнимые требования?

– Да.

– Но ведь есть случаи, когда эта деталь выпускается и четвертым классом?

– Есть, – вынужден признаться Макаров.

– Значит, – заключает прокурор, – дело не в оборудовании.

Уже первые часы судебного следствия со всей ясностью вскрыли факты, рисующие безответственное, преступное пренебрежение руководителей завода к своим обязанностям… До какой степени дошла безответственность директора завода – свидетельствует пример с одним станком. Этот станок несколько месяцев простаивал, между тем введение его в строй могло бы значительно улучшить качество продукции, ликвидировать брак.

– За брак по болту (номер такой-то), – продолжает упорствовать Макаров, – я не отвечаю. Ведь он проходит еще термическую обработку на автозаводе.

Прокурор разбивает и этот довод. В большинстве своем болты возвращались на «Красную Этну» еще до того, как они поступали на термообработку».

Во время следующих заседаний директор Макаров, а потом и главный инженер Исаков в общем-то справедливо указывали суду, что нельзя судить руководство крупного предприятия за выпуск отдельных деталей. Тем более «Красная Этна» отправляла их в общей сложности 150 потребителям. Начальница ОТК Альперович в своем выступлении также довольно логично пояснила, что в специфических условиях производства однозначно относить некондиционные детали к «браку» нельзя. Она предложила как бы разбить их на полный брак и «детали возврата». В советской промышленности такое явление было неизбежным. Поставщик отправлял потребителю партию той или иной детали, часть из которых, в том числе по причинам, не зависящим от поставщика, возвращалась обратно на доработку. Данная схема позволяла избегать полных остановок производства и относительно бесперебойно выполнять контракты.

Однако прокурор всякий раз разбивал эти экономические доводы политическими: «Подсудимая как следует не боролась с ним (браком. – Авт.), – сообщала стенограмма заседания от 4 сентября. – Да и как она могла бороться, если в ее представлении брак (кривой болт, болт, не входящий в отверстие, лопающаяся гайка и т. п.) не был браком… Альперович спокойно созерцала саботаж предупредительных актов со стороны отдельных начальников цехов, не сообщала об этом директору и главному инженеру». Затем пошли «показания свидетелей»: «Свидетель – контрольный мастер Шкаев, констатировал, что производственные мастера считали выполнение программы единственной своей задачей. Поэтому они не подписывали предупредительные акты, стремились поскорее сбыть продукцию. Здесь рассуждали так: «Если детали не возьмет автозавод, то все равно купца найдем». Удавалось недоброкачественную продукцию «всучивать» и автозаводу – в дни острой нехватки деталей на конвейере».

На утреннем заседании 8 сентября прошли прения сторон. Шавер выступил с обвинительной речью, затем «толкнули» свои речи адвокаты. Ну а вечером того же дня судебная коллегия приговорила А. М. Макарова и В. Ф. Исакова к 8 годам лишения свободы, К. Е. Шишкина к 5 годам, а Е. С. Альперович оправдала. Впрочем, в сравнении с тем, что творилось в стране за два с небольшим года до этих событий, данный суд выглядел невероятно гуманным! На подсудимых не были повешены никакие ярлыки вроде «вредителей» и «троцкистов», а сам факт публичного оправдания одного из обвиняемых вообще стал настоящей сенсацией. Прямо-таки настоящий цивилизованный суд! Хотя истинной целью процесса, который широко освещался советскими СМИ, конечно же было запугать бракоделов и руководителей предприятий.

Характерный пример предвоенных «разоблачений» в промышленности – Выксунский завод дробильно-размольного оборудования, более известный как ДРО. Как водилось, название «дробильно-размольное оборудование» было выбрано скорее для дезинформации вражеских шпионов, так как в программе оно занимало место второстепенное, а «дробили и размалывали» на заводе по большей части корпуса бронеавтомобиля БА-20. Эта машина была разработана в 1936 году на базе легкового автомобиля ГАЗ-М1. Однако планы выпуска были сорваны, а качество бронеавтомобиля оказалось неудовлетворительным. И это неудивительно. Проведенная на заводе ДРО проверка выявила многочисленные факты злоупотреблений и халатности.

В секретной докладной записке, составленной органами НКВД, говорилось: «Аппарат ТО засорен бывшими неблагонадежными людьми и подлежит чистке. Руководитель ТО Стародубровский – сын попа, политическая физиономия неизвестна… Соцсоревнование в загоне, стахановское движение подавлялось руководством. В ТО царят семейственность, подхалимство, запугивание и спячка».[68] Работники отдела, по данным НКВД, культивировали практику невыполнения каких бы то ни было приказов и распоряжений, а приказы по заводу вообще писал «чуждый человек» Яворский. Директор ДРО Колчаков попал под влияние «банды евреев» во главе с Таумбергером, Яворским и Кириевским. Кроме того, он постоянно оставлял предприятие без руководства, выезжая вместе со своим заместителем на курорты.

Конечно, энкавэдэшники, как всегда, перестарались, пытаясь придать элементарному разгильдяйству политический оттенок. Но сами факты были налицо. В записке также говорилось: «Вследствие политической слепоты, распущенности в работе и разложения в быту (пьянка) создалась обстановка, предоставляющая широкое поле деятельности вредителям, рвачам и расхитителям социалистической собственности». В части снабжения и планирования, конструкторских работ и состояния технологического процесса царили кустарщина, самотек, отсутствие какого-либо планирования и грубое нарушение технологий. Секретные чертежи и переписка кучами валялись в деревянном, незапиравшемся шкафу, а часть вообще использовалась в качестве оберточной бумаги! Состояние самих чертежей тоже было недопустимым. Отсутствовали допуска, размеры ставились приблизительно. Выявились злоупотребления в системе оплаты труда и многочисленные факты хищений. Впрочем, это неудивительно, если учесть, что начальник ОКБ завода Суслов не имел технического образования, а учился только в духовной семинарии и школе артиллеристов у адмирала Колчака.

Вследствие всего этого бронемашина БА-20 и выпускалась «конструктивно незаконченной и по боевым качествам совершенно неудовлетворительной». Не работала рация, вытекал бензин, не поворачивалась башня, отваливались сиденья и т. д.[69]

Советская власть любила хвастаться, что «освободила» рабочих от ярма капиталистов. На самом деле даже самым жадным «буржуинам» не приходило в голову создать столь невыносимые условия труда, как это сделал Сталин в годы войны. Помимо уже упоминавшегося выше указа от 26 июня 1940 года, фактически насильственно прикреплявшего рабочих к предприятиям, Верховный Совет СССР 26 июня 1941 года издал указ «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время». Отныне директорам предприятий, транспорта, сельского хозяйства и торговли было предоставлено право устанавливать обязательные сверхурочные работы для рабочих и служащих продолжительностью от одного до трех часов. То есть отработал смену, потрудись еще два-три часа.[70]

Примечательно, что этот указ вышел ровно через год после предыдущего. Можно было вполне ожидать, что еще через год Верховный Совет и вовсе запретит рабочим уходить с завода даже на ночь. К чему тратить время, поспал прямо у станка и снова за работу.

Впрочем, год ждать не пришлось. Ровно через шесть месяцев – 26 декабря 1941 года – государство «порадовало» тружеников новым указом «Об ответственности рабочих и служащих военной промышленности за самовольный уход с предприятий». Отныне рабочий, самовольно покинувший предприятие, за которым был закреплен, объявлялся «трудовым дезертиром» со всеми вытекающими последствиями.

Советская власть вообще любила заставлять людей работать бесплатно. Собственно, и сама идея «коммунизма» состояла в том, чтобы зарплата не зависела от количества и качества работы. Утопический лозунг «От каждого по способностям, каждому по потребности» на деле имел цель вытравить из людей такие движущие чувства, как «алчность» и «корысть». Считалось, что человек должен работать не ради денег и благ, а «ради Родины». И советская пропаганда в послевоенные годы пыталась выдать желаемое за действительное, то есть что люди якобы трудились на военных заводах не по принуждению, не ради карточек и зарплаты, а только ради победы над врагом. Конечно, политическая мотивация граждан играла важную роль, но едва ли была решающей. Тем более что выбора-то людям просто не давали.

Помимо всех прочих трудностей, в годы войны существовала и так называемая «трудовая повинность», которая была введена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 года. Уклоняющихся карали штрафом до 3000 рублей либо административным арестом на срок до шести месяцев.[71] Иногда применялись и более суровые меры. К примеру, 28 февраля 1942 года в газете «Московский большевик» был опубликован материал о жительнице Подольского района Московской области гражданке И. Н. Горбах, которая дважды отказывалась принять повестку на лесозаготовки. В итоге «дезертирка» получила три года лишения свободы.[72]

Пользуясь полученными широкими полномочиями, местные власти стали по любому поводу привлекать население ко всякого рода работам. Так, Ленгорисполком уже 27 июня 1941 года приказал привлечь к строительству укреплений и прочим работам всех трудоспособных жителей Ленинграда и окрестных городов в возрасте от 16 до 50 лет для мужчин и в возрасте от 16 до 45 лет для женщин. Исключение составляли только рабочие военных предприятий. К работам привлекались даже беременные женщины до семимесячного срока, а также матери малолетних детей от двухмесячного возраста! Неработающие граждане обязаны были бесплатно трудиться по восемь часов в сутки, учащиеся и работающие – три часа после работы или учебы.[73]

Правда, формально оплата в период мобилизации существовала, но составляла она, как правило, сущие копейки. Так, в июле 1941 года на строительстве укреплений в районе Москвы людям платили по 8 рублей за двенадцатичасовой рабочий день. То есть, работая по полсуток в грязи и пыли, человек, скажем, за две недели мог заработать аж 112 рублей.[74] И это притом, что в случае мобилизации на оборонные работы зарплата по месту постоянной работы, как правило, не сохранялась.[75]

Самыми тяжелыми были работы по строительству укреплений и укрепрайонов, к которым также широко привлекалось гражданское население. Так, 13-е управление оборонительных работ, строившее осенью 1941 года рубежи вдоль рек Ока и Волга, 19 ноября издало приказ, согласно которому для мобилизованных устанавливался 10-часовой рабочий день с началом в 07:00 и завершением в 18:00. С 12:00 до 13:00 устанавливался обеденный перерыв. За пять минут до начала работы надо было выстраивать рабочих и приводить перекличку, после чего объявлять «боевую» задачу. И все это в открытом поле на ветрах и морозе. Правда, в данном случае за работниками сохранялся заработок по основному месту работы.[76] В народе работа на строительстве оборонительных рубежей получила короткое название «на окопах».

Условия труда были исключительно тяжелыми. Не хватало спецодежды, лопат и топоров, рыть мерзлую землю приходилось чуть ли не голыми руками. Нередки были и несчастные случаи. К примеру, 24 ноября 1941 года на строительстве 1-го участка 2-го района 4-го полевого строительства в результате взрыва фугаса погибли четыре человека, еще 16 получили ранения.

Во время строительства проводились показательные процессы над «дезертирами». Обычно такие дела рассматривались в один-два дня, максимум – неделю. Так, 17 ноября 1941 года был арестован 21-летний М. Ф. Данилин. По данным органов, он был мобилизован на строительство 4 ноября, во время работы «вел себя вызывающе, играл в карты и хулиганил», а также агитировал других рабочих на бегство. 13 ноября Данилин сбежал с работ вместе с группой колхозников. В обвинительном заключении говорилось, что он «будучи послан в порядке трудовой повинности на строительство военного объекта в район города Мурома, в условиях военного времени со строительства позорно бежал и увлек за собой всех колхозников Четвертаковского колхоза».

24 ноября Данилин был приговорен к пяти годам лишения свободы.[77] А рабочий завода № 392 Рогожин за такое же деяние получил сразу восемь лет лагерей! Домохозяйки Коршунова и Сергеева, отказавшиеся получать повестки на мобилизацию, были осуждены на пять лет лишения свободы каждая. Нередко на показательных судилищах присутствовали до 700 человек. Это, по мнению властей, должно было напугать потенциальных дезертиров. Но тем не менее бегство нередко принимало массовый характер. Например, 15 и 16 ноября с одного из участков 13-го УОР сбежала половина из 1400 работавших. В основном это были учащиеся школ и ремесленных училищ.

Типична судьба Анатолия Коровина, поступившего на работу на машиностроительный завод № 92 имени Сталина в ноябре 1941 года. Сам он потом вспоминал: «С 1 октября 1940 года я учился в ФЗУ. Как попал? Очень просто. Учился в 7-м классе. Подал заявление. Попал в группу фрезеровщиков. Изучал металловедение и машиноведение. По плану должен был выпуститься через два года. И вот в 15 лет встретил войну. Вскоре вышел приказ – досрочно перевести на завод. 26.11.1941 г. вместе с шестью друзьями я был определен на артиллерийский имени Сталина, где меня направили в механический цех № 18. Первый мой станок назывался № 67 «Дзержинец». Это был немецкий станок «Франц Вернер». Поскольку роста я был небольшого, мне сделали специальный настил.

Первый же мой рабочий день составлял 12 часов. Мне сразу же объяснили, что опаздывать на работу категорически запрещается, за 20-минутное опоздание будут полгода вычитать 25 % заработка. И я так и трудился по 12 часов до самого конца войны! И никаких тебе выходных и праздников. За всю войну у меня было лишь два дня отгулов. Два свободных дня за три с половиной года. Раз в месяц происходила ломка смен. Тогда приходилось работать с 13:00 до 07:30 утра, то есть 18 часов подряд».

Как же люди выдерживали такое, да еще, согласно советской пропаганде, постоянно перевыполняли нормы? Объяснение простое. Все люди, жившие в СССР, знают, что работать и находиться на работе – это две разные вещи. Главное было вовремя добраться до проходной и до своего станка, а дальше можно было спать, курить и отдыхать. Суровые советские законы предусматривали строгие наказания только за прогулы и опоздания; невыполнение норм и сон на работе наказывались куда мягче, да и то если поймает начальство.

Что касается норм, то, как сказал Анатолий Коровин, «нормативы изготовления деталей искусственно завышались. На то, что можно было сделать за две минуты, по нормативам давали пять – десять. Стоило чуть-чуть поднажать, и норма перевыполнялась на 50–70 %». Нормы завышали начальники цехов и участков, прекрасно понимавшие, что с них спросят именно вал, цифры, а не реальную выработку конкретным рабочим.

А уж к тем, кто осмеливался нарушить «трудовую дисциплину», применялись меры, даже не снившиеся эксплуататорам времен дикого капитализма, которых так любила клеймить советская история. Вот лишь несколько примеров.

По воспоминаниям Анатолия Коровина, в сентябре 1942 года молодая работница артиллерийского завода имени Сталина Любовь Кравцова три дня не появлялась на работе, а по возвращении сказала, что копала картошку. Сотрудники НКВД в целях устрашения всех остальных устроили над ней показательный суд прямо в цеху и приговорили «по законам военного времени» к семи годам лишения свободы. 28 января 1942 года военный трибунал города Москвы за самовольный уход с оборонного предприятия приговорил рабочего Ф. И. Туфанова к восьми годам лишения свободы.[78] 12 апреля 1944 года пятеро работниц Павловского завода автотракторного инструмента: Артамонова, Калягина, Пошлова, Соколова и Широкова – за однократный невыход на работу получили по восемь лет![79] В Горьком с момента выхода Указа о дезертирстве и по 22 февраля 1942 года, то есть за два месяца, были осуждены 106 человек, из них 76 – заочно.

Но полностью запугать народ этими карательными методами было невозможно. Количество нарушений трудовой дисциплины оставалось высоким на протяжении всей войны. Так, в том же Горьком в июле 1941 года наметился всплеск прогулов и самовольных уходов. За второй, еще предвоенный, квартал 41-го года по указу от 26 июня 1940 года были осуждены 12 тысяч человек, – в среднем по 4 тысячи в месяц. А только за первую половину июля число осужденных достигло 2223 человек. Проверка, проведенная в ноябре того же года Горьковской областной прокуратурой, снова выявила на ряде заводов массовые уходы с работы. В частности, на химическом заводе имени Свердлова из 1844 завербованных в августе и сентябре сбежали 450 человек. С завода № 92 за август – октябрь «дезертировали» 2085 человек, а с завода № 112–964 человека. Кроме того, на предприятиях участились случаи, по-армейски говоря, «самострелов», то есть умышленного причинения себе травм с целью отказа от работы.[80]

«Однако и сейчас на некоторых заводах еще имеются небольшие группы людей, которые продолжают не подчиняться установленным законам о труде. Они самовольно уходят с предприятия, совершают прогулы, выпускают брак, портят оборудование, срывают работу предприятия и мешают работать честным рабочим», – писала «Правда» осенью 1942 года.

«Одним из важнейших условий, обеспечивающих победу, является укрепление трудовой дисциплины, – писал в одной из статей представитель авиазавода № 21 имени Орджоникидзе А. Агуреев. – Одно время на заводе было много прогулов, самовольных уходов с работы на обед до звонка, опозданий с обеда и т. д…Большое количество нарушений трудовой дисциплины объяснялось, в частности, тем, что на завод пришло много молодых кадров, не прошедших еще школы производственной дисциплины… Большое влияние на снижение потерь рабочего времени оказало введение на участках почасовых графиков и точного учета простоев. Раньше на заводе можно было наблюдать такую картину: за 10–15 минут до обеда у проходных стояли уже очереди. Многие мастера не особенно строго следили за тем, как на участке использует время каждый рабочий. Недавно во всех крупных цехах были организованы пропускные кабины. Теперь до свистка у проходных никого не видно… К лицам, наплевательски относящимся к учету прогулов, принимались жесткие меры, вплоть до отдачи под суд… Беспощадно наказывая дезертиров производства, бичуя нарушителей трудовой дисциплины в стенгазетах, «боевых листках», «молниях-карикатурах», парторганизации и профсоюзные комитеты вели широкую массово-разъяснительную работу». Однако этого в общем-то стандартного для того времени набора мер руководству «двадцать первого» показалось недостаточно. И оно ввело поистине революционную систему фотофиксации нарушений труддисциплины! «В цехах ввели систематическое наблюдение за использованием рабочего времени, – сообщалось в одной из статей. – Рабочий день рабочих фотографировался, полученные выводы обсуждались на общих собраниях». Каким конкретно образом осуществлялось данное нововведение, снимали ли цеха скрытыми фотокамерами или это делали специальные заводские фотографы-шпионы, история умалчивает.

26 марта 1943 года УНКВД по Горьковской области докладывало в ГУ НКВД СССР о росте дезертирства в военной промышленности. Если в январе того года поступило приговоров военных трибуналов на розыск 449 дезертиров и постановлений прокуроров на розыск 1163 человек, то в феврале число разыскиваемых беглецов достигло 2544. Главную причину этого роста энкавэдэшники видели в плохих социально-бытовых условиях: «Подавляющее большинство дезертиров падает на рабочих-одиночек, мобилизованных из других областей СССР и районов области, живущих в общежитиях и бараках. Происходит это главным образом вследствие бездушного отношения к материально-бытовым нуждам рабочих-одиночек со стороны домохозяйственных и партийных органов некоторых промышленных предприятий».[81]

Помимо карательных мер применялось и полное закрепощение рабочих. В частности, приказ Наркомата танковой промышленности от 4 февраля 1942 года разрешил предприятиям отрасли «брать на хранение» паспорта рабочих и служащих.[82] Подобная практика нередко применялась и на других заводах. Этот вопиющий факт нарушений прав личности лишний раз демонстрирует, насколько сталинская Россия подражала царской.

Нередко мастера и начальники цехов буквально издевались над рабочими, чего последние не забывали. Анатолий Коровин вспоминал: «Начальником нашего цеха был Щербаков. Его все ненавидели. Человек устал, присел, а он идет и орет: «Почему не работаешь, сволочь?» Помню, как пострадал от Щербакова Юра Сидоров. У него была температура 39 градусов. Юра обратился к начальнику, а тот приказал лишь выдать таблетку и снова к станку. Утром следующего дня Юре стало еще хуже. Но Щербаков лишь издевался: «Не отпущу! Работай, дезертир!» Тогда Сидоров пошел на крайний шаг: сбежал с завода и, как потом выяснилось, пошел в школу НКВД, где шел ускоренный набор. Через восемь месяцев, когда о нем уже все забыли, Юра пришел на завод в новенькой энкавэдэшной форме. А через полтора месяца Щербаков вдруг загадочно исчез».

Многие рабочие, не выдержав концлагерных условий труда, писали заявления с просьбой отправить на фронт, пытались записаться на курсы шоферов, но им всегда отказывали и возвращали обратно.

Впрочем, бывало, что кого-то из нарушителей дисциплины и прощали. К примеру, начальник термического цеха завода № 92 Г. Г. Колесников сочетал ударную работу с систематическим пьянством. Несколько раз он даже давал директору завода А. Е. Еляну письменные обязательства, что бросит пить. Но, как водится, не бросал. И вот однажды после отмечания очередной годовщины Октябрьской революции Колесников ушел в запой и не вышел на работу. Вскоре он был арестован органами НКВД и оказался в тюрьме, где просидел около месяца.

По воспоминаниям самого начальника «термички», его обвинили в саботаже, умышленном срыве работы завода и даже пособничестве Гитлеру. Однако однажды ночью его подняли с кровати и куда-то повели. Колесников конечно же подумал, что на расстрел. Но на самом деле его доставили в кабинет начальника областного УНКВД полковника B. C. Рясного, где находился и директор завода № 92 Елян. Дальнейшее «гитлеровец» описал так: «Задают вопрос: – Ты осознал, что ты наделал? – Да, осознал. – Так может быть, его выпустить, и он будет работать? – Выпусти, так он же будет обижаться на советскую власть. – Ты будешь обижаться на советскую власть? – Нет, нет, не буду». В итоге Колесникова восстановили в должности, а в запои он больше уже не уходил.[83]

В Указе Президиума ВС СССР от 26 июня 1940 года, как уже говорилось, предусматривалась ответственность рабочих и служащих за самовольный уход и за прогул без уважительных причин. До наступления 1941 года по нему в стране успели осудить свыше двух миллионов человек, или 63,7 % от числа всех осужденных, хотя указ действовал только вторую половину года.

Указом от 26 декабря 1941 года была повышена уголовная ответственность за самовольный уход с работы на военных предприятиях. В течение 1942–1945 годов по нему, а также по указам от 26 июня 1940 года и от 28 декабря 1940 года (за нарушение дисциплины и самовольный уход из ремесленных и железнодорожных училищ и школ ФЗО) осудили 7 758 000 человек, что составило 65,1 % от всех осужденных. В блокадном Ленинграде с 1 июля 1941 года по 1 августа 1943 года все по тому же указу от 26 июня 1940 года за самовольный уход с предприятий и прогулы были осуждены 40 596 человек и еще 750 – за трудовое дезертирство.[84]

Кроме того, действовали указы от 13 февраля 1942 года (о мобилизации населения для работы на производственном строительстве, за уклонение от которой была предусмотрена уголовная ответственность) и от 15 апреля 1942 года (за уклонение от мобилизации на сельскохозяйственные работы и за «невыработку обязательного минимума трудодней»).

Всего в 1940–1956 годах по всем этим указам в Советском Союзе были осуждены 18 046 000 человек, или 53 % от всех осужденных в эти годы (кроме осужденных военными трибуналами).[85]

Количество осужденных в СССР во время Великой Отечественной войны, чел.[86]

Большая часть дел (около 70 %) по дезертирству с военных предприятий рассматривалась заочно. В результате значительная часть приговоров выносилась необоснованно. В частности, из-за отсутствия должного учета на предприятиях и отсутствия связи органов розыска с военкоматами призванных в армию часто считали дезертирами с производства и соответственно передавали дела на них в военный трибунал. Органы же розыска механически давали справки о том, что самовольно оставивший производство не разыскан.[87] Кроме того, многие дезертиры производства спокойно устраивались на работу на другие заводы, руководителям которых ввиду нехватки рабочей силы было безразлично, откуда к ним пришел человек.

К середине 1944 года число заочно рассмотренных дел приняло столь огромные масштабы, что правительство вынуждено было 29 июня того года издать постановление № 789, в котором говорилось, что «порочная практика заочного рассмотрения дел военными трибуналами ослабляет борьбу с дезертирством, подрывает авторитет судебного приговора, так как осужденные остаются фактически безнаказанными». Отныне дела на дезертиров с производства следовало передавать в военные трибуналы только после розыска обвиняемых. А еще через два дня прокурор СССР К. П. Горшенин издал приказ «Об усилении борьбы с дезертирством с предприятий военной промышленности», в котором потребовал усилить розыск беглецов, а должностных лиц, принимавших их на работу, судить по статье 11 УК «Бездействие власти».[88]

Однако в конце 1944 года стало ясно, что конец войны не за горами, а изловить всех или большую часть граждан, бежавших с заводов, уже явно не удастся. Фактически народ выиграл эту своеобразную битву с государством. Несмотря на суровые законы и ограничения, удушить в людях чувство свободы и полностью прикрепить их к предприятиям, как при Петре I, не удалось.

30 декабря 1944 года Верховный Совет СССР вынужден был издать Указ «О предоставлении амнистии лицам, самовольно ушедшим с предприятий военной промышленности и добровольно вернувшимся на эти предприятия». Отныне в случае поимки беглого рабочего у него надо было спросить, не хочет ли он вернуться на завод. И если захочет, следствие приостанавливать.[89]

О тяжелейших условиях, в которых трудились люди, красноречиво свидетельствуют факты из истории химических предприятий города Дзержинска.

Вдохновленная массовым применением отравляющих газов в годы Первой мировой войны, а также «удачным» использованием химических снарядов против тамбовских крестьян в годы Гражданской войны, советская власть решила, что у нового оружия большое будущее. На XVI съезде ВКП(б) академик А. Н. Бах провозгласил: «Победу в будущей войне будет определять не металл, а химическая продукция, не штыки и снаряды, а отравляющие газы». Впрочем, примерно в том же духе мода на химическое оружие распространилась и в других странах: Великобритании, Германии и Франции.

Однако одно дело захотеть, а другое – сделать. Производство отравляющих веществ в массовых количествах – процесс довольно трудоемкий и технологически очень сложный. Вот тут-то и опять пригодилось сотрудничество с германским рейхсвером. Для совместных опытов по изучению и созданию оружия массового поражения в 1926 году в районе города Вольск Саратовской области было создано сверхсекретное советско-германское предприятие «Томка» под руководством Людвига фон Зихерера. Немецкие инвестиции в проект составили около одного миллиона марок.[90]

Согласно договору с советским правительством немцы испытывали применение ОВ в артиллерии и авиации, а также способы дегазации зараженной местности. Научно-исследовательский отдел предприятия получал из Германии танки и приборы, был оборудован мастерскими и лабораториями. Взамен СССР передавались новейшие разработки отравляющих веществ, способы их изготовления и средства защиты. Советская сторона придавала большое значение промышленному производству отравы. 8 февраля 1927 года начальник военно-химического управления РККА Яков Фишман писал в совершенно секретном докладе Климу Ворошилову: «Задача создания химической обороны страны грандиозна». Он настаивал на значительном увеличении производства ОВ, противогазов и немедленном строительстве новых предприятий.[91]

Вскоре наши и немцы пошли дальше. Возник проект строительства совместного предприятия в городе Иващенково с производством шести тонн отравляющих веществ в сутки. Завод решили назвать «Берсоль». Однако после прихода Гитлера к власти сотрудничество в этой области было свернуто. Но почерпнуть из совместных опытов успели многое, кроме того, удалось купить у немцев установки по промышленному производству иприта, а также другое оборудование и технологии.

В конце 20-х годов советское правительство решило, что необходимо наконец создать собственный крупный центр по производству ОВ, выбрав для этого поселок Растяпино, расположенный на левом берегу Оки, в 30 километрах от места ее впадения в Волгу. Все в этом месте партию устраивало, и близость железной дороги, и наличие крупной реки – надо ж куда-то сливать отходы производства, и равнинная местность. К тому же еще в годы Первой мировой войны здесь был основан Чернореченский химзавод (ныне «Корунд») и сюда же из-под Петербурга был эвакуирован Охтинский завод взрывчатых веществ. Только название не вполне подходило для будущего центра по производству химического оружия.

Посему в июне 1929 года ЦИК СССР утвердил постановление о переименовании Растяпина в рабочий поселок Дзержинск. А уже через год он был преобразован в город. В ходе первой и второй пятилеток здесь были возведены сразу семь предприятий по производству химических и отравляющих веществ. Несмотря на явную потенциальную опасность этих объектов, стройки велись ударными темпами, проекты и сметы переделывались по многу раз, а оборудование ставили, что было под рукой. Так, завод № 96 (ныне «Капролактам») уже в ходе строительства перепроектировался шесть раз. В итоге смонтированная аппаратура и коммуникации оказались ни к чему не годные, запустить предприятие в срок не удалось, и после срока тоже. На заводе «Ява» конторой Союзхимпрома был смонтирован цех № 2, который впоследствии не работал более шести месяцев. Все дело было в том, что «монтаж» проводился с грубыми отступлениями от проектов, вентиляция оказалась неработоспособной. Оборудование поставили, не предусмотренное проектом, а предусмотренное проектом, наоборот, не поставили.[92]

Растяпино, а потом и Дзержинск всегда славились своими криминальными традициями. Вероятно, оттого, что на заводах постоянно трудилось много заключенных, насаждавших в городе традиции уголовного мира. На строящихся и построенных заводах начались массовые финансовые злоупотребления и хищения. Наиболее часто воровали спирт, свинец и спецодежду. В заводских столовых крали стаканы, кружки и тарелки. Из-за этого рабочим приходилось даже пить чай из мисок. Алюминиевые кружки прикрепляли к бачкам с питьевой водой металлической цепью. Только за шесть месяцев 1934 года Дзержинский городской суд привлек к ответственности 538 жителей, в том числе 434 рабочих химических заводов. Было рассмотрено 61 дело о хулиганстве, 3 – об убийствах и разбоях, 74 – о должностных преступлениях в сфере производства, 19 – о спекуляции, 66 – о растратах госсредств и финансовых злоупотреблениях.[93]

Все это вкупе с внедрением стахановских методов работы привело к тому, что грандиозные планы по производству химических вооружений для Красной армии совершенно не выполнялись. В духе времени все эти провалы списали на врагов народа и «кулацко-повстанческие банды». В 1937 году были приговорены к расстрелу за «вредительство и подготовку диверсий» начальник строительства завода № 148 (ныне «Оргстекло») Адамский и его заместитель Байдаловский. Выяснилось, что они сознательно «омертвили» средства на сумму 30 млн рублей.

Комиссия, приехавшая в Дзержинск из Москвы, также признала, что и строительство завода № 96 велось вредительскими методами. Тут же были арестованы 15 человек, в том числе директор завода Волков. Обнаружили «врагов народа» и на соседнем заводе № 397 «Заря». Выяснилось, что его руководители Левин, Усов, Кузнецов и другие сознательно «путали технологический процесс, вводили в производство заведомо некондиционное сырье и различные суррогаты». В результате выпущенные сотни тонн продукции были выброшены на свалки и склады.

На заводе № 80 был арестован его директор Кузнецов, затем его преемник Горин и т. д. В конце 30-х расстреляли директоров завода имени Свердлова Пучкова и Бродова.[94] Кроме того, на ряде предприятий энкавэдэшники разоблачили несколько «кулацко-повстанческих банд» и иностранных шпионов из числа рабочих.[95] Оказалось, что коварная империалистическая разведка завербовала даже нескольких слесарей, кочегаров и рабочих.

Однако массовые аресты и расстрелы отнюдь не улучшили состояние производства. Напротив, из-за привлечения малоквалифицированных кадров участились аварии с тяжелыми последствиями. Так, на заводе № 96 в 1940 году сначала взорвалось хайтер-компрессорное отделение, потом взлетели на воздух сразу 34 химические ванны, затем – еще девять ванн, в результате чего цех № 4 был практически разрушен. В первой половине 1941 года на заводе произошло 23 пожара, общие убытки от которых составили 302 361 рубль.

Наступила война. Опасаясь применения противником отравляющих газов, советское руководство потребовало от еще не оправившихся от репрессий заводов увеличить выпуск химических боеприпасов. В июле 1941 года по приказу Сталина в Дзержинск вообще переехал в полном составе Наркомат химпрома, чтобы на месте руководить работами.[96] Крупнейшим предприятием страны по производству химического оружия стал завод № 96. В его цехах изготовлялись отравляющие газы иприт и люизит (ОС-1), считавшиеся в то время самыми перспективными. Помогали ему и соседи. Чернореченский завод имени Калинина выпускал хлор, красный и желтый фосфор, аммиак, серную кислоту, воспламеняющуюся жидкость «КС» и др., завод № 365 – этиловую жидкость и синильную кислоту, завод № 397 «Заря» – средства химзащиты: активированные угли, катализаторы, противогазы, оборудование для газоубежищ и т. п. При этом последний был единственным производителем этой продукции в СССР.[97] Завод взрывчатых веществ № 80 имени Свердлова стал главным поставщиком взрывчатых веществ, его доля в производстве доходила до 50 %. Ежемесячно здесь снаряжалось свыше 3 миллионов снарядов, бомб и мин. В начале войны был налажен выпуск гексогена, а в 1942 году заработал крупнейший в стране цех по выпуску тротила, позволивший увеличить мощности предприятия на 210 % по сравнению с довоенными.

Руководители заводов правили, беря пример со Сталина. В июле 1941 года в цехе № 7 завода имени Свердлова произошел крупный пожар. Приехала комиссия Госконтроля СССР, которая обвинила в аварии руководство предприятия. Директор Сергей Горин, а также главный инженер Алексей Цыганков были отстранены от работы и арестованы. Предприятие возглавил парторг ЦК на заводе Сергей Черноземов, отличавшийся грубостью и без разбора отдававший под суд своих подчиненных. Все ночи напролет он проводил совещания, на которых неустанно крыл матом своих подчиненных. Выходя в цеха, он в присутствии рабочих обзывал мастеров и начальников цехов дармоедами, болванами и чумичками.[98] На одном из совещаний Черноземов «матерщинно выругал» военпреда завода Седенко, так что тот обиделся и вышел из зала.

Однако организация производства на предприятии все равно была из ряда вон плохой. К примеру, только за второй квартал 1942 года простои составили 56 289 человеко-часов.[99] Да и дисциплина, несмотря на суровое начальство и суровое военное время, оставляла желать лучшего. Только за первый квартал 1942 года на заводе имени Свердлова были зафиксированы 898 прогулов и 106 самовольных уходов. Аварии, из-за которых предприятие даже прозвали «взрывзаводом», тоже продолжались, поэтому за пару лет там сменилось три руководителя. При этом талантливый инженер Цыганков, в отличие от Горина, которого расстреляли как «врага народа» и саботажника, не только был оправдан Горьковским областным судом, но в сентябре 1943 года назначен директором завода и проработал на этой должности до 1954 года, выйдя на пенсию в звании генерал-майора.

На соседнем заводе № 397 распространилось пьянство и массовый сон на работе. «Взрывзавод» № 80 – основной отечественный поставщик боеприпасов для Красной армии – вообще превратился в проходной двор. В течение года с него были уволены и сбежали 12 600 человек, на место которых приняли столько же новых рабочих! Этот вопиющий факт в очередной раз опровергает расхожий миф о жесткой дисциплине, якобы царившей в сталинские годы. Не помогали ни угрозы, ни репрессии. Нехватка рабочей силы вынуждала посылать все новых и новых вербовщиков в сельскую местность, где крестьян запугивали арестами и судами. Однако, едва устроившись, многие через пару недель сбегали с завода.

Дисциплина на заводах оставляла желать лучшего. Дезертиры производства не привлекались к суду в течение многих месяцев, учет рабочей силы велся халатно, переброска с одного участка на другой своевременно не оформлялась. Начальник Дзержинского горотдела НКВД Владимирский в июне 1942 года писал в местный горком партии о том, что на химическом заводе имени Свердлова в январе имели место 300 прогулов и 11 самовольных уходов, в феврале – соответственно 232 и 21, в марте – 194 и 7, а в апреле – 172 и 67. Итого за четыре месяца почти 900 прогулов и 106 самовольных уходов.[100] Основная причина – тяжелые социально-бытовые условия. К примеру, работницы цеха № 1 Чадаева и Быревская жаловались на плохое питание, указывая, что «кроме куска хлеба и одной тарелки супа в день ничего не дают». В семейных общежитиях все было очень скучено, не хватало белья, царила антисанитария.[101]

Владимирский также отметил низкую дисциплину на химическом заводе № 397 «Заря». План по выпуску продукции в мае месяце был выполнен на 64,8 %. В цехах широкое распространение получили сон на работе и пьянство. Так, 7 июня в цехе № 4 с 14:00 до 16:00 «мирно спали» шесть человек. В цехе № 4 на фазе № 2 спали 13 рабочих, а в отделе технического контроля цеха № 3 – четверо. Отмечалось, что начальник цеха № 4 Титов среди рабочих авторитетом не пользовался, поскольку сам был замечен в распитии спиртных напитков на производстве.[102]

Впрочем, все это неудивительно, учитывая условия, в которых работали люди. Постоянные утечки и аварии превратили заводы и окружающую их территорию в настоящий ад. Повсюду распространялись самые разные «ароматы», уничтожившие всю растительность. Среди мертвого пейзажа, напоминающего антураж современных фантастических фильмов о будущем, ходили люди с желтыми от окислов азота лицами и руками. В цехах, задыхаясь в ипритных парах, с трудом передвигались жуткие силуэты рабочих в противогазах, резиновых сапогах и перчатках. Когда одни люди падали от отравления, их выносили на улицу, а на их место вставали сменщики. Горячей пищей людей кормили только раз в день, посему многие пухли и умирали от истощения. В общей сложности в Дзержинске в 1942 году умерли 1639 человек, причем среди причин смерти значительную долю занимали токсическая диспепсия, туберкулез и тиф.

Жизнь в бараках и общежитиях тоже была ужасной. Проведенное органами НКВД в марте 1943 года обследование бараков № 37, 38, 36, 7, 26 и 18а, принадлежащих химическому заводу № 80, показало, что они «находятся в запущенном состоянии». Повсюду энкавэдэшники обнаружили «невероятную грязь» и холод. У большинства жильцов не то что мебели не было, отсутствовали даже кровати! Рабочие спали в верхней одежде и обуви прямо на грязном полу. Портянки сушить было негде, кипяченой воды в бачках не бывало. Горячую пищу рабочие получали только один раз в день, да и то плохого качества. В результате стремительно росло количество истощенных больных, доставляемых в медпункты в бессознательном состоянии. Только с 27 декабря по 1 февраля и только в цехе № 3 от голода умерли девять рабочих![103]

О бездушном обращении к рабочей силе, как к скоту, говорит следующий факт. В ноябре 1942 года из Сухобезводненской исправительно-трудовой колонии в Дзержинск доставили 101 человека из числа освобожденных несовершеннолетних. При этом их своевременно не обеспечили ни жильем, ни постельными принадлежностями. Несколько дней подростки скитались по лестничным клеткам различных зданий и в конце концов были «размещены» в грязном неотапливаемом бараке с выбитыми стеклами. Молодежь, особенно учитывая время года, не оценила «романтики» и сразу же начала сбегать с завода. Только за 16 ноября с него дезертировали девять человек.

В докладе областного УНКВД в политотдел ГУМ НКВД СССР говорилось: «В женском бараке № 21а все жильцы работают в одну смену. Пробоев и замка в дверях нет. Комендант барака сделать запоры наотрез отказался. В результате в бараке происходят ежедневные кражи, о которых потерпевшие перестали заявлять в милицию. Никто из райкома ВКП(б), парткома и завкома завода № 80 по ночам бараки не посещает [эту фразу можно понять превратно – зачем это членам парткома посещать по ночам женский барак?]. Никакой партийно-массовой работы в бараках не проводится.

В бараке № 18а на фоне невообразимой грязи вывешен один-единственный лозунг «Чистота – залог здоровья». Там же вывешен макет для газеты с громкой надписью: «Читай газету», а газета ни разу не вывешивалась и не вывешивается. Агитаторы райкома и парткома в бараки не заглядывают.

О нетерпимом состоянии бараков и общежитий рабочих в течение последних шести месяцев целый ряд комиссий составляли специальные акты, хранящиеся теперь в отделении, которые, однако, остались бумажкой, на каковую никто не обращает внимания».[104]

Жуткая грязь, холод и антисанитария отнюдь не способствовали отдыху после трудного дня. Вот так – в настоящих бомжатниках – жили люди, хочется еще раз напомнить, производившие половину всей взрывчатки для боеприпасов Красной армии. Другая же половина поставлялась американскими рабочими, жившими неизмеримо лучше.

Городские столовые, в которых питались жители, тоже не радовали посетителей чистотой и уютом. Наоборот, в них царила полная антисанитария и было однообразное меню с полным отсутствием мясных блюд. Из-за нехватки мебели люди ели стоя или сидя на ящиках. Очереди периодически перерастали в давки с мордобоем.

В Дзержинске то и дело гремели взрывы и шли похороны очередных погибших рабочих. В октябре 1941 года вследствие стахановской работы взлетел на воздух цех № 3 на заводе № 96, где выпускался иприт. Разнесло половину корпуса, и погибли десятки людей. На восстановление здания в духе времени согнали пожилых крестьян из окрестных деревень, которые безо всякой спецодежды, голыми руками разбирали завалы и восстанавливали производство. В феврале 1942 года на заводе «Ява» вследствие постоянных аварий полностью вышел из строя цех № 2, а 3 марта он вообще взлетел на воздух. На заводе имени Свердлова только с декабря 1942 года по май 1943 года произошла целая серия взрывов, в результате которых погибло, по официальным данным, 129 человек, сотни других получили ранения. Завод № 80 «поздравил» дзержинцев с новым 43-м годом мощным взрывом, последствия которого потом устраняли полгода. Только за 1943 год на Дзержинских предприятиях произошло 179 аварий и 1710 несчастных случаев.

Об экологии в годы войны, естественно, никто не думал. Никаких очистных сооружений не существовало, посему дзержинские заводы тоннами сливали кислоту, аммиак и другие отходы в лучшем случае в окрестные овраги и озера, в худшем – прямо в реку Оку, щедро «угощая» ими жителей лежащих вниз по течению городов.

Не лучше обстояли дела и на многих других заводах. Советская историография и пропаганда твердила только о выполнении и перевыполнении планов заводами в годы войны. Реальные же факты показывают, что зачастую эти планы не только не выполнялись, но и вообще срывались производителями. Так, предприятия города Саратова в конце 1941 – начале 1942 года, в период решающих боев под Москвой, полностью провалили выпуск гранат и мин для Красной армии.

Проверки, проведенные органами НКВД, выявили многочисленные нарушения технологического процесса, факты обмана вышестоящих инстанций директорами заводов, приписок и грубых искажений отчетности, а также бесхозяйственности и халатности должностных лиц, ответственных за выполнение оборонных заданий. В итоге в первую декаду января на фронт поступил только 1 % от запланированного количества мин и 30 % положенного числа снарядов. За весь месяц план по производству мин был выполнен всего на 2,7 %, а февральский вообще был сорван. Из запланированных 316 вагонов боеприпасов из Саратова не поступило ни одного!

Особенно отличилось руководство завода № 250. Там из-за нарушений технологии производства и трудовой дисциплины выпуск 45-мм снарядов и ручных гранат Ф-1 был провален. Но лозунг «Все для фронта, все для победы» надо было как-то воплощать в жизнь. Тогда заводское начальство просто приписало в отчет 10 тысяч якобы выпущенных гранат и 6 тысяч таких же виртуальных снарядов.

На соседнем эвакуированном из Москвы заводе боеприпасов № 205 широкое распространение получило пьянство, необеспеченность рабочих инструментом и материалами и другие негативные явления. В итоге задание по выпуску ракетных снарядов для «катюш» там тоже было сорвано.[105]

В апреле 1943 года УНКВД Саратовской области составило записку о плохом питании рабочих завода боеприпасов № 205. В ней говорилось следующее: «На заводе работают в большинстве рабочие, чьи семьи остались жить в Москве. Они питаются, главным образом, в столовой. Питание в столовой рабочих организовано один раз в сутки. Качество приготовляемой пищи низкое. Мясных блюд практически не бывает. За март отоварено лишь 25 процентов мясных карточек рабочим, прикрепленным к столовой, крупяной карточки при одноразовом питании в сутки в столовой рабочим хватает на 15–20 дней».

Работа на этом предприятии была, как и в «славные» 30-е годы, организована по принципу: «В начале месяца перекур, в конце – перегруз и аврал». Поэтому с 20-го по 30-е число каждого месяца многим приходилось работать в две смены. Однако усиленного питания при этом никто не получал. Работая 24 часа, поскольку продолжительность одной смены была 12 часов, рабочий ел один раз, и то какую-то похлебку без мяса. Посему рабочим приходилось после трудового дня охотиться около завода на бродячих собак и питаться их мясом.[106]

Хуже всего рабочим приходилось зимой. Еще один типичный пример – общежития ГАЗа и завода имени Маленкова в Горьком. Помещения практически не отапливались, и температура в них держалась не выше 8 °C. Дабы не замерзнуть, рабочие вынуждены были жить на кухнях, где имелась печь, и спать на столах. Бытовое обслуживание было почти или полностью заброшено. Постельное белье не менялось по 20–30 дней, а зачастую и вовсе отсутствовало. Так, в общежитиях автозавода имени Молотова из 3200 проживающих одеяла имелись только у 200. В результате рабочие вынуждены были спать прямо в верхней одежде и накрываться матрацами с коек соседей, работавших в другую смену. Медицинская помощь рабочим не оказывалась. Характерный случай – смерть рабочего цеха № 7 завода № 112 Копосова. 25 декабря 1942 года он заболел и слег. Однако в течение трех дней к нему никто не подошел, и за два дня до Нового года человек скончался.[107]

В особенно морозные дни и недели часть рабочих вообще не покидала заводы. Анатолий Коровин рассказывал: «Зима 1942 г. была очень суровая, морозы доходили до минус сорока градусов. Бывали случаи замерзания насмерть. В этих условиях рабочие не шли домой, а направлялись в горячие цеха и там спали. Но и тут поджидали опасности. Один рабочий залез в ковш для жидкого металла, а утром сгорел в печи. Страшный случай! Мы из цеха № 18 не ходили в горячие цеха, а спали у батарей отопления в бухгалтерии».

Но еще хуже были условия труда заключенных, чей труд в массовом порядке использовался на сотнях предприятий. Получая за работу лишь мизерный продуктовый паек, они жили в сырых, неотапливаемых бараках, десятками умирая от туберкулеза и дистрофии. Известны даже случаи, когда людей цепями приковывали к станку!

В бараке в среднем на одного заключенного приходилось 1,8–2 кв. метра площади. Но в Горьковской области имелись лагерные пункты – Унжа-1, Нукша-1, – где на каждого приходились 1,5–1,3 кв. метра и менее. То есть там фактически даже лечь поспать было негде. Поэтому неудивительно, что только в исправительно-трудовой колонии № 4 в течение 1942 года умерли 2465 человек.

Надо заметить, что руководство ГУЛАГа все же заботилось о сохранении бесплатной рабочей силы. 11 апреля 1942 года глава НКВД Лаврентий Берия своим приказом № 182 установил единые нормы питания заключенных, которые по некоторым параметрам даже превосходили нормы граждан 2-й категории. Согласно им зэки должны были получать в день 700 граммов хлеба, 25 граммов мяса (750 – в месяц), 100 граммов рыбы, 10 граммов сахара (300 – в месяц), 0,6 кг картофеля и др.[108]

Однако на практике этот приказ часто не выполнялся. К примеру, Ленинградский горсовет 8 июня 1942 года самовольно изменил нормы питания заключенных, понизив выдачу хлеба до 400 граммов в день, а мяса и рыбы – до 1 кг в месяц и т. д. Незаконные нормы просуществовали до 20 октября того же года, пока не были отменены по указанию областной прокуратуры. Нарушался приказ Берии и в других регионах.

Невыносимые условия труда нередко заставляли рабочих идти на воровство. Большинство тащило по мелочи: куски брезента, засунутые под одежду, масло, слитое в фильтрокоробку противогаза. Все это потом можно было обменять или продать на рынке. Больше всего крали на немногочисленных заводах, производивших относительно мирную продукцию: масложировых комбинатах, текстильных, табачных фабриках и т. п.

Пользовался спросом в годы войны и металл. Многие думают, что пункты приема цветных и черных металлов, а равно и его хищение – это явление исключительно последних 15–20 лет. На самом деле спрос на металл зависел от его стоимости и ценности. В 60–80-х годах XX века железо стоило дешево, поэтому горы металлолома валялись во дворах и на пустырях. Но в годы войны металла не хватало, посему заводы вынуждены были открывать пункты приема металлолома и платить за него наличные деньги.

Партийные органы организовывали сбор лома силами бойцов МПВО и школьников. Преподавательница Ветлужского педагогического техникума Н. П. Коломарова 24 февраля 1944 года писала в своем дневнике: «…Масленица. Продала пять листов железа с амбара вчера, получила 1200, и сегодня железо взяли и заплатили остальные 300 руб., да вчера несколько полен дров в придачу».[109]

В данном случае речь идет о «легальном» металлоломе. Однако был и нелегальный. Так, в сообщении Дзержинского горотдела НКВД за 12 ноября 1943 года сообщалось: «В последнее время в городе появились различные конторы по сбору у граждан за деньги макулатуры, железа и прочих ценностей. Между тем, как показала проверка, проведенная в октябре месяце, некоторые такие пункты существуют незаконно, не имея никаких документов, а работающие там лица не могут ответить на вопрос, куда и кому собранные у населения вещи и материалы поставляются».

На улице Коммунаров, в частном секторе города, был выявлен нелегальный пункт, занимавшийся скупкой лома цветных и черных металлов. Металлолом хранился прямо на огороде одного из домов, причем кому и куда он предназначался, никто из задержанных толком ответить не смог. Попутно сотрудники НКВД задержали двух граждан – Никитина и Сидоренко, собиравшихся продать две болванки от 160-мм реактивных снарядов. Как оказалось, последние были каким-то образом вывезены ими с территории завода № 80.[110]

Но воровство – это еще полбеды. Нередко рабочие сорганизовывались в банды и свободное от работы время занимались грабежами. Так, в ночь на 7 октября 1943 года группа из восьми рабочих завода «Красное Сормово», взломав крышу и потолок кладовой цеха № 27, похитила оттуда 9 тысяч рублей и 82 продовольственные карточки. Спустя пять дней эта же банда, взломав решетку, обокрала столовую ОРСа (отдела рабочего снабжения), после чего была задержана милицией.

На расположенном неподалеку артиллерийском заводе № 92 имени Сталина орудовала банда братьев Белобородовых. Вместе с коллегами по цеху Жичковым, Евсеевым и Больновым они в перерывах между фронтовыми декадами грабили квартиры в Сормовском районе города. 24 ноября 1943 года при совершении очередного преступления все они были арестованы.[111]

И что же получали рабочие за свой героический труд, кроме «спасибо от Родины»? Средняя зарплата на военном предприятии составляла 800 рублей, на других и того меньше. К концу войны оклад был повышен до 1000 рублей, но это было смешно в сравнении с инфляцией. При этом буханка хлеба на рынке стоила 400 рублей, то есть 50 % месячного оклада! Поэтому главную ценность представляли продуктовые карточки. По ним человек, работавший на военном заводе, «получал» 800 граммов хлеба в день.

Почему «получал» в кавычках? Потому что карточки еще надо было отоварить, а у рабочего, трудившегося по двенадцать часов в день, не было времени давиться в километровых очередях. А зачастую и отоварить было нечем. Поэтому вместо килограмма мяса давали 800 граммов, а остальное – грибами или еще чем-нибудь. Еды всегда не хватало, и чувство голода преследовало рабочих постоянно. В пищу шли картофельные очистки, крахмал, свекольные листья и т. п. Анатолий Коровин вспоминал: «У каждого рабочего был противогаз. Без него не пропускали через проходную и не выпускали обратно. Уж чего-чего, а противогазов у нас хватало. И применение им мы нашли: сливали в фильтрокоробку масло, а потом продавали на рынке».

Но государство иногда все же вознаграждало за стахановский труд. Раз в год рабочему давали бутылку водки или пачку сигарет. Водка представляла особую ценность, играя роль конвертируемой валюты. Стоимость бутылки сорокаградусной на черном рынке составляла в провинции до 1000 рублей, а в Москве и того больше. А это больше самого высокого месячного оклада. За бутылку можно было получить две-три буханки хлеба.

Однако рабочие, особенно молодежь, несмотря на все эти, по сути, лагерные условия, все же относились к жизни оптимистически. Молодые люди объединялись в дружные компании, ходили друг к другу в гости, вместе отмечали праздники, влюблялись. В молодом возрасте легче было переносить военные тяготы.

Что касается жилищно-коммунального хозяйства, то на него, по крайней мере в нашей стране, денег всегда не хватает. И советская власть в этом направлении не сильно преуспела. В стране строились заводы-гиганты, реки перегораживались плотинами, росли как грибы Дворцы культуры, Дома Советов и огромные памятники Ленину и Сталину. Строительство жилья и инфраструктуры ЖКХ финансировалось по остаточному принципу.

Капитальные дома возводились по большей части точечно, зато с арками, карнизами и колоннами, красиво же! Ну а для основной массы трудящихся «временно» строились «щитки», «засыпушки» и конечно же бараки. Последние вообще стали особым типом архитектуры, в основном свойственным сталинской России. Как правило, эти одноэтажные прямоугольные здания строились без фундамента на основе деревянного каркаса. Внутреннее устройство было весьма примитивным. В торцевых стенах находились двери, соединявшиеся проходившим через весь барак длинным коридором. По его сторонам располагались двери в «квартиры». Реже строились бараки на два-три подъезда по шесть – восемь квартир. В этом случае двери располагались с фасада. Никаких инженерных коммуникаций в бараках не было, и потому на улице строился общий туалет с выгребной ямой. Отопление осуществлялось печками, индивидуально установленными в каждой квартире. Кухонь тоже не имелось, и жильцы сами мастерили в своем жилище место для приготовления пищи. За водой ходили на общую колонку.

Но даже эти, лишенные элементарных удобств жилища возводились методом «тяп-ляп и готово». Так, материалы заседаний завкома завода № 92 середины 30-х годов свидетельствуют о том, что жилищные условия во всех рабочих поселках были ужасными. Печи были собраны безобразно, вследствие чего дым из них шел не в трубу, а в соседние квартиры, оконные стекла вываливались от ветра, не имелось форточек, входные двери не закрывались, радио работало плохо. «В бараке № 2 теснота, продукты хранятся под койками, клопы, блохи, не хватает воды, – рассказывали отчеты завкома. – В общежитии 3-й площадки рабочие живут в исключительно плохих условиях: в комнатах по 20 человек, стекла разбиты, вся штукатурка отвалилась, процветает воровство». Нет кухонь и даже умывальников. В бараке № 20 пять семей проживают в одной комнате с дырявой крышей, дымящими печами, неработающими плитами, без воды, используя для питья и приготовления пищи дождевую. Последнюю собирали в емкостях, установленных под дырами в кровле. На 1-й площадке на 14 домов были только две уборных на улице, и те переполнены нечистотами».[112]

В ходе проверки жилищных условий ударника Кормушина, проживающего в Молитовке, оказалось, что его семья из шести человек проживала в квартире площадью 26 кв. метров. В рамах были разбиты стекла, из печи шел дым, стены промерзли. Все дети болели. На 1-й площадке в доме № 23 проживал Л. В. Рульков с семьей из четырех человек. Площадь его комнаты составляла 18 кв. метров, из печной кладки внутрь ее шел дым, крыша протекала, штукатурка со стен отваливалась. Нередко муж и жена, неслыханное дело, жили в разных квартирах, так как ни в одной из них не было места для совместного проживания![113]

Особенно тяжело приходилась одиночкам, то есть рабочим без семьи и родственников. Пока они были на работе, их имущество нещадно разворовывалось соседями. В то же время после смены они не успевали ничего купить в магазине, поскольку продукты в нем заканчивались еще днем.

Конечно, надо отметить, что зачастую плохие бытовые условия создавались самими жильцами из-за низкой культуры. В протоколе № 3 расширенного пленума завкома от 21 января 1934 года отмечалось, что «рабочие колют в комнатах дрова, льют куда не следует воду». Подозрительно много было домов с «битыми стеклами». И правда, кто-то же их все-таки побил! Как говорил профессор Преображенский в культовом «Собачьем сердце»: «Разруха?! Кто это? Старуха с клюкой, выбившая все стекла?»

Естественно, централизованный ремонт жилых помещений проводился, но с большими трудностями и малоэффективно. Жители заводских поселков жаловались, что ремонтные работы идут хорошо только «за пол-литра вина». Например, гражданка Ефремова жаловалась на то, что «не дала вина и осталась в комнате неотремонтированной».[114] Впрочем, и тот ремонт, что все-таки делался, имел исключительно низкое качество. Жильцы жаловались, что «печи перекладывали по два-три раза, а они все равно дымят, белят по четыре-пять раз, все равно желтеет и отваливается».[115] При этом во время ремонта жильцы, как собаки, по многу недель проживали в сараях и дровяниках. Зачастую стоимость такого ремонта обходилась дороже, чем постройка нового дома.

Тяжелые социально-бытовые условия приводили к тому, что некоторые специалисты, присланные по распределению, вскоре сбегали с заводов. Так, в заводской газете «За ударные темпы» от 3 апреля 1934 года рассказывалось о молодом специалисте технике Черняеве. Он был прислан по распределению из Ленинграда в Горький и направлен на работу в мастерскую № 4 завода № 92 на должность сменного мастера. Ему предоставили комнату в общежитии. Однако уже в первые дни работы Черняева ограбили по пути с работы, затем он был «обыгран в карты» и обобран соседями по «общаге». В итоге, не выдержав тяжелых бытовых условий и работы, он через два месяца «безо всякого разрешения» попросту сбежал с завода обратно в Ленинград.

Однако, по версии начальства, Черняев бежал не от плохих условий, а потому, что его «манили огни большого города». По приказу тогдашнего директора завода Радкевича в упоминавшемся выше номере газеты «За ударные темпы» была помещена статья с громким названием «Позор дезертирам». В ней, в частности, говорилось: «Этот жалкий дезертир, не понимающий величайшего долга каждого советского специалиста перед нашим социалистическим строительством, – позорно обанкротился».

Аналогичным образом «сбежал» в Москву мастер цеха нормалей Разуваев. Бегство рабочих на другие заводы отмечалось и на заседаниях завкома, заводских культурно-бытовых конференциях.

Понятно, что в войну положение еще больше усугубилось. Работники водопроводных станций и коллекторов относились ко 2-й категории рабочих, никакой брони им не давали, зарплата была небольшая. Да и украсть в ЖКХ, кроме метелок и гаечных ключей, было нечего. Понятно, что людей в этой сфере катастрофически не хватало, слесаря и ремонтники ушли на фронт, дворники нашли более высокооплачиваемую работу. В результате состояние жилого фонда зимой 1941/42 года стало стремительно ухудшаться.

На заседании исполкома Горьковского облсовета 11 января 1942 года один из выступавших так охарактеризовал состояние городского ЖКХ: «Баня грязная, мусорные ящики и выгребные ямы переполнены, нечистоты текут по улицам… Водоразборные колонки и отдельные магистрали часто замораживаются и выходят из строя… Основным недостатком в части эксплуатации жилого фонда является совершенно неудовлетворительная подготовка жилищ к зиме, что приводит прямо к катастрофическим последствиям».[116]

В результате полного выхода из строя коммуникаций остались без воды и отопления только в Свердловском районе города четыре многоэтажных дома по набережной имени Жданова (ныне Верхневолжская наб.) и еще три – на улицах Университетской, имени Лядова и имени Дзержинского. В ужасном состоянии оказались и дома в Куйбышевском районе. Например, в доме № 40 по улице Маяковского «все входные двери и окна в коридорах не остеклены, водопровод и канализация вышли из строя, выносной уборной не имеется, во дворе образовались свалки нечистот и помоев, коридоры залиты водой и завалены дровами, на лестничных площадках всюду мусор и нечистоты». Нередко жильцы, как в Средние века, выливали отходы жизнедеятельности прямо на лестницы и в окна.[117]

«В условиях войны возникли известные трудности в производстве капитального и текущего ремонта жилищ, в частности в заготовке и доставке ремонтных и строительных материалов, в наборе рабочей силы, – рассказывала 18 февраля 1942 года типичная статья под названием «Беречь жилищный фонд!». – Возникновение этих трудностей ни в коей мере не означало свертывания деятельности жилищных управлений… Однако жилищные управления явно не справились с этой ответственной задачей, почти совершенно свернули текущий и капитальный ремонт, предоставили самотеку использование жилого фонда, не вели работу с кадрами домоуправляющих… Ослабление работы жилищных управлений привело к тому, что жилищный фонд находится в совершенно неудовлетворительном, запущенном состоянии. Некоторые жильцы, пользуясь явной бесконтрольностью, не только недобросовестно, но преступно эксплуатируют жилища. Жильцы дома № 31 по ул. Маяковского заморозили водопровод и канализацию, а когда вода залила кухню – настелили доски и продолжали пользоваться канализацией. Гражданка Ситская, проживающая на той же улице в доме № 47, сумела втащить в свою квартиру на 3-й этаж свинью и долгое время не обращала внимания на протесты жильцов.

Разрушают жилищный фонд и предприятия, арендующие помещения. Судостроители приняли в хорошем состоянии здание бывшего театрального училища и совершенно запустили его. Небольшой зал превращен в дровяник и склад, водопровод, канализация, отопительная система заморожены. Заморозили отопительную и канализационную системы хозяйственники облторга…

Разрушителями жилфонда и коммунального хозяйства являются порой сами работники местных советов. В Гагине руководители райкомхоза и исполкома райсовета сумели заморозить отопительную систему в собственном же доме – единственном в районе доме с центральным отоплением. Долгое время в ведении исполкома Дзержинского горсовета находились дома № 20, 19, 18 по Окскому проспекту и дома № 10, 14, 9, 15 по проспекту Республики. Из года в год отопление в этих домах производилось крайне плохо. Исполком горсовета, как пишет нам группа жильцов, передал дома в ведение жилищного управления Чкаловского района. Отопление от этого не улучшилось: водопровод и канализация замерзли, батареи отопительной системы лопнули… Жалобы и заявления трудящихся неделями валяются на столах ответственных работников».

Любопытно, что одной из причин невыполнения текущего и капитального ремонта коммунальщики указывали… большую задолженность по квартплате и арендной плате. Значит, даже в годы войны часть жильцов не платила или несвоевременно платила за ЖКХ! При этом значительная часть задолженности, как и в нынешние времена, образовывалась и по вине организаций и предприятий. «Особое внимание нужно уделить ликвидации задолженности по квартирной и арендной плате, ведь от своевременности ее поступления зависит финансирование ремонта, а данные за январь говорят о том, что задолженность не снижается, а увеличивается (например, в Свердловском и Куйбышевском районах гор. Горького)», – писала пресса. Примечательно, что в данном случае больше всего должников было в наиболее благополучных районах, в центре города, где жила по большей части интеллигенция, торговцы и служащие. Жители окраинных рабочих поселков платили за ЖКХ более аккуратно!

Надо сказать, что центральная канализация в те годы охватывала только меньшую часть жилого фонда. В домах дореволюционной постройки, бараках и щитовых домах, построенных при Сталине, никаких удобств не имелось. Туалеты, как правило, представляли собой деревянные будки с выгребными ямами под ними. Периодически эти места надо было чистить, а накопившиеся нечистоты вывозить. Делали это так называемые ассовозы – конные подводы с бочкой. В народе же этот вид транспорта получил весьма простое и само собой напрашивающееся прозвище. Но в годы войны сотни лошадей были мобилизованы на фронт, кадров на этой весьма непрестижной работе постоянно не хватало, посему и с вывозом нечистот дело обстояло так плохо.

С электричеством в годы войны тоже возникали серьезные проблемы. Если судить по нашим фильмам, везде – в квартирах и учреждениях – горел свет. Однако на самом деле значительная часть населения довольствовалась лучинами и факелами. После того как в конце августа немцы вышли к Волге, поставки кавказской нефти в центральные районы СССР значительно сократились. На это, собственно, и рассчитывали коварные гитлеровцы. Стране пришлось перейти на режим сплошной экономии всего и вся. «Надо всюду – на фабриках и заводах, в учреждениях и квартирах трудящихся – добиваться экономного расхода топлива и электроэнергии. Надо, чтобы экономия стала законом военного времени», – писали газеты в те дни. Заводы, и без того не избалованные, стали придумывать всевозможные обходные и энергосберегающие технологии. В частности, автозавод и авиазавод переводили цеха на более дешевое топливо и экономный режим работы плавильных печей. В результате только за месяц предприятиям области удалось сэкономить 6 млн киловатт-часов электроэнергии.

Однако духом энергосбережения, как водится, прониклись далеко не все. К примеру, Балахнинский бумкомбинат за тот же период, наоборот, перерасходовал 4 млн киловатт-часов – столько, сколько требовалось для работы всей легкой промышленности Горьковской области в течение трех месяцев. Причиной тому были наплевательское отношение к технологическому процессу, огромный перерасход воды и постоянная работа оборудования на холостом ходу. Та же картина наблюдалась и на станкозаводе, где в порядке вещей было горение света днем и другие безобразия. Некоторые рабочие уходили на перекуры, оставив станки включенными. Еще одним пожирателем электричества сверх нормы был трамвай. Из-за плохого качества ремонта вагонов они постоянно тарахтели, вибрировали и шумели, но при этом еле-еле ползали по городу. Не по-военному щедро освещали свои помещения некоторые учреждения. «Только из-за дневного горения электричества и завышенной мощности ламп Дом связи ежемесячно растрачивает 1500 киловатт-часов», – возмущался в своей статье директор энергосбыта Н. Цыпкин.

Из-за нехватки топлива многие из мелких станций просто закрылись, оставшиеся отправляли по проводам ток низкого качества. Напряжение обычно колебалось от 190 до 200 вольт и почти никогда не доходило до положенных 220. Это отрицательно сказывалось на работе предприятий и электроприборов, свет в войну горел не стабильно, а прерывисто, то ярче, то тусклее. При перегрузках сети, особенно зимой, регулярно происходили аварийные отключения. Причем «вырубали» в первую очередь жилой сектор. Во многих сельских районах электричества не стало вовсе.

Дрова на отопление населению тоже приходилось запасать своими силами. Сил и времени ездить в пригородные леса не было, поэтому в дело сначала шли дворовые деревья, потом парки, заборы и скамейки, в общем, все, что горит.

И до войны общественный транспорт в СССР по сути находился в зачаточном состоянии. Исключение составляли лишь Москва и Ленинград, где уже в 30-х годах появились не только троллейбусы и автобусы, но в столице даже метрополитен. В остальной стране дело обстояло гораздо хуже. В крупных городах основные перевозки осуществлялись трамваями и поездами (если железнодорожные линии пролегали через город). В маленьких городах ходили автобусы, и то не везде. Пригородное и междугороднее сообщение зачастую осуществлялось обычными грузовиками, в кузовах которых стояли пассажирские лавки.

После начала войны большая часть автобусов и грузовиков была мобилизована на фронт, а трамвайные парки лишились лучших кадров и части финансирования. Если до войны, скажем, по Горькому ежедневно ходили 180–200 трамвайных вагонов, то к концу 1941 года их число сократилось до 167, а весной следующего года на линии выходили в среднем 80 единиц. И причиной тому были не только плохое состояние вагонного парка и нехватка вагоновожатых, но и банальные перебои с электричеством. Люди часами стояли на переполненных остановках, а когда же наконец появлялся трамвай, начинался штурм. Пассажиры висли на окнах, залезали на крышу, «присаживались» на подножки. Особенно напряженная ситуация складывалась в утренние часы пик. Вагоны попросту проезжали остановки или тормозили в 50–70 метрах от них. Наиболее отчаянные рабочие поджидали попутный грузовик и на ходу запрыгивали в кузов, а потом «десантировались» у нужной остановки.

Основным городским трамваем в 30–40-х годах в СССР был вагон серии «X», появившийся на рельсовых дорогах в 1933 году. Эта машина сильно отличалась от современных. Перегородки, отделяющей место водителя от салона, не было, сидячих мест имелось всего шестнадцать. Сделано это было ради экономии пространства, чтобы в салон могло набиться побольше народа. Поэтому почти всем пассажирам приходилось ездить стоя, держась за эбонитовые поручни, закрепленные брезентовыми тесемками. Не случайно в некоторых городах эти вагоны получили прозвище «скотовозы».

Максимальная скорость трамвая серии «X» со средней загрузкой составляла 30 км/ч. На линиях ходили как одиночные вагоны, так и сцепки из двух-трех. Отопление в них отсутствовало, как, впрочем, и двери. Вернее, двери, как таковые, в вагоне имелись, но закрывались они вручную кондуктором или самими пассажирами. На многих трамваях они были вообще выломаны. Поэтому зимой водители работали в полушубках, валенках и рукавицах, а пассажиры могли запрыгивать и выпрыгивать прямо на ходу. Нелегко приходилось в этих условиях и кондукторам.

В статье «О трамваях и пассажирах» корреспондент К. Алевский писал об удручающем положении в горьковских трамвайных депо: «Простояв полчаса-час на остановке и отправившись в очередной раз в спортивный переход по трамвайным путям, невольно думаешь, куда же подевались вагоны, почему их так мало в одном из крупнейших городов страны?

На запасных путях в парках, под пышными снежными шапками стоят десятки вагонов. Это безнадежные инвалиды, отслужившие свой век. В самих депо, на канавах, отдыхают «больные» вагоны… «Все дело в деталях», – с трогательным совпадением заявляют директор Гордеевского парка тов. Кузьмин и директор Кремлевского парка тов. Абросимов. В Гордеевском парке нет моторов, в Кремлевском – больших шестерен. Оказывается, парки уже пять лет не получали от Наркомхоза ни одной детали, работали на износ, и теперь половина подвижного состава стала неподвижной. Сейчас парки работают вхолостую. «Один вагон восстанавливаем – два в парк возвращаются, два восстанавливаем…» – говорит тов. Кузьмин».

Таким образом, трамвайное хозяйство было запущено государством еще до войны, а теперь гражданам приходилось пожинать плоды этой, так сказать, недальновидности. В январе 1942 года Гордеевский парк «поставил на ноги» 45 вагонов, а вышел из строя 51. В феврале в Кремлевском парке восстановили 4 моторных вагона, однако выпуск уменьшился на 2–3 трамвая в сравнении с январем. Данная ситуация объяснялась еще и нехваткой рабочей силы, которой предприятия были обеспечены в среднем на 30, в лучшем случае – на 50 %. Да и квалификация имевшихся работников оставляла желать лучшего. К примеру, 6 февраля в тупик на Вокзальной площади было поставлено пять вагонов с лопнувшими дугами. Водители отправились за этими недефицитными деталями в парк, расположенный не очень далеко. Но когда вернулись, оказалось, что слесари из местного линейного пункта уже «раздели» два моторных вагона, перетащив с них некоторые детали на другие трамваи. Решили, мол, эти все равно в ремонт, а пока надо действующие вагоны подлатать…

«И Кузьмин и Абросимов говорят о недостатке рабочей силы, а в обоих парках низка трудовая дисциплина и неудовлетворительна организация работ, – продолжал свой рассказ Алевский. – В Гордеевском парке ежемесячно отмечается 20 случаев нарушения Указа.[118] Но больше мелких нарушений, например, невыполнений указаний мастеров. В парке есть рабочая колонна, начальнику колонны Никитину подали десятки рапортов и жалоб от мастеров и начальников смен. Слесарь Келлерман, например, «просто» перестал выходить на работу, электрик Ткач трудится по «особому расписанию»: когда захочет. «Не могут справиться» руководители парка и с учащимися ремесленного училища № 35. Директор этого училища Соболев укомплектовал своеобразную «штрафную группу» из недисциплинированных воспитанников и направил ее в парк. Руководители Кремлевского парка – Абросимов и секретарь партячейки Дейчман – возлагали большие надежды на «штурмовые ночи» 4 и 6 февраля, выделив на ночную работу удвоенную смену слесарей. Однако труд этих смен не был организован, бригады работали с продолжительными перекурами по 15–20 минут, так как депо не отеплено и слесари стремились погреться в комнате дежурного мастера».

В весенние и летние месяцы 1942 года положение с движением трамваев в Горьком несколько улучшилось, в июне на линии выходили в среднем по 173 вагона в день.[119] Но к октябрю эта цифра снова упала до 115–118. По вине плохой работы городского трамвая на авиационном заводе № 21 в октябре было зафиксировано 617 опозданий, в ноябре – 508, а в декабре – 264, а на радиотелефонном заводе имени Ленина – соответственно 285, 285 и 567. Подобная ситуация наблюдалась и на других предприятиях.

Анатолий Коровин вспоминал: «Жил я на Почаинской (около 10 км от завода № 92. – Авт.). Вставать приходилось в 4:30, чтобы к 7:30 успеть на Бурнаковскую проходную завода. Нередко приходилось на ходу запрыгивать в грузовые автомашины. Делал я так. Присмотрел на Маяковке[120] большую яму, перед которой грузовики всегда притормаживали. Поджидал за тумбой с объявлениями, и, когда машина начинала с грохотом переваливаться через ухаб, быстро запрыгивал в кузов и залегал там. Дорог в те времена было мало, и было ясно, что хотя бы до Московского вокзала машина дойдет. А оттуда уже можно было и пешком до завода. Спрыгивал тоже или на ухабе, или на переезде, где машина притормаживала.

Был случай, рабочие заблокировали выезд полуторки с Бурнаковской проходной с просьбой «Дай хоть до станции Сталинская доехать». Но водитель отказал и начал газовать, пробиваясь через толпу. Но несколько ребят все же запрыгнули в кузов. Тогда шофер вышел, взял лом и ударил одного по спине. В ответ рабочие разбили фары и стекла в кабине, после чего разбежались. И такие случаи были нередки. Однажды я сам получил заводной ручкой по спине.

Езда на трамваях тоже была «веселая». Нередко приходилось ездить, вися на окнах или даже на крыше. В 1942 году такой способ, я бы сказал, вошел в моду. Некоторые любители забирались на крышу, даже если еще было место в вагоне. Был случай, нескольких рабочих убило током на крыше 6-го трамвая. Погиб во время езды на работу и мой друг Борис Горохов. Он ехал на крыше трамвая, вдруг оборвался провод и сбросил его вниз».

Те же, кто не мог на ходу прыгать в машины и ездить на крышах трамваев, многие километры ходили пешком. Три часа ходу до работы и обратно не было редкостью. Нередко голодные и измотанные рабочие попросту валились с ног и замерзали. Никаких больничных и отгулов не существовало. Начальство же на состояние рабочих не обращало никакого внимания. Наоборот, при отсутствии иных способов «мотивирования» в ход шли оскорбления, мат, а иногда и рукоприкладство. Под угрозой «невыполнения плана» людей заставляли трудиться буквально до изнеможения.

Понятно, что в кризисном положении оказались и другие социальные сферы, например медицина. Настоящий подвиг нужно было совершить больным жителям Выксунского района, чтобы попасть на прием к врачу в местной поликлинике.

«Внешний вид здания внушает уверенность в том, что вы попадаете в благоустроенное лечебное учреждение, – повествовала статья «В выксунской поликлинике». – Но разочарование приходит, как только пациент переступает порог поликлиники. Он попадает в мрачный, неуютный зал. У покрытых пылью стен стоят ободранные, покалеченные стулья. Около бачка с водой – грязная лужа. В витрине имеется указатель врачебных кабинетов, часов приема и фамилий дежурных врачей. Однако пациенты давно уже не интересуются указателем, так как он явно устарел. Например, если верить витрине, зубной врач Смирнова «принимает ежедневно с 3 часов дня», на самом деле тов. Смирнова уже три месяца находится в отпуску. Согласно указателям, врач Гусельников принимает ежедневно с 9 утра, но при проверке выясняется, что врач принимает через день в разные часы.

Но все эти неудобства – еще не главная беда. Хуже то, что со стороны персонала наблюдается явно пренебрежительное отношение. У дверей хирургического кабинета сидит пожилой человек. Он приехал за сотню километров, из Вознесенского района. Прождав в очереди больше часа, больной пробыл у врача менее трех минут.

– Быстро вы справились, – не то радуясь за старика, не то соболезнуя ему, замечают посетители.

– Велели сначала на рентген пойти.

Старик отправился в рентгенокабинет при больнице. Там его записали на очередь и просили прийти… в середине апреля!

Больная женщина, дождавшись своей очереди, зашла к врачу. Но у того почему-то не оказалось ее карточки, хотя пациентка зарегистрировалась одной из первых. Женщина возвращается к регистраторше и просит подать ее карточку.

– Успеете! Не на пожар! – вместо извинения доносится из-за окошка».

Вопиющий случай имел место 11 февраля. Две женщины получили тяжелые травмы, разгружая бочки. Можно сказать, пострадали, помогая фронту! Однако, когда работниц доставили в поликлинику, оказалось, что у всех врачей выходной. Тогда «скорая» на телеге повезла женщин в хирургический корпус: не домой же с переломами ног! Но там врачи ответили: раз нет направления из поликлиники, все свободны! Здесь уместно перефразировать слова из легендарного сериала, ставшего потом основой для десятков анекдотов: «Мюллер тогда еще не знал, что ветеранам Великой Отечественной войны и спустя 70 лет придется часами сидеть в очередях в поликлинику…»

В военное время возникали проблемы и с похоронами умерших, которые тоже входили в компетенцию коммунальных служб. Особенно проблемным в этом отношении конечно же был блокадный Ленинград (ныне Санкт-Петербург), где ежедневно умирали от голода тысячи жителей. Окоченевшие трупы возили по городу непокрытые грузовики, а потом сваливали в кучу на кладбищах. Начальник городского управления милиции старший майор Е. Грушко 28 декабря 1941 года жаловался в облисполком на похоронную площадку на острове Декабристов:

«Трупы в нескольких братских могилах не зарыты. На площадке беспорядочно разбросано большое количество трупов в гробах и без гробов. Порядок приема трупов не установлен, у площадки использован сарай под морг для приема трупов, предназначенных захоронению в братских могилах, но лица, наблюдающего за порядком в этом морге, не имеется, и трупы беспорядочно лежат по всему сараю.

В моем присутствии привезли из морга Смоленского кладбища находившиеся там от 4 до 6 суток трупы на грузовой автомашине № 44–63, – машина не покрыта, трупы стаскивались с автомашины до траншеи за ноги, волоком на расстояние метров 15–20 и беспорядочно сбрасывались в траншею».[121]

В итоге директор треста «Похоронное дело» Кошман и начальник управления коммунальных предприятий Карпущенко были арестованы и преданы суду.

В марте 1942 года критическая ситуация с захоронением трупов в преддверии наступающей весны заставила власти Ленинграда создать крематорий на кирпичном заводе № 1. Для этого были использованы тоннельные печи завода, куда покойников доставляли на специальных вагонетках. Только с 7 марта по 1 декабря там было сожжено 117 300 тел ленинградцев.[122]

Но проблемы с похоронами существовали и в относительно благополучных тыловых городах. Так, в Горьком из-за нехватки рабочих рук мертвецы дожидались своей «очереди» по восемь – десять дней. За ускорение процесса надо было за собственные деньги нанимать рабочих. Средний тариф за рытье могилки составлял 200 рублей.[123]

Бытовое обслуживание населения осуществлялось плохо, чем не замедлили воспользоваться предприимчивые граждане. Хотя экономика СССР вроде бы была плановой и государственной, полностью уничтожить рыночные механизмы и удушить стремление активных людей к предпринимательству советская власть не смогла. Наряду с государственными гастрономами продолжали работать рынки, наряду с государственными предприятиями – частные артели и кооперативы, а наряду с комбинатами бытового обслуживания – частные ремонтные мастерские. Причем, как и в нынешние времена, существовали такие проблемы, как работа с отсутствующим разрешением (лицензией), неуплата налогов, рост цен в кризисные времена и т. д.

Вот сломался, к примеру, у человека чайник или иной электроприбор. Государственные предприятия по обслуживанию из-за нехватки кадров и запчастей в основном позакрывались. Приходилось идти к частнику. А там за смену электроспирали брали 150 рублей, за ремонт утюга – 170 рублей.[124] Такая же проблема возникала с элементарным ремонтом обуви и одежды. В государственных мастерских ее либо чинили в течение нескольких недель, либо вообще отказывали, ссылаясь на отсутствие материалов.

«Местная промышленность города не справляется с поставленными перед нею задачами, – рассказывала статья «Местная промышленность и кооперация должны работать по-военному». – Промкомбинаты сорвали выполнение задания по выпуску кожаной и валяной обуви, трикотажных изделий, репродукторов, ведер, гребешков, гончарных изделий и т. д. Исключительно плохо поставлено дело бытового обслуживания населения. Предприятия Горместпрома из месяца в месяц не выполняют план ремонта обуви. Мастерские местной промышленности не производят ремонта валяной и резиновой обуви, реставрации верхней одежды и трикотажа».

Но ходить-то людям надо было в чем-то. «Бытовое обслуживание населения города поставлено плохо, – писала «Горьковская коммуна» 18 октября 1942 года. – Многие мастерские не принимают обувь в починку по 2–3 недели. Качество ремонта плохое, сроки исполнения заказов не выдерживаются. Отдельные мастера работают в артелях, как частники, обворовывая население, и своим поведением позорят имя советского гражданина».

29 января 1943 года уполномоченный Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) по Горьковской области И. А. Филиппов писал в своей служебной записке: «Получившим отказ в производстве ремонта заказчикам многие мастера тут же в мастерской предлагают произвести ремонт частным образом… В сапожной мастерской № 2 Сталинского промкомбината по ул. Луначарского, дом № 23, не принимают в ремонт валяную обувь из-за отсутствия материалов. Мастер этой мастерской предложил отремонтировать валенки за 325 руб. или две буханки хлеба».[125]

Несмотря на тяжелое военное время, люди продолжали жить относительно полноценной жизнью. По окончании школы многие шли в вузы получать высшее образование.

Высшее образование в СССР, особенно в 30–40-х годах XX века, отличалось от нынешнего. В 1931 году в стране работало около 90 институтов, университетов и академий, в которых обучались 126 тысяч студентов. Цифра по крайней мере в 15 раз ниже современной. Но и престиж высшего образования, соответственно, был неизмеримо выше. В те времена лишь немногие родители могли содержать своих детей до окончания ими учебы, посему особенно большой популярностью пользовались вечерние факультеты. Основной дисциплиной в любом вузе, независимо от специальности, была история коммунистической партии, да и просто история, как наука сугубо политическая, играла важнейшую роль в образовании.

Прогуливать занятия, даже по уважительной причине, в те годы было не принято, так как учебников не было, и восполнить пробелы в знаниях было потом сложно. Бумага и письменные принадлежности были в большом дефиците, посему писали в основном карандашами на газетах между строк. Если же у кого-то была тетрадь, то использовали буквально ее каждый клочок, включая обложку, не оставляя нигде свободного места.

Жили иногородние студенты, кто побогаче, в съемных квартирах или комнатах, кто победнее – в общежитиях. Жизнь студенческая в годы войны была нелегка, особенно у приехавших из сельской местности. По карточкам получали 500 граммов хлеба в день, чего никогда не хватало, чтобы наесться. Стипендия же составляла символическую сумму в 240 рублей.

Условия проживания из-за нехватки помещений были очень тяжелыми, какие нынешним, даже бедным студентам и не снились. Валентина Никитина,[126] поступившая в 1944 году в Горьковский педагогический институт иностранных языков (ГПИИЯ), вспоминала:

«В нашей комнате проживало 18 человек, в другой 12, у юношей – 16. В комнатах подряд стояли железные кровати. Все белье свое, институт давал только матрацы. Посреди комнат – стол, между кроватями – тумбочка, одна на двоих. У двери тумбочка с электрической плиткой для приготовления пищи, одна на всех. В углу – печь. Топили ее сами. По очереди. Дрова пилили и кололи тоже сами. В конце коридора «туалетная» комната. В ней плита и титан, две раковины с холодной водой для умывания и один «унитаз», отгороженный тонкой деревянной переборкой, один на всех.

Прибегая с занятий, занимали очередь на плитку, чтобы сварить картошку или какой-нибудь суп. Это называлось «сесть за плитку». Иногда очередь «сесть за плитку» приходила ночью, этак часа в 2–3. Сваришь еду и заодно уж и позавтракаешь. В соседних с нами комнатах жили посторонние люди. В одной из них, например, жили проститутки. Они приводили с Московского вокзала мужчин. Все это на наших глазах».[127]

В каникулы студенты не отдыхали после тяжелого учебного года, а отправлялись по приказу государства убирать овощи с колхозных полей или, того хуже, валить лес. Именно туда, в глухие леса на правом берегу Волги, летом 1945 года отправили Никитину и ее однокурсниц. 18-летних девчонок заставляли валить деревья, обрубать сучья и складывать их штабелями, причем без какого-либо инструмента. В общем, условия были не лучше, чем в ГУЛАГе или нацистском концлагере.

Утром студенткам давали тарелку супа с куском ржаного хлеба – и на целый день на работу. Но то, оказывается, были еще цветочки. Вскоре девушек отправили на новый «участок» – в болото. В изношенной обуви, заедаемые комарами и мошками, среди всяких гадов, они продолжали заготавливать лес. При этом бригадир, взрослый мужик, еще и крыл студенток матом и угрожал. В общем, для лагерного антуража не хватало только охранников с автоматами.

В конце концов Валентина и ее подруги приняли смелое решение бежать. Сама она так рассказывала об этом:

«И вот мы приняли решение бежать. А как, куда? Переправиться через Волгу на пристань невозможно: команда – студентов не перевозить. Узнали от местных жителей, что есть пристань на этом берегу. Ночью, когда все уснули, мы, не поставив в известность нашего руководителя, собрались за деревней, нашли проводницу, собрали все гроши, чтобы заплатить ей, и отправились в путь.

Дорога шла темным лесом. И вот наконец пристань. Вскоре подошел пароход. Нас не сажали. Тогда мы все разом бросились по мосткам и расположились вдоль палубы. Выгнать нас было невозможно».

Вернувшись в свой институт, грязные, обутые в лапти девушки сразу отправились к директору. При первой встрече тот стал угрожать, что не выдаст карточек и стипендии за лето. В ответ смелые студентки устроили сидячую забастовку, а именно каждый день приходили к кабинету директора и сидели на виду у всех. В итоге их вынуждены были простить, и все положенные карточки и деньги они получили.[128]

Надо сказать, что девушкам в данном случае повезло, – война уже закончилась и сталинская репрессивная машина сбавила обороты. Согласно постановлению Госкомитета обороны № 4556 от 13 ноября 1943 года, виновные в уклонении от мобилизации на лесозаготовки или самовольном уходе с работы до выполнения установленных норм подлежали направлению на лесозаготовки уже в принудительном порядке и лишались оплаты труда. А в случае «злостного уклонения» виновные приговаривались к лишению свободы.[129] Таково было Советское государство, руководствовавшееся в основном четырьмя принципами: «заставить», «запугать», «наказать», «посадить».

Активное привлечение неработавших граждан, в первую очередь студентов, к лесозаготовкам начало практиковаться с лета 1943 года. Как правило, период мобилизации «в лес» длился с 1 августа по 15 сентября. Практиковались также всякого рода мобилизации на заготовку торфа. Дело в том, что «классического» топлива, то есть мазута и угля, по ряду причин в годы войны, особенно начиная с осени 1942 года, катастрофически не хватало. И на смену им почти повсеместно пришло «подножное» топливо – торф, который надо было собирать с высохших болот.

На торфозаготовках тоже грубо попирались права человека. Так, 23 октября 1943 года Госкомитет обороны приказал на время работы отбирать у прикрепленных работников паспорта, дабы те не могли сбежать.[130] Между тем условия труда на торфопредприятиях были из ряда вон плохие. Типичный пример – Чернораменское торфопредприятие. Рабочие, прибывавшие туда на работу по мобилизации, не обеспечивались ни одеждой, ни питанием. Часто им приходилось работать по колено в воде по 12 часов в сутки. Кругом было зловоние и ползали змеи и ящерицы, роились тучи комаров. Помещения для сушки одежды не было. Из-за отсутствия питьевой воды рабочим приходилось пить прямо из болота.[131] В общем, вырисовывается картина, больше похожая на сцены из Древнего мира.

Также время от времени народ сгоняли на уборку урожая, строительство бомбоубежищ, восстановление тех или иных разрушенных бомбардировками объектов и т. п.

«Хлеб в военных условиях тоже оружие», – писала газета «Горьковская коммуна» 14 октября 1942 года.

В Советском Союзе продовольствия никогда не было в избытке, а с началом войны положение стало еще более ухудшаться. Это дало повод постепенно вводить карточную систему распределения. Первой она была введена в столице уже в начале войны. 16 июля отдел торговли Моссовета подписал распоряжение № 289 о введении карточек на некоторые продукты и промтовары в городе Москве. Затем 18 июля карточки были введены в Ленинграде и окрестных городах. На председателей исполкомов райсоветов возлагалась задача «разъяснить трудящимся значение карточной системы для организации бесперебойного снабжения населения».[132] Первоначально карточки вводились на хлеб, крупу, сахар, масло, мясо, рыбу, кондитерские изделия, а из промтоваров – на мыло, обувь, ткани, швейные, трикотажные и чулочно-носочные товары.

Нормы снабжения устанавливались в зависимости от наличия (с учетом производства) тех или иных товаров и были дифференцированы по группам населения в зависимости от характера и важности выполняемой работы. Но были и исключения. Попав в категорию «ударников» и «стахановцев», можно было получить дополнительные талоны. Их также получали рабочие горячих цехов, доноры, больные и беременные женщины. Карточки и талоны сами по себе создавали широкое поле для коррупции и мошенничества.

Уже 14 августа прокурор города П. Н. Самарин направил в Московский горком партии докладную записку о нарушениях при выдаче продуктовых карточек: «Работники, проводящие оформление выдачи продовольственных и промтоварных карточек, инструкциями Наркомторга СССР по снабжению своевременно проинструктированы не были, а районные карточные бюро глухой проверки выдачи карточек не проводили, никакого контроля за работой учреждений и домоуправлений по выдаче карточек не осуществляли и не осуществляют до последнего времени, что создает атмосферу полной бесконтрольности и способствует совершению различного рода злоупотреблений. Особенно бесконтрольно работают продовольственные магазины, где учет талонов со дня введения карточек и по настоящее время не ведется».[133]

Уполномоченный ГКО по обеспечению Ленинграда продовольствием Д. В. Павлов вспоминал:

«Если человек владел лишней карточкой, то он имел ни с чем не сравнимое преимущество перед другими. Поэтому эгоисты и проходимцы стремились всеми неправдами заполучить две, а если представлялся случай, то и больше карточек. Они всеми средствами во имя живота своего добывали всякого рода талоны на дополнительное питание…

Ошибочно выданные или обманно полученные карточки приводили к дополнительному расходованию продуктов питания, а в условиях осады города это равносильно удару в спину. Однако эгоисты, в худшем смысле этого слова, фабриковали ложные справки, мошеннически, где удавалось, получали дополнительные карточки. Пути к незаконному приобретению их изобретали самые различные. Некоторые управдомы в сговоре с дворниками выписывали карточки на вымышленных лиц; возвращаемые жильцами карточки на выбывших или умерших людей в ряде случаев присваивались нечестными работниками в домоуправлениях, на предприятиях. Они использовали каждое упущение управления по учету и выдаче продовольственных карточек… Карточка была дороже денег, дороже картин великих живописцев, дороже всех других шедевров искусства».[134]

Свои мемуары Павлов писал в послевоенные годы в условиях советской цензуры. Поэтому его слова «некоторые» и «где удавалось» означают, что незаконное получение продуктовых карточек носило массовый характер.

Выдача разовых талонов производилась с нарушениями инструкции, наблюдение за возвратом карточек, если их владельцы потеряли на них право, не обеспечивалось. Получение продуктов за умерших или эвакуированных приняло массовый характер. Только в сентябре 1941 года так называемые бюро заборных книжек при райсоветах Ленинграда выдали 70 тысяч разовых талонов на питание, хотя многие их получатели уже имели карточки. Все это заставило руководство города во главе со Ждановым принять меры. Во-первых, выдача разовых талонов была запрещена. Во-вторых, карточки потребовали выдавать только после тщательной проверки первичных документов. В-третьих, было решено укрепить кадры работников по учету карточек «лучшими людьми» и коммунистами.

10 октября Ленинградский горисполком принял решение «в целях пресечения злоупотреблений продовольственными карточками и недопущения получения продовольственных товаров по возможным фальшивым карточкам» провести с 12 по 18 октября массовую перерегистрацию выданных продкарточек на октябрь месяц.[135] Впрочем, людей и так не хватало, посему грандиозное мероприятие поручили тем же домоуправлениям и предприятиям, которые ранее эти карточки и выдали. В итоге на них просто ставили штамп «Перерегистрировано».

Формально эти нововведения принесли определенный результат. В октябре были выданы на 97 тысяч карточек меньше, чем в предыдущем месяце.[136] Однако в эту цифру также входят погибшие в результате бомбардировок и артобстрелов, а также эвакуированные через Ладожское озеро. При общем числе выданных карточек по городу в 2,4 млн штук разница была не такая уж большая. Таким образом, ситуация в целом не изменилась.

К тому же участились случаи простой подделки карточек. Как вспоминал Павлов: «Злоумышленники подбирали бумагу, краски и каллиграфически, от руки изготовляли фальшивые карточки. В магазинах при тусклом освещении лампы или мерцающем свете коптилок фальшивки иногда сходили за подлинники». Карточки воровали работницы типографии, на которой они печатались. Так, в ноябре милиция задержала одну из работниц сразу со 100 комплектами карточек![137]

Вскоре предприимчивый народ придумал новый способ получения дополнительного питания. В Ленинграде каждый день гремели взрывы и полыхали пожары, выли сирены воздушной тревоги. Поэтому у людей появились вполне уважительные причины по «утере» карточек: «Спасаясь от обстрела, утерял», «Карточки остались в квартире, а дом разрушен», «Украли в суматохе» и т. п. То, что прокатило у кого-то одного, быстро становилось достоянием общества, и «мода» на потерянные карточки стала расти как снежный ком.

Если в октябре районные бюро выдали взамен утерянных 4800 новых карточек, то в ноябре – уже около 13 тысяч. В декабре предприимчивые ленинградцы «утеряли» уже 24 тысячи карточек. В итоге государство отреагировало тоже по-русски: повторную выдачу карточек просто запретили. Сделать это можно было лишь в редких случаях, да и то чуть ли не после личного приказа Жданова. Кроме того, вводилась практика прикрепления граждан к определенным магазинам, а на карточках появились дополнительные штампы типа «Продмаг № 31».

Безусловно, все эти меры несколько сократили и усложнили незаконное получение карточек. Но наиболее предприимчивые люди за осенние месяцы успели создать некоторый запас продовольствия, который позволил многим из них пережить гибельную блокадную зиму. Так что больше всего пострадали как раз честные граждане, всецело доверившие свою судьбу государству.

Не лучше обстояли дела и в провинции. Например, в городе Выкса Горьковской области перебои с поставками хлеба начались уже в конце июля 1941 года. Это сразу же повлияло на настроения населения, началась паника, рабочие отказывались выходить на работу. 8 августа местный горком партии жаловался в вышестоящие инстанции: «В результате очередного перебоя в муке (с 1 по 8/VIII), вызванного несвоевременной отгрузкой, в Выксе имелись случаи невыходов на работу 40 рабочих химлеса, 50 рабочих на погрузку камня по спецзаданию, появления писем враждебного содержания… 7/VIII на обращение по этому поводу зав. горторготделом тов. Умникова к тов. Вавилову (трест «Росглавхлеб») последний ответил: «Вы слишком много пишете и звоните мне о том, что у вас нет муки».[138]

Не случайно партийные органы называли вопрос снабжения хлебом «политическим». Дело в том, что наличие либо отсутствие в магазинах хлебобулочных изделий являлось для народа своеобразным показателем ситуации в стране. Если не хватало спичек, соли, молока и т. п., но еще имелся в достатке хлеб, – значит, положение еще не критическое, стабильное. Такие продукты, как, например, крупы, каши, соль и сахар, население всегда держало про запас. Хлеб же продукт скоропортящийся, его надо покупать каждый день. Поэтому отсутствие его в магазине воспринималось как предвестник голода со всеми вытекающими последствиями. С другой стороны, все понимали, что дело в стране и, в данном случае, на фронте плохо.

В августе 1941 года хроническая нехватка хлеба и других продуктов стала ощущаться практически во всех городах Советского Союза. 9 августа профессор Николай Добротвор записал в своем дневнике: «Плоховато с продуктами на базаре. Молоко – 4 руб. литр, мясо – 26–28 руб., яйца – 15 руб., масло – 50 руб., но его нет даже за такие деньги. Картофеля нет, а когда на базаре появится, то очередь в сотни людей. Еще большая очередь бывает за капустой. В магазинах почти ничего нет. Хлеб выдают по 1 кило на человека».[139]

Однако это было только начало. 12 августа городские власти под давлением общественного мнения приказали установить «твердые цены» на продукты. Сбылась лучшая мечта покупателя. Молоко отныне должно было стоить не более 2 рублей 50 копеек, мясо – 18 рублей и т. д. Однако крестьяне отреагировали на это по-своему – уничтожили продукты и попросту сбежали с базаров. Некоторые выливали молоко прямо на землю со словами: «Не нам и не вам!»[140] В итоге рынки опустели, а торговля продолжилась только ягодами и грибами, на которые твердых цен не установили. Молоко, яйца, масло и мясо исчезли полностью.

1 сентября постановлением правительства карточная система распределения продуктов была введена повсеместно. Правда, пока это касалось только хлеба, сахара и кондитерских изделий. Нормы и карточки на другие товары появились позднее. Все население делилось на две категории. В 1-ю вошли рабочие военной, нефтяной, металлургической, машиностроительной, химической промышленности, работники электростанций, железнодорожного и морского транспорта и др. Во 2-ю группу – рабочие и ИТР, служащие других отраслей промышленности и все остальные, не вошедшие в первую категорию. Им были установлены следующие дневные нормы отпуска хлеба и сахара:

Для иждивенцев и детей до 12 лет устанавливались сокращенные нормы. Они получали по 400 грамм хлеба и сахара в сутки.

Однако это же постановление разрешало местным властям параллельно с карточным распределением вести торговлю хлебом без карточек по повышенным ценам.[141] Фактически карточная система сосуществовала параллельно с коммерческой торговлей.

В дальнейшем отказались и от регулирования цен на продукты на рынках. Это была крупная победа крестьян над советской властью! Недополученную же за последнее время прибыль колхозники просто заложили в цены, которые выросли в четыре-пять раз по сравнению с довоенными. Так, литр молока в октябре 1941 года стоил 10 рублей вместо 2 рублей в июне. Но и за этим дорогим продуктом теперь надо было стоять в очереди по два-три часа.

В коммерческих магазинах тоже стояли большие очереди, значит, денежки у народа все-таки водились. Забегая вперед, надо сказать, что вскоре государство это поняло и, видимо, решило, что у людей слишком много наличности. Посему 30 декабря 1941 года был введен так называемый «военный налог», составлявший 12 % от зарплаты.

Народ отреагировал на введение карточек негативно, и имели место даже акции протеста. К примеру, на Кулебакском торфопредприятии из-за массового невыхода рабочих 1 и 2 сентября была практически сорвана работа. Впоследствии из 49 сбежавших удалось вернуть только половину.[142]

Впереди была зима, а между тем из-за нехватки рабочих рук в сельском хозяйстве убрать урожай 1941 года не успели. Замаячила перспектива голода. Партийные власти решили бросить на уборку всех, кого только можно. Так, Горьковский обком партии 26 сентября приказал «привлечь в порядке трудовой повинности для уборки сельскохозяйственных культур все трудоспособное сельское население, в том числе учащихся обоего пола, а также население городов и поселков городского типа, однако не в ущерб работе госучреждений и предприятий». Районные комитеты партии были обязаны разъяснить данное постановление населению и обеспечить его выход на уборку урожая.[143]

В конце 41-го года были введены карточки на рыбу, крупы, мясо и макароны. Мяса, в среднем по стране, полагалось всего 1,2 кг на человека в месяц. Затем в 1942 году во многих городах ввели нормировку на продажу населению керосина и соли.

У магазинов выстроились длинные очереди. Однако дефицит объяснялся не только условиями военного времени. Значительная часть хлеба по разным причинам не доходила до прилавков, а «чудесным образом» оказывалась на рынках по баснословным ценам. Стоимость одной буханки сначала дошла до 200–250, а позднее и до 400 рублей! И это притом, что зарплата квалифицированного рабочего на военном заводе составляла 800 рублей в месяц. Чуть больше – ставку в 1080 рублей – имели профессора. Но ведь существовали и совершенно мизерные оклады. К примеру, технички и гардеробщицы получали всего 100–130 рублей. В то же время цена, к примеру, килограмма моркови на базарах в мае 1942 года достигла около 80 рублей!

На базарах и рынках Саратовской области в 1942–1943 годах цены на основные продукты питания выросли в 10–30 раз! И это притом, что зарплата промышленных рабочих была увеличена всего на 50 %.[144]

Впрочем, нередко нехватка продуктов была связана не с их фактическим отсутствием, а с бесхозяйственностью самих торговых работников. Так, в сентябре 1942 года в Саратове на заводах и базах треста «Маслопром» выявились массовые «излишки» масла и сыра. На 1 сентября там скопилось в общей сложности свыше 400 тонн масла и 400 тонн сыра. В то же время 60 % продуктовых карточек по этим товарам за третий квартал отоварено не было. Виновником в этой ситуации оказался Облторготдел, который просто не подавал нужное количество тары и транспорта для вывоза продуктов в магазины.[145]

Сотрудники милиции регулярно проводили оперативные мероприятия по изъятию спекулятивного хлеба, устанавливали пути его поступления на базары. Порой приходилось даже вести слежку за хлебными фургонами. И вот уже в середине сентября 41-го года в Горьком была арестована «хищническая группа», состоявшая из работников хлебозавода № 2, хлебопекарни № 23, работников магазинов № 32 и 43 Нагорного пищеторга, а также шоферов и возглавляемая экспедитором хлебозавода Нестеровым. В ходе следствия удалось доказать хищение указанными лицами трех с лишним тонн хлеба с хлебозавода № 11 и 500 кг – из хлебопекарни № 23. Ворованный продукт реализовывался через работников указанных магазинов по рыночным ценам. Всего по делу были арестованы 13 человек, при этом главарей, по законам военного времени, приговорили к расстрелу с конфискацией имущества.[146]

Несмотря на все принятые меры, избежать голода не удалось. Он, конечно, не везде имел трагические черты блокадного Ленинграда, но все же ощущался как в крупных городах, так и в сельской местности. В первую очередь люди недополучали хлеба, что усугублялось нехваткой и других продуктов. 19 марта 1942 года профессор Добротвор записал в своем дневнике: «Как мало человеку хлеба нужно. Я получил 2 кило коммерческого хлеба (ввиду утери карточек) и был на 7-м небе. Восторг. А всего 2 кило. Надо бороться неустанно и всюду за то, чтобы хлебом человек был наделен полностью. Сейчас мы ведем полуголодное существование. Главная основа питания – 400 г хлеба, которые мы получаем по карточкам. Жиров нет. Никакого масла не выдавали уже больше месяца. Люди осунулись, посерели».[147]

Постоянная нехватка продовольствия заставила горожан «по совместительству» стать крестьянами. Все газоны и клумбы возле домов весной 1942 года были засеяны картошкой и капустой. Кто не успел захватить участок в городе, получали официально или занимали сами плантации в пригородах. Можно было также арендовать землю у граничащих с городом колхозов. Например, все тот же профессор Добротвор арендовал участок площадью 50 кв. метров по цене 3 рубля 30 копеек. У кого было свободное время, нанимались в колхозы на сезонную работу за хлеб. В общем, выживали, как могли.

Любопытно, что наряду с карточным распределением продуктов продолжали работать и заведения общественного питания, в том числе дорогие рестораны и столовые. Но и там трудящихся умудрялись обворовывать и облапошивать!

«В грязном шкафчике, засиженном мухами, стоят несколько мелких тарелок с салатом, – рассказывала статья «Сколько стоит салат?». – Десяток тонко нарезанных кружочков зеленого помидора, с еле заметными следами подсолнечного масла и двумя-тремя кружочками огурца – стоят один рубль. Стоимость салата ошарашивает каждого приходящего в столовую. Посетитель задается вопросом: чем вызвана такая цена на салат – кулинарной сложностью приготовления, стоимостью сырья или иными «таинствами» поварской кухни?»

Речь идет о типичной столовой при районном доме колхозника. По всем признакам и названию подобное заведение не относилось к элитным ресторанам вроде знаменитой московской «Астории», а предназначалось для простых трудящихся. Идет уставший труженик после трудового дня, решил перекусить. А тут ему при зарплате в 300–400 рублей предлагают только салат из помидоров за рубль! А полный обед с компотом или стаканом молока выходил в 15–18 рублей. Покушал пять-шесть раз в «крестьянской» столовой и остался без трети получки. В итоге рабочий завода имени Воробьева Митрофанов, «ошарашенный» ценами, написал жалобу в газету, после которой и была проведена соответствующая проверка.

«Предприимчивые дельцы из столовой дома колхозника объясняют высокую стоимость блюд так называемым «ценообразованием», которое всячески оберегается от «стихийных воздействий» рынка, – говорилось в материалах журналистского расследования. – Исходя из этого и составляется калькуляция… К итогу себестоимости прибавляется от 17,6 до 45 процентов (в зависимости от настроения счетовода) цеховых расходов плюс 12,4 процента прибыль и другие надобности. Законен вопрос: почему себестоимость 250 гр. зеленых помидор обходится столовой в 50 коп., когда на самом деле они стоят 25 коп.? Почему действительный вес всей порции салата во время нашей проверки оказался на 150 гр. меньше «запланированного»?

Калькуляторская стряпня, делающаяся по-торгашески, имеет своей целью прикрыть широко практикующиеся в столовой обман и обворовывание столующихся. Это заметно на каждом шагу. Стакан молока здесь продается по 41 коп., в то время как даже по сильно взвинченной калькуляции продажная цена молока установлена в 38 коп. Разницу в 3 копейки на каждом стакане присваивает себе буфетчица… Чтобы нарезать сыр на ломтики и разложить его по тарелкам, столовая набавляет на себестоимость сыра более 40 процентов. Продажная же цена компота почти в два раза больше себестоимости».

«Трест столовых торговал на стадионе Облсовпрофа и призывном пункте червивыми пряниками, – рассказывалось в другом разоблачительном материале. – Что это – возмутительное разгильдяйство или вредительство и какие меры принимает директор треста т. Тарасевич по отношению к виновникам этого – работникам треста Кучерову и Шаханову? Одной из причин прорывов в торговле является засоренность кадров торговли жуликами, растратчиками, случайными людьми».

Нехватка хлеба и другого продовольствия, безусловно, объяснялась не только его фактическим отсутствием. Хищения в этой сфере экономики носили массовый характер как до войны, так и во время ее. Начиналась воровская цепочка с села. Первый секретарь Горьковского обкома ВКП(б) М. И. Родионов, выступая на XVII пленуме обкома, сказал: «Надо обрезать руки районных работников, которые лезут в колхозное добро, на которое они не имеют никакого права… Тем не менее многие лезут в колхоз. Глядя на районного работника, тащат председатели колхозов, глядя на него, тащат кладовщики, зав. фермами и т. д. Секретари райкомов и председатели райисполкомов сами должны зверски взяться за охрану колхозного имущества, и показать образцы должны, прежде всего, коммунисты».[148]

И товарищ Родионов в общем-то был прав. Главные сельскохозяйственные житницы страны: Украина, Кубань, часть Черноземья к осени 1942 года были захвачены немцами. Урожай в оставшихся плодородных местностях был не очень велик. Да еще и предприимчивые товарищи разбазаривали выращенное направо и налево. «Строжайший порядок в расходовании каждого килограмма хлеба, неуклонное соблюдение установленной системы хлебной торговли – железный закон для каждого работника торговли и общественного питания», – писала пресса. Согласно вполне себе социальным советским законам, в сельской местности хлеб должен был продаваться служащим и членам их семей, инвалидам, членам семей красноармейцев, а также вдовам погибших. На всех них составлялись списки, которые заверялись районным или сельским исполкомом. Периодически перечень лиц, занесенных в них, должен был проверяться.

«Но торготделы исполкомов райсоветов и райпотребсоюзы не обеспечивают такой проверки, – возмущался журналист А. Алевский. – Этим пользуются в хищнических целях случайные людишки, пробравшиеся в систему торговли и общественного питания. В Таремской промартели Павловского района заведующая столовой Пачугина О. П., совместно с председателем артели Головиным B. C., систематически расхищала хлеб. Пользуясь бесконтрольностью, она два месяца получала хлеб на рабочих, выбывших из артели, и присвоила таким образом 580 килограммов. В Пыщугском сельпо по инициативе управляющего районной конторой Госбанка тов. Курилова была проведена проверка списков. Из первых 115 человек – 13 получали хлеб незаконно. Например, некий Чесноков нигде не работал, но числился в списках промкомбината. Зоотехник райзо Углова получала хлеб на мать и сестру, работающих в колхозе».

Впрочем, и сами пресловутые «списки» составлялись таким образом, что первым делом в них стояли фамилии председателей колхозов и их многочисленных родственников. На себя и свои семьи, в том числе жен-домохозяек, получали колхозный хлеб председатель колхоза «Зеленая роща» Панков, председатель колхоза имени Чапаева Коновалов и многие другие. Полный произвол в торговле хлебом имел место в Больше-Ельнинском сельпо. Там считали, что государство должно выдавать каждому едоку по 7 кг муки ежемесячно. На этом основании в список были незаконно включены председатель колхоза Дубовкин, приближенные к нему бригадиры Фадеев, Буланов и их семьи.

В одной из деревень составление списка «нахлебников» было поручено депутату сельсовета И. А. Белякову. Тот, естественно, не преминул воспользоваться полученной «честью», записав в него всех своих родных и знакомых, а уже только потом тех, кому положено. Неудивительно, что действительно нуждающимся гражданам хлеба в итоге не хватало вовсе… 4 октября в сельсовет пришла большая группа жен красноармейцев с жалобами на свое плохое питание. Однако барышень попросту попросили выйти вон, заявив, что хлеба все равно на всех не хватит.

Кроме того, руководство сельхозпредприятий стремилось всю пшеничку, что получше, оставить себе, так сказать, на нужды, а что похуже отдать государству. В статье «Антигосударственные тенденции» сообщалось, как колхоз «Красная нива» пытался сдать Родине тонну откровенного гнилья, а колхозы «Пролетарий» и «Коминтерн» совсем не по-пролетарски и не по-коммунистически предпринимали такие попытки неоднократно, всякий раз привозя на базы «Заготзерно» отбросы, а зерно получше хотели оставить для себя. При этом журналисты констатировали, что «несмотря на многие факты антигосударственных тенденций, конкретные виновники не привлечены к ответственности».

Председатель одного из колхозов-маяков М. С. Саберов в июне 1943 года, выступая на очередном пленуме, тоже красноречиво высказался по поводу воровства: «Значительная часть зерна разворовывается и честным колхозникам не попадает. Нужно выдать по 1–2 кг, а тут крадут… Иногда по 8–10 кг, и вот если поймаешь на 20-й день, то это уже получается 10 пудов. Я считаю, что с первых же дней уборки нужно пугнуть людей, и тогда эти случаи не будут иметь места в других колхозах». В некоторых колхозах администрация и прочие работники умудрялись расхищать по 50 % урожая. При этом показатели урожайности искусственно занижались. Чем меньше указывалась урожайность с гектара, тем больше пшеницы было украдено.[149]

Воровали и промежуточные инстанции. Так, в поселке Пильна Горьковской области орудовала шайка во главе с управляющим конторой Госстрахфонда Мишиным. Последний, принимая от колхозников зерно, оформлял фиктивные накладные, а зерно сбывал по спекулятивным, то есть рыночным ценам или обменивал на водку через кладовщика Евстратова. Хищения производились следующим образом. Заранее договариваясь с колхозниками, сдающими значительное количество зерна, Мишин давал задание кладовщику принимать в склады зерно без веса, а сам в бухгалтерии оформлял накладные и квитанции. После этого часть из подлежащего сдаче государству зерна он завозил на квартиры сообщников, а в накладной и квитанции указывал все зерно, подлежащее сдаче на склады. Только 10 августа 1943 года Мишин и его подельники украли 400 кг зерна, полученных из колхоза «Красный луч», завезли на квартиру, откуда снова намеревались обменять на водку. Но при совершении очередной бартерной сделки были накрыты правоохранительными органами.[150]

В ноябре 1943 года был разоблачен колхоз имени 2-й пятилетки. Фактически отсыпая в «закрома Родины» только по 250–260 центнеров зерна, руководство вписывало в отчеты 400 центнеров. Базой «Заготзерно» выписывались фиктивные авансовые квитанции на приемку зерна. В частности, по Кологривскому району была дана сводка с завышением на 1086 центнеров.

Прокурор Горьковской области Осипов писал первому секретарю обкома Родионову: «Сообщаю, что в связи с начавшейся уборкой урожая в отдельных колхозах имели место случаи проявления антигосударственных действий. Так, по Борскому району председатель колхоза «Новая жизнь» Туркин, имея задание по колхозу сдать государству в июле 856 кг овощей, а в августе 3210 кг овощей и не выполнив за июль обязательство, 30–31 июля продал на рынке в г. Горьком 532 кг капусты. 1 августа вновь командировал колхозницу продать 249 кг капусты, но эта капуста была задержана инспекцией уполнаркомзага.

Туркин был предан суду за указанные антигосударственные действия и 9 августа сего года народным судом приговорен к трем годам лишения свободы».[151]

Рядовые колхозники, пухшие от голода, тащили поменьше, кто сколько мог. Но именно их чаще всего и ловили. Так, одна жительница города Лысково работала на складе зерна, перелопачивая пшеницу. Устав глядеть голодными глазами на это изобилие, она пришила к юбке два потайных кармана и выносила в них по нескольку щепоток зерна. Несчастная женщина была поймана и получила три года лишения свободы, несмотря на то что на ее попечении находились трое малолетних детей.

Люди, честно работавшие на государство, в основном получали продукты только по карточкам и талонам. Естественно, появились предприимчивые аферисты, навострившиеся подделывать их. Например, в августе 1943 года в Автозаводском районе города Горького после длительной разработки была арестована преступная группа, занимавшаяся подделкой хлебных талонов. В нее входили механик ГАЗа К. С. Климов, заведующая магазином № 138 М. С. Андрианова, начальник спецучастка МПВО автозавода А. Попов, а также нигде не работавшие Г. Д. Давиденко и Ф. Козлов.

Технология изготовления фальшивок была следующей. Андрианова добывала обрезки полей хлебных карточек, на которых имелись водяные знаки. Затем с помощью станка и типографского шрифта на них печатались поддельные карточки. Типографский шрифт «Гарт», как установило следствие, Козлов похитил еще в 1941 году, когда работал в типографии заводской газеты «Автогигант». Далее Климов через знакомых продавщиц магазинов № 10 и 138 обменивал их на бессрочные пятидневные талоны. В качестве вознаграждения они получали часть поддельных карточек себе. Приобретенные таким образом бессрочные пятидневные талоны на питание Климов продавал на рынке по цене 300 рублей за штуку. Позднее выяснилось, что только за июль – начало августа 1943 года преступная группа изготовила поддельных талонов на две тонны хлеба.[152]

Первым 10 августа был арестован сам Климов. При обыске у него были изъяты 25 тысяч рублей и большое количество обрезков полей хлебных карточек. 18 августа милиционеры задержали остальных участников группы: Давиденко, Козлова, Попова и Андрианову. У них изъяли: настольные тиски в виде станка, типографский шрифт, краску различных цветов, обрезки полей продовольственных карточек, деньги в сумме 15 тысяч рублей и поддельные талоны на 100 кг хлеба.

О размахе деятельности этой группы говорит тот факт, что при обыске у них нашли свыше 40 тысяч рублей и поддельные талоны на 100 кг хлеба! И это в то время, как рабочие по карточкам получали в день 800 граммов хлеба.

Инфляция в годы войны достигла огромных масштабов. Об этом свидетельствует рост цен на основные продукты питания. Если в январе 1942 года килограмм картофеля на рынках Горького в среднем стоил 1 рубль 60 копеек, то через год – уже 12 рублей, а в январе 1943 года – 40 рублей! Стоимость килограмма свежей капусты выросла с 3 рублей 70 копеек в январе 1941 года до 20 рублей в январе 1942 года, а через год возросла еще вдвое. Лук подорожал с 3 рублей 50 копеек до соответственно 14 и 78 рублей. Десяток яиц в январе 1941 года в среднем стоил 16 рублей, в январе 1942 года – 52 рубля, а в январе 1943 года – уже 190 рублей! Но самым рекордным был рост цен на животное и растительное масло, молоко и мясо.

Рост цен на продукты питания в 1941–1943 гг., руб./кг[153]

Из таблицы видно, что наиболее высокие цены на продовольствие имели место в конце 1942 – начале 1943 года. Затем по некоторым товарам наметилось снижение, но по сравнению с началом войны рост цен все равно остался высоким. Больше всего поражает рост цен на сливочное масло и молоко, подорожавшие за указанный период в 14 раз! По регионам цены на продукты несколько варьировались, но размер инфляции все равно можно наглядно представить и по этим цифрам.

Впрочем, здесь мы упомянули товары первой необходимости. Но в дефиците были и другие. К примеру, шампанское к 1943 году подорожало в среднем до 160 рублей за литр. Но самым дорогим продуктом, обогнавшим всех «конкурентов», конечно же была водка. Стоимость одной бутылки на рынке к середине войны достигала астрономической суммы в 1000 рублей! То есть даже месячной зарплаты квалифицированного рабочего было недостаточно, чтобы купить ее. Но раз установилась такая цена, значит, был и спрос.

Постоянно не хватало и промтоваров. Профессор Добротвор описывает интересный случай, увиденный им 3 июня 1942 года в центре Горького: «Дикая картина около универмага. Там сегодня выдают шерстяную материю. Это зверинец спекулянтов всякого рода. Один купил отрез на костюм за 900 руб. и тут же продал за 3500 руб. Около магазина драка. 50 милиционеров, но не для порядка, а чтобы тоже получить материал. Вакханалия спекуляции и блата. Жутко честному человеку».[154]

В этой сцене показательно то, что, несмотря на тяжелое материальное положение большинства граждан, в стране все же имелись люди, готовые только за отрез на костюм выложить 3500 рублей. Впрочем, профессору нередко приходилось убеждаться в том, что далеко не все живут плохо. Сходив через четыре дня после «вакханалии» около универмага в баню, он был поражен тем, что большинство посетителей совершенно свободно без экономии «размыливают» мыло. А ведь это тоже был дефицитный и дорогостоящий товар, отпускаемый по карточкам.

Насколько хлеб был политическим продуктом, говорят события осени 1943 года. В результате плохого урожая, массовых срывов планов колхозами и даже саботажа, а также отправки зерна в освобожденные от немцев районы государству в ноябре почти повсеместно пришлось пойти на снижение норм выдачи хлеба по карточкам. В среднем с 800 до 600 граммов в день для 1-й категории граждан. В результате население стало проявлять массовое недовольство. По данным органов НКВД, в декабре месяце имели место следующие высказывания.

Начальник смены цеха № 25 завода № 112 Сидягин: «Ну, понятно, разворовали, теперь за счет рабочего нужно пополнять запасы, довоевались до ручки».

Механик цеха № 49 завода № 469 Сухотин: «Уменьшение норм хлеба для рабочих очень тяжело перенести, о нас никто не заботится. Что я буду делать теперь, хочу куда-нибудь детей направить, а то с голода умрут».

Механик летно-испытательной станции авиазавода № 21 Кирясов: «Товарищ Сталин сказал, что войне скоро будет конец, так почему же убавляют нормы, значит, война будет продолжаться долго, народ и так голодает, а тут еще хлеб отнимают, многие люди будут пухнуть и умирать».

Механик завода № 33 Балохин: «Мы получаем столько, сколько Гитлер дает в оккупированных районах».

Сотрудница планового отдела завода боеприпасов № 558 Ваганова: «Вот тебе и победа, города опять отдаем, нормы на хлеб снизили, и скоро, по-видимому, давать не будут, значит, дела на фронте не из блестящих».

Агент отдела рабочего снабжения завода шампанских вин Кальпин: «По заводам идет гул, рабочие очень недовольны снижением норм на хлеб. Сейчас пойдет насмарку все стахановское движение. Рабочие заявляют, что кто издает распоряжения, пусть сами и работают!»[155]

В общем, хлеба не было, но вот зрелища еще остались. Так, горьковские кинотеатры «Художественный» и «Палас» (ныне «Орленок») в предновогодние дни демонстрировали английскую комедию 1940 года «Джордж из Динки-джаза». Согласно сюжету в норвежском Бергене обосновались немецкие шпионы, передающие нацистским подлодкам информацию об английских транспортных судах. Англичанам удается узнать, что это джаз-оркестр под управлением Мендеса. Но способ передачи и шифр остаются неизвестными. Агент, пытавшийся это выяснить, убит. Ему посылают замену. Но в порту в условиях авианалета и при затемнении билет до Бергена ошибочно вручают музыканту Джорджу Хепплуайту. Джордж неожиданно для себя получает предложение стать разведчиком… Любопытно, что фильм попал в Советский Союз не лицензионно, копии картины были захвачены у немцев, которым комедия очень нравилась. То есть кино было по сути трофейным.

Репертуар других кинотеатров был более патриотичным. В «Рекорде» демонстрировалась премьера мелодрамы режиссера Александра Столпера «Жди меня», снятая по мотивам произведений Константина Симонова. Три друга пообещали друг другу встретиться после войны. Однако в итоге двое из них погибают, а в живых остается только главный герой Николай Ермолов, который, будучи летчиком, был сбит за линией фронта и возглавил партизанский отряд. Когда он в итоге возвращается домой, то встречает свою жену, которая, несмотря ни на что, ждала его все это время. А в «Прогрессе», расположенном на улице Советской, показывали один из хитов военного времени – фильм Леонида Лукова «Два бойца».

Правда, сами горьковские кинотеатры в военные годы представляли собой весьма печальное зрелище. Залы и фойе не отапливались, мебель не ремонтировалась, в результате на сеансах зрители нередко вынуждены были стоять и согреваться собственным теплом. «Серое, неприглядное здание. С крыши свисают глыбы снега, готовые в любую минуту обрушиться на головы прохожих. На стенах оборванные афиши. Так выглядит кинотеатр «Художественный», – рассказывала статья «Перед киносеансом». – Не лучше и в самом помещении театра. При входе – выломанные ступеньки, обросшие льдом. В вестибюле грязь, толкотня, ругань. Трудно пробраться в фойе… Из кинотеатра публика вынуждена проходить мимо зловонных помоек, грязным двором».

Некоторые горьковчане продолжали, несмотря на суровые военные будни, посещать и театры. Репертуар в оперном соответствовал духу времени. 30 декабря шел спектакль «Демон» по произведению М. Ю. Лермонтова, 31 декабря – «Честь мундира». А в новогоднюю ночь театр оперы и балета был одним из основных мест торжеств: здесь шел новогодний вечер-концерт. Он начинался в полночь и продолжался до утра 1 января. Правда, билеты были не из дешевых: 100 рублей детский и 200 рублей взрослый.

Одно радовало трудящихся. Красная армия продолжала наступать, а в сводках ежедневно приводился список очередных освобожденных от противника населенных пунктов. Отмечали наступление нового 1944 года скромно. Кто-то в кругу семьи, кто-то с друзьями и знакомыми. Открывали извлеченные из неприкосновенных запасов бутылки вина, дарили непритязательные подарки. В то время даже простой кусок мыла или пачка спичек, сигарет воспринимались с большой радостью. Для детворы подаренная взрослыми конфетка или шоколадка в холодное и голодное время казалась особенно вкусной. Кстати, 1 января не было праздничным днем. Однако Совнарком все же сделал гражданам подарок – день отдыха с воскресенья 2 января был перенесен на 1-е. Правда, это не касалось рабочих военных заводов. Они трудились без выходных. Новый год отмечали длительным перекуром, а перед полночью брали в руки кружки с самогоном и произносили тосты за Победу и лучшую жизнь.

Наиболее голодными в СССР стали 1944–1946 годы. Это потом в художественных фильмах и литературе весну победного 45-го года будут изображать оптимистическим и счастливым временем. А вот выдержки из писем учащихся Работкинского сельскохозяйственного техникума, содержание которых стало известно даже на высшем уровне. В частности, информация дошла до заместителя председателя советского правительства А. И. Микояна.

Изголодавшиеся учащиеся писали: «11.4.45 г. «…Начиная с 1 числа, в техникуме не давали ни разу хлеба, все студенты слегли, некоторые начали опухать. Занятия прекратились, но отпуска не дают. Все очень ослабли».

9.4.45 г. «…Совершенно ослабли. Вот уже 9 число, но нам хлеба еще не давали ни разу, не знаем, когда будет. Да притом у нас нет ни картошки, ни денег, пришел «капут».

10.4.45 г. «…13 дней живем без хлеба. В нашей группе две девушки опухли. Дров в техникуме нет, воды тоже, в связи с этим завтрак бывает в обед – одна свеклина, а обед – в ужин, ужина совсем не бывает. В техникуме сейчас такой беспорядок, такое волнение, студенты вовсю бунтуют».

11.4.45 г. «…Хлеба не давали ни грамма с 1 апреля. Студенты даже не могут ходить, а лежат на постели еле живые. Сейчас мы не учимся и не работаем, сидим в своей комнате. Когда будут давать хлеб, неизвестно».[156]

Сельское хозяйство предвоенных и военных лет вообще отдельная тема. Несмотря на постсоветскую критику коллективизации и появившееся сочувствие к раскулаченным, большинство россиян до сих пор имеет весьма смутное представление о жизни колхозов в 1930–1940-х годах, в основном основанное на колоритных, но совершенно бредовых фильмах типа «Трактористы», «Вечный зов», «Председатель» и т. п. Которые представляли собой весьма качественные поделки, но в то же время не имеют ничего общего с реальностью.

Для начала о трактористах… Как известно, товарищ Сталин очень любил тракторы. «Теперь, после усиленного развития колхозного движения, крестьяне имеют возможность объединить свой труд с трудом своих соседей, объединиться в колхоз, поднять целину, использовать заброшенную землю, получить машину и трактор и поднять таким образом производительность своего труда вдвое, если не втрое», – писал Иосиф Виссарионович в 1932 году. «Великое значение колхозов в том именно и состоит, что они представляют основную базу для применения машин и тракторов в земледелии, что они составляют основную базу для переделки крестьянина, для переработки его психологии в духе социализма», – говорил он на XVII съезде ВКП(б). В сочинениях Сталина слово «трактор» встречается чуть ли не на каждой второй странице. Не случайно в 1930-х годах в СССР их выпускали больше, чем обычных автомобилей! С 1924 года в Ленинграде собирали по американской лицензии знаменитый трактор «Фордзон-Путиловец», в 1934 году ему на смену пришел «Универсал», выпущенный в количестве свыше 200 тысяч экземпляров, в еще больших количествах производился сталинградский СХТЗ-15/30.

Однако далеко не все колхозные руководители прониклись идеями тракторизации. Более того, даже старых добрых лошадок, которых сия техника призвана была заменить, кое-где заменяли… человеком! «Всем памятен имевший место в колхозе «Память Ильича» Гагинского района исключительный факт издевательства кулака Коннова над колхозниками, на которых кулацкий выродок пахал землю, – писала «Горьковская коммуна» в 1935 году. – Гагинские районные организации не придали значения сигналам печати и не поняли политической сущности кулацкой вылазки. Они увидели в этом просто «бытовой эпизод», не больше». Как оказалось, секретарь Гагинского райкома партии Русаков встал на сторону Коннова, заявив следователю из прокуратуры, что никакого политического события тут нет! Не было, понимаешь, под рукой лошади и трактора, вот и запрягли в плуг колхозников! Только вмешательство краевого комитета ВКП(б) позволило дать делу ход.

При этом оказалось, что труды товарища Сталина о роли трактора не изучали и в других колхозах Гагинского района. «В Исуповском колхозе тоже догадались производить пахоту на колхозниках, – рассказывала пресса. – В колхозе «Красный пахарь» на колхозницах, запряженных в телегу, возили навоз! А из села Паново-Леонтьево нам сообщают, что местный пьяница Куриков как напьется пьяный, так в телеге, запряженной собственными детьми, катается по селу».

Еще в январе 1933 года на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Сталин объявил о «ликвидации кулачества» и победе «социалистических отношений» в деревне. И считал, что именно эти машины способны поднять сельское хозяйство на новый уровень. Однако через 6 лет Центральному комитету ВКП(б) пришлось принимать постановление «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания». Среди прочего в документе указывалось на «наличие серьезных извращений» политики партии в области колхозного землепользования, разбазаривание и расхищение общественных земель колхозов в пользу личных хозяйств. То есть сколько ни проповедовали народу преимущества общественной собственности и коллективного труда, он, проклятый, так и рвался обратно в частную собственность!

«В результате этой противоколхозной и противогосударственной практики интересы общественного хозяйства колхоза, основой которого является общественная колхозная земля, приносятся в угоду частнособственническим и рваческим элементам, использующим колхоз в целях спекуляции и личной наживы», – говорилось в постановлении партии. Кроме того, ЦК обратил внимание на тот факт, что количество выработанных трудодней варьируется от 200 до 600 и более до 20–30 за год. В связи с этим для каждого трудоспособного колхозника и колхозницы отныне был установлен обязательный минимум трудодней в году: например, в Московской, Ленинградской, Ивановской, Ярославской, Горьковской и других областях он составлял 60 дней.

В связи с этим в 1940 году по всей стране была развернута борьба с «лжеколхозниками». К таковым относили людей, формально числившихся в колхозах, но при этом занимавшихся только заработками на стороне, а также подпольных «фермеров», то есть своего рода новых кулаков. Дело в том, что ранее «кулаков», а потом и «подкулачников» вроде бы извели. По крайней мере, так сказал товарищ Сталин. А следовательно, вновь вводить в оборот этот термин было как бы аполитично. Отсюда и появился новый ярлык – «лжеколхозник»!

«Типичным представителем этой категории людей является Я. Л. Сучков, – рассказывала статья о суде над «лжеколхозником» из Мокринского колхоза имени XVII партсъезда. – Весной 1938 года, в целях личной выгоды, он вступает в колхоз. Но работать ему некогда. В трудовой книжке Сучкова ни за 1938 год, ни за прошлый год не записано ни одного трудодня. Лодырь предпочитает плотничать, браться за всякую выгодную работу и, посмеиваясь, говорить, что «колхоз обойдется и без него»… Этот разгильдяй занимался хищением травы в лугах колхозов и лесах местного значения. Дезорганизатор колхозного производства предстал перед советским судом. На скамье подсудимых он держит себя смирным, приниженным человечком. Но судебный процесс и свидетели колхозники сорвали маску с этого лжеколхозника. Народный суд 2-го участка Кстовского района квалифицировал Сучкова как злостного дезорганизатора и приговорил его к двум годам лишения свободы».

Настоящим «передовиком» в плане «рвачества» и «спекуляции» стал Печорский колхоз имени Калинина. Его поля и угодья непосредственно примыкали к областному центру, да и сам колхоз формально относился к Ждановскому (ныне Советскому) райсовету города Горького. Близость к городу очень помогала «деловым» колхозникам. В Горьком продуктов не хватает, все базары рядом.

«Колхоз неплохо выполняет государственные обязательства, – рассказывала статья «Спекуляция под вывеской колхоза». – Тов. Е. И. Горбунова вместе с сыном заработали 750 трудодней, В. И. Горбунов с женой за август заработали 550 трудодней… Но в колхозе еще не перевелись лодыри, рвачи и спекулянты, прикрывающиеся званием колхозников. Занимаясь торгашеством и спекуляцией, лжеколхозники ставят под угрозу уборку богатого урожая… Всем известно, что «колхозницы» Е. Чумалина и Т. Клюева занимаются спекуляцией промтоварами. В колхозе их не увидишь, а в промтоварных магазинах и на рынках города они днюют и ночуют. Хохлова-Гущина имеет 100 парниковых рам. Раздувая личное хозяйство, она в колхозе почти не работает, заявляя:

– Когда все овощи продам, тогда и выйду на работу…

Бригадир Шустова во время прополки бросила на 3 дня бригаду и ушла «по ягоды», а бригада все эти дни не работала».

Другие попросту крали колхозный урожай и продавали его на рынках. Так, ответственный за овощные поставки Григорий Матвеев и шофер колхоза Дмитрий Мокроусов похитили 20 мешков огурцов и пытались сбыть их на Сенном базаре, где и были пойманы с поличным. Колхозники Чернов, Федосеев и Капустин ночью собрали с общественного поля полтонны картофеля и продали на Средном рынке, после чего неделю пьянствовали, не выходя на работу. Осенью 1940 года под удар попала и так называемая «колхозная интеллигенция». Как правило, к таковой относились жены членов правления и бригадиров, которые считали зазорным убирать картошку и свеклу с рядовыми «грязными» колхозницами и соглашались только на непыльные и «престижные» должности секретарш, бухгалтерш или заведующих клубами. При этом всеми благами колхоза, вроде детских яслей, они продолжали пользоваться. В том же упомянутом колхозе имени Калинина таких «блатных» дам было разоблачено аж 30–40 человек.

Встречались среди «лжеколхозников» и настоящие бизнесмены. «Горьковская коммуна» опубликовала сенсационный материал под названием «Домик в лесу», в котором рассказывалось о «фермере» из Богородского района Паникарове. Поводом к публикации стала жалоба пастуха колхоза «Красный Октябрь» о том, что он едва не был застрелен местным лесником. Решил попасти коров в лесу, а оттуда выбегает злой мужик с двустволкой, палит в воздух и орет: «Вон отсюда!» Это ж как в темные царские времена, когда крестьян поганой метлой гнали из частных владений и угодий. «Среди густой зелени на лесной поляне стоит домик объездчика Богородского лесхоза Паникарова. Летний ветерок качает ветки рябины, жужжат пчелы. При домике Паникарова пасека почти на полсотню ульев. Сытно и тепло живется лесному объездчику. Не дом, а полная чаша. Зимой закрываются ставни домика в лесу, и объездчик переезжает с дачи на зимнюю квартиру в Большое Куликово. Здесь у него тоже свой дом с большими дворовыми постройками и усадебным участком. Продуктов у Паникарова изобилие, денег, что называется, куры не клюют. Бывает, что скапливается в руках тысячи рублей», – рассказывала статья. Стоит отметить, что средняя зарплата рабочего в те годы составляла 300–400 рублей, а многие работники, скажем техничка в школе, получали и вовсе 120 рублей. Больше «куска», то есть тысячи, зарабатывали только кадровые военные, профессора вузов и стахановцы, а сам товарищ Сталин довольствовался «полкуском», то есть пятистами рублями. Как же Паникарову удалось так разбогатеть? Ведь еще семь лет назад вождь объявил о ликвидации кулачества как класса и победе социалистических отношений в деревне!

На самом деле кулаки, они же фермеры, никуда не делись, а попросту ушли в подполье. И Паникаров, а также его коллега по Богородскому лесхозу Кальясов – типичный тому пример. Во время массовой коллективизации, представлявшей собой типичную советскую кампанейщину, они не стали поднимать восстаний, а добровольно, тихо и мирно вступили в колхоз. А личный бизнес стали вести подпольно. Ну а когда про кулаков немножко подзабыли, работать в колхозе и вовсе перестали, за что были исключены. Однако на карьере Паникарова этот «позорный факт» никак не отразился. Теперь он устроился на работу в лесхоз. Ибо лесник как бы сам себе хозяин, никто его среди деревьев не контролирует, а вышестоящие инстанции далеко. После этого товарищ фактически присвоил себе все лесные угодья, в том числе сенокосные участки, расположенные на территории леса. «В лесных организациях заведен довольно странный порядок, по которому все сенокосные лесные участки принадлежат… леснику, – писала «Горьковская коммуна». – Что скосил, то и его. Вот и косит Паникаров траву и продает сено зимой по 30 рублей за пуд. Прошлой зимой он продал только в Алистеево до 10 возов сена и выручил 8–9 тысяч рублей. Мед тоже сбывает по рыночной цене, а налогов государству не платит ни копейки. К этой зиме он уже заготовил 8 стогов сена». При этом косил, сгребал и стоговал сено Паникаров не в одиночку. Исполу нанимал на работу бывших колхозников, также исключенных из артелей за прогулы и дезорганизацию производства. Кадры проверенные. Конечно, не комсомольцы, не коммунисты, зато «свои», жаловаться никуда не пойдут, лишнего не взболтнут! С конкурентами «фермер» Паникаров тоже не церемонился. Райсовет своим решением отвел Больше-Куликовскому колхозу «Красный Октябрь» несколько лесных участков для пастьбы скота. Однако «хозяин» леса, увидев колхозных пастухов, доставал ружье и гнал их прочь, называя браконьерами и ворами! «Кто дал Паникарову право превращать государственный лес в источник личного обогащения? – возмущалась пресса. – Почему ему разрешается пользоваться двумя приусадебными участками: в лесу и в деревне? Почему его доходы от спекулятивной продажи сена и меда не облагаются никакими налогами?»

«Дело было в августе, – рассказывала статья «Сердобольный судья». – Колхозник Корнилов И. Я. взял косу и пошел на луга Шубинского колхоза Линдовского района, косить траву для своей коровы. Председатель колхоза, депутат сельсовета т. Воронин А., узнав об этом, пытался изъять украденное Корниловым сено. Но лжеколхозник и вор Корнилов избил Воронина до крови, то есть совершил бандитский поступок. Корнилов ранее исключался из колхоза за нарушение трудовой дисциплины. Корнилова отдали под суд. Но народный суд под председательством судьи Боброва И. И. проявил к Корнилову удивительную сердобольность: вор и хулиган был приговорен к шести месяцам исправительных работ». Аналогичный гуманизм был проявлен судом к злостному хулигану, конюху совхоза «Сормовский пролетарий» В. В. Ялышеву. Тот «прославился» тем, что постоянно появлялся на ферме в пьяном виде, оскорблял женщин-работниц нецензурной бранью, пытался избить бригадира. Судья Панов также назначил ему шесть месяцев исправительно-трудовых работ. И это несмотря на то, что Верховный Совет СССР ранее постановил, что злостные хулиганы должны получать как минимум один год реальной тюрьмы.

В общем, утверждение о том, что к началу войны колхозный строй в СССР прочно укрепился, – сильное преувеличение.

1941 год для деревни был страшен. Если многие городские жители разными способами находили возможности «закосить» от армии, то на селе никаких отсрочек от призыва не было. Посему почти все трудоспособные мужчины были быстро мобилизованы. В результате миллионы семей вмиг остались без своих кормильцев. Отныне весь нелегкий крестьянский труд лег на плечи женщин, детей и инвалидов. Из колхозов изъяли и отправили на фронт все, что могло ездить и ходить, то есть все исправные трактора и здоровых лошадей, оставив крестьян с ржавыми колымагами и слепыми клячами. В то же время, безо всяких скидок на трудности, власти обязали ослабленное ими же крестьянство бесперебойно снабжать город и армию сельскохозяйственной продукцией.

Рабочий день во время посевной начинался в четыре часа утра и заканчивался поздно вечером, при этом голодным селянам надо было успеть еще и засадить свой собственный огород. Из-за отсутствия техники все работы приходилось выполнять вручную. Впрочем, народ у нас находчивый. Колхозницы навострились пахать, запрягая в плуг женщин, что посильнее. И те тащили его не хуже трактора. Особенно в этом преуспели работники колхоза «Маяк Октября» Ковернинского района. Там взяли за почин запрягать в плуг сразу по восемь женщин![157]

Уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по Горьковской области В. Е. Педьев 31 мая 1944 года писал секретарю ЦК Г. М. Маленкову: «Имеют место массовые факты, когда колхозницы впрягаются по пять-шесть человек в плуг и на себе пашут приусадебные участки. Местные партийные и советские организации мирятся с этим политически вредным явлением, не пресекают их и не мобилизуют массы колхозников на ручную копку своих приусадебных участков и использование для этой цели крупного рогатого скота».[158]

За работу крестьяне получали пресловутые «трудодни», причем не выполнившие норму немедленно карались как «дезертиры производства» со всеми вытекающими последствиями. Типичный пример – судьба колхозниц хозяйства «Красная волна» Кротовой и Лисициной. Не выработав трудодней, они в сентябре 1941 года отправились рыть картофель на своих личных участках. Их примеру последовали другие «неустойчивые» колхозники в количестве 22 человек. На требование идти работать в колхоз смелые крестьянки ответили отказом. В результате обе женщины были репрессированы и приговорены к пяти годам лишения свободы каждая.[159]

До войны минимум трудодней еще был довольно гуманным и равнялся 60. То есть 305 дней в году крестьянин мог работать на своем участке, а остальные 60 был обязан бесплатно трудиться на государство. Причем приходились они, как правило, на посевную и уборочную. 13 апреля 1942 года вышло постановление правительства «О повышении для колхозников минимума трудодней». Согласно ему каждый колхозник старше 16 лет должен был теперь отработать 100 трудодней, а подростки – 50. А в хлопковых районах крепостные-колхозники обязаны были отработать аж 150 трудодней.[160] Не выполнявшие норму предавались суду и карались исправительно-трудовыми работами.

Вообще советская колхозная система практически полностью копировала отмененное в 1861 году крепостное право. Крестьяне не имели паспортов, а посему не могли свободно выезжать из деревни, да и выйти из колхоза, в который они ранее «добровольно» вступили, тоже было весьма затруднительно. «Трудодни» фактически представляли собой модифицированную барщину, только в качестве «барина» выступало государство. В «темные царские времена» крестьяне тоже жили относительно «свободно» и были обязаны лишь два-три дня в неделю бесплатно отрабатывать на помещичьих землях. Советская власть вообще стремилась по возможности заставить людей работать именно бесплатно, зачем тратить на людей деньги, которые можно пустить на танки и самолеты.

Некоторые распоясавшиеся руководители хозяйств и вовсе применяли к подчиненным меры в стиле культового сериала эпохи перестройки «Рабыня Изаура». Так, председатель колхоза «За сталинский путь» Ардатовского района И. Калаганов за плохую прополку свекольного поля заставил двух работавших на нем подростков прилюдно съесть целую кучу сорняков. Разъезжая верхом в нетрезвом состоянии по своим «фазендам», Калаганов также сек плетью попадавшихся колхозников и заставлял их кланяться ему, словно барину.[161]

Формально должность председателя являлась выборной, и он избирался на собрании колхозников открытым либо тайным голосованием. Однако на деле никакой демократии не существовало. Партийные органы были заинтересованы в жесткой вертикали власти, чтобы «пред» отчитывался за свою работу не перед народом, а непосредственно перед вышестоящими инстанциями со всеми вытекающими отсюда последствиями. Занять должность председателя колхоза по неформальному правилу мог только член ВКП(б). Поэтому, как правило, их назначением и увольнением занимались райкомы партии. В народе это действо получило прозвище «посадить и высадить».

Типичный пример – увольнение некоего Кабаева с поста председателя колхоза «Новый путь». За его снятие проголосовали всего несколько человек из собрания, однако решение было все равно принято под давлением райкома партии. Новый же председатель был избран десятью голосами из 120 присутствующих.[162]

Но государству показалось мало получать от колхозов одни лишь сельхозпродукты, и оно решило: раз уж драть, так драть десять шкур. Сталинское правительство не постеснялось ввести еще и продовольственный, а также денежный налог с каждого подворья! Кроме того, колхозников приучили «добровольно» подписываться на всякого рода государственные займы и облигации.

Когда сезон наконец заканчивался и наступала зима, крестьяне наивно думали, что уж теперь-то им дадут отдохнуть. Но не тут-то было. «Высвободившуюся» рабочую силу немедленно бросали на заготовку топлива для электростанций, то есть на морозе пилить дрова и выкапывать мерзлый торф, а потом на своем же горбу тащить все это на ближайшую железнодорожную станцию. Помимо этого, сельских жителей часто привлекали к различным другим «временным» работам: строить оборонительные сооружения, восстанавливать разрушенные бомбежками предприятия, строить дороги, очищать от снега аэродромы авиации ПВО и т. п. За весь этот непосильный труд государство вознаграждало их дополнительными трудоднями и почетными грамотами.

Между тем многие семьи, лишившиеся кормильцев, ушедших на фронт, оказывались в совершенно плачевном состоянии. Так, в конце 1942 года в колхозе имени 12-летия Октября Безымянского района Саратовской области участились случаи опухания колхозников из-за недоедания. Например, семья эвакуированной Селищевой, у коей четыре сына воевали на фронте, получила за весь год только 36 кг хлеба в качестве «зарплаты» за труд в колхозе. В итоге женщина и другие члены ее семьи опухли.

В сообщении НКВД на эту тему также говорилось: «Семья колхозницы Семеновой, также прибывшая из Ворошиловградской области, состоит из семи человек. Ее муж, как и старшие сыновья, в армии. Хлеба в семье нет совсем, двое детей находятся в опухшем состоянии. Семья колхозника Сорокина из шести человек находится в крайне истощенном состоянии из-за отсутствия хлеба. Его сын, являющийся трактористом в колхозе, настолько ослаб, что не может работать». В итоге зимой в Саратовской области появились нередкие случаи людоедства и трупоедства.[163]

В Салганском районе Горьковской области семья фронтовика Воронова с пятью детьми и престарелыми родителями жила в полной нищете. Опухшие от голода дети защитника Отечества ходили по деревне в рваной одежде и просили милостыню. В семье погибшего фронтовика Осипова трое детей и жена опухли от голода, дети вообще не имели одежды и тоже просили милостыню. И таких примеров были тысячи.

Хлеба, как основного продукта, постоянно не хватало. Из-за нехватки муки его пекли с примесями, добавляя желуди, картошку и даже картофельные очистки. Из-за нехватки спичек народ разжигал огонь в печи и прикуривал папиросы всем, что было под рукой, в том числе искрой от удара железки по камню, головешками, заимствованными у соседей, самодельными спичками и т. п. Предприимчивый народ научился и компенсировать нехватку сахара. Из тыквы и свеклы изготовляли самодельный мармелад. Вместо чая использовали листья черной смородины, сушеную морковь и прочие травы. Зубы чистили обычным углем.[164]

Валентина Никитина, которой в 1942 году было пятнадцать лет, вспоминала про это время:

«Кашу, например, варили из семян лебеды. Лебеду собирали, отстукивали с нее семена, сушили, толкли и варили их в плошке с молоком. Семена были черные, и каша получалась тоже черной и трещала на зубах. Лепешки пекли из конского щавеля. Были они жесткие и разваливались.

Учитель, наш сосед Ефим Иванович, собирал черемуху. Ягоды сушили, мололи на мельнице и пекли лепешки. По весне некоторые ели сережки от берез… Рядом с деревней был поселок Калиновский. Жители этого поселка вырывали из болота какие-то растения и ели их белые корни. Были случаи отравления.

Зиму с 1942 на 1943 год кое-как прожили. Картошку всю подъели, и весной сажать оказалось нечего. Мы с матерью, собрав отцовские вещи (гимнастерки, галифе, белье и еще что-то), отправились в село Чугуны обменять все это на семенную картошку. Наменяли около 30 килограммов, и все это тащили на горбу 12–15 километров. Пришли домой усталые, голодные. Не удержались, взяли из семенного фонда картошки и сварили ее. Хоть мелкая и вялая, но все равно картошка».[165]

Лошадей, как и людей, тоже не жалели. Истощенные изголодавшиеся кобылы бродили по полям и дорогам, не выдерживали и погибали в «битве за урожай», их трупы валялись прямо на улицах райцентров. Тот же уполномоченный В. Е. Педьев сообщал секретарю ЦК Маленкову: «Падеж лошадей принял угрожающие размеры… При выезде в районы мной установлены факты варварского отношения к коню. Истощенные лошади бродят по полям, дорогам и населенным пунктам без всякого присмотра. Тут же они и падают. В районном центре Теплый Стан павшие лошади валяются возле зданий районных организаций и на улицах…»[166]

Прокурор Горьковской области Осипов докладывал первому секретарю обкома М. И. Родионову: «Получены сообщения по телефону из Кр. Октябрьского, Спасского и Вознесенского районов о случаях антигосударственных действий по распределению урожая. По Хвостовскому колхозу Вознесенского района председатель колхоза Филяев, не сдав ни одного килограмма государству, распределил между колхозниками на трудодни 415 кг. В Варнавинском колхозе председатель колхоза Юшков распределил между колхозниками 151 кг из нового урожая, не сдав государству ничего. По этим фактам ведется следствие, которое в течение двух-трех дней будет закончено». В это же время был арестован председатель колхоза «Лесная деревня» Неумонин, который самовольно разделил между крестьянами 150 гектаров колхозных земель.[167]

Было широко распространено такое явление, когда председатели, видя бедственное положение крестьян, часть собранного хлеба сразу же выдавали авансом за работу. Подобные факты официально назывались не иначе как «антигосударственными тенденциями». «Было немало случаев, когда руководители колхозов производили авансирование колхозников зерном в размерах, превышающих установленные постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) размеры, – рассказывалось в статье «Решительно пресекать антигосударственные тенденции». – Например, в колхозе «Коминтерн» председатель Душин в первые дни уборки выдал колхозникам в порядке авансирования 50 центнеров хлеба, а государству сдал… столько же. Антигосударственные тенденции в районе не прекращаются и по сей день. На днях установлено вопиющее нарушение интересов государства председателем колхоза имени Сталина Цветковым. Этот колхоз из 381 центнера сдал государству лишь 141 центнер. Цветков разбазаривает хлеб направо и налево. 66 центнеров израсходованы на внутрихозяйственные нужды, главным образом на авансирование колхозников. Больше 5 центнеров Цветков выдал колхозникам на обсеменение личных приусадебных участков, причем он одновременно предоставил и лошадей на обработку этих участков, тогда как колхоз не выполнил план осеннего сева».

Ко всем прочим неприятностям периодически добавлялись и всевозможные чрезвычайные происшествия, масштабу которых позавидовали бы нынешние корреспонденты «Дежурной части». Из-за отсутствия электричества крестьянам приходилось освещать свои халупы самодельными керосиновыми лампами да лучинами. В результате пожары выкашивали целые поселки. Так, 8 июня 1943 года в деревне Липовке сгорели сразу 18 жилых домов. 16 июня в селе Румянцеве огонь уничтожил 98 домов! А через два дня в деревне Родяково причиной катастрофы стала искра от проходящего паровоза. Итог – 64 сгоревших дома. Сотни крестьян остались без крыши над головой.

Впрочем, крестьяне отвечали на суровые условия жизни по-своему. При отработке трудодней работали вполсилы или халтурно, через каждые полчаса устраивали перекуры и передыхи. Часто в дело вмешивалась погода и прочие условия. Трудодень, проведенный впустую, в народе называли «палочкой». Не всегда ударничали и работники машинно-тракторных станций, обслуживавших колхозы.

В статье «Редкая бесхозяйственность» рассказывалось: «Из ложбины на гребень бугра лентой вьется обледенелая дорога. Разветвляясь на тропинки и плохо протоптанные следы, она незаметно пропадает. На этом бугре и разместилась Павловская МТС. Вокруг нее – глубокие снега, завалившие сараи, барак, мастерскую. Торчат из-под снега вмерзшие в землю тракторы, сеялки, плуги, бороны. Весь машинный парк в сугробах. 23 трактора стоят в колхозах. В Чирьевской артели по вине тракториста Трошева от трактора более полутора десятка важных деталей (динамо, магнето, карбюратор и т. д.) растащены. Такая же картина в Меленском и других колхозах… Слабая дисциплина в мастерской, пьянство, неорганизованность, отсутствие повседневной заботы о нуждах рабочих – вот причины отставания. Ни в мастерской, ни в общежитии вы не встретите лозунга или плаката, призывающего работать по-фронтовому, не считаясь со временем. О соревновании здесь привыкли лишь разговаривать, социалистические обязательства чаще всего не выполняются».

Да и учет отработанного времени нередко велся халатно. Так, в июне 1942 года на пленуме Горьковского обкома ВКП(б) сообщалось: «В колхозах Муромского, Кстовского, Наруксовского районов учета выходов колхозников на работу нет… Не налажена своевременная запись трудодней в трудовых книжках, в Столбищенском колхозе Кстовского района трудодни не записывались в течение четырех месяцев. В колхозе «Маяк» Работкинского района не только трудодни не записаны, но и наряды-то растеряны, и до сих пор не могут разобраться, сколько же трудодней выработали колхозники».[168]

Колхозный строй был совершенно неэффективным, зачастую огромные усилия тратились совершенно впустую, имеющиеся ресурсы расходовались нерационально. Процветала обезличка, когда было неизвестно, кто и за что отвечает, за кем закреплено то или иное поле. Следовательно, начальству спросить было не с кого, отвечал весь колхоз. Партийные органы же в духе времени объясняли низкую производительность труда отсутствием партийно-массовой работы. Так, высокую себестоимость зерна в колхозе «Память Ленина» объяснили тем, что «доклад великого Сталина до сознания колхозников не доведен».

Тяжело жилось в войну не только колхозникам, но и работавшим на селе бюджетникам, в частности учителям сельских школ. Из-за нехватки продовольствия и низкой оплаты труда им зачастую приходилось наниматься в колхозы пастухами. По карточкам педагоги получали в месяц всего 300 граммов мяса и рыбы, 200 граммов жиров и 400 граммов кондитерских изделий. Качество же промтоваров, получаемых по карточкам, было низким.

Учительница А. Н. Соколова писала партийному начальству: «Наконец-то получили долгожданные товары для учителей. Но они таковы, что учителям их предлагать позорно. Вся обувь негодная, костюмы и пальто из какой-то хлопчатки голубого цвета. А цены на промтовары так высоки, что купить их он не может (мужское белье предлагают по 100 руб. за комплект, а его на рынке можно купить по 60 руб.). К тому же зарплата и так называемые «квартирные», положенные сельским учителям по закону, преступно задерживались государством.[169]

Колхозное начальство, невзирая на тяготы жизни подчиненных, зачастую вело разгульный образ жизни, разбазаривая с таким трудом заработанные деньги. Так, председатель колхоза «Красная нива» Судакова вместо того, чтобы руководить битвой за урожай, постоянно устраивала пьянки и гулянья. В частности, в марте 1944 года она закупила за счет колхозных средств водку на сумму 3600 рублей и распила ее с руководящим составом колхоза. Она же, не посоветовавшись с правлением и колхозниками, уплатила из той же кассы 16 тысяч рублей за облигации третьей денежно-вещевой лотереи. Колхозники в данном случае проявили решительность и написали «телегу» прямо в облисполком, добившись увольнения нерадивой начальницы.[170]

Председатель колхоза в селе Тоншаеве систематически пьянствовал вместе со счетоводом, заведующим фермой и другими руководящими работниками. В результате трудовая дисциплина в хозяйстве упала до невозможности. Под снегом остались 20 гектаров семенного клевера, был переморожен и семенной картофель. Навоз из загонов для скота не убирался годами, в результате чего в свиных и поросячьих стойлах накопилось столько «добра», что несчастные животные, перебираясь по нему, упирались головой в потолок! На совещания председатель и счетовод неизменно являлись пьяные, а потом, возвращаясь домой, падали и спали прямо в грязи. При этом секретарь местного райкома и прокурор покровительствовали сим «крепким хозяйственникам», так как получали от них дармовую муку, молоко и мясо.[171]

«В последние годы Гагинский район собирает низкий урожай, – рассказывала рубрика «Партийная жизнь». – Колхозы недодали государству тысячи пудов хлеба. Во время войны много опытных председателей колхозов района ушло на фронт. Райкому партии необходимо было проявить исключительное внимание к подбору новых кадров, научить их умело руководить хозяйством, воспитать в них чувство ответственности за порученное дело. Но в районе легкомысленно отнеслись к этому и, в результате, во многих колхозах сменилось за год по нескольку руководителей.

В колхозе имени Ленина недавно был снят с работы и осужден четвертый по счету председатель правления Селифанов. До этого он «руководил» колхозом «Коммунист» и был оттуда изгнан за пьянство и бытовое разложение… Председатель райпотребсоюза коммунист Жариков был за пьянство отстранен от должности и назначен… председателем колхоза «На страже»! Он «поработал» всего лишь несколько месяцев и был снят за бездеятельность… За последний год сменилось 6 уполномоченных Наркомата заготовок… Колхоз имени 16 партсъезда был передовым в районе, а в этом году урожай получил низкий, план хлебопоставок государству не выполнил… Председатель колхоза коммунист Комраков систематически пьянствует, прошлой зимой семена растранжиривались налево и направо, а весной высеивались по заниженным нормам в плохо обработанную почву. Колхозники не раз пытались препятствовать хищениям, но Комраков «расправлялся» с непокорными. Таким образом была снята с работы весовщица комсомолка Усманова. Коммунисты колхоза смотрели на эти безобразия как посторонние наблюдатели».

Впрочем, это были еще цветочки!

В 1944 году выяснилось, что некоторые советские феодалы, невзирая на бедственное положение своих хозяйств, снимали квартиры в райцентрах. Причем расплачивались за них не деньгами, а колхозным же хлебом. Средний тариф был 15–20 пудов за хорошую квартиру. Устав от непосильного труда, председатели со своими заместителями и счетоводами периодически выезжали на эти квартиры и устраивали там, как выражалось партийное начальство, «темные дела», – то есть веселые пьяные оргии.[172]

В это же время, боясь гнева со стороны областных властей, невыполнение плана приходилось компенсировать дедовским способом – приписками. Хищения зерна здесь носили массовый характер, приобретая особый размах во время уборочной страды. Вместо того чтобы отгружать его на элеваторы, сельские начальники тоннами распродавали зерно на сторону, оправдываясь перед вышестоящим руководством опять же «низкой урожайностью» и нехваткой кадров.

При изучении истории Советского Союза приоритет всегда отдавался политической и социальной стороне дела. Экономические реформы упоминались редко и лишь в общих чертах. При этом никогда не рассказывали, собственно, за счет чего жила страна и из каких средств формировались ее годовые бюджеты. Из каких денег выплачивались зарплаты бюджетникам, на что воевали? Порой складывается впечатление, что пресловутые доходные и расходные части, налоговые поступления и пошлины – это атрибуты только современной, рыночной экономики. А что большинству россиян известно о сельскохозяйственном налоге? По большей части то, что после введения НЭПа в 1921 году продразверстку заменили продналогом, что якобы было большим достижением и чему крестьяне были безмерно рады. И все…

А ведь на самом деле в течение нескольких десятилетий государственный бюджет, как и в «проклятые царские времена», в основном формировался за счет поборов и налогов с сельского хозяйства. Ибо, как ни трудился великий вождь над индустриализацией, вплоть до 1960-х годов страна оставалась, по сути, аграрной державой.

Сельскохозяйственный налог был введен в 1923 году. Им облагались все возможные доходы крестьянской семьи в любой сфере. Вначале его размеры были невелики, однако по мере возрастания всевозможных расточительных трат и расходов с сельхозпроизводителей стали драть все больше и больше. В 1939 году твердые ставки сельхозналога были заменены прогрессивной шкалой, что позволило государству постоянно увеличивать его размеры. Налог брался с вмененного дохода, то есть налогооблагаемая база рассчитывалась по придуманной государством, взятой с потолка «доходности». С началом войны для крестьян была введена дополнительная надбавка к этому налогу в размере 100 % от его объема, которая в 1942 году была заменена военным налогом (от 150 до 600 рублей в год с члена хозяйства). Устанавливались размер получаемого с подворья объема производства сельскохозяйственной продукции и так называемые расчетные нормы ее доходности.

По сути, это был инструмент открытого узаконенного грабежа крестьян. Так, годовая доходность коровы оценивалась в 600 рублей. Колхозник был обязан уплатить с нее натуральный оброк (обязательные поставки в виде молока и мяса), а также обеспечить госзакупки по мясу и молоку по специально заниженным ценам, после чего еще и выплатить 50–60 рублей. При этом реальное состояние хозяйства финансовые органы не волновало.

В последующие годы сталинское правительство руководствовалось принципом: уж раз драть, так драть десять шкур! В 1942–1943 годах «нормы доходности» были искусственно увеличены в 3–4 раза, затем они еще четырежды возрастали в 1947–1948 годах. В результате к 1948 году норма доходности коровы составляла уже 3500 рублей в год! Кто-то же должен был оплачивать быстрое восстановление разрушенного после войны хозяйства. А в 1952 году Сталин обложил налогом цыплят, новорожденных поросят, телят и ягнят. Кроме того, сельхозналог колхозники были обязаны платить и с продуктов, которые им выплачивались в колхозе за трудодни. И это притом, что с этих выплат колхоз уже брал налоги. Не случайно многие «дойные коровы», то есть крестьяне, предпочитали переходить на содержание так называемых «сталинских коров» – то есть коз, налоги на коих были значительно ниже.

Помимо этого, крестьяне были обязаны покупать облигации государственных займов (которые, кстати, так и не были оплачены, фактически правительство объявило по ним дефолт), в порядке так называемого «самообложения» выплачивать всевозможные «добровольные сборы», платить налог за рыбалку, налог на собак и т. д. и т. п. Сельские школы, в которых училось большинство населения, были обязаны содержать сами колхозники, причем за свой счет платить зарплату учителям, а также закупать учебники и прочие материалы. То же самое касалось детских садов, больниц и других учреждений социальной сферы. «Средства сельскохозяйственного налога поступают в местные бюджеты, они идут на финансирование школ, больниц, культурно-просветительских учреждений в деревне, – писала «Горьковская коммуна». – От своевременного взноса сельскохозяйственного налога зависит дальнейшее поднятие благосостояния колхозников, рост культуры на селе».

Но отнюдь не все налогоплательщики покорно выполняли волю вождя и партии и молча несли денежки в кассу ради «роста культуры на селе». Многие колхозники попросту ничего не платили. Благо неуплата налогов – дело не политическое, да и никакого серьезного наказания за нее в советском Уголовном кодексе предусмотрено не было. Не являлась исключением и Горьковская область: в конце 40-х годов здесь разразился настоящий кризис неплатежей.

В нынешние времена к должникам попросту пришли бы судебные приставы и описали коров, свиней, коз, плуги, косы, вилы и другие предметы хозяйственного инвентаря. В сталинские годы сбор недоимок был возложен на депутатов сельских советов и членов постоянных районных финансовых комиссий. Именно они брали в руки списки неплательщиков и осуществляли подворный обход. Последние, понятное дело, не были рады непрошеным гостям, а порой и вовсе встречали их в штыки. Или в вилы…

«Вопиющие случаи имели место в некоторых деревнях и селах Варнавинского района, – рассказывала пресса. – Некоторые злостные задолжники по уплате сельскохозяйственного налога в открытую отказываются от выполнений законных обязательств перед государством, а в ряде случаев даже нападают на ответственных работников. Так, семья В. Никанорова из колхоза «Красный путь» в течение трех лет не уплатила ни копейки в бюджет. В. Никаноров неоднократно предупреждался о необходимости погашения задолженности и своевременной уплаты налога. Однако все требования им игнорировались. А когда 3 ноября с. г. работник райфинотдела Н. Маркин в ходе подворного обхода пришел в дом к Никанорову, последний вместе со своей супругой сначала вырвали у него из рук финансовые документы, порвали их, а потом вышвырнули Маркина за дверь. После этого Никаноров выбежал во двор с вилами и заявил: «А коли еще явишься, убью!» В том же колхозе имел место еще один безобразный случай. Депутат сельсовета А. Григорьев несколько раз стучался в калитку дома П. Батаева, который также задолжал государству сотни рублей в уплату сельскохозяйственного налога. Однако в ответ слышал только бранную ругань и угрозы. А все прикрепленные к забору уведомления о необходимости погашения задолженности Батаев публично рвал в клочья и заявлял: «Не платил и платить не буду!» Когда 5 ноября А. Григорьев в очередной раз постучался в дом Батаева, через забор на него вылили ведро с нечистотами. Товарищ Григорьев написал соответствующее заявление в милицию, однако никаких мер к хулигану пока не принято».

Многие отказывали «сборщикам налогов» в более вежливой форме, то есть попросту выворачивали карманы, скрывались или кормили обещаниями: мол, «денег нет», «отдам завтра», «продам капусту и расплачусь» и т. п. Любопытно, что среди неплательщиков зачастую оказывались не только «хулиганы» и несознательные крестьяне, но и сельские чиновники.

«Финансовая деятельность в Курмышском районе крайне запущена, – рассказывала статья «Уплата сельскохозяйственного налога – важнейшая обязанность». – По Болобоновскому сельсовету план по сельхозналогу выполнен лишь на 20,7 процента. Исполком сельского Совета и его председатель Спиридонов, ограничившись формальным обсуждением вопроса о финансовой работе, не сумели обеспечить правильной расстановки сил актива, не добились надлежащего учета уплаты сельхозналога, не повели решительной борьбы с людьми, уклоняющимися от взноса обязательных платежей. Да и где ждать от этих «руководителей» боевой работы по мобилизации средств, когда в числе недоимщиков оказались сам председатель сельсовета Ф. Спиридонов и секретарь парторганизации И. Шадымов?»

Многомиллионные долги по налогам образовались в Воскресенском, Спасском, Калининском, Вачском и других районах Горьковской области. Причем среди злостных должников числились как председатели колхозов, так и депутаты, ударники, члены партии. Ситуация складывалась настолько неблагополучная, что перед 1 декабря – установленный правительством срок для уплаты налогов – в прессе вышла целая серия публикаций, рассказывавших о значении налоговых сборов для выполнения пятилетнего плана и клеймивших позором должников. Был также напечатан доклад товарища Молотова с призывом «беречь и считать каждую советскую копейку».

Однако долги крестьян все равно продолжали расти, а число неплательщиков увеличивалось от года к году. Фактически это была скрытая форма социального протеста сельхозпроизводителей против сталинского режима. Забегая вперед, следует отметить, что должники в итоге победили. После смерти Сталина и прихода к власти Никиты Хрущева вся задолженность крестьян перед казной была прощена и попросту списана. А размеры сельхозналога впоследствии были значительно сокращены: к 1965 году они в среднем составляли лишь около 25–30 % от уровня 1951 года.

Самое удивительное заключается в том, что, несмотря на все это, советское сельское хозяйство в годы войны все же добилось значительных успехов в снабжении армии и городов, пускай и впроголодь. Но этот действительно трудовой подвиг дался слишком дорогой ценой.

«Я заметил, что за годы войны собаки стали смирные, не нападают на людей. А люди стали злее собак» – эту характерную фразу 3 ноября 1944 года записал в своем дневнике профессор Николай Добротвор.

Основная работа по борьбе с преступностью в годы войны лежала на милиции, входившей в структуру НКВД. При этом сотрудникам правоохранительных органов приходилось действовать в трудных условиях. Многие опытные работники были отправлены на фронт, на их место приходили молодые, необстрелянные кадры. Не хватало оружия и автотранспорта, работа в тылу осложнялась наплывом беженцев и эвакуированных.

В то же время преступные элементы, пользуясь неразберихой, а в некоторых случаях и паникой, дефицитом почти всех товаров, стали действовать дерзко, порой откровенно нагло, совершая лихие налеты на магазины, квартиры граждан, автомобили и простых прохожих. Благо во время войны было введено затемнение, и улицы с вечера до раннего утра были погружены во мрак. Многочисленные пустыри, лабиринты узких улочек частного сектора, сады и парки позволяли легко и быстро скрыться от милиции. При задержании бандиты часто оказывали ожесточенное сопротивление, пуская в ход оружие.

В этом отношении весьма показательна работа милиции в городе Мурманске. В нем на протяжении всей войны, а особенно в 1941–1943 годах, складывалась исключительно сложная социальная и криминогенная обстановка. Город подвергался систематическим налетам германской авиации, причем нередко целями бомбардировок были жилые кварталы города. Иногда воздушные тревоги объявлялись по пять-шесть раз в сутки и более.

Это приводило к тому, что значительная часть населения покидала жилища и долгое время находилась в укрытиях. Имущество же оставалось без присмотра. Некоторые дома попросту пустели. Разрушения и пожары также способствовали возникновению в городе на какое-то время хаоса, под прикрытием которого можно было хорошенько поживиться. Кроме того, основная масса мурманчан работала в порту на разгрузке ленд-лизовской техники, опять же надолго оставляя свои дома и квартиры.

Не случайно самыми распространенными преступлениями в Мурманске стали кражи из квартир, чьи хозяева либо погибли при бомбардировке, либо временно покинули их в связи с воздушной тревогой. Встречались мародеры, которые не гнушались вещами, находящимися при убитых. В борьбе с подобными преступниками наиболее отличился сотрудник уголовного розыска М. Г. Губарев. Только за одну неделю июня 1942 года он задержал девять «домушников». Большая часть похищенного имущества была возвращена владельцам.[173]

Впрочем, жулики орудовали не только в квартирах. Так, в течение апреля 1943 года группа мурманских милиционеров, в которую входили восемь оперативников, раскрыла сразу 34 кражи, совершенные с объектов торговли, в основном из магазинов. Оперуполномоченный 3-го отделения милиции Д. Т. Гавриленко разоблачил четырех воров. В ходе их разработки были раскрыты 13 преступлений и возвращено потерпевшим похищенное имущество на сумму свыше 40 тысяч рублей. Отличные результаты в раскрытии преступлений показывал старший оперуполномоченный областного угрозыска А. К. Пинчук. При его непосредственном участии были выявлены и ликвидированы преступные группы по всей области: в Мурманске, Мончегорске, Кировске и Кандалакше. За проявленный героизм Пинчук был даже отмечен в приказе народного комиссара внутренних дел СССР.[174]

Много неприятных часов доставила мурманским милиционерам кража из квартиры, принадлежащей английской миссии. В данном случае дело имело политический оттенок, учитывая и без того непростые отношения между союзниками. Преступники вынесли у англичан все, даже коврик для вытирания ног у двери. Благо в военное время все, даже половые тряпки, пользовалось спросом, и все можно было продать. На розыск были брошены все оперативники УНКВД, расследованием лично руководил начальник управления полковник А. Д. Сайко. Благодаря своевременно предпринятым мерам в течение восьми дней преступники были задержаны. Членам английской миссии возвратили все похищенные вещи.

В конце 1943 года сотрудники милиции выявили и обезвредили воровскую шайку в городе Кандалакша, расположенном на Белом море. Ее члены в течение двух месяцев в различных городах Мурманской области совершили более двух десятков краж, похитив имущество и деньги на сумму более одного миллиона рублей.

Сотрудники милиции систематически проверяли жилой фонд, различные места концентрации уголовных элементов, выявляя и задерживая при этом преступников и подозрительных лиц.

Так, 29 ноября 1944 года старший оперуполномоченный лейтенант Туркин, обходя городской рынок, по подозрению в продаже краденых вещей задержал гражданина в военной форме, назвавшегося А. С. Богдановым. При следовании в областное управление НКВД тот неожиданно выхватил из кармана наган и попытался выстрелить в милиционера. Однако Туркин сумел обезоружить Богданова и доставил его в управление. Впоследствии выяснилось, что накануне задержанный совершил кражу, а краденые вещи принес продавать на рынок.

Трудности с продовольствием, карточная система породили новые виды преступлений, такие как кражи и сбыт по спекулятивным ценам продовольственных карточек, хищения продовольствия со складов, из магазинов и столовых, сбыт и скупка золота, драгоценностей, контрабандных товаров у иностранных моряков. Сотрудники отдела по борьбе с хищениями соцсобственности (ОБХСС) проводили внезапные проверки торговых организаций и столовых, контролировали работу вахтерско-сторожевой службы, следили за порядком разгрузки и хранения грузов в Мурманском торговом порту, обеспечивали сохранность и строжайшее распределение продовольственных и промтоварных карточек, выслеживали и задерживали с поличным спекулянтов.

Особое место в деятельности милиции занимал торговый порт, где шла разгрузка иностранных судов. Большое количество грузов, значительные размеры порта со всевозможными складами и ангарами, суматоха, вызываемая бомбежками, – все это способствовало кражам. При разгрузке каждого прибывавшего каравана работники милиции предотвращали немало крупных и мелких хищений. Они несли круглосуточную охрану территории порта, причалов, судов, складских и производственных помещений.

Много проблем для милиции в Мурманске создавали иностранцы, в основном моряки американских и английских судов. Сходя на берег, они проникали буквально во все уголки города, преследуя при этом не всегда «благородные и дружественные» цели. По маршрутам интенсивного передвижения иностранцев круглосуточно патрулировали группы рядового и офицерского состава милиции. И не случайно. Только за четвертый квартал 1944 года за спекуляцию привезенными из-за границы товарами и совершение различных хулиганских действий сотрудниками милиции были задержаны 66 иностранцев. Некоторых из них затем привлекли к уголовной ответственности по советским законам. Нередко при задержании они оказывали физическое сопротивление, преднамеренно провоцировали милиционеров на серьезные конфликты, особенно находясь в нетрезвом состоянии.

Бандитизм в СССР был широко распространен и до войны. Причем преступниками и убийцами порой становились не только матерые уголовники, но и представители весьма культурных профессий. Незадолго до войны пресса писала о громком судебном процессе, проходившем в Чебоксарах, столице Чувашской АССР.

Началось все с того, что двое неизвестных совершили нападение на хлебный ларек, расположенный прямо в центре города. Воспользовавшись отсутствием покупателей, бандиты набросились на продавщицу Николаеву и забили ее до смерти гирями от торговых весов. После чего похитили всю выручку и скрылись. Милицию сразу удивило, что объектом атаки стали не винный магазин или почта, где водились денежки, а именно скромный хлебный ларек, да еще и в самом центре города. Дерзость и жестокость преступления также поражали. Но еще большее изумление ждало разгневанную общественность, когда налетчики были задержаны! Ими оказались отнюдь не матерые преступники или брутальные пролетарии, а студенты музыкального техникума (ныне Чебоксарское музыкальное училище (техникум) имени Ф. П. Павлова).

Заведение было создано в 1929 году по инициативе основоположников чувашского профессионального музыкального искусства композиторов Степана Максимова и Федора Павлова. «У истоков становления училища стояли приглашенные в республику талантливые музыканты: выпускники Московской и Ленинградской консерваторий скрипач и композитор В. Кривоносов, пианисты И. Люблин, Э. Фейертаг, виолончелист Л. Остен-Сакен, московский дирижер и музыкант-духовик С. Габер и другие. К настоящему времени училищем подготовлено более 3 тысяч профессиональных музыкантов», – говорится в современной официальной истории училища. Однако не только виолончелистами и пианистами славилось учебное заведение! «Следствие вскрыло в техникуме целый гнойник, – рассказывала статья «Дело бывших студентов чувашского музтехникума». – Там уже больше года существовала группа, имевшая широко разработанный план вооруженных ограблений. Это событие для музыкального техникума не являлось новостью. Преподаватели Груздев, Воробьев, Гарберг и другие, во главе с директором Листовым, часто приходили в техникум пьяными, приставали с грязными предложениями к студенткам. В техникуме была создана обстановка, располагающая к хулиганству, половой распущенности и преступным действиям».

Ну а в годы войны криминальный фронт ширился от года к году. В целом по стране уровень преступности в 1942 году возрос на 22 % по сравнению с 1941 годом. В 1943 году рост составил 21 % по сравнению с предыдущим годом, а в 1944 году соответственно – 8,6 %. И только в 1945 году наметилось некоторое снижение уровня преступности, когда в первом полугодии число преступлений снизилось на 10 %.

При этом наибольший прирост дали тяжкие преступления. Если в 1941 году в СССР (во второй половине – только на неоккупированной территории) было зарегистрировано 3317 убийств, то в 1944 году – уже 8369, а число разбойных нападений и грабежей выросло соответственно с 7499 до 20 124. Но наиболее впечатляет рост краж с 252 588 до 444 906 и скотокрадства – с 8714 до 36 285. И напомним, что речь идет только о зарегистрированных милицией преступлениях.[175] Положение усугублялось еще и ухудшением качественного состава самих правоохранительных органов. К 1943 году в некоторых органах милиции личный состав обновился на 90–97 %. Старые, опытные сотрудники уходили на фронт, а на их место приходили малоопытные и недостаточно обученные люди.

Бандитские группы, как правило, пополнялись уголовниками, скрывающимися от правоохранительных органов, дезертирами, уклонистами от призыва в армию. Криминогенная обстановка в Поволжье осложнялась наличием там крупных железнодорожных узлов, перемещением через данный регион из западных районов страны в Казахстан, на Урал и в Сибирь огромных людских масс, размещением в регионе большого числа эвакуированных. К примеру, в годы войны в Саратовской области четверть всего населения было некоренным.

В Южном Поволжье криминальная обстановка на протяжении всей войны оставалась сложной. Так, в Сталинградской области только во второй половине 1941 – январе 1942 года были ликвидированы двенадцать банд общей численностью 279 человек. Помимо этого органы НКВД задержали 914 дезертиров и 814 уклонистов от службы в армии.

В августе 1942 года размах бандитизма в Саратове принял такие масштабы, что областное управление НКВД направило информацию в Городской комитет обороны, а тот, в свою очередь, 22 августа принял постановление, которым предусматривался ряд мер по наведению правопорядка в городе. В борьбе с преступностью тесно взаимодействовали подразделения уголовного розыска, ОБХСС, паспортные службы, участковые милиционеры и подразделения внутренних войск НКВД. В течение года саратовские милиционеры изъяли у преступников в общей сложности два миллиона рублей, 2100 рублей золотыми монетами царской чеканки, 360 долларов США, 4,8 кг изделий из драгоценных металлов и 6,5 кг серебра.[176]

Затем в 1943 году в ходе проведения операции «Танго» правоохранительными органами была обезврежена бандитская группа Луговского-Бизяева, состоявшая из 12 человек. Она, подобно московской «Черной кошке» из знаменитого фильма, длительное время терроризировала население областного центра, создавала у граждан чувство страха и неуверенности. Практически ежедневно в различных частях Саратова бандитами совершались убийства, дерзкие вооруженные налеты на денежные кассы государственных учреждений, магазины и склады.

В конце того же 43-го года в Пензенской области милиционеры ликвидировали бандитскую группу Жилина. Она состояла из 19 человек и совершила 18 вооруженных налетов, а также, по данным НКВД, «подготовила списки руководителей государственных структур и предприятий для совершения террора».[177] Последнее, вероятнее всего, было уже «додумано» следователями на допросах, чтобы придать делу политическую окраску и повысить значимость обезвреживания преступной группы. Также прославилась своими «подвигами» банда Пенясова из 8 человек, которая совершила 12 убийств военнослужащих и сотрудников милиции и 25 вооруженных разбойных нападений.

В военной обстановке для борьбы с преступностью принимались особые меры. Об этом, в частности, свидетельствует постановление ГКО Куйбышевской области «Об обеспечении общественного порядка и оборонных мероприятий», согласно которому запрещалось хождение по улицам и движение транспорта с 24:00 до 05:00. За нарушение правил торговли, спекуляцию, скупку промтоваров и продуктов в целях создания запасов, а также хулиганство, хищения, кражи, распространение панических и провокационных слухов, нарушение работы средств связи, правил противовоздушной обороны, пожарной охраны и уклонение от выполнения оборонных заданий виновные лица отвечали как за тягчайшее преступление.

В январе 1942 года Пленум Верховного суда СССР своим постановлением установил, что кражи у эвакуированных необходимо квалифицировать как совершенные во время стихийных бедствий, а если они были совершены при дополнительных отягчающих обстоятельствах: группой лиц, рецидивистом и др. – то уже как бандитизм.

Особые организационные, тактические и оперативные меры принимались и органами милиции, прежде всего в городах с наиболее неблагополучной криминогенной обстановкой. Так, бригада НКВД СССР, работая в одном из регионов Поволжья, за 30 дней ликвидировала банду в составе 37 человек, совершившую более 80 тяжких преступлений. К уголовной ответственности было привлечено несколько тысяч уголовников (в том числе 65 убийц и 340 грабителей). Аналогичная по размаху операция была проведена в 1944 году в Куйбышеве.[178]

Бандитизм в годы Великой Отечественной войны широко распространился в отдаленных районах СССР, в том числе в Сибири. Типичный пример – криминальная деятельность так называемой банды Павлова в Томмотском районе Алданского округа Якутской АССР.

Свое название эта «бригада» получила по имени организатора Егора Николаевича Павлова – 50-летнего эвенка, уроженца Беллетского наслега Томмотского района. До войны этот товарищ был вполне заурядным коммунистом, членом ВКП(б) и занимал должность председателя колхоза. Но война изменила судьбы и перевернула жизнь многих людей – у кого-то в лучшую, а у кого-то в худшую сторону.

Началось все с того, что в августе 1942 года из возглавляемого Павловым колхоза имени 18-й Партконференции началось массовое бегство колхозников. Почти одновременно из него вышли восемь промысловиков-охотников с семьями и еще три единоличника. После этого все они ушли в тайгу. Это были эвенки П. Г. Карамзин, П. П. Иванов, П. Д. Карамзин, М. В. Авелов, якуты СА. Андреев, СТ. Корнилов с сыном Степаном и русский СА. Горохов. Эвенк П. И. Кудрасов, ранее переселившийся из Читинской области, забил 20 оленей, после чего также сбежал в тайгу.

Однако просто так отсиживаться в лесной чащобе «павловцы» не собирались. Сколотив банду, частично основанную на родственных связях, они 22 ноября 1942 года начали «боевые действия». В этот день они напали на табор оленевода Хатырхайского прииска, расположенного в 5 километрах от ключа Горелый. Трофеями бандитов стали 20 оленей, принадлежавших прииску. На следующий день «отряд» совершил уже куда более дерзкую вылазку. Атаке подвергся участок «Крутой», где бандиты произвели подворный обыск и массовое изъятие оружия у населения. Попутно ими был ограблен местный магазин и взяты «пленные» – рабочие старательских бригад Христолюбов и Николаев.

Во второй половине 23 ноября банда, вдохновившись легкими победами, решила продолжить «блицкриг» и выехала в центр Хатырхайского прииска – ключ Шайтан. Там «павловцы» атаковали контору с целью грабежа золота и денег. Однако небольшой вооруженный отряд во главе с начальником прииска и парторгом организовали оборону. Перестрелка длилась до поздней ночи. Бандиты, вероятно вспомнив школьные рассказы про Средневековье, пытались несколько раз поджечь здание, но им это не удалось.

В 21:00, уже в темноте, они взломали склад с продовольствием. Загрузив товарами 15 нарт, бандиты отправили добычу в тайгу, к месту нахождения своего табора. Перед уходом они подожгли радиостанцию, а выбежавшую оттуда безоружную женщину – врача местной приисковой больницы Каменскую – застрелили. Так начинался грабеж приисков и террор мирных жителей бандой Павлова.[179]

В дальнейшем нападения на прииски следовали одно за другим. Только с одного прииска Хатырхай «бригада» Павлова вывезла семь тонн муки, разных промышленных товаров на сумму 10 310 рублей в золотом исчислении, угнала 20 оленей, попутно ограбив все мирное население.

Вскоре весть о «павловцах» дошла до Алданского окружного отдела НКВД. Там тотчас была организована опергруппа в количестве шести человек, которая отправилась в тайгу – к предполагаемому месту нахождения бандитского лагеря в устье реки Чугуй. Вскоре стало известно и о нападении на прииск Хатырхай. И в связи с этим 24 ноября была сформирована более мобильная оперативная группа уже из 22 человек на оленях, которую возглавили заместитель начальника окружного отдела младший лейтенант госбезопасности П. П. Рыбин и политрук Н. В. Мулыгин. Зима была очень суровой, но банду необходимо было обезвредить именно в это время года, поскольку весной «павловцы» могли уйти в глубь тайги.

Первая опергруппа из-за бездорожья и глубокого снега продвигалась медленно, посему 26 ноября в колхозе имени Сталина Беллетского наслега ее догнала главная опергруппа. Здесь энкавэдэшники обогрелись, отдохнули и продумали план дальнейших действий. Взяв оленей и снова разделившись на две части, они отправились в лес. Первая группа должна была направиться на прииск Хатырхай, вторая – к охотникам, сообщившим о появлении Павлова и Сысоева.

Вскоре оперативники встретили двух охотников – мужа и жену, которые сообщили им, что ранее их ограбили семь «путников», забрали у них молодого оленя и забили. Напав таким образом на след бандитов, сотрудники НКВД последовали дальше и, проехав около 15 километров, обнаружили оставленный табор из трех палаток, жители которых снялись пару дней тому назад. В 14:00 29 ноября опергруппа в полном составе прибыла на прииск Хатырхай.[180]

Здесь энкавэдэшников ждала первая удача. В районе прииска им удалось поймать «павловца» Прокопьева, ранее раненного при перестрелке у конторы в ключе Шайтан. Под угрозой расстрела он рассказал, что главная «база» находится в верховьях речки Эппарах, где были разбиты пять палаток. Прокопьев сообщил, что у Павлова в банде 18 вооруженных человек, из них 15 участвовали в налете на Хатырхай. Для запугивания населения они сами, по предварительному сговору, распространяли слух о своей численности в 50 человек.

После получения данных сведений опергруппа из 14 человек выехала в сторону Эппараха и через 16 километров обнаружила три заброшенные палатки, а потом через 20 километров – еще один брошенный табор. Остальная часть чекистов осталось в Хатырхае для охраны и выявления пособников Павлова. Обстановка накалялась с каждым часом. Милиционеры находились посреди необъятной тайги без какой-либо связи с внешним миром. Вокруг неприветливо темнели лесные чащобы.

1 декабря оперативная группа продолжала свой путь, бдительность стала притупляться, кругом тянулись только однообразные пейзажи. Около 16:00, когда короткий зимний день уже клонился к концу, выехав из-за очередного бугра, энкавэдэшники внезапно увидели прямо перед собой бандитский табор. Встреча оказалась неожиданной для обеих сторон. Милиционеры на ходу спрыгивали с упряжек и открывали огонь, полураздетые бандиты начали ответную стрельбу.

Завязалась ожесточенная перестрелка, грохот которой разносился на десятки километров. В короткой схватке были убиты помощник оперуполномоченного Д. И. Давыдов, надзиратель внутренней охраны А. М. Найденов и ранен командир оперативного отряда Рыбин. Тем не менее перевес был на стороне стражей порядка. Побросав палатки, обозы с награбленным добром, оружием и боеприпасами, нарты и оленей, «павловцы» бросились удирать кто куда.

Захватив лагерь, милиционеры осмотрели трофеи. В одной из палаток оказалась некто М. Н. Дьячковская с сыном школьного возраста, в другой – плачущий ребенок двух-трех лет. Вскоре, несмотря на понесенные потери, опергруппа начала погоню, благо преступники оставили много следов на снегу. Продвигаясь по тайге несколько дней, милиционеры 6 декабря на правом берегу речки Эппарах, в 25–30 километрах от места боя, обнаружили еще одну базу из шести палаток. Однако признаков жизни она не подавала – «павловцы» снова ушли. Причем при поспешном бегстве бандиты разбросали 20 кулей муки и различные вещи.

Вскоре были обнаружены еще две покинутые палатки и около 30 брошенных нарт. С этого места начиналась вьючная тропа, на которой отчетливо просматривались следы оленей и упряжек. Опергруппа последовала за ними вверх по течению реки Эппарах, но затем 8 декабря попала в засаду. Выбрав хорошо простреливаемое место, бандиты внезапно открыли огонь по милиционерам. В результате погиб начальник Алданской тюрьмы И. Е. Яковлев и был ранен заместитель по политчасти В. П. Соснин.

Разведав местность, опергруппа установила, что банда направилась в верховье речки Китемалах. 10 декабря, потеряв к этому времени три человека убитыми и двоих ранеными, энкавэдэшники решили вернуться в Хатырхай. Таким образом, после десятидневной погони «павловцам» все же удалось уйти. Правда, банда тоже понесла большие потери, лишилась значительных запасов продовольствия, оружия, боеприпасов и транспортных средств.[181]

Тем временем оставшаяся в Хатырхае часть оперативной группы не бездействовала, проводя массовые аресты. В Хрустальном, где экспедиция треста № 13 проводила работы по добыче пьезокварца, были задержаны шесть человек, уклонявшихся от призыва в Красную армию; в колхозе имени Сталина (Беллетский наслег) – еще шестеро; в колхозе «Ботома» Нюрмагинского нассовета Томмотского района – четыре человека. В самом Хатырхае за разные преступления, связанные с деятельностью банды Павлова, арестовали 13 человек. Таким образом, в общей сложности в руки НКВД попали 29 человек.

Охота на самого главаря и его приближенных продолжалась еще два месяца. Решающее сражение состоялось в ночь на 6 февраля 1943 года на одном из ключей верховьев Амги. В окончательной ликвидации банды Павлова органам помогли охотники В. Ф. Федоров и М. П. Васильев, которых хорошо знали в банде и относились к ним с доверием. По заказу «павловцев» они купили спирт, продовольствие, поставили рядом с бандитскими палатками свои. На этом месте была запланирована встреча Павлова с двумя другими своими группами. По этому случаю намечалась большая попойка. Охотники, заранее договорившись с милиционерами, с усердием готовились к встрече «гостей». Однако группы вовремя не явились. Павлов, не дожидаясь своих групп, подал команду начать пьянку.

Затаившиеся в засаде энкавэдэшники, предупрежденные Федоровым и Васильевым, разбились на четыре группы по числу палаток и пошли в атаку. Окруженные и пьяные бандиты не смогли оказать серьезного сопротивления. В бою Павлов был ранен, но все равно пытался бежать. Он упал недалеко от палатки и вскоре помер, тем самым избавив себя от «суровой руки» советского правосудия. Всего в перестрелке погибли трое бандитов и жена главаря, остальные 12 человек были арестованы.

Во время следствия, помимо банального бандитизма и воровства, в духе времени «вскрылась» и политическая подоплека. Во-первых, подследственные сознались, что якобы 20 ноября 1942 года Павлов провел в тайге «собрание», на котором обсуждался вопрос о создании самоуправного отряда имени Павлова. Именно отряда, а не банды, делали акцент следователи. На этом собрании якобы выработали главную цель: создание материальной базы путем насильственного захвата государственных складов и магазинов, продолжение вербовки в отряд новых членов, активизация агитации и пропаганды против советской власти, сталинской Конституции и, ни больше ни меньше, оказание всемерной помощи Германии в борьбе против Красной армии!

Командиром «отряда» стал сам Павлов, его заместителем – Авелов, а помощниками Сысоев, Яковлев и Кудрасов. Полное название отряда якобы звучало так: «Отряд имени Павлова. Добровольное общество борьбы против Конституции СССР». Последнее выглядит особенно смешным, ну кто поверит, что банальная уголовщина могла прикрываться какими-то лозунгами о «борьбе с Конституцией». Но разоблачение «контрреволюционного заговора» сулило сибирским энкавэдэшникам куда больше наград и повышений в звании, чем банальный арест бандитов. Тем более что действия оперативников в тайге были отнюдь не блестящими и сопровождались значительными потерями в личном составе.

Один из преступников, Иванов, находясь в камере внутренней тюрьмы Алданского НКВД, повесился. Остальные предстали перед судом. В июле 1943 года Алданский окружной суд приговорил Н. М. Павлова, Т. Г. Авелова, В. М. Сысоева и С. П. Енохина к высшей мере наказания – расстрелу, остальных – к различным срокам тюремного заключения. 30 сентября того же года Президиум Верховного Совета СССР утвердил приговор в отношении Павлова, Авелова и Сысоева, а Енохину заменил расстрел каторжными работами.[182]

Помимо банды Павлова, в 1941–1945 годах в самом Якутске, а также Аллах-Юньском, Томмотском, Алданском и других районах республики удалось ликвидировать и ряд других бандформирований. Так, в январе 1942 года в банду Коркина, действовавшую на прииске Усть-Наталья, под видом связника «нелегальной законспирированной организации» якобы для координации совместных действий был внедрен сотрудник госбезопасности И. М. Мальцев. Операция, разработанная начальником Аллах-Юньского районного отдела НКВД Н. В. Канасовским и лейтенантом B. C. Баранцом, завершилась успехом и позволила успешно обезвредить и эту банду.[183]

В том же 42-м году на приисках объявилась и стала действовать еще одна банда, тоже состоявшая из дезертиров, уклонистов и уголовников. Ее костяк составили некто Шумилов, Орлов и Бирюков. Бандитам удалось захватить прииск «Огонек» и, перестреляв представителей местных органов власти и сотрудников НКВД, забрать все имевшееся там золото. Затем нападениям подверглись прииски «Евканджа» и «Светлый».

Розыск «шумиловцев» дорого обошелся органам НКВД. В июле в засаду, организованную бандитами в Аллах-Юне, попала и героически полегла в полном составе оперативная группа во главе с лейтенантом госбезопасности А. Коробовым. Однако затем другой оперативной группе под командованием П. Ф. Полынского, своевременно получившей сведения о действиях банды Шумилова, все же удалось с малыми потерями уничтожить бандитов. Государству было возвращено свыше 115 кг промышленного золота и другие награбленные ценности.

Сам Шумилов, не раз убегавший из-под ареста, некоторое время скрывался в окрестностях Эльдикана. При этом он зверски расправился с собственной женой, не одобрявшей его деятельность. В одну из осенних ночей 1942 года бандит все же был выслежен оперативниками. В перестрелке Шумилов был ранен и затем умер в КПЗ.[184]

Во время следствия по делу «шумиловцев», как водится, всплыла и политическая подоплека. Мол, преступники грабили золотые прииски не столько с целью собственного обогащения, а для того, чтобы подорвать советский тыл.

При разговоре о дезертирах большинству представляется жалкая картина – голодный, всеми забытый трус, прячущийся в лесной чащобе. На самом деле и здесь все обстояло не столь однозначно. Некоторые дезертиры, «возвращаясь» с фронта, благополучно устраивались на работу и даже занимались «бизнесом». Например, некий Федосеев, прибыв к себе на родину в город Бор Горьковской области, спокойно начал работать на силикатном заводе, причем начальство поверило на слово, что его «отпустили из армии по состоянию здоровья». Лишь проработав несколько месяцев, Федосеев был совершенно случайно задержан в ходе проверки.

Другой дезертир – Салахетдинов, сбежав из части в октябре 1941 года, до апреля месяца, то есть полгода, открыто проживал в своей деревне Мало-Рябушкино, в той же Горьковской области. При этом работа на государство, в отличие от Федосеева, его не прельщала. Будучи человеком предприимчивым, Салахетдинов скупал по дешевке махорку и возил ее в областной центр, где продавал на базаре. На вырученные средства предприниматель приобретал краденую мануфактуру, которую затем распродавал в селах Красно-Октябрьского района. Прибыль позволяла дезертиру безбедно жить в суровое военное время. При этом, по словам Салахетдинова, у него никто ни разу не проверил документов.[185]

Надо сказать, что именно село стало основным приютом для бежавших из армии солдат. Здесь народ жил более простой, нежели в городе, документы у «возвращавшихся с фронта» не проверяли, односельчанам верили на слово, что их «отпустили» по состоянию здоровья. Разоблачение чаще всего наступало только после письменного сообщения командиров воинских частей. Впрочем, если человеку удавалось затеряться в суматохе боя и только потом сбежать, был шанс попасть в графу «пропал без вести». В таком случае вероятность быть пойманным становилась еще меньше. Тут важно было успеть предупредить родственников до получения теми соответствующего извещения. Впрочем, бумаги эти, как правило, приходили с большим опозданием или вообще не приходили.

И. С. Сидоров сбежал из Красной армии в конце 41-го года. Впоследствии на допросе он рассказал: «Когда я прибыл в деревню Беловку в декабре месяце 1941 года, ко мне в квартиру явились мои друзья, знакомые. Все интересовались, каким образом я приехал домой. Я им говорил, что отпущен домой по болезни. Все мне верили. Никто у меня документов не проверял. Наоборот, правление колхоза мне предложило пойти на работу в колхоз, на что я дал свое согласие. О том, что я живу дома и работаю в колхозе, сельсовет знал, но никто из работников сельсовета о причинах моего возвращения с фронта домой не беседовал».[186]

Он преспокойно проживал в своей деревне до 9 мая 1942 года, пока из его части не пришло сообщение о дезертирстве. Впрочем, у дезертира был шанс, что его воинская часть, скажем, попадет в окружение и погибнет, а документы сгорят или попадут к противнику. Тогда бы о бегстве солдата никто не узнал.

Но это еще были цветочки. Такие, как Сидоров, Федосеев и Салахетдинов, по крайней мере, не мешали никому жить и не представляли никакой угрозы для населения. Многие же дезертиры не только не прятались по лесам, но и реально угрожали обществу.

Так, некто B. C. Баранов сбежал из Красной армии в сентябре 1941 года. Вернувшись на перекладных в родные края, он на станции Арзамас познакомился с эвакуированной Добросердовой, с которой затем прибыл на жительство в село Мигино. Гражданка эта вполне оправдывала свою фамилию, поскольку поселилась вместе со своим новоиспеченным гражданским мужем в доме зажиточной колхозницы Малыгиной и некоторое время содержала его на свои средства.

Но «семейная жизнь» вскоре показалась Баранову скучной, и он снова «дезертировал», на этот раз уже от добросердечной супруги. Случай свел его с идейными соратниками по «пацифизму» Сливинским и Зайцевым. «Три товарища» быстро нашли общий язык. Баранов предложил подзаработать. Первое, что пришло на ум, – это «раскулачить» богатую хозяйку дома, в котором он ранее проживал.

28 февраля 1942 года после совместной попойки они ворвались в дом к Малыгиной и зверски убили ее вместе с двумя детьми, после чего, забрав различные вещи, ценности и деньги в размере 30 тысяч рублей, скрылись. Награбленное поделили в соседней деревне Андреевке. После этого бандиты какое-то время отсиживались на квартире у супругов Насипа и Халяси Маняковых, которым щедро заплатили 10 тысяч рублей «за хлеб-соль» и ночлег. Однако на этом «героический» путь банды, к счастью, и закончился. Дезертиры были задержаны и затем по приговору военного трибунала расстреляны.[187]

Вошел в историю и другой горьковчанин – дезертир Берсенев, под предлогом «болезни» вернувшийся с фронта к себе в деревню в декабре 1941 года. Чтобы избежать возможного ареста, он организовал в своем довольно глухом районе целую «шпионскую» сеть из многочисленных родственников. Впрочем, до следующей весны все было тихо. Однако затем в апреле 1942 года, как показывает статистика, власти, видимо вздохнув после окончания Битвы за Москву, всерьез «озаботились» судьбой тысяч сбежавших из армии бойцов.

Спокойная жизнь для Берсенева закончилась 8 апреля, когда родственники сообщили ему, что на следующую ночь по его душу придет милиция. Однако сдаваться дезертир не собирался. Одолжив охотничье ружье, он устроил засаду и в ходе перестрелки застрелил участкового милиционера Татаринова. После этого беглый Берсенев укрылся в лесах Тонкинского района, но через две недели в ходе массовой облавы был убит. Его же родственники пошли под суд, как укрыватели дезертира.[188]

Тут надо заметить, что отнюдь не каждого пойманного дезертира настигала суровая кара. Смертная казнь в отношении их применялась примерно в 8–10 % случаев. А у «уклонистов», то есть не явившихся в военкомат по повестке или иным способом избежавших призыва в армию, встать к стенке шансов было еще меньше. По статистике военных трибуналов, расстрельные приговоры в отношении их составляли всего 0,5 % от общего числа.[189] У большинства же появлялся второй шанс послужить Родине, но уже в штрафной роте. К высшей же мере наказания людей приговаривали только за неоднократное дезертирство и дезертирство, связанное с грабежами и другими тяжкими преступлениями. «Вышку» получил бы и Берсенев, останься он жив.

В 1942 году после побега из армии вернулись на родину уроженцы Починковского района Горьковской области И. П. Павликов и A. M. Стаченков. Однако отсиживаться по погребам или чащам они вовсе не собирались. Наоборот, дезертиры решили взять свой район под контроль. Начали с того, что украли три мешка ржи, а на вырученные деньги купили у жены лесника два обреза. После этого Павликов и Стаченков три месяца терроризировали местное население. В качестве акций устрашения они убили секретаря местной парторганизации и сожгли дома нескольких колхозников, отказавшихся снабжать их едой и деньгами. И только в феврале 1943 года банда была накрыта милицией. Павликов сдался, а Стаченков, попав в засаду, отстреливался до последнего и был убит.

Впоследствии на допросе Павликова спросили: «Что способствовало вам укрываться от органов власти?» Тот ответил: «Население села Уч-Майдана и других селений района нас боялось, не сообщало органам власти о нашем местонахождении».[190] Надо отметить, что из-за большого числа дезертиров у следственных органов не хватало времени на тщательное расследование каждого случая. Дела, как правило, велись поверхностно, данные о дезертирстве вписывались в протокол со слов обвиняемого без всякой проверки. Детали побега с фронта, местонахождение оружия и соучастники не выявлялись. В общем, приговоры штамповались по-стахановски. 63 % дел «расследовались» в течение одного дня, а 18 % – в срок от одного до пяти дней.[191]

Дезертиры, имея оружие, совершали дерзкие набеги на населенные пункты. Так, в один из майских дней все того же 42-го года группа пьяных дезертиров средь бела дня напала на деревню Ломовку. Выйдя на центральную улицу, они открыли шквальный огонь по домам местных активистов: председателя сельсовета, его секретаря и комсомольцев-колхозников. По всей вероятности, неопознанные бандиты были родом из этой деревни, во всяком случае, хорошо знали, кто и где живет. В ходе обстрела погибла рядовая колхозница Фомичева, а указанные активисты успели спрятаться. Дезертиры же ушли безнаказанными.

В первые месяцы 1942 года дезертирами был совершен ряд убийств в Сергачском, Городецком и Борском районах Горьковской области. В городе Муроме бандиты, ранее дезертировавшие из Красной армии с оружием, только при ограблении одного дома убили сразу шесть человек! При этом погибла вся семья эвакуированного из Ленинграда профессора Буйновского.

Впрочем, и в крупных городах, несмотря на, казалось бы, строгие военные порядки, дезертирам удавалось не просто скрываться, а жить прямо у себя дома. Так, некто Шатков сбежал с фронта 28 ноября 1941 года и прибыл в родной Горький, где без всякой прописки проживал со своей семьей. Задержан «пацифист» был лишь 11 января 1942 года, опять же после получения сообщения командира части. А в блокадном Ленинграде вообще имел место вопиющий случай! В 1943 году милицией была арестована банда, возглавляемая дезертиром, занимавшаяся грабежами и убийствами граждан. При этом совсем не горбатому главарю удалось даже открыть в городе нелегальную контору по ремонту автомашин! Интересно было бы знать, кто являлся клиентами этого автосервиса?! По законам военного времени организаторы банды были приговорены к расстрелу.[192]

Заместитель начальника УНКВД Горьковской области М. С. Балыбердин писал секретарю обкома: «В ряде районов партийно-политическая работа в направлении усиления революционной бдительности проводится совершенно недостаточно. Например, в Краснооктябрьском районе оперативной группой областного управления милиции выявлено и задержано свыше 50 дезертиров и уклоняющихся от призыва в Красную Армию. При проведении операций установлено проявление группового дезертирства, сочувственное отношение части населения к пойманным дезертирам, укрывательство дезертиров, в том числе местными активистами, демонстративные проводы пойманных дезертиров».[193]

В принятом Воронежским городским комитетом обороны в октябре 1941 года постановлении о мерах по борьбе с дезертирством отмечалось, что основной причиной слабой борьбы с ним является «недооценка политического значения опасности дезертирства для государства и Красной армии как фактора, ослабляющего мощь Красной армии, создающего предпосылки для бандитизма». «Борьба с дезертирством ведется разрозненно», – говорилось в документе. Комитет потребовал усилить работу органов внутренних дел, милиции, истребительных батальонов. Всем организациям предлагалось оказывать этим органам более активную помощь. Органы милиции были обязаны впредь не реже двух раз в неделю проводить в городах и селах массовые облавы по проверке документов у граждан, а также прочесывание местности, где могут скрываться дезертиры. При органах НКВД создавались постоянные группы содействия по борьбе с дезертирами и их укрывателями.[194]

Трудности для правоохранительных органов возникали во многом из-за того, что война повлекла большую миграцию населения внутри страны. В 1941–1942 годах огромные массы граждан бежали и просто переезжали из западных и прифронтовых районов страны (в том числе из столицы) в центральные и восточные. В 1943–1944 годах началась обратная миграция в освобожденные города и области. К этому добавились и многочисленные перемещения населения, не связанные напрямую с боевыми действиями. Все это требовало строгого соблюдения должностными лицами паспортного закона, правил прописки и выписки, выдачи командировочных удостоверений и тщательных проверок документов. «Каждый гражданин города и населенных пунктов, прилегающих к городу, должен беспрекословно соблюдать установленные в городе правила прописки, – говорилось в постановлении Рязанского городского комитета обороны. – Жильцы квартир, общежитий, домов должны следить за тем, чтобы ни один посторонний человек не смог укрыться, спрятаться в их доме».[195]

Ряд городов и областей вроде Москвы, Горького, Саратова, Сталинграда, Куйбышева, Свердловска и т. д. во время войны были вообще отнесены Государственным Комитетом Обороны к режимным местностям первой категории. Одновременно с этим местным органам НКВД было приказано: «Провести перерегистрацию паспортов у граждан, проживающих в режимных местностях первой и второй категории, в закрытых зонах и приграничной полосе Союза ССР. На всех паспортах, подвергнутых перерегистрации, наклеить контрольные метки установленного НКВД СССР образца». Все начальники органов милиции получили приказ выдавать разрешение на прописку только при личной явке, требуя с военнообязанных, кроме паспорта, военный билет или другие документы, его заменяющие. С лицами, не имевшими таковых, предлагалось «тщательно разбираться».

В общем, свободно передвигаться по стране вроде бы было нельзя. Однако это на бумаге… А на деле в нашей стране народ всегда умел приспосабливаться к трудностям и ограничениям. Во-первых, у органов не было времени и сил неустанно следить за выполнением паспортного режима. Во-вторых, ограничения компенсировались массовой выдачей командировочных удостоверений, в том числе по блату, по знакомству и, как водится, за деньги. Во многих конторах было поставлено на поток изготовление «липовых» бумаг.

К примеру, в феврале 1945 года в газете «Горьковская коммуна» был опубликован любопытный фельетон на эту тему под названием «Что подписью и удостоверяется…».

«– Граждане, предъявите командировочные удостоверения!

Граждане один за другим протягивают должностному лицу свои документы, удостоверяющие, что владельцы их по служебным ли делам, по другим ли неотложным причинам временно сменили покой оседлости на хлопотливую жизнь железнодорожных пассажиров, – рассказывала статья. – Механик МТС доставляет полученные на областной базе магнето и карбюраторы. Пожилая колхозница возвращается домой после благополучно перенесенной операции. Предпайкомиссии по смотру художественной самодеятельности везет своим кружковцам три скетча и пять лирических романсов для местных солисток…

– А ваш документик, гражданочка?

– Пожалуйста.

Ручка, сверкающая белизной кожи и рубинами маникюра, подает аккуратно сложенный вчетверо листок.

При чтении документа на лице должностного лица выражается явное недоумение. В командировочном удостоверении синим по белому сказано, что гражданка Ц. состоит в должности котлочиста и командируется по делам службы в город Киев.

– Да-а, любопытная у вас профессия, – говорит лицо, скосив глаза на нежные ручки гражданки. – Трудно небось?

– Нет, ничего. Спасибо.

– Как же вы их, это, котлы-то чистите?

– Как? Очень просто: одной рукой держишь, другой чистишь. Потрешь-потрешь – он и чистенький.

– А в Киев вы по каким делам командируетесь?

– По каким? Очень просто: побывать у знакомых… котлочистов, посмотреть, как они поживают и вообще, как котлы чистят…

Должностному лицу ясно, что и командировка, и сам котлочист – стопроцентная «липа». Но что прикажете делать, когда удостоверение оформлено по всем правилам, подписано директором горьковской конторы «Котлочистка» Балашовым и скреплено печатью?

…Студенту Горьковского строительного института тов. К. понадобилось съездить в Заветлужский район. Что нужно предпринять для осуществления этого замысла? Взять справку в институте? Получить пропуск в милиции? Ничего подобного! Нужно пойти к Раковой – секретарю управления заготовок при облпотребсоюзе.

Студент так и сделал – и мгновенно превратился из студента в агента, командируемого в Заветлужский район «по вопросу заключения договора на химпродукцию». Эта фальшивка тоже удостоверена подписью и печатью и даже выпиской из постановления № 358 президиума Горьковского ОПС-за».

…Гражданка Г. решила перевезти к себе в Москву проживающую в Горьком старушку-мать. Но, не желая себя утруждать оформлением переезда, предприимчивая москвичка обратилась к работнику промкомбината Ленинского района Барону.

И вот перед нами два документа, в которых баронской подписью удостоверяется, что гражданка Г. и ее престарелая мама являются мотальщицами трикотажного цеха промкомбината и командируются по делам службы… в гор. Собинки Каменец-Подольской области!»

За декабрь 1944 – середину февраля 1945 года только на Московском вокзале города Горького было изъято около двух тысяч липовых командировочных удостоверений! Таковые выдавались, в частности, в Горстройтресте, в областной конторе Главвторчермета, в Металлопромсоюзе, на заводе «Красная Этна» и т. д. Можно только представить, сколько фальшивых документов выдавалось по всей стране! Понятно, что и преступники, в том числе дезертиры, при желании могли получить любые «командировочные» и ездить в «командировки» по стране.

Всего только за 1942 год в Горьковской области были выловлены и осуждены 4207 дезертиров, при этом многим другим удалось избежать наказания. В послевоенные годы жители вспоминали о целых лесных районах, буквально наводненных беглецами из армии и уклонистами. Впрочем, этот регион намного переплюнули соседи по Поволжью. В Саратовской области за тот же период было выловлено 5700 дезертиров. А рекорд поставила Сталинградская область – 6 тысяч дезертиров за 1944 год. Впрочем, это было во многом связано с прошедшими здесь боевыми действиями.

Нередко милиции и истребительным батальонам приходилось сталкиваться с изощренными способами маскировки дезертиров, обнаруживать сложные укрытия в строениях и жилых домах (квартиры с двойными перегородками, переоборудованные под жилье кладовые и сараи и т. п.), а также хорошо оборудованные жилища в лесах и горах. Многие дезертиры скрывались под видом раненых, инвалидов, глухонемых, переодетых в женскую одежду, а в азиатских республиках даже в паранджу!

Бойцами истребительного батальона Можайского района Московской области при прочесывании только одного леса в июле 1943 года было обнаружено и задержано сразу 146 «лесных жителей» без документов, среди которых оказался и 31 дезертир.[196]

Количество непойманных «пацифистов» росло с каждым годом, а между тем война шла к концу. Руководство страны осознавало, что, если не активизировать поиски, сотни тысяч лиц смогут избежать ответственности. Кроме того, вследствие огромных потерь на фронте возникли трудности с комплектованием новых частей.

В июле – сентябре 1944 года по приказу Лаврентия Берии органы НКВД, НКГБ, прокуратуры, а также Смерш провели масштабную операцию по выявлению дезертиров и уклонистов. В результате по всей стране было арестовано в общей сложности 87 923 дезертира и еще 82 834 уклониста от службы.[197] Таким образом, всего в лапы «органов» попало почти 171 тысяча человек. Такой «улов» объясняется не только активизацией поисков, но и тем, что многие «непатриоты» к лету 1944 года уже потеряли бдительность и уверовали в собственную безнаказанность, вышли из подполья.

Из числа задержанных 104 343 человека были переданы в райвоенкоматы и пополнили ряды Красной армии перед заключительным этапом Второй мировой войны.

Попутно органы НКВД и НКГБ раскрыли множество «контор», в которых за взятку, как сейчас принято говорить, «отмазывали» от армии.

Берия в своем докладе в ЦК партии и правительство писал:

«10 сентября с. г. УНКВД Ворошиловградской области арестовано пять работников Ворошиловградского горвоенкомата… Эти лица выдавали фиктивные свидетельства о болезни военнообязанным и освобождали их вовсе или на длительное время от службы в Красной Армии, получая за это взятки от 2 до 10 тыс. руб. Следствием выявлено 13 дезертиров Красной Армии и лиц, уклонявшихся от военной службы, которых преступники снабдили фиктивными документами. По делу арестовано 15 человек…

НКВД Татарской АССР арестована группа лиц, изготовлявших фиктивные воинские документы об освобождении от службы в Красной Армии. Инициатором и руководителем группы является арестованный по делу Ахмедзянов Х. Ш., 1908 года рождения, татарин, судимый в 1937 году за подделку документов, дезертир Красной Армии, с 1942 года находящийся на нелегальном положении».

Последний несознательный товарищ обеспечивал своих клиентов полным набором необходимых документов, вплоть до пропуска на поезд до выбранного дезертиром города и крайне дефицитными билетами на него. Посадка в переполненный вагон осуществлялась специальной группой «помощников». При этом изготовленные шайкой липовые документы были такого качества, что из 300 человек впоследствии удалось разыскать и изловить менее тридцати (10 %).[198]

Дети богатых родителей, как в нынешние, так и советские времена, меньше других горели желанием служить Родине. И для них были придуманы более простые и надежные способы и методы. К примеру, по договоренности с милицией их арестовывали за выдуманные мелкие преступления и отправляли в зону общего режима, расположенную на окраине родного города. Естественно, за взятку. Там их вскоре расконвоировали – разрешали на время выходить без охраны за пределы колонии – и предоставляли непыльную работу. А сразу после Победы эти лица за примерное поведение условно-досрочно освобождались. И все законно.[199] Таким образом, и в советские времена все и вся решали деньги, а отнюдь не марксистско-ленинская идеология, просто тогда об этом открыто не говорилось. В этом и заключается разница между советской и современной российской действительностью.

За весь же период Великой Отечественной войны из рядов Красной армии, по разным оценкам, убежало 1,7–2,5 млн человек, включая перебежчиков к противнику! При этом по статье «за дезертирство» было осуждено только 376,3 тысячи человек, а 212,4 тысячи из числа лиц, объявленных в розыск, найти и наказать так и не удалось.

1 октября 1942 года УНКВД Ленинградской области подготовило справку об итогах своей работы по борьбе с преступностью за прошедшие год и три месяца войны. Согласно ей в июле 1941 – сентябре 1942 года в Ленинграде и его неоккупированных окрестностях были арестованы 22 166 преступников, ликвидировано 66 банд, 403 воровские и «хищнические» группы, 183 группы спекулянтов.[200] Дело в том, что последние зачастую действовали не в одиночку. Скажем, три человека – «А», «Б» и «В» – крали с фабрики мануфактуру. Выносили ее в сговоре с вахтером или вохровцем «Д», потом хранили украденное дома у «Е», а продавали все это, используя свои связи, «Ж» и «3». Получалась спекулятивная группа.

За это время в Ленинграде число осужденных за бандитизм и разбой составило 940 человек, за грабежи – 1885 и за убийства – 206 человек. В первой половине 42-го года значительное распространение получили такие преступления, как убийства и покушения на убийства с целью овладения продовольственными карточками и продуктами питания. За кражи были арестованы и осуждены 11 378 человек. Главным образом воровали из квартир эвакуированных и призванных в Красную армию граждан.

Последний вид преступлений вообще получил широкое распространение, в том числе в Москве. Так, в январе 1942 года военной прокуратурой города были арестованы управдом домоуправления № 96 РЖУ Бауманского района СИ. Филяев, делопроизводитель того же домоуправления Р. А. Аникина и мать последней М. И. Курочкина. Данные граждане, пользуясь своим служебным положением, вскрывали опечатанные квартиры эвакуированных и похищали из них оставшееся имущество, которое потом продавали.

Трибунал по законам военного времени приговорил Филяева и Акинину к расстрелу, а Курочкину – к 10 годам лишения свободы. В целях устрашения сообщение об этом было опубликовано в газете «Московский большевик» за 24 января 1942 года. 5 февраля в той же газете появилось сообщение об аресте воровской шайки, состоявшей из семи человек. На их счету было двенадцать краж из квартир эвакуированных. Главари – Ю. И. Фадеев и В. Л. Семенов – были приговорены к высшей мере наказания, остальные – к различным срокам заключения.[201]

В Ленинграде за два года войны – с 1 июля 1941 по 1 августа 1943 года – за мелкие кражи с производства были осуждены 4023 человека.[202] За хищение социалистической собственности – по тому самому знаменитому указу «семь-восемь», который «шил» вору в законе Ручечнику Глеб Жеглов в культовом фильме «Место встречи изменить нельзя», – осудили 1553 человека. Дело в том, что, в отличие от обычной кражи, за которую можно было отделаться и условным сроком, по Указу Верховного Совета СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» за хищение колхозного и кооперативного имущества, хищение грузов на железнодорожном и водном транспорте был предусмотрен расстрел с конфискацией имущества, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменен на лишение свободы на срок не менее 10 лет, также с конфискацией имущества. «По десятке на душу населения», по выражению Глеба Жеглова. При этом осужденные по этому указу не подлежали амнистии.

Основной контингент арестованных по статьям «спекуляция» и «хищение соцсобственности» составляли работники торгово-снабженческих организаций: магазинов, складов, баз и столовых. Преступников, подпадающих под указ «семь-восемь», называли «хищниками соцсобственности». В спецсообщении УНКВД Горьковской области об одном из фактов задержания сообщается: «7 августа 1943 года умело проведя операцию и проявив личную инициативу, участковый уполномоченный 6-го отделения милиции т. Хализов, член ВКП(б), задержал 2-х человек крупных хищников соцсобственности».[203]

Еще в марте 1937 года в составе Главного управления милиции НКВД СССР был организован Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией (ОБХСС). В утвержденном положении об этом отделе подчеркивалось, что он создается для борьбы с хищениями социалистической собственности в организациях и учреждениях государственной торговли, потребительской, промысловой и инвалидной кооперации, в заготовительных органах и сберкассах, а также для борьбы со спекуляцией.

Особенно большой размах деятельность ОБХСС приняла в блокадном Ленинграде. Ведь именно там нехватка продовольствия и его расхищение с последующей продажей по спекулятивным ценам стали вопросом жизни и смерти. Только за вторую половину 1941 года у расхитителей, мародеров и спекулянтов было конфисковано 455 тонн хлеба, сухарей, крупы, зерна и жиров.

20 ноября первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Андрей Жданов писал: «Усилить борьбу с расхитителями продовольственных товаров, какими бы формами это воровство ни прикрывалось». Как раз в это время оперативник 7-го отделения милиции Макаренко лично обнаружил на пивоваренном заводе имени С. Разина сразу в нескольких тайниках, расположенных под полом цехов, в конюшне и других помещениях, 111 тонн ячменя, 13,5 тонны сухарей и 2 тонны сахара, скрытых от учета. В общем, хорошо подготовились к блокадной зиме товарищи пивовары!

Затем за зиму 1941/42 года в Ленинграде было разоблачено несколько групп расхитителей в торговой сети райпищеторгов и в тресте хлебопекарной промышленности. Милиционерам удалось изъять 6 тонн муки, 200 кг крупы, 43 кг соли, 77 кг масла, 248 кг мяса, тонну картофеля, 1000 пачек папирос и 107 кусков мыла.[204]

Конечно же хватало крупных и средних «хищников» и в других регионах страны. Так, летом 1942 года в Сталинграде работники ОБХСС разоблачили крупную хищническую группу в известном престижном ресторане «Волга». Пользуясь условиями военного времени и в ожидании скорого прихода немцев, которые, понятное дело, за воровство спрашивать бы не стали, кассирша вместе с буфетчицей похитили свыше полумиллиона рублей! Став одними из рекордсменов по всему Союзу. При обыске в квартире буфетчицы было изъято 90 тысяч рублей, огромная сумма по тем временам, равнявшаяся примерно двумстам месячным зарплатам рабочего. А при личном обыске из карманов у задержанной было выпотрошено еще 160 тысяч рублей.[205]

В совместном постановлении Московского комитета ВКП(б) и исполкома облсовета от 28 февраля 1943 года отмечалось, что значительная часть товаров расхищается и не доходит до потребителя, попадает в руки воров и спекулянтов. В отделах рабочего снабжения (ОРС) широко практиковалось «самоснабжение» и разбазаривание товаров по «запискам» (то есть по блату), расхищались и продовольственные карточки. Не случайно за месяц до этого, 22 января, Госкомитет Обороны принял постановление «Об усилении борьбы с хищениями и разбазариванием продовольственных и промышленных товаров».[206]

Возвращаясь к Ленинграду, там вскоре после выхода этого постановления была разоблачена группа мошенников в количестве 22 человек, орудовавшая в отделе торговли Выборгского района. Ее возглавлял сам заведующий отделом Кореневский. Суть аферы заключалась в том, что часть поступавших из магазинов в контрольно-учетное бюро использованных талонов преступники изымали и вновь пускали в оборот, получая по ним продовольствие. Группа нанесла огромный ущерб городу, однако понесла за это суровое наказание. За июль того же года у расхитителей и спекулянтов было изъято свыше полумиллиона рублей (столько же украли сталинградские кассирша и буфетчица), золотые монеты царской чеканки на сумму 767 рублей и облигации государственных займов на сумму 55 270 рублей. Дело в том, что нередко люди, не имея наличных, платили за продукты и другие товары именно облигациями. Причем преступники брали их по дешевке, как правило по цене в два-три раза ниже номинала.

Всего же за годы войны органы НКВД изъяли у ленинградских спекулянтов и воров 9,5 млн рублей наличных денег, 41 215 рублей золотой монетой и 2,5 млн рублей облигациями госзаймов, а также почти 70 кг золота, полтонны серебра, 1537 бриллиантов, 1295 золотых часов, 36 км мануфактуры и 483 тонны продуктов питания![207] Уже одни эти цифры говорят о том, что уровень жизни в блокадном Ленинграде у разных людей сильно отличался.

У ленинградских бандитов за годы войны также был конфискован большой арсенал оружия, коим можно было вооружить полдивизии: 1113 винтовок, 820 ручных гранат, 631 револьвер и пистолет, 10 автоматов и 3 пулемета, а также почти 70 тысяч патронов. Что касается социального состава осужденных, то среди них больше всего было рабочих – 10 тысяч человек. Второе место занимали лица без определенных занятий – 8684 человека.

Помимо уголовных преступлений, ленинградские сыщики «преуспели» в борьбе с политическими преступлениями, арестовав аж 1246 «шпионов и диверсантов». Эти цифры вызывают явные сомнения, так как такого количества немецких агентов в городе и быть не могло, и под «диверсанта», видимо, часто «подписывали» обычных распространителей слухов.

Суммарно же с июля 1941 по сентябрь 1942 года в Ленинграде было осуждено 31 740 человек. При этом к высшей мере наказания – расстрелу – приговорили 5360, то есть каждого шестого![208] Такая жестокость, даже в условиях блокады, без сомнения, являлась неоправданной, тем более что наверняка значительную часть дел, особенно политических, «шили», что называется, из воздуха.

Исполняющий обязанности военного прокурора Ленинграда военюрист 2-го ранга Кузьмин 1 августа 1943 года писал в своей справке:

«…в работе прокуратуры города Ленинграда имеется ряд существенных недостатков, а именно:

1. Недостаточно ответственный подход к вопросу о возбуждении уголовного дела, в результате чего имеют место факты привлечения граждан к уголовной ответственности по весьма шатким основаниям, а также случаи неосновательного привлечения к уголовной ответственности.

2. Расследование уголовных дел зачастую проводится с недостаточной глубиной. В ряде случаев обвинение не обосновывается с необходимой убедительностью, чем в значительной степени объясняется высокий для Ленинградской прокуратуры процент дел, обращаемых к повторному расследованию… Надзор за законностью выносимых приговоров осуществляется недостаточно».

Только во втором полугодии 1942 года 830 уголовных дел были прекращены прокуратурой за отсутствием состава преступления или недостаточностью улик, 242 возвращены на доследование прокуратурой и 288 возвращены на доследование военными трибуналами и народными судами.[209] Этот факт говорит о том, что все-таки кое-какая законность соблюдалась.

Как уже было указано, людоедство в годы войны было не редкостью, но наибольший размах этот вид преступлений конечно же приобрел в блокадном Ленинграде. В декабре 1941 года за поедание человеческого мяса были арестованы 26 человек, в январе 1942 года – уже 366 человек, а в феврале наметился явный всплеск каннибализма, когда только за первые 15 дней органами милиции были задержаны почти 500 людоедов. Причем если поначалу преступления носили, так сказать, индивидуальный характер, то после Нового года появились целые банды каннибалов.[210] Это явление, безусловно, было связано с тяжелейшим продовольственным кризисом, в котором оказался город той зимой.

По Ленинграду поползли зловещие слухи об исчезновении детей, о тех или иных кварталах и местах, где орудуют людоеды, и о всевозможных жутких подробностях. В действительности каннибалы в основном поедали трупы ранее умерших или замерзших на улице людей и редко совершали убийства ради еды. Но что самое ужасное, человеческое мясо стало продаваться на рынках!

Впрочем, как таковой статьи за каннибализм в УК РСФСР не было. Нехорошо было даже в таком документе упоминать, что в процветающей и веселящейся советской стране люди могут есть людей. Посему возникла проблема, как квалифицировать подобное. Ленинградская прокуратура решила квалифицировать каннибализм по статье 59–3 УК РСФСР «Бандитизм» со всеми вытекающими отсюда последствиями. В условиях военного времени и блокады это позволяло расстреливать таких «бандитов» на месте преступления или же приговаривать к высшей мере наказания в суде. Расстрелом также каралось выкапывание захороненных трупов с целью их поедания.

В докладной записке военного прокурора бригвоенюриста А. И. Панфиленко от 21 февраля 1942 года приводились следующие данные:

«Социальный состав лиц, преданных суду за совершение указанных выше видов преступлений, характеризуется следующими данными:

1. По полу:

Мужчин – 332 чел. (36,5 %) и

Женщин – 564 чел. (63,5 %).

2. По возрасту:

От 16 до 20 лет – 192 чел. (21,6 %)

От 20 до 30 лет – 204 (23 %)

От 30 до 40 лет – 235 (26,4 %)

Старше 40 лет – 255 (29 %)».

Среди пойманных людоедов оказались одиннадцать членов партии и четыре комсомольца, а также специалисты с высшим образованием. По социальному составу среди каннибалов больше всего были представлены рабочие.[211]

О размахе борьбы с криминалом говорит статистика по городу Горькому за октябрь – начало ноября 1943 года. За это время в городе было обезврежено 67 организованных воровских банд, арестовано 210 преступников. Кроме того, удалось раскрыть десять так называемых притонов разврата,[212] в которых милиционеры задержали 450 «посетителей», 200 воров, 97 дезертиров и 153 лица без документов. В справке управления НКВД от 3 декабря по поводу высокого уровня преступности в городе говорится следующее:

«Несмотря на значительное количество изъятых и привлеченных к уголовной ответственности преступников, число преступлений в г. Горьком заметно не снижается и по основным, наиболее распространенным видам преступности – кражам и грабежам – продолжает иметь некоторое увеличение…

Анализ причин стабильности преступности в г. Горьком показывает, что в городе имеется ряд мест, из которых уголовный элемент свободно проникает в город, организует преступные формирования, что в основном влияет на развитие преступности в Горьком. К таким местам относятся: военно-пересыльный пункт горвоенкомата, существующий режим и охрана которого дают возможность уголовным преступникам, осужденным за кражи и грабежи с применением ст. 28 УК РСФСР и направленным на пересыльный пункт, свободно группами ходить в город и продолжать заниматься преступной деятельностью».

Как показала проверка военкоматов и пересыльных пунктов, преступники и рецидивисты находились вместе с обычными гражданами, призванными в Красную армию. Уже здесь начинались преступления: у мобилизованных отнимали одежду, еду и сигареты. Затем значительная часть осужденных с отсрочкой сбегала в город и возобновляла преступную деятельность.

К примеру, в период с 10 августа по 11 ноября из 1548 преступников, направленных из тюрьмы в военкоматы, сбежали несколько сотен. 17 ноября с пересыльного пункта ушли в город двенадцать преступников, которые в этот же день занялись кражами, в результате чего количество данных преступлений, зарегистрированных в милиции, резко возросло.

22 мая 1943 года вор-рецидивист Размахов был осужден на десять лет с отсрочкой наказания. Его отправили «искупать вину», откуда он бежал. Вскоре дезертира поймали и 27 июля вторично осудили. И опять Размахов по статье 28 УК отправлен в действующую армию. Но бандит опять «оказался» непатриотом и снова сбежал. 13 сентября того же года Размахов был в третий раз задержан органами милиции и направлен к военному прокурору Горьковского гарнизона Захарову.

За Размаховым уже числились двадцать лет неотбытого тюремного заключения. Однако прокурор не нашел ничего лучше, чем снова направить его в штрафную роту сроком на три месяца, откуда вор снова сбежал и сколотил банду. Почувствовав полную безнаказанность, преступник, видимо, совсем потерял страх и бдительность, поскольку уже 25 сентября был арестован в четвертый раз. И опять с ним поступили на редкость гуманно. Вместо того чтобы расстрелять «по законам военного времени», как это часто бывало с куда менее опасными преступниками, милиционеры снова отправили Размахова к военному прокурору. И все повторилось опять.[213]

31 декабря 1942 года уже шесть раз судимый вор Г. В. Киселев был освобожден из тюрьмы и направлен в воинскую часть, откуда, естественно, быстренько дезертировал. 30 августа 1943 года его снова арестовали, осудили еще на десять лет и снова отправили «искупать вину» в Красную армию. И опять Киселев оттуда сбежал и продолжил заниматься грабежами и кражами. 10 октября того же 43-го года закоренелого преступника, так и не преисполнившегося патриотизмом, в очередной раз арестовали, но он-то знал, что это ненадолго.

Вор-рецидивист Н. В. Борисов имел пять судимостей и 13 приводов в милицию за кражи и грабежи. Тем не менее его решили послать на фронт. Трижды – 15 декабря 1942 года, 25 марта и 6 июля 1943 года – он сбегал с пересыльного пункта и за время нахождения в городе в составе организованных воровских групп совершил до пятнадцати краж, и это только те, что удалось раскрыть.[214] Подобные случаи были возможны, вероятно, потому, что советская власть и вправду наивно думала, что вчерашние воры и жулики действительно преисполнятся решимости защищать Родину. И нельзя также забывать о том, что по уголовным понятиям 30–40-х годов служба в армии, как говорится на блатном жаргоне, «в падлу».

Благодаря статье 28 УК РСФСР, некоторые преступники получали в общей сложности по 50–60 лет заключения и снова оказывались на свободе. Это лишний раз показывает, что сталинская репрессивная машина, бывшая столь безжалостной к многодетным матерям, крестьянам и простым рабочим, проявляла невиданный гуманизм и сочувствие к тем, кто действительно заслуживал сурового наказания. Статистика работы военных трибуналов показывает, что 70 % осужденных на основании статьи 28 УК направлялись в действующую армию, а что из этого получалось на практике, показано было выше.

В справке УНКВД Горьковской области от 3 декабря 1943 года также говорилось: «Детская беспризорность и безнадзорность в городе являются питательной базой для уголовных элементов, которые вовлекают детей в преступную среду и формируют из них воровские группы… Сильно развита в городе сеть воровских притонов и так называемых притонов разврата, в которых уголовный элемент и дезертиры находят себе приют, как для временного нелегального проживания, так и для сбыта краденых вещей. Характерным является тот факт, что большинство таких притонов выявлено у женщин, мужья которых находятся на фронте. Эти женщины в личных интересах и целях легкой наживы завязывают знакомство и по существу становятся пособниками уголовному элементу. Общественность города, зная о таких местах, слабо помогает в их выявлении».[215]

Органы милиции всячески активизировали борьбу с преступностью. Как показал опыт, одни и те же притоны после их накрытия вскоре возобновляли свою деятельность, поэтому в районных отделах велись картотеки на подобные заведения и проводились регулярные повторные рейды. На рынках, где традиционно скапливался воровской элемент и сбывалось краденое, проводились массовые проверки документов и облавы с последующей проверкой всех подозрительных лиц. Лица без определенных занятий арестовывались и выдворялись из города. Впрочем, последнее оказалось малоэффективным, поскольку бомжи за неимением другой «профессии» вскоре возвращались обратно и продолжали вести привычный образ жизни. В связи с ростом карманных краж милиция формировала специальные оперативные группы, которые в штатской одежде патрулировали рынки, трамваи и трамвайные остановки, особенно в часы пик.

Надо отметить, что профессия карманника, или «щипача», в криминальной среде всегда была уважаемой. Мастерство этих людей оттачивалось годами и порой доводилось до идеала. Хорошим «специалистом» считался тот, кто мог незаметно обокрасть человека не только в трамвайной или уличной сутолоке, но и прямо средь бела дня посреди улицы.

Нина Дегтева вспоминала, как она сама едва не стала жертвой щипача: «Надо было быть очень внимательным. Однажды я, уже будучи студенткой, поехала на Канавинский рынок за мылом. В руках у меня был портфель с учебниками. Я шла, глядя по сторонам, и вдруг какая-то женщина мне говорит: «Девушка, у вас сейчас книги вывалятся!» И тут я увидела, что мой портфель разрезан. И произошло это совершенно незаметно. В результате мне пришлось все предназначенные для мыла деньги истратить на ремонт портфеля».

Большое количество карманных краж привело к весьма неожиданной проблеме, а именно большому количеству пропавших партбилетов. Члены ВКП(б) зачастую носили «самое дорогое» в одном кармане или портмоне с деньгами и продуктовыми карточками, поэтому удостоверения и кандидатские карточки доставались жуликам в качестве «трофеев». «Высокая бдительность – важнейшее качество большевика, – писала рубрика «Партийная жизнь» в ноябре 1944 года. – К сожалению не все партийные организации по-настоящему прививают коммунистам это качество. Наглядным примером тому служат факты небрежного хранения партийных билетов и кандидатских карточек… Например, в нынешнем году таких случаев имелось в Автозаводском районе 95, Кагановичском – 71 и Сормовском – 50. Причем некоторые коммунисты теряют свои партдокументы даже по нескольку раз… Обычно в заявлениях коммунистов утеря партдокументов объясняется так: «вытащили на трамвайной остановке», «похитили, когда садился на поезд», «похитили в бане или на рынке». При этом если первичные организации и райкомы считали эти обстоятельства уважительными, то обком полагал наоборот. Мол, на то и дана большевику бдительность, чтобы он зорко смотрел по сторонам, не ездил пьяным в трамвае и берег партбилет как зеницу ока. И даже приводил соответствующие примеры. Так, кандидат в партию некий И. А. Навозов в июне 1943 года утерял уже вторую кандидатскую карточку, а в декабре был осужден за уголовное преступление на два года лишения свободы. Партком возбудил ходатайство о выдаче коммунисту с шестилетним стажем И. И. Ладонину уже четвертого партбилета, несмотря на то что все их он потерял в бане и «неизвестно где».

«Борьба с преступностью – это борьба за дисциплину и организованность, а в условиях военного времени – борьба за крепкий тыл, – писала «Горьковская коммуна» 18 декабря 1943 года. – Однако в последнее время наблюдается учащение случаев преступности – хулиганства в общественных местах, карманных и квартирных краж, ограблений и даже бандитизма».

С 1 июля 1941 по ноябрь 1943 года в Горьковской области, без учета областного центра, было только официально зарегистрировано 54 396 преступлений, в том числе 119 классифицированных по статье «бандитизм», 111 вооруженных ограблений, 260 грабежей, 150 умышленных убийств, 229 случаев нанесения тяжких телесных повреждений и 412 хулиганств в дерзкой форме.

Обращает на себя статистика воровства. За указанный период было зарегистрировано 10 540 краж с государственных объектов, около 12 тысяч прочих краж и 761 случай скотокрадства. Воровали даже книги из библиотек. По статье «мошенничество» завели 906 уголовных дел! Согласно официальной статистике органов милиции, по всем этим делам было арестовано 31 485 человек, а процент раскрываемости составил 90,1.[216] Последняя цифра конечно же вызывает большие сомнения.

Одновременно у преступников за это время удалось изъять около 3,5 млн рублей, 77 тонн хлеба, 234 кг сахара и промтоваров на сумму почти 2 млн рублей. Поражает и число других милицейских трофеев. Только с 1 июня по октябрь 1943 года у преступников было конфисковано 7 пулеметов, 77 винтовок, 350 пистолетов и автоматов, 60 гранат, 142 единицы холодного оружия и большое количество боеприпасов.

Большой вклад в криминальную войну вносили несовершеннолетние. В 1942–1943 годах ими было совершено 2729 зарегистрированных преступлений, в том числе 107 грабежей и разбоев. По указанным делам милицией были арестованы 1594 подростка, в том числе 952 в возрасте до четырнадцати лет.[217] 27 января 1943 года профессор Добротвор писал в своем дневнике: «Идут разговоры о бесчисленных грабежах, фактах бандитизма на улицах г. Горького. Занимаются этим делом подростки 12–16 лет. Вооружены ножами, дубинами. Сейчас установили систему дежурств на улицах (выделяют дежурных по линии учреждений)».[218]

Отчасти это объяснялось отсутствием должного надзора за несовершеннолетними со стороны родителей. Большинство из них работали на военных предприятиях, смена на которых составляла двенадцать часов. Если прибавить к этому дорогу до дома, стояние в очереди за хлебом и т. п., получается, что времени оставалось только на сон, да и то впритык. Воспитывать, а уж тем более осуществлять надзор за детьми было просто некогда. Не было на это времени и у колхозников.

Кстати, подростковая и детская преступность в СССР стала серьезной проблемой еще в 30-х годах.

В сентябре 1940 года, когда Румыния лишилась Трансильвании, а люфтваффе начали массированные налеты на Лондон, в газете «Пионерская правда» была впервые опубликована повесть Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». Согласно сюжету летом 1939 года из Москвы на дачу приезжают дочери советского командира полковника Александрова – 13-летняя Женя и 18-летняя Ольга. Случайно Женя обнаруживает, что на чердаке старого сарая находится штаб загадочной организации, действующей на территории дачного поселка и состоящей из нескольких десятков мальчишек. Ее цель – помощь пожилым людям и членам семей красноармейцев. Лидером организации является 13-летний Тимур Гараев. Настоящим бедствием поселка является банда садовых воришек и хулиганов под предводительством Мишки Квакина. Понимая, что конфронтация с ними может закончиться массовым побоищем, Тимур сначала пробует решить вопрос мирно. Разговор с Квакиным не дает результатов, но Ольга замечает их вдвоем. Посчитав, что Тимур такой же хулиган, как и Квакин, она запрещает Жене общаться с Тимуром. Обстановка накаляется: дядя Тимура Георгий, не понимая, чем именно занимается племянник, угрожает отправить его домой к матери. Хулиганы Квакина, отвергнув ультиматум, который поставил им Тимур, берут в плен его помощников Гейку и Колю Колокольчикова. Тимур решает больше не медлить. Происходит схватка, победу одерживают тимуровцы. Захваченных в результате столкновения хулиганов запирают в пустой будке на базарной площади, так чтобы жители поселка смогли увидеть тех, кто обирал их сады…

В действительности повесть, на которой потом воспитывалось не одно поколение советских детей, являлась госзаказом. Не случайно буквально в тот же день, когда «Пионерская правда» напечатала первую часть книги, другая газета – «Горьковская коммуна» – опубликовала решение исполкома Горьковского горсовета депутатов трудящихся «О мероприятиях по борьбе с нарушениями общественного порядка детьми и подростками в г. Горьком». Столь грозная формулировка была связана со справедливым возмущением общественности по поводу поведения детишек в городе.

Как известно, в 1922 году была создана всероссийская (потом всесоюзная) пионерская организация. Ее целью было объявлено воспитание юных борцов за дело Коммунистической партии Советского Союза. В положении организации говорилось: «Пионерская организация воспитывает юных ленинцев в духе коммунистической идейности и преданности Советской Родине, пролетарского, социалистического интернационализма, сознательного отношения к труду и общественному достоянию, освоению духовной культуры, непримиримости ко всему, что чуждо социалистическому образу жизни». Однако многие пионеры вместо борьбы за дело Ленина, напротив, занимались совершенно «чуждой» деятельностью! Причем такой, которая была свойственна давно минувшим временам царизма и капитализма.

В частности, дети и подростки занимались торговлей, чисткой обуви на улицах, перепродажей билетов. Вместо того чтобы петь гимны и пионерские песни, школьники предпочитали за деньги выступать на улицах, базарах и бульварах. Притом не только в качестве певцов, но и в роли акробатов и фокусников. Также популярным «калымом» у пионеров традиционно была перепродажа театральных билетов и билетов в кино, особенно хорошо знакомая зрителям по фильму «Место встречи изменить нельзя», где бандиту Промокашке срочно потребовалось попасть на киносеанс.

Особой темой было детское «озорство» и хулиганство. Это были «игры», зачастую приводившие к грубым нарушениям общественного порядка. Дети катались на коньках, санках и роликах прямо по улицам и проезжей части, сшибая пешеходов и создавая аварийные ситуации, обстреливали прохожих, окна домов, трамваи и автотранспорт из рогаток и иных приспособлений. Особым шиком у молодежи считалось перелезание через заборы. Считалось, что настоящий пацан никогда не зайдет в школу и Дворец пионеров через калитку. Всегда найдется дырка (если нет, надо ее сделать) или ограда, через которую можно круто перемахнуть. Многие пионеры занимались систематическим пьянством, мелким воровством и хулиганством, чуть ли не с 3-го класса курили табак. Словом, как-то не вязалось все это ни с обликом Павлика Морозова, ни с образом главного героя «Сказки о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» Аркадия Гайдара, ни с другими пионерскими идеалами! Аналогичная ситуация, естественно, наблюдалась и в Москве, Ленинграде и других городах страны.

«Учиться, учиться и еще раз учиться» – говорил великий Ленин. Однако детишки, видимо, понимали этот лозунг по-своему. Статья «Без надзора» рассказывала о нравах, царивших в некоторых советских школах. Доходило до того, что для жителей окрестных домов данные учебные заведения становились настоящей головной болью. Так, в поселке Гордеевка только что была открыта новая средняя школа № 51. Ее учащиеся в свободное от занятий время почему-то не учили пионерские клятвы и не готовились к урокам, а вели систематические обстрелы прилегающих дворов и территорий. Видимо, детвора, наслушавшись рассказов о подлых злодеяниях испанских фашистов и японских империалистов, таким способом тренировалась перед будущими боями. В жителей и случайных прохожих постоянно летели кирпичи и прочие предметы. Окна же домов разбивались прицельным огнем из рогаток. «Школьное здание тоже сильно пострадало от шалостей детей, – сетовала газета. – Стекла в окнах выбиты, в заборе школьники проделали (для сокращения пути) большую дыру, фруктовые деревья, окружающие школу, сломаны». Попутно «пионеры» вытоптали все цветы на клумбе и оторвали перила у школьного крыльца… Администрации школы ничего не оставалось, как во время перемен попросту запирать детей внутри здания и кабинетов, как зэков. Вот такая вот, в общем, советская педагогика.

Своеобразные нравы царили в предвоенные годы на ледовых катках. Массовые катания на коньках вошли в моду как раз в 30-х годах прошлого века. С наступлением зимы стадионы гостеприимно открывали свой лед для всех желающих. Однако желающих покататься было очень много, лед всех не вмещал.

«Многоликая, непрерывно движущаяся людская масса напоминает огромный кишащий муравейник, – писала пресса. – Звуки передаваемой по радио музыки смешиваются с общим гулом голосов и разносятся далеко за пределами катка – по городу. Нарушители порядка беспрепятственно катаются в любом направлении, толкая и сшибая встречных. Курение и грызение семечек на льду стали обычным явлением». Многие и вовсе приходили на катки, как на тусовку. Не надевая никаких коньков, они толпами шастали по льду прямо среди катающихся. А на горьковском стадионе «Динамо» однажды имел место вопиющий случай. Группа «активистов» устроила игру в хоккей прямо во время общего катания! При этом вместо бортов в роли отбойников для летающей туда-сюда шайбы выступали посетители. Пропаганда тогда еще нового для нашей страны вида спорта не обошлась без жертв. Часть катающихся получила ранения и травмы.

Еще одним традиционным местом хулиганства являлась дорога. Плохой пример, как правило, показывали взрослые, а подрастающее поколение старалось не отставать. «К сожалению, у нас в городе с правилами уличного движения еще очень мало считаются и водители, и пешеходы, – констатировала статья «За дисциплину на улице». – Есть еще немало шоферов-«лихачей» и просто пьяниц, которые калечат людей и при попустительстве руководителей организаций, у которых они работают, губят социалистическую собственность – автотранспорт. Нет надобности перечислять разные аварии, которые являются результатами развития на машине недозволенной скорости и проявления разных видов «лихачества». Известны случаи, когда после «угощения» от начальства шофер отправляется на машине пьяным и подвергает опасности вверенное ему имущество и встречных пешеходов, как это было, например, 30 ноября с шофером Облпотребсоюза Щипаловым, которого «угостил» нач. планово-финансового отдела того же учреждения Кукурин».

Впрочем, пешеходы хулиганили не меньше лихачей-шоферов. Люди переходили проезжую часть где попало, не обращая внимания на гудки автомобилей. А дети прямо на дорогах устраивали катания на санках, коньках и всевозможных «железках». В городе Горьком высшим шиком у подростков считалось спуститься на одном из этих приспособлений под горку прямо по ул. Свердлова (ныне Бол. Покровская), которая в то время была обычной автодорогой.

Советская детвора вообще любила резвиться с риском для жизни. Эдакий дорожный экстрим. «На Московском шоссе несколько мальчиков катались на коньках, – рассказывала газета. – Против фабрики имени 20-летия Октября один из мальчиков 10-летний Краснобаев Алексей попал под машину и был убит насмерть. Семилетний Алексей садился на ходу в трамвай. Сорвавшись, он попал под вагон, и ему отрезало ногу… В последнее время, с установлением зимы, можно часто видеть, как дети на коньках, вооруженные железными крючками, цепляются за грузовики и легковые машины. Не говоря уже о том, что при этом портятся кузова машин, «крючники» рискуют попасть под машину при ее торможении или заднем ходе».

Впрочем, пример детишки, естественно, брали со взрослых. На общественном транспорте, а именно в трамвае, в 30-х годах широкое распространение получили так называемые «висуны», то есть граждане, ехавшие не внутри вагона, а висевшие на наружных выступах и подножках. В порядке вещей и даже своеобразной крутизной также считалось запрыгнуть в трамвай, не имевший тогда механически закрывающихся дверей, на ходу, а потом тем же способом «десантироваться» с него в нужном месте. Любопытно, что в те времена вместо слова «тротуар» использовалось совсем другое, ныне имеющее яркий, так сказать, негативный оттенок. «Панель для пешехода, а мостовая для транспорта – это основное правило уличного движения должен знать и уважать каждый», – взывал к советским гражданам начальник Госавтоинспекции УНКВД лейтенант Семин. Следует напомнить, что расхожая фраза «стоять на панели» намекала именно на проституток, которые стояли вдоль мостовых (по-современному – на тротуаре) в ожидании клиентов.

Любопытно, что уже 31 декабря 1940 года, то есть всего через четыре месяца после публикации повести, на экраны кинотеатров вышел фильм «Тимур и его команда», снятый режиссером Александром Разумным. В действительности сценарий для фильма был написан Гайдаром еще до создания самой повести. Также стоит отметить, что Гайдар был единственным писателем того времени, который ни разу не упомянул в своих произведениях имя товарища Сталина! Однако вождь этот изъян простил, а руководство сделало вид, что этого просто «не заметило». Однако при съемках фильма по настоянию партии в него была вставлена сцена, в которой Тимур и Женя въезжают на мотоцикле в ночную Москву и, пропуская перед собой колонну красноармейцев-буденновцев на лошадях, останавливаются перед памятником Сталину.

Выход в свет повести, а затем и одноименного фильма был призван переломить ситуацию с детской преступностью и создать для подрастающего поколения и педагогов новые идеалы. Ну а упомянутые постановления должны были, так сказать, помочь этому процессу административно.

«Воспретить пребывание детей до 14 лет на вечерних спектаклях и киносеансах, а также пребывание после 22-х часов в клубах, садах, парках, на стадионах, в других зрелищных, увеселительных и прочих общественных местах без сопровождения родителей, – говорилось в упомянутом выше решении горисполкома. – Не допускать занятия детей торговлей, чисткой обуви на улицах, перепродажей билетов, выступления в качестве певцов, акробатов, фокусников и проч. Воспретить всем торговым организациям продажу табака и табачных изделий, игральных карт, спиртных напитков, виноградных вин и пива детям и подросткам до 16-летнего возраста… Воспретить покупку от лиц, не достигших 14-летнего возраста, каких бы то ни было предметов и вещей, за исключением организованной покупки учебников в школах». Для всех лиц, виновных в нарушении постановления, была предусмотрена довольно суровая ответственность: штраф 100 рублей либо исправительные работы сроком 30 дней.

Однако вскоре началась война, и контроль за детьми, по понятным причинам, не только не усилился, а, наоборот, ослаб.

Хулиганские традиции и жизнь по «понятиям» улицы в России имеют весьма глубокие корни, уходящие в царские времена, а быть может, и глубже. При советской власти, когда была объявлена «диктатура пролетариата», положение только усугубилось. Ведь именно в пролетарской среде пьянство и хулиганство имели наибольшее распространение. Советское законодательство к хулиганам также относилось куда более снисходительно, чем к ворам, расхитителям и «политическим». Даже народные судьи, которым приходилось разбирать дела о хулиганстве, зачастую оказывались перед непростым выбором. С одной стороны, от них требовали сурово наказывать хулиганов, с другой – учитывать их пролетарское происхождение. Не случайно именно в уличной преступности диктатура «пролетариата» обрела буквальные формы.

Типичный пример – завод № 92 и прилегающий к нему Калининский поселок в Горьком. Руководству предприятия в разгар боев с бракоделами и «вредителями» было просто некогда заниматься «окультуриванием» народа. По вечерам в поселке на всю округу разносился звон стаканов, грохот массовых драк и женские крики. Хуже всего дело обстояло в бараках, где поножовщина стала обыденным делом. Рабочие избивали своих коллег татар и чувашей, издевались над женщинами.[219] Молодежь не отставала от старших товарищей. В общежитии фабрично-заводского училища постоянно происходили попойки, игры в карты и массовые драки. В протоколе заседаний завкома указано: «21.01.35 в общежитии ФЗУ на 3-й площадке убит ученик ФЗУ Знаменский. На улицах каждый день дебоши и драки между рабочими».[220] В клубе, который должен был быть центром культурного досуга заводчан, по данным завкома, царили «злоупотребления, пьянки, расхлябанность».

Тяжелые условия труда и быта, низкий культурный уровень основного контингента рабочих формировали на заводе и в поселках очень напряженную криминогенную ситуацию. В 1934 году в Калининском поселке было только официально зарегистрировано 989 случаев хулиганства, то есть в среднем почти по три в один день. Например, 11 февраля в бараке № 104/5 после массовой попойки произошла поножовщина, приведшая к госпитализации и аресту нескольких рабочих. Шайка из десяти человек устраивала побоища в бараках, избивая спящих рабочих.

За тот же 1934 год с завода № 92 по статье «за хулиганство» уволили 256 человек.[221] Типичный пример – поступок слесаря цеха № 4 Захлыстина, явившегося на работу в нетрезвом состоянии. В ответ на настойчивые требования администрации цеха оставить завод он устроил скандал с дебошем, обозвал заместителя парторга, председателя цехового комитета и начальника цеха паразитами, потом «угрожал расправиться с ними вне завода, обругав всех площадной бранью, пригрозив дать «по морде», угрожая убить зам. начальника цеха Ефимова».

К хулиганам, помимо выговоров и увольнений, применялись и воспитательные меры следующего характера: обсуждение на товарищеских судах и на рабочих собраниях, вывешивание карикатур и фотографий на видных местах в цехах и на проходных, а также разъяснительная работа. Одно время даже появилась мода ставить, помимо досок почета, еще и «доски позора».

Основным видом транспорта в те годы являлся трамвай, кроме того, многие рабочие ездили на поездах, маршрут которых пролегал через городские кварталы. На заседании завкома 10 мая 1934 года один из выступавших отметил, что во время езды на работу рабочие завода № 92, а также их коллеги со 112-го завода хулиганят, «в трамваях бьют стекла, плюют на пол, курят, отказываются платить за проезд».[222]

Этой же проблеме была посвящена заметка старшего кондуктора Моденова в газете «По рельсам Ильича» за 16 июня 1934 года под названием «Хулиганы бросают камни в пассажиров». В ней, в частности, рассказывалось: «От станции Канавино до станции Сормово пассажиры – рабочие завода «Красное Сормово» едут на 70 % без билетов в тамбурах и на подножках. При следовании поезда № 124 10 июня мне проводницами поезда было заявлено о безбилетных пассажирах. Когда я начал проверять у них билеты, они стали прыгать на ходу с поезда из дверей и окон. В этот же день они выбросили из вагона двух проводниц… Старшим кондуктором Вольновым два безбилетных хулигана были задержаны в поезде № 127: Опарин П. И. – рабочий литейного цеха «Нового Сормова», другой Родионов А. из литейного цеха того же завода». Кроме того, в заметке приводились факты «обстрела» поездов камнями при следовании через Сормовский район города Горького.[223]

Приехав на работу, рабочие не всегда чинно и дисциплинированно шли на проходную. В приказе директора от 14 января 1935 года говорилось: «Отмечаются случаи, что рабочие и служащие завода не выполняют требования часовых, вахтеров, перелезают через заборы и проволочные заграждения, не предъявляют пропусков, оскорбляют часовых».[224]

Не отставала в плане распущенности и обстановки, располагающей к хулиганству, и сельская местность. «Большеболдинский райком комсомола и районное отделение милиции до сих пор еще не поняли, что хулиганство является одной из форм классовой борьбы, и не ведут работы по ликвидации хулиганства, – писала газета «Ленинская смена» 18 июня 1935 года. – Ярким подтверждением этого является дело хулиганов Кобынина, Агапова и Кирсанова». Как выяснилось из материалов следствия, в клубе колхоза имени Ленина, что в селе Апраксине, шла репетиция концерта. Местные комсомольцы с энтузиазмом разучивали пламенные речовки. В разгар мероприятия в здание зашла пьяная троица. Кобынин, Агапов и Кирсанов в колхозе не трудились, общественной работой не занимались и в самодеятельности не участвовали. Им больше нравились идеалы Дикого Запада, а также герои произведений Майн Рида, которые пользовались в СССР большой популярностью. Поэтому троица устраивала похождения по болдинским «прериям», нападала на комсомольцев и устраивала дебоши в местных «салунах», по-нашему пивных.

В клубе хулиганы стали приставать к девушкам, паясничать, передразнивать поющих. Возмущенные комсомольцы Гвоздарев и Грызлов попросили их покинуть культурное учреждение. Тогда дебоширы вытащили Гвоздарева на улицу и избили. А при попытке задержать хулиганов последние, словно американские ковбои, стали отстреливаться из наганов и угрожать кинжалом. Комсомольская организация колхоза, возмущенная этой наглой выходкой, обратилась в районное отделение милиции с требованием сурово наказать «ковбоев». Местный «шериф», точнее – начальник райотдела Страхов, вскоре задержал Кобынина и Кº. Однако дело в уголовном порядке было им прекращено «за маловажностью». Вместо этого Страхов выписал хулиганам по 20 рублей штрафа и отпустил… Вскоре болдинские ковбои подстерегли комсомольца Гвоздарева и вторично избили его. Вот такое, понимаешь, гуманное правосудие было!

В прессе неоднократно подвергалась критике работа районных судей, которые оставляли на свободе матерых хулиганов и рецидивистов. К примеру, некий Баринов, хорошо известный на всю округу благодаря своим «подвигам», вечером 1 мая явился в досчатинский сельский клуб (Выксунский район Горьковского края), где местная молодежь культурно праздновала День труда. Там он избил нескольких человек, а одного даже порезал ножом. Судья Калинин приговорил хулигана к полутора годам лишения свободы. Однако тот обжаловал приговор в краевом суде. А чтобы Баринов, оказавшийся членом ВЛКСМ, до рассмотрения апелляции не парился в тюрьме, ячейка колхоза «Красные всходы» принесла судье поручительство. Причем просьбу отпустить преступника подписали даже председатель колхоза и председатель сельсовета. «Не устоял сердобольный судья перед таким документом, – рассказывал материал под названием «Выксунские судьи». – Сжалился над хулиганом, «товарищем» Бариновым, и отпустил его из-под стражи. Ходит теперь Баринов по деревне и выискивает себе новые жертвы. На днях он прилюдно ударил комсомолку Стрижову за то, что она отказалась с ним погулять…»

Дела на хулиганов лежали в судах годами. Доходило до смешного: к примеру, народный судья Стрижов однажды и вовсе осудил мертвого! А дело было так.

«…Сухопарый судья суетливо перелистывает объемистое дело о хулиганском поступке гражданина села Туртапка Дыркова.

– Ввести подсудимого.

Подсудимый в суд не явился.

Небольшой обмен мнениями, и суд решает судить заочно. Судья Стрижов зачитывает обвинительное заключение, из которого следует, что гражданин Дырков год с лишним назад «учинил озорное хулиганство». Допрос единственных в зале двух свидетелей занимает немного времени. Несколько больше уходит на прокурорскую речь… Убедительная и патетическая речь не оставляет у судей и следов сомнения в социальной опасности преступника, которого нужно немедля изолировать от общества. И суд выносит решение: гражданина Дыркова лишить свободы сроком на два года».

Для приведения приговора в исполнение в Туртапку немедленно выехал милиционер. Однако на вопрос незадачливого стража порядка, где проживает Дырков, местные жители указали на кладбище… Оказалось, что осужденный еще год назад помер естественной смертью от пьянства.

Сейчас многие уверены, что при Сталине у нас был порядок, нарушителей закона нещадно отправляли за решетку, а то и ставили к стенке. Еще 10 августа 1940 года Президиум Верховного Совета СССР принял указ о наказании тюремным заключением за хулиганство на предприятиях, в учреждениях и общественных местах, на языке преступников получивший жаргонное обозначение «указ десять-восемь». Казалось бы, во время войны этот документ, имевший силу закона, должен был реализовываться с еще большей суровостью, чем в мирное время. Однако в действительности советская милиция и прокуратура вовсе не спешили наводить порядок.

«Хулиганы, преступники кое-где подняли головы, – писала пресса. – И происходит это главным образом потому, что милиция, прокуратура, суд ослабили борьбу с ними вместо того, чтобы обрушить на преступников всю силу советского законодательства, проявляют часто в отношении к ним равнодушие, либерализм. Были случаи, когда работники милиции отказывались задерживать хулиганов только потому, что происшествие совершалось в «чужом» районе или на «чужом» участке. Имели также место случаи, когда районные прокуроры (Автозаводский, Кировский, Свердловский) отказывали в санкции на арест неоднократно уличенных воров, хулиганов, притоносодержателей, скупщиков краденого».

К примеру, известный хулиган Петр Зайцев по кличке Заяц, проживавший в районе Кремля, то есть в центре города, имел несколько приводов в милицию за кражи. Последняя из них и привела его на «черную скамью», как пел вор Промокашка. Однако народный суд 1-го участка Свердловского района почему-то приговорил этого безусловного вора к условному наказанию. В этом же районе вор Юрий Матисов совершил квартирную кражу со взломом, за что был осужден на год тюрьмы. Однако товарищ посчитал наказание чрезмерно суровым и обжаловал приговор в областном суде. И кассационная коллегия удовлетворила жалобу, заменив реальный срок условным! Как бы подтвердив заявление Труса из известного фильма о том, что «наш суд – самый гуманный суд в мире». А вдруг исправится?

«Хулиган, вор, грабитель – враги трудящихся, – призывала статья «Бороться с хулиганством и преступностью по законам военного времени». – Они должны быть обезврежены самыми решительными и суровыми мерами. В борьбе с этими выродками надо руководствоваться указаниями В. И. Ленина, который призывал беспощадно подавлять «попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов и решительно, вплоть до расстрела, поступать с грабителями…». Надо немедленно восстановить существовавшие ранее при народных судах дежурные камеры, где, в соответствии с Указом от 10 августа 1940 года, быстро, в несколько часов, решать дела о хулиганстве. Хулиган не должен оставаться на свободе. Его место в тюрьме… Самыми решительными, беспощадными мерами надо очистить наши города и селения от хулиганов, воров, грабителей – этих выродков общества, которые нарушают нормальную жизнь советских людей и вредят нашей Родине в ее героической борьбе с немецкими захватчиками».

Звучало, конечно, красиво, однако в реальности все эти призывы оказались лишь пустым звуком. Напротив, чем ближе был конец войны, тем крепче становились воровские банды и тем больше улицы городов, даже центральные, вынуждены были жить «по законам улицы»…

Прошло чуть больше года. Героическая борьба с немецкими захватчиками победоносно завершилась, а хулиганство как процветало, так и продолжало еще больше процветать.

«Редакция «Горьковской коммуны» получила много писем, в которых трудящиеся выражают вполне законное возмущение тем, что некоторые работники милиции, прокуратуры и суда ослабили борьбу с хулиганами, ворами и грабителями, не проводят в их отношении жестокую карательную политику, не применяют к ним советских законов, предусматривающих строгое наказание за нанесение гражданам материального и физического ущерба, за оскорбление личности, за непристойное поведение в общественных местах, – писала «Горьковская коммуна» уже в мае 1945 года. – За последнее время участились случаи карманных и квартирных краж, грабежей, уличных драк. Кое-где на рынках, на улицах, а иногда даже и в кинотеатрах разложившиеся выродки чувствуют себя порой хозяевами положения. Дебош, похабная ругань, сорванный головной убор – все сходит им с рук благодаря равнодушию многих нерадивых блюстителей порядка».

Типичный случай имел место в кинотеатре «Палас» (ныне «Орленок»). Там зрителям демонстрировался фильм «Поединок» – детектив режиссера Владимира Легошина по повести Льва Шейнина «Военная тайна». Картина, ставшая лидером проката 1945 года, рассказывала о том, как на вооружение Красной армии поступает новое сверхмощное орудие Л-2. Инженер Леонтьев, которого сыграл знаменитый актер Андрей Тутышкин, отправляется на фронт для испытания в бою своего изобретения. Немецкой разведке во что бы то ни стало необходимо завладеть новым секретным оружием…

На одном из сеансов присутствовала группа подвыпивших парней. При просмотре они осуществляли дополнительное «озвучивание» фильма свистом и матерщиной и периодически выходили из зала в буфет, чтобы тяпнуть еще водочки. Естественно, некоторым добропорядочным зрителям поведение молодых людей не нравилось, и они делали им замечания. По окончании просмотра «братва» решила разобраться с обидчиками, устроив с ними свой собственный поединок. «Линией фронта» при этом стало фойе кинотеатра. Когда из зала появлялся очередной «лох», ухари подзывали его к себе и после короткой «предъявы» давали в морду. Вскоре началось настоящее побоище. Зрители в панике бежали к выходу, а администраторы кинотеатра и дежурный милиционер, вместо принятия жестких мер, лишь уговаривали хулиганов разойтись. Мол, продолжайте свои разборки, но только за пределами культурного учреждения… В итоге, наподдав всем, «кому следовало», довольные братаны удалились безнаказанными.

Нелегко жилось гражданину Кареву с той же улицы Свердлова, где находился «Палас». Однажды сделав замечание местным хулиганам Половинкину и Левину об их непристойном поведении, товарищ только накликал на себя беду. Впрочем, у указанных граждан методы «воспитания» были более «гуманные», чем у дебоширов из кинотеатра. Бить морду Кареву они не стали, а попросту перебили в его квартире все стекла. Хозяин, как и положено, написал на «блатных» жалобу управдому и заявление в милицию. А сам на последние деньги заказал новые стекла. Однако Карев напрасно надеялся на торжество социалистической законности. Никаких мер к Половинкину и Левину принято так и не было. Убедившись в безнаказанности, они повторно разбили гражданину Кареву все окна…

Имелись и вообще вопиющие факты. Нередко районные прокуроры даже отказывали милиционерам в санкциях на арест явных преступников, систематически терроризировавших население!

Десятки жалоб и заявлений поступили в Сталинский районный отдел НКВД на местных хулиганов Емельянова и Платонова. В чем только не обвиняли их честные граждане! И в приставании к девушкам, и в кражах и вымогательстве, и в систематическом пьянстве, и в антиобщественном поведении. Когда, к примеру, Платонов увидел в трамвае понравившуюся ему соседку, он предложил той «выйти и прогуляться». Полученный отрицательный ответ явно не устроил «влюбленного», в связи с чем он попросту схватил девушку и прямо на ходу стащил ее из вагона на тротуар. Помимо различных «подвигов» Емельянов и Платонов имели на своем счету несколько судимостей за кражи. Казалось бы, вот они – рецидивисты, дави их! Однако, когда сотрудники милиции в очередной раз приходили в прокуратуру Сталинского района за ордером на арест, почему-то всегда получали отказ… Видимо, не были правоохранители солидарны с Глебом Жегловым, считавшим, что «вор должен сидеть в тюрьме»!

В том, что советский суд – самый гуманный суд в мире, на своем примере убедился еще один «фраерок полный», некий Вячеслав Чекулаев из Свердловского района (ныне Нижегородский). После многочисленных приводов в милицию народный суд в 1944 году все-таки приговорил его к одному году заключения. Однако хулиган не смирился со своей участью и подал кассационную жалобу в Горьковский областной суд. Который заменил Чекулаеву реальный срок заключения на условный, мотивировав свое решение тем, что «преступление носило случайный характер». И вот не успел пройти «условный» год, как «случайность» повторилась. Накануне Победы над гитлеровской Германией Чекулаев привлек шестерых приятелей и вместе с ними совершил ряд краж и грабежей.

«Оставлять воров и преступников без заслуженного наказания значит поощрять их новые правонарушения, значит вредить нашей организованности, значит лишать сотни людей возможности спокойно жить и работать», – говорилось в статье «Беспощадно бороться с хулиганством».

Работа народных судов вызывала справедливое возмущение трудящихся не только по поводу наказания хулиганов. К примеру, 25 февраля 1945 года в прессе вышел сенсационный материал о работе Борского и Бутурлинского районных судов. Выяснилось, что народные судьи работали «по-военному». В том смысле, что, пользуясь трудными военными условиями, в массовом порядке прогуливали работу, рассмотрением дел в установленные сроки не занимались, а также подделывали и подтасовывали документы. Некоторые громкие дела, например иск Госсортфонда к нескольким колхозам-должникам Борского района, сознательно разваливались. Судья Шарапов попросту сфабриковал протоколы заседаний, на которые стороны якобы не являлись, а потом прекратил заседания из-за «систематической неявки сторон».

В Бутурлинском нарсуде при проверке было обнаружено 20 уголовных дел, приговоры по которым вступили в законную силу еще в январе 1944 года, однако в исполнение так и не приводились. Также распространилась практика «домашних судов». Это когда председательствующему было лень вести заседания, дело рассматривалось секретарем, которая выносила «предварительный вердикт». Потом дело несли на дом судье, где тот лежа, на диване, вписывал окончательную меру наказания. Последняя тоже порой вызывала справедливое негодование трудящихся. На Бору шайка злостных хулиганов, а также пара жуликов за систематические кражи были «гуманно» приговорены лишь к исправительно-трудовым работам. В то же время в Бутурлине гражданин Е., напротив, просидел в тюрьме целый год по ложному обвинению в поджоге соседского дома…

Как водится, были в городе Горьком и такие неблагополучные места, куда законопослушные граждане соваться попросту боялись. Из-за их дурной славы. Таковой, к примеру, отличалась железнодорожная станция Сталинская. Она являлась конечной на железнодорожной линии, ведущей в Балахну, и находилась на нынешнем Сормовском повороте. Горьковчане неоднократно жаловались в милицию и прессу на всевозможные безобразия, творившиеся как на самой станции, так и в ее окрестностях.

Для начала немного «антуража».

«Через зал ожидания станции Сталинская лениво проходит дежурный с красной повязкой на рукаве, – рассказывал материал «В ожидании пригородного поезда». – Его внимание на секунду задерживают два пассажира, приютившиеся у двери с папиросками в зубах. Меланхолическим тоном он бросает им на ходу:

– Не курите, товарищи. Не заражайте воздух.

И бредет дальше, не замечая ореховой скорлупы, селедочных хвостов, обрывков бумаги и прочего мусора, густо устилающего пол. Безучастное замечание станционного блюстителя порядка вызывает иронические насмешки.

– Лучше бы пол подмели и воды кипяченой дали в бак, – говорят пассажиры.

В ожидании поездов на станции круглые сутки толпится народ. В зале холодно и грязно. Двери раскрыты настежь. У самого входа, перед пустующим бачком для воды, стоит ржавое ведро с отбросами. Невероятное зловоние исходит из этой посудины».

Примерно в таком же состоянии находились и другие станции линии Сталинская – Правдинск. В те годы это было одно из самых востребованных направлений железной дороги. Поезда шли от нынешнего Сормовского поворота мимо машзавода, «Красного Сормова», через Починки, Копосово, Дубравный, Балахну до Правдинска. В комнатах ожидания хулиганами были заботливо разбиты лампочки, выбиты все стекла и выставлены двери. Дождавшись поезда, пассажиры и там не могли насладиться комфортом. В вагонах господствовали тьма и холод, поскольку мелкие жулики разобрали «на запчасти» все печки, побили и украли лампочки, а заодно повышибали стекла. Неудивительно, что в таких условиях граждан постоянно грабили и обворовывали.

На перроне регулярно происходили драки и дебоши, местная гордеевская братва нещадно грабила пассажиров, ожидавших поезда, а также сошедших с него. Отнимали не только деньги, но даже одежду и продукты. При этом название станции никого не смущало… Вопиющий случай произошел утром 12 мая, через три дня после Победы над нацизмом. Инженер завода «Красное Сормово» Н. В. Самсонов поехал со станции Сталинская на работу. Вскоре после отправления поезда гражданин почувствовал, как у него в кармане зашевелилась чья-то рука. Самсонов тотчас попытался схватить стоявшего рядом с ним злоумышленника за руку и одновременно поднял крик: мол, товарищи, грабят! Однако остальные пассажиры предпочли безучастно отвернуться в сторону, сделав вид, что ничего не происходит. В то же самое время подельники карманника схватили инженера под руки, подтащили к двери и на ходу выбросили из вагона…

Поездка на пригородном поезде для горьковчан была сродни выполнению задания в тылу врага. Доехал живым и здоровым – уже хорошо! Если вещи и бумажник целы – вообще счастье! К примеру, весьма дурной славой пользовался поезд Семенов – Горький. Несмотря на то что к перрону обычно подавалось четыре-пять вагонов, все пассажиры стремились втиснуться в первые два. Все потому, что в пути на них постоянно нападали банды хулиганов. А тут народу много, легче отпор дать. Да и паровоз рядом, если потребуется – машиниста вызвать! Задние же вагоны с выбитыми окнами и без освещения катились словно призраки… Как говорится, в тесноте, да не у бандита на пере! На милицию, естественно, никто не надеялся: ей, родимой, сейчас не до того…

Еще одним злачным местом, пользовавшимся дурной славой, был парк имени 1 Мая. В 30-х годах он был излюбленным местом отдыха трудящихся. Однако за годы войны все изменилось. «Сейчас это захламленный проходной двор. Исчезли аллеи, появились тропинки, ведущие во всех направлениях к широким проломам в заборах, – писала газета. – Здесь негде, как бывало, послушать концерт или посмотреть кинофильм. От танцевальной площадки остался один остов. Изящно были оформлены павильоны для чтения и настольных игр, сейчас они поломаны. Местные хулиганы уничтожили в парке все скамейки и побили скульптурные фигуры».

Однако, несмотря на всю эту разруху, в «парке», у которого, оказывается, даже был свой «директор», некто Дальский, еще и брали плату за вход. В будни посетителям надо было выложить 2 рубля, а в субботу и воскресенье – пятерку. Немалые деньги, кстати. Спрашивается, за что же взималась плата в парке без единой скамейки, аттракциона и с разбитыми скульптурами?! А там бесперебойно действовало одно «предприятие» – пивная будка. Именно ее облюбовали окрестные блатные, фраера, а также рабочие завода «Красная Этна», заходившие опрокинуть кружечку-другую после трудового дня. Ну а напившись, как водится, начинали выяснение отношений, периодически перераставшее в пьяные побоища. Вследствие чего зашедших в парк своими ногами товарищи выносили потом оттуда под руки. Простые жители и детишки старались обходить это мрачное место стороной, а милиция, ввиду большой занятости, туда не заглядывала. А в День Победы – 9 Мая – пивнушку и вовсе сожгли. Видимо, в честь Победы над фашизмом…

Осенью 1942 года в Починковском районе Горьковской области были пойманы одетые в лохмотья дети, воровавшие картофель и зерно с колхозных полей. Выяснилось, что «урожай собирали» воспитанники районного детского дома. И делали они это отнюдь не от хорошей жизни. При проведении дальнейшего расследования местные милиционеры раскрыли преступную группу, а по сути банду, состоявшую из сотрудников данного учреждения. Всего по делу были арестованы семь человек, в том числе директор детдома Новосельцев, бухгалтер Сдобнов, кладовщица Мухина и другие лица. При обысках у них были изъяты 14 детских пальто, 7 костюмов, 30 метров сукна, 350 метров мануфактуры и другое незаконно присвоенное имущество, с большим трудом выделенное государством в это суровое военное время.

Следствие установило, что путем недодачи полагающейся нормы хлеба и продуктов указанные преступники только в течение 1942 года расхитили 7 тонн хлеба, полтонны мяса, 380 кг сахара, 180 кг печенья, 106 кг рыбы, 121 кг меда и т. д. Все эти дефицитные продукты работники детдома распродавали на рынке либо просто проедали. Только один товарищ Новосельцев ежедневно получал на себя и членов своей семьи пятнадцать порций завтраков и обедов. За счет воспитанников неплохо питался и остальной обслуживающий персонал. Детей же кормили «блюдами», приготовленными из гнилья и овощей, ссылаясь при этом на плохое снабжение. За весь 1942 год им лишь один раз выдали по одной конфетке к 25-й годовщине революции.[225]

Надо сказать, что государство, несмотря на тяжелое военное время, все же выполняло свои обязательства перед детьми, оставшимися без родителей. Неуклонно соблюдались нормы выдачи продуктов, регулярно выделялась и одежда. Однако всякие сволочи, вроде Новосельцева, использовали это в корыстных целях. Директор, как оказалось, имел тесную связь с заведующим базой снабжения областного отдела народного образования Колесовым и при его соучастии расхищал получаемые для детей белье и одежду. За год ими были разбазарены 14 детских пальто, 7 костюмов, 36 метров сукна и другие материалы. Для этого вещи воспитанников детдома, приходившие в негодность, списывались в расход по нескольку раз.

Отношение к детям со стороны воспитателей было не лучшее, чем в нацистском концлагере. За малейшее нарушение их сутками держали взаперти в холодной комнате раздетыми и без еды, а также лишали и без того не особо сытных завтраков и обедов.

Почувствовав свою безнаказанность, отдельные члены преступной группы творили настоящий беспредел. Так, 50-летний бухгалтер П. И. Сдобнов за похищение одной конфетки заставил вступить с собой в сожительство 15-летнюю воспитанницу А. Ванину! Что самое удивительное, директор детдома Новосельцев в том же 1942 году получил от Наркомата просвещения почетную грамоту за отличную воспитательную работу.[226] Все эти фашисты заслуженно были приговорены к длительным срокам заключения.

Впрочем, Починковский детский дом был далеко не единственным примером преступных действий педагогов. Типичным способом наживы было завышение количества учащихся с целью добыть излишки продуктов. Так, в спецсообщении УНКВД Горьковской области в обком партии в январе 1943 года приводились следующие данные:

«В школе № 13 Свердловского района в ноябре 1942 года ежедневно завышался контингент учащихся по 25–27 единиц. Одновременно за счет не посещающих школу учащихся создались излишки 593 порций завтраков.

В школе № 14 за ноябрь 1942 года за счет завышения контингента учащихся создались излишки порций завтраков 583, которые расхищены. В Ждановском районе в школе № 19 в течение 1 квартала учебного 1942 года на отсутствующих учеников получено и разбазарено 2271 порция, а в школе № 21 2770 порций завтраков».[227]

Тут надо отметить, что жизнь и быт школьных учреждений в военные годы были нелегкими, и хищениями учителя и администрация занимались не от хорошей жизни. Многие школы были переданы под госпитали, на фронт ушли кадры, да и многие ученики встали за станки. В оставшихся учебных заведениях обучение велось в две-три, а иногда и четыре смены. При этом дети вынуждены были сами запасать дрова для котельных. Учебников не было, а из-за нехватки бумаги писали на старых газетах между строчками. Благо уж чего-чего, а пресса выходила регулярно.

Аналогичные случаи преступлений и невыполнения педагогическими работниками своих обязанностей выявлялись и в других регионах. Так, в ноябре 1942 года в Саратовский городской комитет обороны было направлено специальное сообщение о тяжелом материально-бытовом положении воспитанников детских домов: «По имеющимся в управлении НКВД данным, во многих детских интернатах воспитанники находятся в исключительно сложном материальном положении, интернаты отапливаются плохо или вообще находятся без топлива, теплой одеждой и обувью дети не обеспечены, в результате несоблюдения элементарных социально-гигиенических правил наблюдаются инфекционные заболевания. Воспитательная работа запущена, среди воспитанников имеются случаи хулиганства и воровства».

В интернате в селе Нестерове в некоторые дни дети вовсе не получали хлеба, словно проживали не в тыловой Саратовской области, а в блокадном Ленинграде. Учеба из-за отсутствия учителей и нехватки помещений была давно заброшена. В интернатах Ровенского района, в селе Волкове и других дети так же по нескольку дней вообще не получали хлеба.[228]

Одним из самых громких в годы Великой Отечественной войны стало уголовное дело против военнослужащих 10-го учебного танкового полка, расквартированного в Горьком. В данном случае воровская малина расцвела не где-нибудь, а там, где должны были готовить молодое пополнение для танковых частей, уходящих на фронт.

Началось все с того, что поздней осенью – зимой 1941 года в милицию стали одно за другим поступать заявления об угонах легковых автомашин, припаркованных в районе Московского вокзала. Место там всегда было людное, а уж в войну особенно: шумный рынок, толпы спекулянтов и постоянная суета. Поблизости, ревя гудками, уходили на фронт эшелоны. И вот тут-то, возвращаясь к своему авто, люди с изумлением обнаруживали пустое место. И никаких свидетелей! Милиционеры сразу же приняли меры: на вокзале были усилены патрули, особое внимание уделялось подозрительным лицам, прогуливавшимся около легковушек, на шоссе и дорогах начались массовые проверки документов у водителей.

Надо сказать, что легковое авто в предвоенные и военные годы все же было скорее роскошью, чем средством передвижения. В 1932–1940 годах советская промышленность выпустила всего чуть больше 90 тысяч таких машин. Наиболее распространенными моделями стали ГАЗ-А и знаменитая «эмка». На последней разъезжали партийные работники и чиновники, а также энкавэдэшники, разыскивавшие очередных «врагов народа». Более простые газики использовались в таксопарках, часть находилась во владении у граждан. Увидев же на улице шикарный лимузин типа ЗИС-101, прохожие понимали, что едет высокое начальство.

Перед войной больше всего автомобилей имели Москва и Ленинград, в провинции же по-прежнему преобладали конные подводы. Впрочем, осенью 1941 года ситуация изменилась. В Горький эвакуировались многие заводы и учреждения из Москвы и других городов страны, а также обычные жители. Как результат – на улицах значительно увеличилось число автомашин, даже появились небольшие пробки. Профессор Добротвор 21 ноября писал в своем дневнике: «Посмотришь теперь на Горький, он совсем другой, чем был раньше. Сильно выросло население. Как в Москве. Такое скопление людей. Автомобилей тьма. Едешь по Окскому мосту – едут непрерывной вереницей». В записи от 5 декабря говорится: «Горький стал как столица. Движение на улицах выросло в сотни раз. Непрерывные потоки автомобилей, автобусов, мотоциклов».[229]

Оперативные мероприятия горьковских милиционеров в районе Московского вокзала поначалу не принесли результатов. Впрочем, угон автомобиля даже в суровые военные годы отнюдь не был редкостью, пропадали они не только в людных местах. Но конечный результат в итоге удивил даже видавших виды оперативников. В январе 1942 года сотрудники НКВД накрыли целую банду, засевшую в 10-м учебном танковом полку! Ее членов уличили в самых разных преступлениях – от банального воровства до сутенерства!

Офицеры и солдаты 4-го батальона указанного полка ни в каких боевых действиях не участвовали. Наоборот, пока бойцы Красной армии бились с врагом на подступах к Москве, они, вместо того чтобы обучать молодых бойцов азам вождения танков, создали целый криминальный бизнес. Во главе «мафии» стоял комбат – старший лейтенант Шалахов. Пользуясь отсутствием надлежащего учета обозного и вещевого имущества, его подчиненные: сержант Кириченко, старшина Агеев, младший лейтенант Кириллов и др. – в течение нескольких месяцев тоннами расхищали картошку, дрова и обмундирование, распродавая все это через посредников нуждающимся горьковчанам. Причем награбленное добро развозили по городу прямо на армейских грузовиках!

Понятно, что вырученные деньги надо было на что-то тратить. Походы в кино и театры «доблестных» вояк не прельщали, посему Шалахов организовал, как сейчас говорят, «под крышей» батальона притон в доме некоей гражданки Половинкиной. «На работу» в него были наняты девицы легкого поведения. Здесь-то указанные лица и отдыхали от службы, проматывая шальные деньги.[230]

Надо сказать, что притоны, или «бардаки», как их тогда называли, в военное время отнюдь не были экзотической редкостью. Характерную запись сделал в своем дневнике профессор Добротвор 26 сентября 1941 года: «В столовой слышал возмутительный разговор двух военных (командиров) относительно того, что существуют нелегальные бардаки. Девочки 16–17 лет. Плата за ночь с закуской – 100 руб. Эти командиры собираются сегодня ночью идти в один из таких домов».[231] Таким образом, в притонах посетителям предоставлялся непритязательный, но широкий, по военным меркам, комплекс услуг: проститутки, еда, выпивка и ночлег.

Типичное заведение подобного класса было накрыто милицией в одном из больших частных домов в Свердловском районе города Дзержинска 23 ноября 1941 года. В «бардаке» жили и трудились восемь девиц легкого поведения в возрасте от 16 до 34 лет, а также две поварихи и дезертир Хохлов, выполнявший роль своего рода «портье» и по совместительству «вышибалы». В его обязанности входило встречать клиентов у калитки и провожать в дом, а потом провожать пьяных обратно на улицу.

Двухэтажный дом имел множество пристроек и всяческих помещений, в которых находились комнаты для интимных утех, столовая, помещение для сна и небольшой цех для самогоноварения. Владельцы притона даже разработали два вида тарификации. Клиент мог оплатить любые услуги по отдельности, а мог взять комплект «все включено», по которому получал все услуги, включая ночлег.[232]

Но вернемся в 10-й учебный танковый полк. Вскоре, воодушевленный примером командира, старшина Кроха создал на квартире у своей знакомой «тети Зины» (ее фамилию следствие не установило) своего рода «филиал» притона, где регулярно организовывал массовые пьянки. Через некоторое время о деятельности Крохи, который к тому же еще и крал войсковое имущество, узнал командир роты лейтенант Кочетков. Но вместо того, чтобы отдать вора под трибунал, он вступил в сговор с преступником, освобождал его от нарядов при условии, что тот раздобудет спиртное. А по вечерам Кочетков стал также захаживать к «тете Зине».

Старший врач полка некто Магазинер тоже не устоял перед соблазном срубить легких денег. Присваивая дорогостоящие медицинские препараты, в частности сульфидин, он организовал подпольный венерологический кабинет и за плату лечил больных гонореей. Предприимчивый доктор с каждого клиента брал по 500–700 рублей за одно посещение, и это притом, что среднемесячная зарплата в войну составляла 500–600 рублей! Учитывая аншлаги, царившие в притонах разврата, понятно, что проблем с клиентурой у Магазинера не было. Как указано в справке по делу: «Получая другие остродефицитные медикаменты, как стрептоцид и спирт, Магазинер их не оприходовал, а, запутывая учет и отчетность, использовал в корыстных целях».[233]

Вскоре, как это всегда бывает, денег расхитителям стало не хватать, учитывая высокие цены на водку и тарифы Магазинера. Тогда предприимчивый комбат Шалахов решил расширить воровской «бизнес». Он-то и подучил сержанта Кириченко угонять легковые автомобили в людных местах, мол, кто заподозрит военного. Так оно и вышло.

Похищенные машины перегонялись в часть, где их перекрашивали в армейские цвета и наносили военные знаки. После этого автомобили использовались в качестве… такси для перевозки частных граждан по городу! При этом милицейским патрулям на дорогах и в голову не приходило, что эти машины могут числиться в угоне! Единственный вид общественного транспорта – трамвай – ходил не часто, посему частный извоз пользовался большим спросом, правда не у рабочих военных заводов, а у тех же барыг и спекулянтов, наживавшихся на трудностях.

Таким образом, Шалахов и Кириченко не только получили дополнительный источник дохода, но и существенно пополнили «автопарк» банды. А ведь транспорта действительно не хватало. Старший сержант Н. Чабанов и шофер Б. Королев, не жалея сил, похитили и распродали пять машин дров, принадлежащих батальону, а денег хватило всего-то на пару-тройку веселых вечеров в притоне у Половинкиной. Кладовщик продчасти полка Гилес и его коллега по 4-му батальону Свириденко, установив тесную криминальную связь с заведующим продовольственным складом полка Книжником, расхищали казенные картофель, капусту и другие овощи, а для сокрытия следов преступления уничтожали первичные документы.

Между тем к декабрю месяцу автоугонщик Кириченко так устал от непосильной службы, что в начале декабря решил уйти «в отпуск». Получив предварительное согласие командира, он вступил в сожительство с полюбившейся ему проституткой Урусовой и дезертировал к ней домой.

Так бы, вероятно, и развивался этот криминальный бизнес, если бы в один прекрасный день в батальон не нагрянули сотрудники милиции. Вскоре были раскрыты и кражи автомашин. Всего по делу было арестовано 14 человек, и все они получили по заслугам. В марте 1942 года военный трибунал города Горького по законам военного времени приговорил главарей банды к расстрелу, а остальных – к длительным срокам заключения от 10 до 15 лет.

В справке, подготовленной председателем военного трибунала Шурыгиным 2 апреля того же года и подытожившей это громкое дело, говорилось: «В марте месяце 1942 года городским военным трибуналом г. Горького рассматривался ряд дел о воинских преступлениях, совершенных военнослужащими 10 танкового полка. Характер дел и способы совершения преступлений военнослужащими этого подразделения свидетельствует о неблагополучном состоянии воинской дисциплины и фактах морального разложения некоторых лиц из среднего и старшего командного и начальствующего состава».[234]

Надо отметить, что дело 10-го учебного танкового полка не было чем-то исключительным. Не случайно в разгар суда над пойманными ворами – 3 марта 1942 года – Госкомитет Обороны принял секретное постановление № 1379сс «Об охране военного имущества Красной Армии в военное время». Согласно ему, за хищение оружия, продовольствия, обмундирования, снаряжения, горючего и т. п., а также за его умышленную порчу устанавливалась высшая мера наказания – расстрел с конфискацией всего имущества преступника. За разбазаривание военного имущества полагалось давать не менее пяти лет лишения свободы.[235]

10-й учебный танковый полк не остался единственным армейским рассадником криминала в Горьковской области. Например, 9 ноября 1943 года в Арзамасском районе была ограблена квартира гражданки П. И. Малышевой. Связав руки хозяйке и ее 15-летней дочери, преступники забрали свыше 50 различных вещей и предметов, после чего скрылись. Проведенное органами милиции расследование показало, что ограбление совершили бойцы 94-го запасного стрелкового полка, которые под видом розыска дезертиров, будучи вооруженными винтовкой, проникли в квартиру Малышевой. Однако, несмотря на наличие улик, командир полка отказался выдать преступников милиционерам. В итоге последним пришлось писать жалобу в обком партии.

Аналогичные «подвиги» совершали и военнослужащие других полков. К примеру, 6 ноября 1943 года в городе Муроме с целью грабежа была зверски убита гражданка Комарова и ее шестилетний сын. При расследовании выяснилось, что убийство совершили некто Прокофьев и Пузь – бойцы 362-го запасного стрелкового полка. Военный трибунал справедливо приговорил их к расстрелу. Бойцы 20-го отдельного учебного автополка, дислоцировавшегося в Горьком, систематически совершали кражи из квартир жителей города и хищения дров у различных организаций. Действовали вояки дерзко, словно орудовали в немецком тылу, а не в нашем городе. При попытках задержания грабители, не раздумывая, открывали огонь из стрелкового оружия.[236]

Опасные правонарушения совершали и офицеры. Так, 6 августа 1944 года командир дивизиона воинской части № 43690 старший лейтенант Угобадзе в нетрезвом состоянии «голосовал» на железнодорожном переезде в городе Дзержинске. Когда проезжавшая автомашина М-1 по его просьбе не остановилась, грузин выхватил свой ТТ и выпустил вслед ей всю обойму. Перезарядив оружие, горец на ходу запрыгнул в кузов санитарной полуторки госпиталя № 2856 и открыл оттуда огонь по ее кабине. К счастью, шофер вовремя заметил «разбойника» и буквально на ходу выскочил из машины. Вскоре Угобадзе арестовали по горячим следам. Свою выходку офицер объяснил тем, что просто спешил на спектакль в Дом культуры химического завода № 8 О.[237]

Нелегко жилось в годы войны и раненым. Санитарные поезда эвакуировали их за сотни, а иногда и тысячи километров от линии фронта, в тыловые города, где они распределялись по госпиталям. Последние, как правило, размещались в зданиях бывших школ и техникумов, а также в местных больницах. Предвоенные мобилизационные планы не предусматривали, что санитарные потери Красной армии окажутся такими огромными, поэтому мест для раненых хронически не хватало. Санитарные эшелоны, прибыв в пункт назначения, иногда по 15–20 часов ждали разгрузки.

Но и после «заселения» жизнь для бойцов не становилась раем. В госпиталях царили голод и антисанитария, не хватало матрацев, и многие раненые вынуждены были спать на полу на всевозможных тряпках и вещах. Белье не менялось по три-четыре недели, посему обычными спутниками были вши и тиф. Отапливались помещения из ряда вон плохо, к примеру, зимой поддерживалась температура не выше 7 "С.[238]

Досуг в госпиталях тоже был непритязателен, так что бойцы развлекались как могли. Начальник Дзержинского горотдела НКВД Владимирский так описывал однажды увиденное им на улице города: «Раненые бойцы ходят в белье и халате по городу в одиночку и группами. 8 июня два бойца выпили изрядно. Им, вероятно, излишними стали халаты, которые они сняли и решили продолжать свой путь с песнями лучше в одном белье. Несмотря на замечания некоторых товарищей о том, что некрасиво и не достойно бойцу Красной Армии так себя вести в городе. В ответ послышалась брань и ругань».[239]

Работа по розыску дезертиров и призыву новобранцев лежала на плечах районных военкоматов. Однако у их сотрудников не всегда хватало на это времени. Так, военком Ардатовского района Горьковской области старший лейтенант Силов межевал призывную работу с запойным пьянством. 12 марта 1943 года он совместно с заведующим райздравотделом Лимоновым в нетрезвом состоянии возвращался из поездки в район. Распевая песни, они так бы и доехали до райцентра, если бы в какой-то момент Силову не захотелось прокатиться с ветерком. В конце концов он разогнал лошадь до того, что четырехколесный тарантас отцепился и, наскочив на придорожный пень, опрокинулся.

Когда к месту крушения подоспели местные колхозники, грязный, но целый военком обругал их площадной бранью. Далее предоставим слово документам: «С 16.7 по 19.7 проводя переучет военнообязанных в Линадеевском сельсовете, Силов в течение двух дней пьянствовал с антисоветски настроенными лицами, подозреваемыми в антисоветской деятельности. По примеру военкома работники райвоенкомата также занимаются пьянством и устраивают дебоши».[240]

Так, в октябре 1942 года сотрудник райвоенкомата Попов в пьяном виде явился на вечер учителей Стексовской средней школы, отмечавших очередную годовщину Октябрьской революции. Он начал приставать к женщинам, устроил погром и, по-ковбойски выхватив револьвер, разогнал участников вечера. Затем в апреле 1943 года «подвиг» Попова на Пасху повторили сотрудники того же военкомата Иванов и Петрунь. Выпив, вероятно, за воскресение Христа, они явились в столовую партактива, подняли там дебош и устроили стрельбу. О выходках работников Ардатовского военкомата стало известно УНКВД Горьковской области и обкому партии.[241]

Надо сказать, что в годы войны органами милиции была проведена большая работа по борьбе с бандитизмом и другими видами преступности. Однако были в НКВД, а особенно в милиции и серьезные проблемы. Нехватка кадров зачастую вынуждала брать на работу малообразованных и малокультурных граждан, не проверяя, чем они занимались в прошлом. Многие из них, надевая серо-голубую форму с синей фуражкой, вели себя подобно ковбоям из голливудских вестернов.

4 июня 1943 года начальник Вадского райотдела НКВД Карпов организовал прямо на работе коллективную попойку, в которой по его приглашению приняли участие секретарь отдела Лапин и участковый уполномоченный Патин, бывший в тот день ответственным дежурным. Последнего поили зря. Дело в том, что, пока милиционеры поднимали тосты за Победу и за Сталина, сидевшие в камере предварительного заключения лица совершили подкоп и сбежали. Всего из лап милиции удрали семь человек. Этот вопиющий случай стал известен даже в Горьковском обкоме ВКП(б).[242]

18 июня того же года участковый уполномоченный Сосновского райотдела НКВД Старов в нетрезвом виде разъезжал на лошади по деревням Панинского сельсовета. Вдоволь накатавшись, страж порядка остановился в деревне Колненке и, выпив еще, уснул на квартире у первой попавшейся колхозницы. Но село есть село, весть о похождениях участкового быстро распространилась по окрестностям. В итоге вскоре в Колненку заявилась ревнивая жена Старова. Она начала настоящий «штурм» дома, где отдыхал участковый, побив при этом все стекла и нанеся побои хозяйке. За пьянку и дискредитацию органов милиции Старов был подвергнут аресту на пять суток.

1 июля инспектор паспортного стола Кулебакского городского отделения милиции Исаев в компании со своим знакомым распивал спиртные напитки и в результате опьянения «утерял револьвер системы «наган», но принятыми мерами розыска револьвер был найден». Последнее спасло милиционера от трибунала. За пьянку и халатное отношение к сбережению оружия Исаев был лишь подвергнут аресту сроком на семь суток.

Его коллеге из Ждановского района города Горького участковому Шабурову повезло меньше. В спецсообщении УНКВД говорилось: «22.8.43 г. участковый уполномоченный 8-го отделения милиции Шабуров после работы на рынке Ждановского района не явился в отделение милиции с докладом, а напился пьяным и, будучи в сильном опьянении, утерял демисезонное пальто, в кармане которого находился револьвер «Наган» с патронами, который не разыскан до настоящего времени». Военный трибунал города Горького приговорил Шабурова к восьми годам лишения свободы.[243]

Тут нельзя не сказать несколько слов о самом нагане. Этот семизарядный револьвер калибра 7,62 мм был создан известным бельгийским оружейником Лео Наганом в конце XIX века. Главной оригинальной чертой этого оружия, отличающей его от многих других револьверов, было устройство, исключающее прорыв пороховых газов через зазор между стволом и барабаном. При взведении курка барабан не только поворачивался вокруг своей оси, но и смещался вперед. Специально сконструированный револьверный патрон был сделан таким образом, что передний обрез гильзы выступал за головку пули, то есть последняя была как бы утоплена в гильзе. При выстреле гильза раздавалась в стороны и полностью перекрывала зазор.

Револьвер был прост и надежен в обращении, но имел один существенный недостаток. Расстреляв в бою весь барабан, нужно было с помощью шомпола вытолкнуть стреляные гильзы из гнезд, после чего по одному вставить новые патроны. Надежность бельгийского револьвера оказалась столь высокой, что в годы войны он активно использовался в войсках СС под обозначением Rewolwer-612 (г). При этом, используя его уникальную конструкцию, эсэсовцы даже разработали для нагана глушитель силы звука.

В 1933 году на вооружение Красной армии и частично НКВД поступил пистолет системы Токарева (ТТ), однако быстро вытеснить старый добрый наган он не смог. Дело в том, что у нового оружия выявилось множество недостатков, как то: частое заклинивание патрона в затворе, низкая живучесть некоторых деталей и самопроизвольное выскакивание магазина из рукоятки. Каково было стражу порядка, если во время перестрелки с бандитами у него вдруг вылетала обойма?! Посему производство более надежных наганов продолжалось вплоть до 1942 года.

Но вернемся к приключениям бравых милиционеров. 4 июля 1943 года участковый уполномоченный 1-го отделения милиции города Дзержинска С. М. Балашев отправился обходить рынок Калининского района. Видимо, для смелости он принял «боевые 100 грамм». Показалось мало, выпил еще. И еще… В итоге обход закончился падением милиционера прямо посреди рынка. Как дословно говорилось в спецсообщении УНКВД: «…напился пьяным до потери сознания и, там же свалившись, лежал на земле». Прохожие долго обходили бесчувственное тело стража порядка, пока того не нашли коллеги и не перенесли трезветь в отделение. Наказанием для проштрафившегося участкового стали пять суток ареста.[244]

7 августа в Сормовском районе Горького произошел случай, похожий на сюжет известного голливудского фильма «Конвоиры». Два милиционера этапировали в тюрьму симпатичную заключенную. По дороге один из них так сильно влюбился в нее, что девушку отпустили, инсценировав побег.

Однако частенько в жизни подобные случаи происходили по гораздо менее романтичным причинам. Милиционеры райотдела НКВД Токарев и Баранов везли арестованную Шахматьеву в городскую тюрьму. Нежными чувствами никто из них к женщине не воспылал, зато оба конвоира любили деньги. Посему, получив от Шахматьевой взятку в размере 5000 рублей, энкавэдэшники отпустили ее. Вернувшись в отдел, они заявили, что арестованная избила их и сбежала. Но в такую сказку, естественно, никто не поверил, и стражам порядка вскоре самим потребовались конвоиры.

Некоторые местные «гаишники», оказывается, брали взятки и в годы войны. Тогда эта организация называлась дивизион РУД (регулировщиков уличного движения). Так вот однажды такой регулировщик по фамилии Варганов в один не самый прекрасный день стоял на посту № 14 на левой стороне Окского (ныне Канавинского) моста. Кстати, пост ДПС находится там и поныне. И вот он задержал группу возчиков с подозрительным грузом.

Однако повышение по службе и благодарность от начальства показались Варганову менее привлекательными, чем хорошие деньги здесь и сразу. Как указано в спецсообщении УКВД в обком партии: «…Варганов вместо того, чтобы их доставить в дивизион для привлечения к ответственности, договорился с ними и, взяв взятку в сумме 1600 рублей, отпустил. Варганов арестован и предан суду военного трибунала».[245]

Впрочем, рудовцы не только занимались мздоимством, но и хулиганили. К примеру, в один из жарких июльских дней старший госавтоинспектор Середин регулировал движение на шоссе Энтузиастов в Горьком. Однако вскоре монотонная служба показалась милиционеру скучной. Тогда он самовольно взял припаркованный мотоцикл с коляской, принадлежащий заводу «Серп и Молот», и решил прокатиться на нем. Однако опыта вождения такого транспортного средства у Середина не было, посему вскоре он выехал на тротуар и задавил насмерть мальчика. «Мотосафари» милиционера закончилось для него трибуналом и восемью годами лишения свободы.

12 августа 1944 года боец 372-го батальона войск НКВД Клубов в нетрезвом состоянии направился на один из рынков города Дзержинска. Там ему приглянулась случайная прохожая, и он начал прямо посреди базара приставать к ней, в итоге изорвав платье. Возмущенные происходящим прохожие вступились за женщину и избили энкавэдэшника. Далее, как указано в документе: «Милиционер Нефедов хотел прекратить драку. Клубов его ударил, сорвал погоны, два раза плюнул в лицо и публично оскорбил нецензурными словами».[246]

Однако всех своих коллег все же переплюнули участковые уполномоченные 6-го отделения милиции Прохоров и Иванов. 26 сентября 1943 года они «напившись пьяными» почувствовали острую нужду в женском обществе. Ближайшим местом концентрации женского пола оказалась баня Сталинского (ныне Канавинского) района города Горького. Зайдя под предлогом розыска преступников в женское отделение, милиционеры потребовали у нескольких гражданок вступить с ними в половую связь. Получив отказ, разгоряченные спиртным стражи порядка подняли дебош и открыли стрельбу из наганов, но, к счастью, ни в кого ни разу не попали. Испуганные барышни сумели вовремя убежать. Военный трибунал приговорил Прохорова и Иванова к десяти годам лишения свободы, так что о женщинах им пришлось позабыть надолго.[247]

Из культового фильма «Место встречи изменить нельзя» все знают, что 1945 год принес народу не только победу над фашизмом, но и невиданный разгул криминала. Расплодились воровские малины, в которых бандиты, жулики, карманники и хулиганы пропивали награбленное добро. Этой же тематике посвящено множество современных ширпотребных киноподелок. Однако нигде не говорится о том, что в послевоенное время начался еще и небывалый всплеск коррупции. Особенно «на местах».

В ноябре 1948 года в Великобритании был учрежден специальный трибунал по расследованию коррупционных преступлений среди британских государственных министров и государственных служащих. Ему было поручено расследовать громкие дела, вызывающие «общественную тревогу и отвращение» в экономических условиях жесткой экономии, сложившейся в послевоенной стране. А 28 ноября премьер-министр Клемент Эттли поручил сему трибуналу расследовать обвинения в коррупции, выдвинутые против служащих министерства торговли.

В Советском Союзе специальных трибуналов по коррупции не создавалось, а многие наивно считают, что таковой в годы правления Иосифа Виссарионыча и вовсе не существовало. Однако на деле даже в условиях послевоенной разрухи тогдашние чиновники вовсе не гнушались преступлений, вызывавших «общественную тревогу» и «отвращение». К примеру, осенью 1948 года на всю Горьковскую область прогремел скандал, связанный с выявленными фактами воровства, растрат и коррупции в Городецком районе.

Так, в семеноводческом колхозе имени Куйбышева разбазаривалась государственная и колхозная собственность, имел место массовый падеж скота. Председатель колхоза Малов в соучастии с бухгалтером Клочковой незаконно присвоили 5272 рубля, выданные Государственным банком на развитие хозяйства. «Учет ведется небрежно, имеется большая дебиторская задолженность, – писала пресса. – Вольготно живется в колхозе растратчикам. У кладовщика Шевелевой выявлена недостача пяти тонн картофеля. Ее только пожурили, а картофель списали. С согласия Малова и Клочковой, хранившиеся 734 килограмма льносемян переработали на масло, продали в Правдинске, а деньги нигде не заприходовали». То есть попросту истратили на собственные нужды.

Процветало воровство и беззаконие, вызывающие общественную тревогу и отвращение, и на других предприятиях района. К примеру, заведующий заготконторой Сачков за счет колбасной мастерской построил себе дом. Однако бдительные трудящиеся написали жалобы «куда следует», и о проделках начальника стало известно в прокуратуре. Казалось бы, вора должны были судить по всей строгости советских законов! Как говорил тесть товарища Семицветова в известной комедии «Берегись автомобиля»: «С жульем, положим, надо бороться!» Ан нет. Вскоре от прокурора района Горского жалобщикам пришел ответ: «Действительно, Сачков дом построил за счет государства, но поскольку он решил сдать его райпотребсоюзу, дело решено прекратить». В общем, опять же, как в упомянутом фильме: «Деточкин нарушал закон, но из благородных намерений…» Как позднее выяснилось, районная прокуратура действовала не без личной заинтересованности…

Настоящим эльдорадо для жуликов конечно же был ОРС Городецкого мехлеспункта. Напомним, отделы рабочего снабжения были созданы в 1932 году для торгово-бытового обслуживания рабочих и служащих предприятий ряда отраслей промышленности, строительства и транспорта. ОРСы напрямую получали от производителей дефицитные продовольственные и промтоварные изделия, которые потом через закрытую схему распределяли среди рабочих. Понятно, что у нечистых на руку начальников и работников этих контор была масса возможностей для злоупотреблений. А в отдаленных районах директор ОРСа вообще был царь и бог, который мог по-свойски решить любой вопрос.

Именно такая картина наблюдалась в указанном отделе рабочего снабжения мехлеспункта. В феврале 1948 года у заведующей хлебопекарней ОРСа Волостновой в ходе проверки была выявлена недостача муки на сумму 7880 рублей. Сумма немаленькая, учитывая, что, например, автомобиль «Москвич-400», мечта всех трудящихся, стоил в магазинах 9000 рублей. Дело Волостновой было передано в прокуратуру. Причем на следствии растратчица признала вину и во всем созналась. Однако на помощь ей пришел директор ОРСа Гальянов. Он стал часто навещать прокурора Горского, и в итоге дело удалось «уладить миром». Проще говоря, до суда оно не дошло. Гальянов – он ведь вообще «своих» никогда не сдавал.

Впрочем, проделки заведующей хлебопекарней, оказывается, были сущей мелочью на фоне масштабов хищений всего ОРСа. В общей сложности за 1947 год там было выявлено 45 растрат на сумму 120 тысяч рублей, но при этом никто из растратчиков так и не был привлечен к ответственности. В то время как страна затягивала пояса и героически восстанавливалась после кровопролитной войны, глава местной мафии Гальянов думал только о личном обогащении и превратил отдел снабжения в семейный бизнес. Его правой рукой был родной брат, а левой – племянница Казнина. Схемы хищений были самые разные. «По распоряжению Гальянова заведующая магазином Брунова продала рабочим мануфактуры на четыре рубля выше установленной цены за метр, – сообщала «Горьковская коммуна». – Вырученные деньги поделили между собой. Завмаг Строкина растратила 14 тысяч рублей. Сам Гальянов вместе с этими проходимцами занимался всяческими махинациями, подделками документов и т. д. Они причинили ОРСу убытки на сотни тысяч рублей. Гальянов брал по 30 тысяч рублей из оборотных средств. Гальянов при помощи директора мехлеспункта Куклева построил себе в центре Городца дом со всеми надворными постройками и баней стоимостью в 150 тысяч рублей. Плотники Таланов, Калин, Горохов, Сайдамитов и другие работали на «срочной» стройке дома Гальянова три месяца за счет предприятия». Одним словом, коррупционные схемы и методы постройки личных домов за счет государства у чиновников в сталинские годы практически не отличались от современных!

Аферы Сачкова и Гальянова не являлись секретом для партии и общественности. О них подробно рассказывали делегаты городецкой районной партконференции, проходившей в январе 1948 года. Знал про хищения и секретарь партбюро мехлеспункта Потапов. Однако мер не принимал, ибо только за прошлый год ему были выплачены премии в размере 7500 рублей. Неплохо жил партийный деятель, учитывая, что большая часть населения получала оклады в 500–700 рублей.

После громких скандалов и десятков писем трудящихся прокурор Горский вынужден был завести на Гальянова дело, которое вел его помощник Золотухин. Последний, исписав за полгода 123 листа, в итоге выдал следующее заключение: «Действительно, Гальянов совершил преступление и подлежит уголовному наказанию, но, учитывая то, что со стороны администрации облУРСа имеет выговор, к ответственности его не привлекать». Вместе с тем свидетели, которыми и были вскрыты аферы в отделе снабжения, во время следствия подвергались угрозам. Так, вызвав на допрос бухгалтера ОРСа, демобилизованного офицера Красной армии Каширина, Горский и Золотухин заявили ему: «Для таких писак, как ты, мы можем подобрать любую статью, чтобы осудить, если не успокоишься».

В общем, так бы и продолжали процветать в Городецком районе шайка Гальянова и прикормленная ей прокуратура, если бы материал о них не попал в СМИ. Сначала вопиющие факты растрат и коррупции опубликовала одна из районных газет, затем 27 ноября сенсационный материал напечатала «Горьковская коммуна», которую курировал обком партии. После этого замять дело уже не представлялось возможным.

Ну а борьба с преступностью в Советском Союзе тогда еще только начиналась. Впрочем, это уже совсем другая история…

Биленко СВ. На охране тыла страны: Истребительные батальоны и полки в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Наука, 1988.

Битва под Москвой: Хроника, факты, люди. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов. М.: ACT, СПб.: Полигон, 2004.

Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М.: Сов. Россия, 1992.

Забвению не подлежит: Страницы нижегородской истории (1941–1945 годы). Н. Новгород, 1995.

Мелыпюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М.: Вече, 2000.

Колодкин В. В. Товарищ завод. Н. Новгород, 1992.

Комаров Н. Я., Куманев Г. А. Битва под Москвой. Пролог к Великой Победе: Исторический дневник. Комментарии. М.: Молодая гвардия, 2005.

Овчинников С. А. Органы НКВД СССР Поволжья в годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. Л.: Лениздат, 1985.

Смирницкий А. Е. Материально-бытовое положение учительства в первый послевоенный год. Шестая нижегородская сессия молодых ученых: Тезисы докладов. Н. Новгород, 2002.

Сойма В. М. Советская контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Крафт+, 2005.

Сомов В. А. По законам военного времени: Очерки истории трудовой политики СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Н. Новгород, 2001.

Шальное С. М. Дзержинск – наш дом. Дзержинск, 1994.

Жирное Е. Многочисленные случаи дезертирства, симуляции и самоизувечения // Ленинская смена. 2006. 20 июля.

«Горьковская коммуна» за 1939–1948 гг.

«За ударные темпы» за 1934–1939 гг.

«Ленинская смена» за 1939–1945 гг.

«Правда» за 1939–1945 гг.

Котов В. Война, милиция, победа // Территория закона. 2005. № 36. 12–18 мая.

Енохова Л. Борьба с бандитизмом в Алданском районе в период BOB: http://portfolio.lseptember.ru

Лунев В. Преступность в годы Великой Отечественной войны: Демоскоп Weekly, № 239–240 за 20 марта – 2 апреля 2006.

История поселка Эльдикан: www.eldikan.ru

Столярова И. Бандиты не ушли от возмездия: www.sakha.gov.ru

Государственное учреждение Центральный архив Нижегородской области:

Фонд 15. Завод № 112 «Красное Сормово».

Фонд 2491. Горьковский машиностроительный завод.

Фонд 3180. Управление коммунального хозяйства Горьковской области.

Государственный общественно-политический архив Нижегородской области:

Фонд 3. Нижегородский (Горьковский) обком КПСС.

Фонд 1930. Дзержинский горком КПСС.