Тема присоединения Средней Азии к Российской империи является одной из наиболее изученных[5]. В этой связи перед редакторами и авторами сборника не стояла задача найти и опубликовать как можно больше документов, касающихся всех этапов вхождения региона в орбиту российского влияния. Скорее, замысел раздела состоит в том, чтобы представить более подробно некоторые эпизоды и некоторые документы, которые уточняют наши представления по этому вопросу и заставляют по-новому взглянуть на уже известные факты. Представленные документы, в частности, рассказывают подробнее о самом первом этапе этого процесса – завоевании кокандской крепости Ак-Мечеть (будущий Перовск, Кзыл-Орда) в 1853 г. и начале второго этапа – дискуссии о необходимости продвижения к Ташенту в 1861 г. Небольшая группа публикуемых документов включает в себя обращения российских военачальников М. Черняева и К. Кауфмана к населению присоединенных городов и земель. Третья группа документов даёт представление о том, каким образом российские чиновники следили за ситуацией в соседних с Туркестаном регионах – в Бухаре, Хиве и государстве Якуб-бека в нынешнем китайском Синьцзяне. И, наконец, четвёртая группа документам посвящена Кульджинскому вопросу.

Вопрос о том, почему Российская империя решила продвигаться в Среднюю Азию, вот уже на протяжении многих лет является предметом дискуссий среди исследователей. Точнее говоря, этот вопрос делится на целый ряд отдельных вопросов. Первый можно сформулировать так: какие мотивы и планы были главными при принятии решений о военном вторжении, кто и как принимал эти решения, под давлением каких аргументов и обстоятельств? Второй вопрос звучит так: как следует называть историю этого продвижения – присоединением, завоеванием, вхождением, добровольным вхождением, какие средства, военные или дипломатические, были главными и как местные жители, разные его группы, воспринимали и реагировали на появление России в регионе? Третий вопрос, вокруг которого разворачиваются споры, обобщает тему таким образом: как в целом следует оценивать процесс присоединения – завоевания – вхождения Средней Азии в сферу российского доминирования, нужно ли характеризовать его как колониальное подчинение с целью эксплуатации местных ресурсов либо как включение отсталых периферий в неизбежный ход модернизации?

Представленные вопросы не имеют однозначных ответов. Обращение к документам говорит о том, что вписать всю историю взаимоотношений между Российской империей и среднеазиатскими политиями в один-единственный объясняющий нарратив не получается. Различные исторические эпизоды, начиная с политики XVIII в. в отношении различных групп казахских кочевников, походов против Хивы, длительной войны с Кокандским ханством, а потом с Бухарой и Хивой, с туркменскими племенами, с афганцами на Памире и т. д., необходимо рассматривать в конкретном историческом контексте, где действуют свои специфические факторы, мотивации и интересы, которые к тому же никогда не бывают однозначными и детерминированными, а обсуждаются всеми участниками процесса и облекаются в форму субъективных мнений.

В первой части раздела репрезентирована небольшая группа документов 1853 и 1861 гг., они представляют собой переписку командиров Оренбургского и Сибирского корпусов, а также письма и послания оренбургских генерал-губернаторов Перовского и Безака военному министру и министру иностранных дел.

В переписке июня-августа 1853 г., которая сопровождала захват российскими войсками кокандской крепости Ак-мечеть на р. Сырдарья, и февраля-марта 1861 г. – взятие крепости Пишпек в Семиречье, обращает на себя внимание, как российские военные использовали внутренние конфликты в регионе для продвижения своих интересов. Бухара, Хива и Коканд, три независимых государства со своими правящими династями, а также многочисленные полуавтономные группы и территории находились в постоянной конкуренции друг с другом за спорные земли и за первенство. Особенно внимательно российские военные следили за конфликтом между кокандцами и казахами, который давал им возможность получить поддержку последних в продвижении вглубь кокандской территории. Внутри каждой из этих политий шла постоянная ожесточённая борьба за власть между различными группировками: в 1853 г. – между Худояр-ханом и влиятельным чиновником Мусульманкулом, позже – между Худояр-ханом и Малла-беком, в 1861 г. – между Малла-ханом и Канаатом-кушбеги и потом Алимбеком-датха. Эти внутренние конфликты ослабляли сопротивление внешнему противнику, не позволяли консолидировать силы. Более того, в противостоянии друг другу те или иные силы охотно обращались к Российской империи, надеясь получить от неё поддержку своим интересам и склонить чашу весов в свою пользу. Российские военные и администраторы, как показывают публикуемые документы, внимательно следили за такого рода борьбой и старались её использовать для подчинения региона.

Два ноябрьских документа 1861 г. рассказывают о видении российской политики в Средней Азии, которое предложил оренбургский генерал-губернатор Безак. Эти документы возвращают к спору о том, какие мотивы и планы были главными во время продвижения Российской империи в регион. Обычно выделяются три группы таких мотивов: российские экономические интересы, в том числе защита торговых путей, соперничество с Британской империей, а также самостоятельная активность русских офицеров и генералов, которые делали в Средней Азии быструю военную карьеру. Записки Безака если и не ставят точку в этой дискуссии, то дают повод размышлять о каждой из этих причин.

В обеих записках Безака, в частности, недвусмысленно сформулирован экономический интерес движения России в Среднюю Азию. Они говорят о том, что правящие и коммерческие круги в середине XIX в. серьезно рассматривали регион как перспективный с точки зрения торгово-экономических интересов. Развитие капитализма и рост промышленности требовали расширения внешней торговли, поиска новых рынков сбыта промышленных товаров и источников сырья. Несмотря на то, что к середине XIX столетия торговля со среднеазиатскими ханствами составляла всего лишь 5-7% общего внешнеторгового оборота России, предприниматели, вдохновляемые успехами англичан в Индии, ждали от правительства активного расширения торгово-экономических связей в восточном и южном направлениях. Средняя Азия рассматривалась в России не только как сфера непосредственного приложения российского капитала, но и как важная транзитная территория для расширения торговли с Китаем, Индией и Персией. Обеспечение безопасности коммерческого транзита через территорию, в частности, Кокандского ханства считалось одной из важных задач военных действий.

Именно с точки зрения этой экономической аргументации Безак в своём письме на имя военного министра уже в 1861 г. сформулировал цель захвата и удержания Ташкента как ключевого для региона транзитного и, следовательно, стратегического центра. Причём он предложил начать активные военные действия в этом направлении с 1863 г., что фактически и стало осуществляться на практике и закончилось подчинением в 1865 г. Ташкента и образованием Туркестанской области в составе Оренбургского генерал-губернаторства.

При рассмотрении среднеазиатского вектора российской имперской политики теоретически важным представляется вопрос о наличии или отсутствии единой правительственной концепции внешней политики в рассматриваемом регионе. Необходимо подчеркнуть, что в правительственных кругах главными оппонентами в этих спорах выступали Военное министерство, с одной стороны, и Министерство иностранных дел с Министерством финансов – с другой. Нельзя сказать, что российская дипломатия, в частности канцлер Горчаков, были противниками активной колониальной политики. Скорее, российские дипломаты просто опасались негативной реакции все той же Британии на начало широкомасштабных военных действий в регионе. У министра же финансов М. X. Рейтерна были свои аргументы. По его мнению, завоевание Средней Азии должно было повлечь за собой серьезные финансовые издержки и не могло принести доходов казне в будущем. В 1862 г. он, в частности, писал генерал-губернатору Западной Сибири А. О. Дюгамелю, что «…стремиться к дальнейшим завоеваниям вместо того, чтобы развивать уже имеющиеся средства, то же, что отказываться от существенного и гоняться за призраками…»[6].

Между тем Военное министерство, российский генералитет и местные сибирские и оренбургские власти имели свой взгляд на политику России в регионе. После того, как генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев в 1858 г. присоединил к России Приамурье, его западносибирскими и оренбургскими коллегами овладела жажда завоеваний и славы. Нередко это называют самодеятельностью генералов, которые будто бы перестали реагировать на распоряжения центральных властей, пускаясь в военные авантюры на свой страх и риск, рассчитывая на то, что победителей не судят. Однако письмо Безака говорит скорее о том, что это была контролируемая самодеятельность, которая имела свой разработанный план и которую многие министры и влиятельные политики в Санкт-Петербурге поддерживали.

Разумеется, военная экспансия имела свою собственную логику, несводимую к экономическим и политическим интересам. Само продвижение российских войск требовало принятия действенных мер по обороне присоединённых территорий и закреплению в российском подданстве местного населения, что, в свою очередь, вновь и вновь заставляло чиновников ставить вопрос о захвате всё новых и новых земель. Нападение считалось лучшим средством защиты, что само по себе, без всяких экономических и политических аргументов и целей, воспроизводило логику расширения российского влияния исключительно из соображений военной целесообразности.

С. Н. Абашин

Командир Сибирского корпуса командиру Оренбургского корпуса. 30 июня 1853 г. № 6. Город-укрепление Аягузское в Киргизской степи[7]

Начало интервенции Средней Азии и удачи военных Российской империи в либеральной прессе того времени оценивались как примеры легкой добычи славы и наград. Например, газета «Голос» в шутку назвала интервенцию Средней Азии «Крестовыми походами», намекая на походы генералов «за славой и крестами»[38]. Секрет успехов российских генералов в Средней/Центральной Азии был не в их силе или их особых военных талантах их генералов, а в военно-технической слабости местных ханств.

Относительно легкое завоевание Туркестана поставило довольно сложные задачи «управления вновь завоеванным краем» (как это формулировали в тогдашней прессе и документах) и способов отношений с протекторатами. Завоеватель Ташкента М. Г. Черняев стал первым русским генералом, кто заложил основы этого управления, предпринимая шаги к «замирению туземного населения», составляя «договора» с ташкентцами (в большинстве случаев не имея времени для согласования их с «высшим начальством»), принимая и рассматривая массу жалоб и заявлений местных жителей[39]. Особенно уникальными и даже где-то удачными (сообразно обстановке того времени) следует признать первые попытки Черняева «вершить дела по магометанскому закону»[40], то есть наладить административное управление в Ташкенте и окраинах, согласуясь с предписаниями шариата (конечно, в местном его толковании). Интересны так же обращения местного населения к Черняеву, в которых его статус «управителя/губернатора» совершенно естественно (судя по неизменившимся штампам обращения и стилю заявлений «туземцев») приравнивался к статусу былого «хакима/бека», то есть главы администрации Кокандского ханства.

В начале своей карьеры «первого завоевателя Средней Азии» М. Черняев признавался в частных письмах, что одно дело завоевание, и совсем другое – «управление инородцами», веру которых он привык воспринимать как чуждую и даже враждебную[41]. Однако он довольно быстро справился с естественными для офицера армии Российской империи фобиями и научился адаптироваться к условиям, когда управление завоеванными территориями требовало других подходов и стратегий и даже веротерпимости.

Первый опыт «столкновения» с обычаями «туземцев» и затем попыток осторожного сочетания «их магометанских законов с законами Империи» М. Черняев получил еще при взятии Аулие-ата, точнее, когда приступил к «водворению в нем порядка». Много позже, изучив все документы и переписку того времени, российский военный инженер и исследователь А. Г. Серебренников написал, что Черняеву удалось вполне «замирить город не силой, а введением основ самоуправления и полного невмешательства в религиозные дела». В основе этого самоуправления М. Черняев предпочел увидеть (видимо, не без подсказки своих советников из мусульман) Совет из авторитетных в городе семерых аксакалов (старейшин), которых назначал бек, тоже, в свою очередь, избранный горожанами с утверждением М. Черняева. Они не только управляли городскими делами, но и вершили суд. Поначалу Черняев совершенно отказался что-то менять в формах наказания, которые здесь были заведены издавна (отсечение рук за воровство или смертная казнь за рецидивы или более тяжкие преступления)[42]. Позже он назначает комендантом Аулие-ата полковника Богацевича и настаивает, чтобы русские войска «не делали никаких обид» местным жителям, не лезли в их огороды, сады, отгоняли грабителей скота, вели патрулирование города и окрестностей с местными «джигитами» и т.п. Взаимные обязательства между горожанами и российскими войсками были зафиксированы на бумаге и получили временную силу[43].

Примерно такие же распоряжения по «управлению» Черняев успел сделать и в Чимкенте, хотя уже тогда его главной целью был Ташкент[44], после завоевания которого он в полной мере использовал свои идеи относительно форм «местного самоуправления» и своего понимания конфессиональной политики на окраине Российской империи. В письме полковнику Полторацкому[45] (15 авг. 1865 г.) он не без гордости писал как о своей гениальной находке оптимального решения вопроса «управления вновь завоеванным краем», использовав, например, «превосходное устройство здешней полиции» (то есть службу мирьиабов) и сумел установить полную безопасность в городе. Он добавил, что использует «избираемых народом лиц не только в общественные должности но и на духовные места»[46].

Наряду с введенными формами местного самоуправления особенно уникальной можно признать конфессиональную политику М. Черняева. Уникальность этой политики состояла в том, что Черняев вел себя не просто как завоеватель (причем из «неверных»), а как «устроитель шариатской политики», как его назвал Г. Федоров. Черняев не просто сохраняет «старые религиозные порядки» (как часто писали о нем в газетах), но настаивает на укреплении «магометанского закона». Одним из первых документов, в котором М. Черняев и, очевидно, его ближайшие советники из мусульман[47] предприняли попытку «укрепить шариат», стало его «Обращение/Адрес к гражданам-мусульманам» Ташкента и Ташкентской области, которое скреплено его печатью. Перевод документа представлен в этом разделе.

В современных публикациях чаще всего используется русский перевод этого документа, тогда как оригинал написан на чагатайском/узбекском языке буквально через две недели после его завоевания[48]. Однако в сравнении с оригиналом в русском переводе допущены сокращения и искажения смысла. Поэтому мы привели здесь полный и более корректный перевод этого документа с сохранением особенности стилистики, религиозной риторики (которой в русском варианте документа почти нет), официальных штампов, включая формы передачи имен и должностей.

По содержанию и требованиям представленный текст «Обращения» следовало бы ожидать скорее от мусульманского военачальника или правителя, кто завоевал бы Ташкент, но никак не от русского генерала, кто через несколько лет будет «отстаивать православную веру против ислама» и пожалеет об упущенных возможностях водрузить «христианское знамя» над константинопольской церковью/ мечетью Святой Софии[49]. Тем не менее «Адрес» Черняева можно рассматривать как разумный дипломатический ход, вполне способный успокоить общественное мнение в только что захваченном городе, а самое главное – преодолеть конфессиональные тревоги мусульман за «веру и обычаи»[50]. Похоже, что подчеркнутая мусульманская риторика Черняева неслучайна и он серьезно советовался со своими советниками, кто был хорошо осведомлен в предписаниях шариата и знал все прецеденты отклонения от него, какие имели место в Ташкенте.

М. Черняев в своем «Обращении» взял на себя обязательства, которые заведомо не могли быть исполнены, либо не исполнялись в будущем. Например, это касается обещания не облагать хараджем «и другими [налогами] до скончания жизни на Земле». Некоторые другие обязательства (отказ от постоя солдат, не входить в дома мусульман без разрешения хозяев и проч.) явно перешли из мирного договора с горожанами сразу после завоевания Ташкента, однако неукоснительно исполнялись[51].

Следуя местной традиции, Черняев заказывает себе печать с арабским шрифтом уже в 1862 г., то есть во время начала операции по «соединению Сибирской и Сырдарьинской линий»[52]. Следующая печать с арабским шрифтом (но на чага-тайском/узбекском языке), с датой 1865 г., поставлена на упомянутом «Обращении» к ташкентцам. Обе они изготовлены в подражание русским печатям, курсивным, но не совсем профессиональным (скорее даже ученическим) почерком. Однако в том же 1865 г. Черняев заказывает следующую печать местным (скорее всего, ташкентским) мастерам. Они изготовили для него вполне традиционный для Трансоксании «мухр», который теперь выглядел вполне «по-мусульмански» и, согласно традиции, был написан красивым и профессиональным почерком наста′лик[53]. Очевидно, что М. Черняев действительно старался подражать именно мусульманскому правителю, не только содержанием самого «Обращения», но и его истинно мусульманским слогом, внешними атрибутами, в том числе привычной печатью мусульманского типа.

Совсем иначе поступал и писал свои «Обращения» к местным жителям другой завоеватель Туркестана – К. П. фон Кауфман. Они написаны в форме ультиматумов. Для примера мы привели здесь его «Прокламации» жителям Самарканда и Бухары. В них фон Кауфман явно играет роль благородного завоевателя, желающего защитить самаркандцев и бухарцев от «произвола ханов»[54]. Он, как и Черняев, тоже обещает «мир и спокойствие» простым гражданам, но только тем, кто не сопротивляется. Генерал обращается от имени Белого царя и пытается доказать преимущество нового подданства. Самая часто повторяющаяся фраза в них: «Цель войны Белого царя есть мир, а не завоевание». Фон Кауфман обещает, что все будут «жить, как и прежде», свободно заниматься торговлей, «молиться в своих мечетях, судиться по шариату».

Раздел заключает уведомление фон Кауфмана о походе на Хиву (1873 г.). Генерал-губернатор с удовлетворением отмечает об «установившихся правильных отношениях между Бухарой и Россией» (то есть признание протектората) и уверяет, что этот поход тоже совершается во имя мира.

Таким образом, несмотря на разные подходы завоевателей Туркестана и Средней Азии, их легитимация собственно интервенции имеет общие черты. Перед нами пример скорее «азиатской» политической легитимации, имеющей вид декларации, в которой завоеватель заявляет о стремлении заменить несправедливого хана (хакима) на справедливого, в данном случае «Белого царя», чтобы дать «туземцам» «более лучшее управление» [55].

Взаимоотношения генерал-губернаторства и высших властных инстанций метрополии с ханствами в Средней Азии изучаются исследователями давно. В этом разделе мы постарались подобрать несколько документов, которые крайне редко становились предметом исследований ученых, кто занимался соответствующими проблемами.

Раздел открывает несколько писем из довольно обширной переписки кашгарского владетеля Яа‘куб-бека Бадавлата с высокопоставленными чиновниками в Петербурге (публикуется также краткий ответ самого императора Александра II). Эти письма почти не использовались в работах исследователей, и потому, надеемся, вызовут определенный интерес (в том числе – более обширная корреспонденция из этого же дела).

Как видно из части этой переписки, сам Яа‘куб-бек отправлял свои запросы и конкретные просьбы на имя Александра II, следуя принятой в Средней Азии традиции, когда хан (султан, амир) общается напрямую другим правителем, то есть как с себе подобным. Между тем во всех опубликованных письмах адресаты Яа‘куб-бека настойчиво отсылают его к фон Кауфману как полномочному представителю Российской империи. По-видимому, самого Яа‘куб-бека такой статус не устраивал, тем более Кашгар не переходил под протекторат России, подобно соседним ханствам.

Интересно также, что переписка, судя по другим письмам в этой же папке, продолжалась до 1876 г., то есть до ликвидации Кокандского ханства, каковой шаг связывают с именем фон Кауфмана. С этого момента, видимо, взаимоотношения Яа‘куб-бека и России сильно испортились, поскольку правитель Кашгара рассматривал Коканд как территорию своего влияния.

Как отдельные примеры взаимоотношений Хивинского ханства с колониальными властями здесь публикуется часть весьма обширной корреспонденции по поводу «специальных эмиссаров» хивинского хана, которые собирали занят с подданных или «решали иные особые предписания» хана на территории Закаспийской области. Отношение к такого рода «миссиям» было неоднообразным, что мы постарались показать в публикуемой корреспонденции. С одной стороны, решение такого рода дипломатических и экономических проблем рассматривалось как «нравственная поддержка Хану», которая должна служить «упрочению русского влияния в Хиве, а с другой – к сохранению спокойствия в местах скопления Хивинских подданных в пределах русской территории».

С другой стороны, иногда присутствие на территориях «имперского контроля» хивинских подданных (со специальными поручениями хана) воспринимались как прецеденты «нарушения договоренностей», либо как возможные причины «нарушения спокойствия подданных». Кроме того, респонденты хивинского хана старались внушить ему, что «предложения русских властей, сообщенные на его заключение, всегда направлены, между прочим, к пользе управляемого им народа». Однако мнения облагодетельствованного «народа» никто не удосужился спросить.

Еще больший объем переписки русских чиновников разного ранга (как местных, так и из метрополии) отложился в архивах относительно взаимоотношений с Бухарским ханством. Как самый показательный пример, мы выбрали «Пояснительную записку Министерства иностранных дел» по поводу документа, составленного тогдашним генерал-губернатором Самсоновым и названного «Особое мнение». С особым мнением генерал выступил по поводу различных вопросов взаимоотношений с Бухарским ханством. Пояснительная записка весьма рельефно отразила обычные противоречия между военными чиновниками на местах и Министерством иностранных дел, которое часто оглашало весьма резонные и взвешенные аргументы относительно разных вопросов «восточной политики», особенно в отношениях с ханствами, находящимися под протекторатом Российской империи. По этой причине «Особое мнение» генерала Самсонова лучше рассматривать в контексте упомянутой Пояснительной записки МИД.

Основной вопрос, поднятый на специальном Совещании (январь 1910 г.), касался проблемы возможного присоединения Бухары к Российской империи. Министерство заявляет, что этот вопрос обсуждается уже почти полвека, однако всегда наталкивается на сложности, главным образом – политического и особенно экономического порядка. Поэтому Пояснительная записка комментирует этот проект так: «…чем позднее состоится фактическое присоединение среднеазиатских ханств к России, тем лучше для нас».

Министерство, поправляя Самсонова, также полагает, что любые запросы и предложения российской стороны выполнялись «при самом полном содействии Правителя ханства», даже тогда, когда ущемлялись экономические интересы Бухары, например после включения ханства «в черту» и после фиксации курса бухарской монеты. Попытки эмира возместить понесенные убытки в Министерстве воспринимают как вполне естественные шаги, в отличие от попыток генерала Самсонова расценить это требование как желание Бухары демонстративно проявить «неблагодарность и непокорность».

Серьезной и совершенно уместной критике Министерство подвергло мнение Самсонова относительно неэффективности работы Политического агентства в Бухаре. Составитель Пояснительной записки замечает, что нельзя путать понятия «невмешательство» и «неосведомленность». Министерство настаивало на невмешательстве во внутренние дела ханства и объясняло, почему этого не стоит делать. Генерал Самсонов, в полном соответствии со сложившейся традицией взаимоотношений ханства и его службы, настаивал на том, что Политическое агентство и, значит, его служба не должны были «проглядеть» шиитскую резню начала января 1910 г. Министерство предлагает спокойней относиться к такого рода столкновениям, так часто повторяющимся в мусульманском мире и не сеять панику. В таком же духе Самсонов делал вывод, что в Бухарском ханстве ожидается «неминуемая общая вспышка», на что министерство отвечало, что «подобные заявления Министерство Иностранных Дел слышит уже свыше 30 лет, и, однако, предсказания в этом смысле никогда не осуществлялись». В таком же критическом и остужающем духе составлены и другие замечания Министерства иностранных дел, вновь демонстрируя более взвешенные подходы в решении ряда вопросов взаимоотношений России с ханствами Средней Азии.

Таким образом, мы видим разные подходы чиновников и дипломатов к решению большинства принципиальных проблем, которые часто возникали во взаимоотношениях с ханствами в Средней Азии. Судя по общей картине, хрупкий баланс в этом негласном противостоянии форм политики чаще решался в пользу таких учреждений вроде Министерства иностранных дел.

Еще один документ, привлекший наше внимание, – «Докладная записка» редактора газеты «Туркестанские ведомости» Е. К. Михайловского, – формально был посвящен анализу состояния вассальной от России Бухары, но на самом деле носил гораздо более обобщающий характер и представлял собой обзор политической ситуации на всем Среднем Востоке в начале XX в. Объяснение появления этого материала заключалось в том, что царские чиновники из русских владений в Средней Азии, объединенных в 1967 г. в Туркестанское генерал-губернаторство, не могли не быть обеспокоены происходившими на Востоке процессами. Особое значение для всех европейских администраторов, в том числе царской бюрократии Петербурга и Ташкента, имело нарастание мусульманского движения, приобретавшего в первые годы XX столетия все более значительный размах[75]. Естественно, первостепенную и тревожную роль «исламский фактор» играл для властей Русской Средней Азии, где мусульмане составляли более 90% населения.

Центральной темой записки Е. К. Михайловского стал анализ положения дел в самом значительном вассальном владении империи в Туркестане – Бухарском ханстве[76]. Трехмиллионная Бухара в 1868-1873 гг. признала свою политическую зависимость от царской России, отказалась от ведения самостоятельной внешней политики, но сохранила известную внутреннюю автономию. За это бухарские эмиры получили не только различные чины и награды, но уже после 1868 г. закрепили за собой ряд новых территорий (Восточную Бухару, Шахрисабз, Припамирские бекства)[77].

Внешне власть эмиров над их подданными была абсолютно не ограниченной, но в реальности эмиры должны были постоянно считаться с мнением могущественной корпорации мусульманского духовенства (улема). Особую роль в жизни ханства играл его первый министр (кушбеги), который одновременно являлся управителем столицы государства (Старой Бухары) и должен был постоянно находиться в городской цитадели (арке) во время отсутствия в городе своего государя[78].

Непосредственным поводом для создания записки 1912 г. стала проблема судьбы бывшего бухарского кушбеги Астанкула. Как видно из содержания текста документа, Михайловский выступал в качестве своеобразного адвоката этого бухарского сановника и считал, что восстановление при поддержке России авторитета Астанкула в Бухаре будет способствовать лучшей защите русских интересов при эмирском дворе.

К сожалению, предпринятые нами поиски не принесли каких-либо ощутимых результатов, и мы не располагаем сколь-нибудь достоверными биографическими сведениями о самом Е. К. Михайловском. Адресатом данного документа является военный министр России в 1909-1915 гг., генерал-адъютант В. А. Сухомлинов.

В 1910-1914 гг. в Петербурге постоянно обсуждался вопрос о дальнейшей судьбе Бухары в целом. Туркестанский генерал-губернатор А. В. Самсонов настаивал на скорейшей ликвидации вассалитета Бухары как «главного очага мусульманства в Туркестане» и непосредственном включении ее территории в состав Туркестанского генерал-губернаторства. Однако в Петербурге сочли пока нецелесообразным что-либо менять в «патриархальном быте» Бухары, опасаясь вызвать активизацию враждебных самодержавию настроений как среди туркестанских мусульман, так и за рубежом.

По нашему мнению, предлагаемая вниманию читателей записка Е. К. Михайловского не только является ценным источником по истории мусульманского мира Бухары и Туркестана накануне начала Первой мировой войны, но и позволяет яснее понять суть явлений, происходивших в исламской среде сопредельных с Россией азиатских стран. Анализ содержания этого документа дает возможность лучше представить истоки многих духовных и политических процессов в жизни мусульманского Востока последних десятилетий XX столетия.

В XVIII—XIX вв. хивинские ханы находились в некоторой зависимости от туркменской родо-племенной знати, поставлявшей им войска и оказывавшей сильное влияние на внутреннюю политику. После установления российского протектората ситуация изменилась. Ханы меньше стали прибегать к помощи туркмен, опираясь на царские войска.

В рамках своего вассального статуса ханство сохранило формальную независимость относительно проведения внутренней жизни, но политические и социально-экономические проблемы периода Первой мировой войны не обошли его стороной.

В начале 1912 г. в Хиве было решено провести налоговую реформу. Она заключалась в значительном увеличении налогов с туркменских племен[79]. Это вызвало резкое недовольство последних, вылившееся к осени 1912 г. в вооруженное восстание. Ханским войскам не удалось подавить это движение. Хива обратилась за помощью к России, и для усмирения восставших были присланы войска Туркестанского военного округа. Мятеж продолжался вплоть до 1915 г. и был подавлен только при помощи русских войск[80].

Летом 1915 г. в Хиву прибыл помощник военного губернатора Сырдарьинской области генерал-майор Г. А. Геппенер, наделенный широкими полномочиями и призванный разобраться в ситуации. По поводу создавшейся ситуации министр иностранных дел С. Д. Сазонов писал: «…необходимо во что бы то ни стало действовать умиротворяющим образом, чтобы избежать волнений и беспорядков, которые в настоящую минуту более чем когда-либо нежелательны»[81].

Деятельность Геппенера послужила основанием для обращения Туркестанского генерал-губернатора Ф. В. Мартсона в Военное министерство с предложением учредить, должность постоянного представителя русского правительства в Хиве с правами военного губернатора.

После военной кампании в Хиве 1873 г. и подписания мирного договора из земель, расположенных на правом берегу Амударьи, в 1874 г. была образована особая административная единица – Амударьинский отдел, введенный в состав Сырдарьинской области. Одной из основных задач начальника отдела был контроль за политической ситуацией в Хиве. Он осуществлял связь между Россией (через туркестанского генерал-губернатора) и Хивинским ханом. Для этих целей в ханстве была создана специальная канцелярия[82].

Чтобы сохранить свою власть Асфендиар-хан должен был делать регулярные так называемые «добровольные пожертвования» начальнику Амударьинского отдела. От степени «сердечности» личных отношений хана и начальника отдела зачастую зависело решение многих первоочередных для ханства вопросов. В описываемый период начальником отдела был полковник В. П. Колосовский, который неоднократно упоминается автором в публикуемом документе.

В итоге военный министр отказался от предложения Мартсона, стоя на позициях невмешательства в хивинские дела[83].

В январе-феврале 1916 г. волнения в ханстве возобновились. Под руководством Джунаид-хана туркмены начали наступление на города Хивинского ханства, захватив 13 февраля столицу ханства. В этой ситуации в Хиву были введены дополнительные русские войска, но даже после этого правительство осталось на позициях сохранения внутренней самостоятельности ханства.

«Записка» А. М. Кислякова содержит интересное и достаточно подробное описание туркменского восстания в Хивинском ханстве в начале 1916 г. и причин его возникновения, с комментариями и попытками аналитического обобщения событий. Автор крайне негативно оценивает как действия русской администрации в Аму-дарьинском отделе, так и ее влияние на ханское правительство. В конце он задает главный вопрос – нужна ли самостоятельность такого, по образному выражению Кислякова, «бутафорского государства» как Хива? И тут же дает на него однозначный ответ – оно должно прекратить свое существование и слиться с империей.

«Записка» была адресована лидеру кадетской партии П. Н. Милюкову. Сложно ответить на вопрос, почему именно к нему обратился служащий отделения Русско-Азиатского[84] банка Кисляков. Возможно, потому, что, будучи одним из известнейших политических лидеров России того времени, Милюков много занимался российской региональной, т.е. «окраинной», политикой и национальным вопросом[85].

Б. М. Бабаджанов, Т. В. Котюкова

Копия с письма Военного Министра Кашгарскому владетелю, Мухамед Якуб-Беку от 14 Августа 1873 г.

Ваше Высокостепенство!

С особым удовольствием я узнал еще в начале сего года что в ответ на Всемило-стивейшее соизволение Государя Императора, моего Августейшего Повелителя, принять в своей столице Вашего Посланника, Ваше Высокостепенство не замедлили отправить в С.-Петербург одного из ближайших советников, Муллу-Турап Ходжу Умара, с письмом, выражающим Вашу преданность и дружбу Его Императорскому Величеству.

Великий Государь мой соизволили благосклонно принять письмо Ваше от почтенного Муллы-Турапа и выразить надежду, что установившиеся добрые отношения между Империей Его Величества и Вашими владениями будут поддерживаться ненарушимо и на будущие времена. Выбор, сделанный Вашим Высокостепенством при назначении посланника в Петербург, свидетельствует о Вашем искреннем желании поддерживать дружбу с Россией, чему я душевно радуюсь. Почтенный представитель Ваш Мулла-Турап-ходжа имел высокое счастье понравиться моему Великому Государю и удостоиться неоднократных знаков милостивого внимания Его Величества, а также Августейших Членов Императорской Фамилии. Посланник Вашего Высокостепенства был принят с радушием и почетом, на которое он имел право не только как гость доброго соседа России, но и по своим личным качествам.

Мулла-Турап-ходжа передаст Вам, без сомнения, все то, что он здесь видел и слышал, и я убежден, Высокостепенный Бадаулет, что в его словах Вы найдете беспристрастное доказательство того искреннего расположения к Вам, которое отразилось и на приеме Вашего посланника в Петербурге. Будьте уверены, что расположение это может только укрепиться при Вашем твердом и неуклонном намерении жить в добром согласии с Туркестанским Генерал-Губернатором, уполномоченным представителем моего Августейшего Государя в Средней Азии.

Я прошу посланника Вашего передать Вашему Высокостепенству настоящее письмо и молю Всевышнего, да сохранит Он дни Ваши на благоденствие Ваших подданных и для развития и упрочения наших соседских отношений.

(Подлинный подписал Военный Министр Генерал-Адъютант Милютин.)

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 213. Л. 6-6 об. Копия. Машинопись.

Копия с письма Управляющего Министерством Иностранных Дел Кашгарскому владетелю, Мухамед Якуб-Беку, от 14 Августа 1873 г.

Высокостепенный Бадаулет!

Государю Императору, моему Августейшему Повелителю, благоугодно было, в письме на Ваше Имя, изъявить удовольствие, с которым Его Величество принял письмо, представленное Посланцем Вашим Мулла-Турап-Ходжою.

Вместе с тем Государь Император поручил мне, как Управляющему Министерством Иностранных Дел Российской Империи, сообщить Вам, что Его Величеству было особенно приятно убедиться, как из содержания письма, так и из слов посланца Вашего, что Вы вполне сознаете всю важность и необходимость установления торговых и соседственных отношений к России. Вследствие сего и в знак расположения к Вам Государь Император изволил принять подарки, Вами присланные, и изъявить Вам свою признательность, как за присылку оных, так в особенности за выражение чувств приязни и добрых намерений Ваших.

Нельзя сомневаться в том, что распространение торговых предприятий и содействие всем тем, которые преследуют мирные промышленные цели, послужат лучшим средством к скреплению мира и взаимного доверия.

Прочное начало выгодному для обеих сторон порядку вещей положено тем торговым договором в пяти пунктах, который Вы подписали вместе с Туркестанским Генерал-Губернатором Генерал-Адъютантом фон Кауфманом, который облечен полным доверием Его Императорского Величества и уполномочен, как Вам известно, для ведения всех дел с соседними странами. А потому если Вы признаете нужным обратиться к нему по какому-либо делу, то Вы можете быть уверены в том, что каждый вопрос будет обсужден им с полной справедливостью и ответы его будут клониться к достижению обоюдной пользы.

Посланец Вашего Высокостепенства по возвращении своем в Кашгар передаст Вам слова Его Императорского Величества, выражающие чувства высочайшего к Вам расположения, а также сообщит Вам подробности вполне дружеского приема, который ему был сделан.

С Муллою Турап-Ходжою отправлены также знаки внимания, оказанные Его Императорским Величеством как Вам, так и двум сыновьям Вашим.

Затем молю Всевышнего, дабы Он сохранил дни Ваши и ниспослал Вам всякого благополучия и успеха.

(Подлинный, подписал Управляющий Министерством Иностранных Дел.)

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 213. Л. 7-7 об. Копия. Машинопись.

Письмо к Государю Императору Кашгарского владетеля Якуб-Бека.

Сентября 1874 г.

Перевод с персидского

Хвала и Слава Богу Всевышнему.

Его Величеству Славнейшему и Доблестнейшему Шахиншаху и Могущественнейшему Монарху, Избранному Государю, виновнику[86] мира и благоденствия, покровителю своих приверженцев и победителю врагов.

Всемилостивейший Государь, нелицемерный и преданный слуга Вашего Величества не оставляет молить Бога о долголетии и благоденствии Вашем.

Сохраняя свято условие договора, заключенного обоими высокими Государствами, постоянно забочусь я о соблюдении интересов Вашей стороны и поддерживаю, по возможности, дружеские отношения с пограничными властями. Желание приобрести для спокойствия моего народа благосклонность и одобрение Вашего Величества, составляет всегдашнюю и главнейшую цель моей жизни.

Уповая вполне, что меня, нижайшего, Вы благоволите считать одним из преданных слуг и не лишите меня по свойственному Вашему Величеству, как тени Бога на земле, великодушию Вашего благорасположения.

В последние время нижайший слуга Ваш осведомился о сочетании браком многолюбимой Вами дочери Вашей с сыном Английской Королевы. С целью принести Вашему Императорскому Величеству поздравление с сим счастливым событием, я отправил к Высочайшему Двору Вашему уполномоченного своего Сеида Якуб-Хана, поручив ему при этом переговорить с Вашими правительственными лицами обо всем, что может клониться к благу обоих высоких Государств и благоденствию их народов; а затем, заслужив удовольствие Вашего Величества, возвратиться через Ташкент.

Все указания Вашего Величества, клоняющиеся к обоюдной пользе, будут приняты с уважением упомянутым [у]полномоченным. Слова уполномоченного, какого бы предмета они ни касались, прошу Ваше Величество принять за мои собственные.

Молю Бога об исполнения всех желаний Ваших.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 213. Л. 8-8 об. Копия. Машинопись.

Копия с письма Государя Императора к Кашгарскому владетелю Якуб-Беку.

5 Сентября 1875 г., г. Киев

Кашгарскому Владетелю Мухамед-Якуб-Беку

Посланец Вашего Высокостепенства Сеид-Якуб-Хан представил мне письмо Ваше.

Благодарю Вас за принесенное поздравление по случаю бракосочетания любезнейшей дочери моей с сыном Английской Королевы, Герцогом Эдинбургским. Брак этот упрочил дружественные связи, существовавшие между обоими Высокими Государствами.

С удовольствием Я усмотрел также из письма Вашего о твердом намерении Вашем свято сохранять условия договора, заключенного с Вами и поддерживать дружественные и миролюбивые отношения с Нашими пограничными властями. Продолжая действовать таким образом, Вы приобретете и на будущее время право на Мое благорасположение к Вам, упрочите власть Вашу и положите твердое основание благоденствию народа Вашего.

Вы пишете в письме Вашем, что посланец Ваш возвратится в Кашгар через Ташкент; это согласуется вполне и с моим желанием; Я надеюсь, что свидание его с Туркестанским Генерал-Губернатором, который уполномочен Мною вести переговоры по делам со всеми соседними Нам среднеазиатскими владетелями, будет содействовать к упрочению дружественных отношений между Вами и Нашими властями, а через это и к развитию торговых сношений между обоюдными подданными. Желаю Вашему Высокостепенству успеха во всех благих начинаниях Ваших.

(На подлинном написано собственною Его Императорскаго Величества рукою «Александр».)

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 213. Л. 9-9 об. Копия. Машинопись.

Начальник Аму-Дарьинского отдела Начальнику Канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора. 13 Ноября 1893 г. № 288. Петро-Александровское[87]

[Ответ] на № 562

В Канцелярию Туркестанского Генерал-Губернатора

На запрос канцелярии о том, как должно признавать проживающего в г. Асхабад Хивинского аксакала Вейс-Кару, имею честь сообщить, что Вейс-Кара командирован Ханом Хивинском в г. Асхабад по делам, касающимся его подданных, и является, таким образом, лицом уполномоченным Правительством Ханства. При этом имею честь уведомить канцелярию, что в феврале месяце текущего года в мое отсутствие при рапорте за № 288 исправляющим должность Начальника Отдела Капитаном Сусаниным было препровождено к Начальнику Закаспийской области письмо Хана, просившего оказывать содействие Вейс-Каре в наблюдении за хивинцами, которые оказывали ему непослушание. Означенное письмо Хана Хивинского, по моему мнению, может вполне служить основанием к выдаче Вейс-Каре просимого им открытого листа и об оказании ему в случае надобности содействия со стороны Администрации Закаспийской области, так как без такого содействия Вейс-Кара лишен возможности успешно выполнять возложенные на него Ханом Хивинским поручения по делам, касающимся Хивинских подданных, как проживающих в г. Асхабад, так и прибывающих туда на время с торговыми караванами из Хивы. Содействие, оказываемое Администрацией Закаспийской области Вейс-Каре, будет являться тою нравственной поддержкой Хану, о которой упоминается в предложении бывшего Туркестанского Генерал-Губернатора Генерал-Адъютанта Розенбаха от 24 Октября 1886 г. за № 291, так как оно будет служить, с одной стороны, упрочению русского влияния в Хиве, а с другой – к сохранению спокойствия в местах скопления Хивинских подданных в пределах русской территории.

Начальник Отдела, Генерал-Майор[88]

Правитель Дел, Поручик[89]

Письмоводитель[90]

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 29. Д. 1039. Л. 3-3 об. Подлинник. Рукопись.

Туркестанский Генерал-Губернатор Начальнику Аму-Дарьинского Отдела. 6 Февраля 1898 г. № 56, г. Ташкент[91]

Господину Начальнику Аму-Дарьинского Отдела.

Из письма Вашего Высокоблагородия от 16 Января за № 517 видно, что Хивинские власти учредили в гг. Чарджуе, Мерве иАсхабаде своих аксакалов, возложив на них сбор закята с Хивинских подданных, отправляющих наши и персидские товары в пределы Хивинского Ханства и выдачу паспортов проживающим в названных пунктах подданным Его Сиятельства, причем аксакалы эти собирают вместе с тем и разного рода денежные сборы с хивинцев, привозящих в Чарджуй, Мерв и Асхабад разные продукты хозяйства и пригоняющих для продажи скот, увеличивая таким образом ценность хивинских продуктов в русских пределах.

Ввиду этого и принимая во внимание что учреждение Хивинским правительством такого рода должностей в русских пределах не предусмотрено договором (неразборчиво)[92] 1873 года, признаю невозможным допустить дальнейшее пребывание в названных должностях лиц в русских городах и прошу Ваше Высокоблагородие предложить Хивинскому Правительству немедленно упразднить означенные должности аксакалов в городах Закаспийской области и Чарджуе.

Подписал Генерал-Лейтенант барон Вревский. Скрепил Управляющий Канцеляриею Несторовский.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 29. Д. 1039. Л. 6. Черновик. Рукопись.

Туркестанский Генерал-Губернатор Начальнику Аму-Дарьинского отдела. 14 Января 1897 г. № 36

Проект. Копия. Секретно

Его Высокоблагородию А. С. Галкину.

Милостивый Государь, Александр Семенович Вследствие письма Вашего от 3-го минувшего Декабря за № 88 считаю нужным сообщить следующее:

Русские власти Туркестанского края должны поддерживать существующее в Хивинском ханстве правительство, устраняя обстоятельства, могущие повести к нарушению порядка и спокойствия в ханстве; в случае же смерти хана для нас необходимо поддержать признанного Русским Правительством наследника его. Действия русских властей, направленные к выполнению этой задачи, должны быть очевидно тверды и настойчивы, но, однако же, без вмешательства во внутреннее управление народом ханства. Что же касается собственно законных требований русских властей, то таковые не могут оставаться невыполненными со стороны ханского правительства, и в этом отношении следует сохранить наше достоинство не только в глазах ханских чиновников, но и среди населения ханства.

На факты открытого заявления нерасположения к русским кого-либо из ханских сановников должно быть обращено внимание самого хана с предупреждением что в случае повторения таких факторов будет сделано соответственное представление Главному Начальнику края.

По имеющимся сведениям, я не имею оснований опасаться что здоровье Сеид-Мухамед-Багадур-хана может свести его могилу в течение 2—3 месяцев. Во всяком случае, вступление на его место Асфендияра-Тюри не должно, казалось бы, вызвать каких-либо осложнений, так как Асфендияр-Тюре как признанному Русским Правительством наследнику хана мы должны оказать возможное содействие.

Но если бы действительно произошли столь серьезные беспорядки в ханстве[93], что потребовалось бы занятие ее русскими войсками и, следовательно, уничтожение самостоятельности ханства, то для этого будет, очевидно, недостаточно даже и двух батальонов. Такой нежелательный результат мы обязаны предупреждать или по крайней мере отдалять всеми зависящими от нас мерами.

Сообщая о вышеизложенном, прошу Вас при личном свидании с ханом хивинским объяснить ему от моего имени, что предложения русских властей, сообщенные на его заключение, всегда направлены между прочим к пользе управляемого им народа, и потому ответы на разного рода запросы русской власти задерживать не следует без вполне уважительных к тому причин.

Затем, если бы, несмотря на принятые меры, хивинские чиновники продолжали игнорировать заключенные Вами требования, то об этом прошу донести мне, с изложением подробнее дел, по которым эти требования последовали.

Примите уверения в совершенном моем почтении и уважении.

Подписал Барон Вревский.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 34. Д. 828. Л. 1-1 об. Копия. Машинопись.

Пояснение к Особому мнению, представленному Туркестанским Генерал-Губернатором в дополнение к проекту Журнала заседания Особого Совещания по бухарским делам 28 Января 1910 г. под председательством Статского Секретаря Столыпина

Туркестанский Генерал-Губернатор представил, в дополнение к подписанному им проекту Журнала Особого Совещания по бухарским делам 28 Января 1910 г., под председательством Ст. Секр. Столыпина, записку, названную им «Особым мнением» и представляющую собою в главных чертах возражение на записку Министерства Иностранных Дел от 19 Января 1910 г., вошедшую к число материалов к сказанному Совещанию. Так как в записке Генерал-Лейтенанта Самсонова заключаются частью неточности, частью данные, не рассматривавшиеся на Совещании и неправильно освещающие положение вещей, Министерство Иностранных Дел считает необходимым со своей стороны дать по поводу означенной записки некоторые разъяснения.

Генерал-Лейтенант Самсонов указывает прежде всего на то, что он отнюдь не имел в виду немедленного присоединения Бухары к России и не связывал этого вопроса со смертью настоящего Эмира, Сеид-Абдул-Ахада, а лишь настаивает на том, что при решении вопроса: какие именно реформы нужны Бухаре, необходимо предварительно выразить принципиально «будет ли Бухара присоединена к России вообще».

Принимая к сведению это разъяснение, Министерство Иностранных Дел не может не отметить, что ответ на поставленный Генерал-Губернатором вопрос уже заключается в Журнале Совещания в следующих словах г. Председателя Совета Министров: «…не подлежит никакому сомнению, что находящаяся ныне в фактической зависимости от России Бухара будет рано или поздно к ней присоединена, но момент, когда такое мероприятие может быть осуществлено, еще не настал». Министерство может лишь добавить к этому, что такой принципиальный взгляд на интересующий Генерала Самсонова вопрос далеко не представляет собою чего-то нового, что Императорское Правительство придерживается его уже около полстолетия, то есть с того времени, когда Россия пришла в непосредственное соприкосновение со среднеазиатскими ханствами, и что политика наша в отношении последних всегда была направлена к тому, чтобы исподволь подготовить слияние их с Империей. В архиве Дипломатической части в Ташкенте имеется, несомненно, много документальных данных на этот счет, как, например, инструкция, преподанная в 1884 году Туркестанскому Генерал-Губернатору Генерал-Лейтенанту Розенбаху, которая не отменена до сего времени, Записка бывшего Политического Агента Д. С. С. Лессара от 4 Марта 1895 г. ит.п. Министерство Иностранных Дел, по общеполитическим и экономическим соображениям и ныне вполне разделяет высказанное г. Лессаром мнение, что «чем позднее состоится фактическое присоединение среднеазиатских ханств к России, тем лучше для нас». Это отнюдь не исключает однако для нас возможности и даже обязанности заботиться о постепенном подготовлении слияния ханств этих с Россией, и за последнюю четверть века все мероприятия Императорского Правительства в Бухаре, из коих главнейшие были перечислены в записке Министерства Иностранных Дел, именно к этому и клонились. Министерству не известно, на чем основано мнение Генерала Самсонова, что осуществление сказанных мероприятий «доставалось нам с известными усилиями» и что во всем этом не усматривается усердного содействия Эмира. По точным сведениям Министерства Иностранных Дел, все наши начинания в пределах Бухары осуществлялись именно безо всяких «усилий» и при самом полном содействии Правителя ханства. Министерство имеет при этом в виду, что нельзя же считать «усилиями» весьма непродолжительные переговоры с Эмиром и более чем легкое устранение нами попыток Его Высочества обставить наименее неприятным для Его самолюбия образом некоторые из наших мероприятий, которые наиболее чувствительно затронули Его права, как, например, включение ханства в нашу таможенную черту и фиксация курса бухарской монеты. Министерству не известно ни одного примера, когда бы Эмир стремился вернуть себе какое-либо из утраченных Им прав. В частности, по поводу приведенного Генералом Самсоновым факта, что Эмир будто бы «добивался отмены обязательства чеканить теньгу на нашем монетном дворе и фиксирования ее курса». Министерство положительно утверждает, что ничего подобного не было, тем более что не существовало никогда и предположения «чеканить бухарскую теньгу на нашем монетном дворе». Очевидно, дело это было неправильно доложено Генерел-Губернатору некомпетентным докладчиком, не знакомым с архивом Дипломатической части. В действительности Эмир стремился лишь к одному, а именно, хотя бы частью возместить довольно крупные убытки, в которые вовлекла его операция с бухарской теньгой и которые не могли быть им предусмотрены при заключении в 1901 году соглашения относительно фиксации курса этой монеты. Для более наглядного выяснения этого обстоятельства необходимо вкратце привести историю этого дела, которое, кстати, является типичным примером того, как мы, при надобности, действуем решительно по отношению к Эмиру, не стесняясь Его личными интересами, и насколько Его Высочество идет навстречу нашим пожеланиям.

В видах устранения частых колебаний курса теньги, вредно отзывавшихся на торговле нашей с Бухарой, Эмиру в 1901 году предложено было продать имевшуюся у Него в наличности, а равно имевшую в то время быть вновь отчеканенной теньгу, в общей сумме до 45 мил. тенет, Русской казне по расчету 15 коп. за теньгу, и, одновременно с этим, прекратить свободную чеканку бухарской монеты; если же последней станет мало и понадобится увеличить ее количество, то, по желанию Русского Правительства, чеканить таковую на бухарском монетном дворе из серебра, принадлежащего русской казне, с возмещением Эмиру лишь расходов монетного двора, без всяких других уплат в пользу Бухарского Правительства. Русское Правительство, несомненно, несло при этом известный убыток, так как в теньге заключалось серебра лишь на 10—11 коп. Но, с другой стороны, Эмир, не говоря уже об отказе от одного из суверенных Своих прав – чеканить монету по Своему усмотрению, потерпел при этой операции довольно чувствительный ущерб. Начать с того, что он продал теньгу по 15 коп. в то время, когда она на рынке стоила копеек 18, если не более. Затем, он лишился так называемого сениориажа, то есть правительственного дохода от чеканки теньги, который составлял 10 тенет на китайский ямб в 4 ф. 49 зол. серебра и достигал в год приблизительно цифры в 700 тыс. тенет = 105 тысяч рублей. Тем не менее Эмир, даже без каких либо особых колебаний, согласился на эту жертву и заключил соответствующее соглашение, по коему Он, кроме того, обязался принимать в уплату сборов, поступающих в бухарскую казну наравне с бухарскою монетою, также русские деньги по расчету 15 коп: за одну теньгу и т. д. Впоследствии, когда пущенная в обращение высокопробная и мягкая теньга стала поступать в Государственный Банк в стертом виде, возник вопрос о возмещении Русскому Правительству убытка, проистекающего от уменьшения количества серебра в такой теньге и выразившегося в первой же партии ее в сумме свыше 100 тысяч рублей. Это обстоятельство было для Эмира полною неожиданностью. Следует тут же заметить, что раньше Бухарское Правительство не несло никаких убытков от утраты веса в теньге, так как сильно потертая не принималась вовсе в казенные платежи или допускалась лишь с известной скидкой, по базарной цене. С другой стороны, и Русское Правительство очевидно не могло принять сказанного убытка на себя. В конце концов решено было поделить убыток пополам, и Эмиру прошлось уплатить всего 53 тыс. рублей. При второй партии стертой теньги Эмиру была сделана скидка всего лишь в 1/3 стоимости недостающего серебра, и Его Высочество уплатил 44 тыс. рублей. Едва ли было бы справедливо вменить Эмиру в упрек Его попытки каким либо путем уменьшить эти, не предусмотренные к тому же соглашением 1901 г., убытки. А между тем, только это и было им сделано вто время, о котором упоминается в записке Генерал-Лейтенанта Самсонова, Эмир просил лишь дозволить ему отчеканить за свой счет и из своего серебра разрешенные ему к отчеканке 3 миллиона тенег, на что и последовало согласие г. Министра Финансов, но под условием, что впредь весь убыток, проистекающий от стертой теньги, будет приниматься Бухарским Правительством полностью на свой счет. В этом, очевидно, нет ни малейшего признака стремления Эмира «добиться отмены обязательства чеканить монету на нашем монетном дворе и фиксирования ее курса», как значится а записке Генерал-Губернатора.

Генерал-Лейтенант Самсонов переходит затем к вопросу о принципе возможно меньшего вмешательства нашего во внутренние бухарские дела, причем он находит принцип этот несостоятельным и считает, что он «совершенно усыпил Политическое Агентство наше, порвал его связь со страною, сделал Политического Агента, скорее всего, Министром Двора Эмира Бухарского и т.д. В результате, по мнению Генерал-Губернатора, Агентство оказалось совершенно неосведомленным в том, что совершается в ханстве, и проглядело такое народное движение, как вражда шиитов с суннитами, закончившаяся резнею на улицах Бухары в Январе 1910 года».

Министерство не может не отметить прежде всего явного смешения Генерал-Губернатором двух совершенно разнородных понятий, а именно, «невмешательство» и «неосведомленность». Казалось бы, что можно быть отлично осведомленным о чужих делах и не вмешиваться в них. Что касается принципа возможно меньшего вмешательства во внутренние дела ханства, то Министерство считает по-прежнему нужным отстаивать его самым решительным образом. Отступив раз от этого принципа, мы очутимся на наклонной плоскости, которая должна неизбежно и быстро привести нас к присоединению ханства, то есть к тому, чего с общеполитической точки зрения столь желательно избежать. Как уже было указано в записке Министерства Иностранных Дел от 19-го Января с.г., вмешательство было бы равносильно принятию нами на себя ответственности за результаты такового, чего мы должны тщательно избегать, доколь наши предначертания будут приводиться в исполнение той же плохой, корыстолюбивой и недоброжелательной Бухарской администрацией, которая будет прямо заинтересована в том, чтобы доказывать на деле нашу несостоятельность. Может быть лишь одна альтернатива: либо мы должны занять ханство, ввести в нем свою администрацию и тогда хозяйничать в нем по своему усмотрению, либо мы должны поддерживать престиж туземного правительства и не подрывать векового строя местной жизни, стараясь лишь путем нравственного воздействия на Эмира побуждать Его вводить необходимые в интересах страны улучшения и устранять вредные для последней злоупотребления.

С другой стороны, мы должны быть, конечно, возможно точнее осведомлены обо всем, что происходит в ханстве, для чего, как было выше сказано, вовсе нет надобности непосредственно вмешиваться во внутренние дела его.

Плохую осведомленность Политического Агентства Генерал-Губернатор усматривает главным образом в том, что учреждение это «проглядело такое народное движение, как вражда суннитов и шиитов, закончившаяся резнею на улицах Старой Бухары в Январе 1910 г.» Это не так. Политическое Агентство всегда знало о сказанной вражде, но предвидеть внезапную вспышку фанатизма едва ли возможно. К тому же Министерство Иностранных Дел не может разделять того преувеличенного значения, которое Генерал Самсонов придал в свое время и продолжает придавать январским беспорядкам в Бухаре. Министерство имело уже случай разъяснять, что столкновения суннитов и шиитов на почве религиозной розни явление весьма обыденное всюду, где эти два мусульманских толка соприкасаются. По мнению Министерства гораздо более рельефным случаем «проглядения» следует признать непредусмотренное Туркестанским Начальством восстание в Фергане или бунт в саперных войсках в Ташкенте. Но нельзя же по этим одним делам признать Администрацию Туркестана вообще не осведомленною. Наконец, если Генерал Самсонов признает себя лучше осведомленным, нежели Политическое Агентство, то упрек о «проглядении» январских событий в Бухаре падал бы в еще большей мере на него.

Генерал-Губернатор неоднократно в мрачных красках рисует положение дел в Бухаре и говорит о неминуемой общей вспышке в ханстве. Подобные заявления Министерство Иностранных Дел слышит уже свыше 30 лет, и однако предсказания в этом смысле никогда не осуществлялись. Могут ли быть серьезные основания говорить о «полном экономическом крахе» в стране, которая дает следующие статистические данные по ввозной и вывозной торговле за последнее годы:

Ведь нельзя же в самом деле предположить, что весь ввоз поглощается Эмиром и его сановниками. А те миллионы, которые мы уплачиваем ханству за вывозимые продукты, идут ведь в карманы главным образом земледельцев, производящих хлопок, и скотоводов, доставляющих на рынок шерсть и каракуль.

Утверждая, что Политическое Агентство плохо осведомлено, Генерал Самсонов чрезвычайно склонен придавать слишком большую веру сведениям, привозимым из Бухары случайно командируемыми туда лицами и разными тайными агентами. В своей записке, представленной в Особое Совещание Министерство уже высказало свое мнение о подобных источниках информации и может лишь повторить, что к таковым следует относиться с большой осторожностью. Нельзя не отметить и того, что до сего времени всегда на деле оказывались правильными сведения Политического Агентства, а не тревожные данные, получавшиеся из указанных источников в Ташкенте. Для примера можно привести тут же ташкентское сведение об Астанакул-бек-бии Кушбеги: последний до сих пор находится в опале и совершенно не соприкасается с Эмиром. Кстати, надо сказать, что влияние этого сановника, отличающегося редкою для бухарца честностью и порядочностью, никогда не было вредным, но, к сожалению, вследствие независимого характера Эмира оно никогда не могло быть достаточно сильным. Вина Астанакула в январских событиях заключается лишь в том, что он не решился принять энергичные меры к восстановлению порядка, не получив предварительно указаний от Эмира, который находился в то время в Кермине.

Непонятным представляется суждение Генерал-Губернатора о мусульманских законах. Последние основаны, как известно, на Коране и потому незыблемы, и если есть возможность вывести из них, что то или другое, в том числе и конституция, не противоречит шариату, то это совсем иное, чем отмена твердо установленных этими законами порядков поземельного обложения. Ссылка Генерала Самсонова на Туркестан и Хиву не может быть признана убедительною, ибо в Туркестане действуют наши законы, а в Хиве только еще вводится потанапное обложение, и результаты этой меры еще не выяснились. Самым трудным пунктом в вопросе об изменении принципа взимания поземельного налога в Бухаре является, несомненно, составление необходимого для сего кадастра, на что потребуется очень много времени, и причем придется столкнуться с целым рядом весьма сложных вопросов и положений.

В вопросе о бухарских войсках Генерал-Губернатор в числе доказательств непригодности таковых, приводит между прочим случай, когда Эмир просил возложить поимку разбойников на наших казаков, вместо того чтобы послать на это дело свои войска. Такой случай действительно имел место, но надо пояснить, что разбойники, о которых шла речь, были русские подданные, которые при преследовании их скрывались в русские пределы, куда бухарцы за ними следовать не могли. Кроме того, Эмир, очевидно, опасался, что случайное убийство при преследовании русско-подданного, хотя бы и обличенного в разбое, могло бы при внеземельности русских породить осложнения. В деле же январских беспорядков в Бухаре армия Эмира не могла доказать своей несостоятельности; так как она в действительности не была использована растерявшейся[94] Администрацией. Затем Генерал Самсонов говорит о новом элементе, о котором раньше не было речи, а именно о милиции. Министерству однако не известно, чтобы существовала в ханстве правильно организованная и достаточно сильная милиция. При каждом беке (губернаторе) есть слуги, так называемые джигиты, которых он рассылает по делам и на которых возлагает при надобности полицейские обязанности; но их очень небольшое количество, и потому при каких-либо массовых движениях или беспорядках они оказать действительную помощь не могут. Поэтому Министерство остается при том мнении, что некоторая регулярная вооруженная сила Бухарскому Правительству необходима, не предрешая, однако, самой численности этой силы. Утверждение, что все войска Эмира сосредоточены около столицы, не совсем правильно, так как регулярные части имеются и в разных бекствах, в том числе – и в отдаленном Дарвазе.

Вопрос о взаимных отношениях между Генерал-Губернатором и Политическим Агентством на практике разрешает ее очень близко к тому, на что указывает Генерал Самсонов. Министерство Иностранных Дел не может, однако, согласиться с полным изъятием из его непосредственного ведения подчиненного ему органа, коим он обязан руководить и деятельность которого должна быть строго согласована с видами и указаниями Министерства.

Что касается необходимости реформ в ханстве, то Министерство Иностранных Дел таковой отнюдь не отрицало и ждет лишь от Генерал-Губернатора подробно разработанных, по соглашению с Политическим Агентством, соображений на этот счет.

ЦГА РУз. Ф. И-2. Оп. 2. Д. 369. Л. 28-32 об. Копия. Машинопись.

Особое мнение

[Генерал-Лейтенанта Самсонова]

Записка Министерства Иностранных Дел являлась для особого совещания по бухарским делам 28 Января 1910 года основным документом, на основании которого представителями этого министерства, присутствовавшими на совещании, освещались возбужденные мною вопросы о реформах в отношениях наших к Бухарскому и Хивинскому ханствам, поэтому на этом документе я и остановлюсь. Но прежде чем обратиться к оценке правильности соображений, приводимых в этой записке, я считаю необходимым выяснить то недоразумение, в которое, по-видимому, впали члены совещания, приписав мне мнение о немедленном присоединении Бухары в качестве нераздельной территории к Российской империи. Я вовсе не имел в виду фактического немедленного присоединения Бухары к России и не связывал этого события со смертью настоящего правителя ее Эмира Сеид-Абдул-Ахада. Я лишь указывал, что при решении вопроса, какие именно реформы нужны Бухаре, необходимо предварительно вырешить принципиально, «будет ли Бухара присоединена к России вообще», так как только при твердо и ясно поставленном решении этого вопроса можно сказать – какие именно реформы нужно проводить в ханстве и на каких необходимо особенно резко настаивать. Если по политическим или иным соображениям представляется желательным и в будущем продолжать самостоятельное существование Бухары, то в основу проводимых реформ нужно положить иные принципы, чем при решении противоположном, так как если мы решим, что Бухара должна быть присоединена к России и это лишь вопрос времени, обусловленный данным политическим моментом, то в основание реформ должна быть положена эта идея, и все они должны служить для подготовки возможного бескровного, без всяких потрясений, слияния территории Ханства с соседними областями Туркестанского Генерал-Губернаторства. Этот вопрос, по моему мнению, и мог быть решен лишь Его Императорским Величеством по докладу высшего административного учреждения Империи – Совета Министров, и, по моему мнению, Совещание этот вопрос совершенно обошло. Отсюда ясно, что я не заслужил полученных мною упреков в том, что «форсирую события и хочу пользоваться таким поводом, как перемена управителей в Хиве и Бухаре, в особенности в настоящее тяжелое время, когда все силы Империи должны быть сосредоточены на деле внутреннего усовершенствования». Только принципиальным отрицательным или положительным решением вопроса можно определить и дальнейшее наше отношение к обоим ханствам.

Ошибочно, по моему мнению, при решении этого основного принципиального вопроса исходить, как это делается в записке Министерства Иностранных Дел, из юридических оснований: думаю, что в основу должны быть приняты вовсе не правовые соображения и нормы, а соображения государственного интереса и государственной необходимости, Ведь само Министерство сознает, что в двух юридических актах, определяющих взаимное отношение России и Бухары, нет и намека на какие-либо особые полномочия Русского Правительства, которые давали бы повод считать Бухарское ханство вассальным, нет в них даже ни малейшего указания на то, что Эмир обязуется не сноситься с иностранными правительствами помимо России. Таким образом, говорится далее в записке, с формальной точки зрения Бухаре предоставлены во всех отношениях совершенная свобода и автономия. Но ведь фактически этого нет, и Правительство наше в интересах государственной необходимости должно было лишить Эмира тех прав, которыми он «юридически» пользовался, превратить его из самостоятельного Государя в правителя Бухары, а не владетельную особу, включив его ханство в нашу государственную границу и этим предуказать как бы тот взгляд, который высказывал и я, а именно что Бухара должна быть присоединена к России и по своему географическому положению, и по тесной экономической связи с нами и т.д. Но я нахожу лишь, что этот взгляд должен был получить Высочайшую санкцию и лечь в основу всех наших отношений к Бухаре и всех тех реформ, которые проектируются и будут проектированы для этого ханства. Далее Министерская записка обращается к нравственной точке зрения и задает вопрос: насколько присоединение ханства к Империи оправдывалось бы с нравственной точки зрения. Давая отрицательный на это ответ, в силу того, что не только ныне здравствующий Эмир, но и его отец, без всякого с нашей стороны давления, усердно и добровольно содействуя нам, осуществили ряд мероприятий, окончательно упрочивших наше политическое и экономическое положение, Министерская записка указывает на проведение железной дороги, расположение наших гарнизонов в Бухаре, основание русских поселений, включение ханства в таможенную черту, введение юрисдикции над бухарцами в смешанных делах, фиксирование бухарской теньги. Не скажу, чтобы удачно были приведены примеры «усердного» содействия и особых оказанных Эмирами услуг к закреплению нашего политического и экономического положения: не надо забывать о том, что все, здесь описанное, доставалось нам с известными усилиями и, кроме того, давало Эмиру лично и отчасти его народу громадные экономические выгоды, гораздо более тех, которые извлекались из всего этого нами. Наконец, в том случае, когда бухарское правительство видело возможность, в силу каких-либо случайных обстоятельств, вернуть что-либо из утраченных прав и данных нам обязательств, оно это непременно делало; так, в вопросе о теньге в последний свой приезд в Петербург Эмир добивался отмены обязательства чеканить теньгу на нашем монетном дворе и фиксирования ее курса. Что правитель Бухары старался выказать свою беззаветную преданность Государю Императору и России крупными пожертвованиями в минувшую Японскую войну на раненых и флот – бесспорно, но столь же крупные или не менее крупные пожертвования он делает и на Геджасскую дорогу, и на мечеть в Петербурге. Упоминаю об этом только для того, чтобы не преувеличивать значения жертв, которые бухарское правительство делает, подчеркивая свою лояльность и преданность. Ввиду изложенного, я полагаю, нельзя отрицать за нами и нравственного права в стремлении присоединить Бухарское ханство к Империи, если только в вопросах внешней политики вообще можно исходить из побуждений нравственного порядка, прислушиваться к голосу сердца. Если мы до сих пор, как сообщается в записке Министерства, руководящим принципом нашим по отношению к Бухаре признавали возможно меньшее вмешательство во внутренние дела ханства то едва ли Министерство не убедилось в несостоятельности этого принципа и в тех печальных результатах к которым это повело: этот принцип совершенно усыпил Политическое Агентство наше, порвал всякую живую связь со страною, в которой оно находится, и сделал Политического Агента скорее всего Министром двора Эмира Бухарского, а не представителем и защитником наших государственных интересов. Агентство оказалось совершенно не осведомлено в том, что совершается в ханстве и проглядело такое народное движение, как вражда шиитов и суннитов, закончившаяся резнею на улицах Старой Бухары в январе текущего года. Этот принцип невмешательства привел страну в положение, близкое к полному экономическому краху, и те сведения, которые поступают ко мне из ряда источников, говорят, что народное движение в стране не подавлено, а лишь ждет более благоприятного случая, чтобы проявиться в более интенсивных формах. Если в приведенном упомянутом принципе невмешательства нами руководило только желание «явить доказательство правителю Афганистана и индийским владетельным князьям, что Россия совершенно не стремится к расширению своих владений, а мирно уживается бок обок со своими мелкими соседями», то, во-1-х, эти владетельные особы едва ли не усматривали в такой политике нашу слабость, во-2-х, этим мы не делали себе популярности среди населения Афганистана и указанных индийских княжеств, которое видело наше равнодушное попустительство к грубому, жестокому экономическому гнету бухарским правительством сельского и городского населения Бухары, и, в-3-х, наконец, столь серьезный принцип, который руководил нами в отношениях к Бухарскому правительству, едва ли мог вызываться столь незначительною целью, как желание заслужить ни к чему нам не нужное одобрение Афганского Эмира и мелких индийских князей. Между тем, как признает и Министерство Иностранных Дел в своей записке, при нашем попустительстве в Бухарском ханстве народ изнывает от поборов, административных неурядиц, злоупотреблений, и правительство наше, оказывая покровительство Эмиру и ограждая его от какого-либо открытого проявления недовольства со стороны его подданных, несет вместе с тем известную ответственность перед последним за его участь, оно также заинтересовано, чтобы материальное положение населения ханства было в достаточной степени обозначено. Ввиду этого Министерство признает, что принятие нами соответствующих мер для улучшения положения дел в ханстве представляется несомненно необходимым

Намеченная цель может быть достигнута, по мнению автора записки Министерства Иностранных Дел, тремя способами: 1) введением в Бухаре нашей Администрации, 2) преподанием Эмиру определенной инструкции по коренным реформам финансов и административного строя, которые он проводит от нашего имени и под нашим наблюдением и 3) давлением на Эмира в видах побуждения его к осуществлению от своего имени необходимых реформ согласно нашим дружественным советам. Полагаю, что действительное улучшение положения дел, как в Хиве, так и в Бухаре, может быть достигнуто только присоединением ханств к России, а все остальное является лишь паллиативами, которые не создадут прочного порядка, а потому не прекратят вполне недовольства населения и едва ли смягчат резкое его проявление. Если нельзя теперь присоединить Бухару, то, конечно, нельзя проводить какие-либо реформы через нашу Администрацию, но оба последних способа представляются мне совершенно по существу однородными и лишь искусственно разделенными из желания от кого-то скрыть, что инициатива реформ исходит от нас. Прежде всего, оба способа обречены на неудачу, ибо в действительности проводить реформы придется через ту же туземную администрацию, недобросовестную и недоброжелательную к нам и, как я сказал выше, только одно окончательное присоединение территории Бухарского ханства к Империи решит вполне правильно наболевший и назревший вопрос – улучшить тяжелое экономическое положение народа – и даст нам возможность использовать полностью все те выгоды, которые мы должны были бы извлекать, производя огромные затраты как на проведение в пределах ханства железной дороги, так и на пароходство, почту, телеграф и т.п. Никого из бухарцев нельзя обмануть, если в ханстве будут проводиться реформы, что инициатором их является гуманный Белый Царь, который соседним единоплеменникам и единоверцам их дал возможность среди мира и покоя создать такое материальное благосостояние, о котором бухарскому народу и не грезится. Благие начинания, проводимые Эмиром от нашего имени, не могут уронить авторитет и престиж Эмира, так упавший за последние годы, по всем сведениям, получаемым мною из страны, но, наоборот, могут вернуть Эмиру утраченное теперь расположение народа; наши начинания только предотвратят ту катастрофу, которая, по-видимому, грозит разразиться теперь, вызванная крайним недовольством существующим режимом, полною непопулярностью Эмира. Страна находится теперь в самом тревожном состоянии; собирается и скупается всюду оружие, народ упражняется в стрельбе, образовалось несколько партий, из них создались и такие, которые стоят за национальное самоопределение, самостоятельное государство с новой династией и новым главою ханства или с подчинением соседнему Афганистану. Совершенно неосновательна боязнь, высказываемая политическим агентством, что проникнутое духом шариата население ханства всегда будет становиться на защиту своих коренных установлений и порядков, хотя бы и разорительных для него, и восставать против даже самых полезных новшеств, вводимых по настоянию «неверных». Позволяю себе удостоверить, что благодаря ценным сведениям, полученным мною из разных источников, освещающим настоящее положение дела в ханстве и делающим меня более осведомленным, чем Политический Агент, в действительном настроении бухарского народа – такое опасение совершенно неосновательно, масса народная именно ожидает с упованием «новшеств» от Великого Белого Падишаха, который сжалится над истомившимся в ужасном экономическом рабстве и совершенно бесправным народом и даст ему те права, которые даровал своим подданным сартам и киргизам. Не могу согласиться также с рассуждениями Министерской записки о способе проведения реформ в Бухаре путем нравственного воздействия на Эмира. Не могу также назвать удачным результат дружеских сепаратных бесед с Эмиром Директора Департамента Министерства Иностранных Дел Действительного Статского Советника Клемма и Политического Агента Лютша осенью 1909 года в Ялте, так как хотя этим лицам в окончательном итоге разговоров с Эмиром и удалось уговорить Эмира сложить с жителей Старой Бухары повинность по очистке снега и расходы, с этим сопряженные, а также принять на себя затраты по пропуску вод Зеравшана, всего в сумме 32 тысяч, но вскоре после этого Эмир увеличил базарный сбор на 52 500 рублей, почему уменьшение податного бремени не только оказалось фиктивным, но даже наоборот, тягость обложения увеличилась. В управлении же страною никакого изменения не последовало; удалив по настоянию народа бывшего Кушбеги Астанакула, Эмир вновь приблизил его к себе, хотя и не дал ему прежнего назначения, но влияние его столь велико, что Эмир, послушав его совета, сместил с должности пользовавшегося всеобщим уважением в Бухаре влиятельного главу суннитского духовенства, раиса Старой Бухары. Наконец, для рекомендуемого Министерством нравственного давления надо, чтобы оно проводилось неуклонно и людьми достаточно талантливыми, всякая «осечка» в подобном давлении уменьшает авторитет и Политического Агента, и Генерал-Губернатора: рассчитывать же, чтобы Эмир сам действительно захотел и мог бы ввести реформы, клонящиеся к поднятию благосостояния народа, совершенно невозможно.

Не могу согласиться с мнением автора записки еще и о том, что в Бухаре действуют какие-то мусульманские законы, удовлетворяющие бытовым особенностям и патриархальному складу жизни туземного населения, и что прикасаться к известному строю, существующему уже около 12 веков, можно с большой осторожностью. Утверждать, что данный строй существует 12 веков ошибочно; смена династий, изменение этнографического состава населения приливом завоевателей и, наконец, самый крупный факт конца XIX века – появление русских – совершенно меняли этот строй, и под определение шариата услужливыми муллами подводилось новое содержание, как его толкование (риваят), мало того, надо именно признать что порядок управления, существующий в ханстве, отвечал, быть может, именно уже отошедшему в область истории такому патриархальному строю, о котором говорится в записке, однако совершенно не соответствует той ступени развития, на которой находится бухарский народ после ряда существенных изменений в жизни народной, вызванных такими крупными экономическими факторами, как железная дорога, телеграф, банковый кредит, крупная торговля каракулем, шелком ит.п., заставившими население перейти от натурального строя хозяйства к денежному; не надо забывать недавних примеров крушения старого политического строя в соседней Персии и особенно в единоверной для наших среднеазиатских мусульман Турции, когда во главе движения стала наиболее косная фанатичная часть населения – духовенство, разъяснившее текстами Корана, что конституция вполне отвечает учению Пророка, что идея ответственности министров покоится на текстах Божественного писания.

Если причина неудовлетворительного управления ханством коренится не столько в действующем законе, как говорится в записке, а лишь в применении его, то все хаотическое положение в ханстве может быть исправлено, если мы поможем Эмиру установить более действительный контроль над администрацией, предложив ему самому изыскать для этого способы. Но записка не говорит, откуда же Эмир возьмет лучших представителей администрации, когда вся она воспитана на системе взяточничества, не прошла никаких школ, кроме тех же отживших свой век затхлых мактабов и Мадраса; какой же контроль и через кого Эмир учредит над этой администрацией, когда ближайшие и доверенные сановники нагло обманывают его (недавно, например, Кушбеги позволил себе утаить из почтово-телеграфного сбора, присланного Политическим Агентством и о сумме которого Эмир мог быть хорошо осведомлен от того же Агентства, половину).

Странно ожидать успеха какого-либо от контроля Эмира над чиновничеством, если состав и система содержания этого чиновничества и самый способ управления народа останутся те же и если народ будет, как и ныне, совершенно лишен возможности непосредственно до Эмира доводить свои жалобы.

Едва ли, конечно, какую-нибудь помощь принесет Эмиру в деле улучшения управления страною наше Политическое Агентство, если его состав, как рекомендует записка, увеличить не только одним чиновником, периодически разъезжающим по Бухаре, а даже несколькими, так как осведомленность Политического Агентства от этого хотя и увеличится, но не в такой степени, чтобы оно стало вполне ознакомлено с действительным положением дел, злоупотреблениями администрации и положением народа, его нуждами и пожеланиями, так как вокруг каждого из наших чиновников создастся плотная стена бухарских чиновников-шпионов, совершенно устраняющая возможность непосредственного общения с народом, что мы наблюдаем и ныне.

Не знаю, кого разумеет автор записки, упоминая, что Эмиру «вменяют в вину», что он из семи миллионов доходов ханства тратит на нужды последнего лишь три миллиона, а остальные обращает в свою пользу. В действительности цифра валового дохода Эмира несколько преуменьшена, сумма же расходов близка к действительности, но речь в моем докладе и представлениях моих предместников шла вовсе не о «виновности Эмира», а о том, что вся система государственного хозяйства в Бухаре совершенно нетерпима, что нет разделения личной кассы Эмира от государственной и государственное хозяйство носит характер частного помещичьего, и притом далеко не благоустроенного хозяйства, со всеми присущими ему недостатками. Признав необходимость ввести какие-либо реформы в строе управления Бухарой, надо прежде всего изыскать для этого источник расхода, выделить из общей суммы доходов, получаемых Эмиром со страны, то, что должно составить государственную казну, а что личный доход его, – отсюда необходимость «бюджета». Ради этой важнейшей задачи надо примириться со «щекотливостью» вопроса и определенно поставить наше требование. Мне представляется, что

Эмир только выиграет от фиксирования его доходов путем установления бюджета и правильного ведения отчетности в его государственных доходах и расходах, устраняющих произвол и злоупотребление его чиновников. Установив бюджет, можно перейти будет и к замене системы кормления администрации определением штатного содержания; подобная мера, если и может вызвать неудовольствие чиновничества, зато, несомненно, с горячей благодарностью встречена будет всем населением. Еще с большей благодарностью встретил бы народ переход от хераджной системы подати (подоходный налог) к по-танапному обложению. Никаких способов избежать злоупотреблений при действии хераджной подати при настоящем составе Бухарской администрации нет, так как сама система, по своему существу, дает широчайший простор сборщикам к произволу и злоупотреблениям. В соседней Хиве и у нас в Туркестане издавна проведена танапная система обложения, которая является наиболее целесообразным видом налога, оберегающим население от произвола, от деморализованного взяточничеством и безответственностью чиновничества.

Переходя к затронутому в записке вопросу о сохранении бухарской армии, должен сказать, что непонятной представляется защита Министерством Иностранных Дел бухарской армии как одного из главных признаков внутренней самостоятельности Эмира; если Министерство Иностранных Дел признает желательным сохранить эту игрушечную армию только в интересах охраны престижа Эмира, то казалось бы достаточным оставить ему его гвардейский батальон, две казачьи сотни (конвой), упразднив остальные батальоны, которым Эмир не находит возможным ни дать лучшего вооружения, ни снабжать их даже патронами. Что эта армия совершенно бесполезна, и если играла какую то роль в прошлом, на что ссылается Министерская записка, то в настоящее время армия до того деморализована, что Эмир не решается пускать ее даже против разбойников и для борьбы с последними и поимки их просит о присылке казаков или наших охотничьих команд. Того значения, которое приписывается в записке армии, внутри страны она не имеет, ибо почти вся (кроме одного батальона) сосредоточена в окрестностях Кермине и Старой Бухары, а по бекствам распределены лишь посты милиции, несущие полицейские обязанности; об упразднении этой последней никогда я не возбуждал вопроса. Те части армии (отдельные роты), которые сосредоточены в местах жительства беков, едва ли принесут пользу, если придется принять участие в подавлении беспорядков народных, так как армия бухарская доказала совершенную свою несостоятельность во время январских беспорядков в Старой Бухаре; да это и понятно: ее система комплектования – из худших элементов народа, насильственная служба в рядах, – все это указывает на необходимость ее полной реформы, или упразднения как бесполезной статьи расхода. В записке говорилось, что нельзя ставить в укор армии ее бездеятельность во время беспорядков в Старой Бухаре, так как надо было поступиться своими религиозными убеждениями, но ведь в таком положении армии придется быть очень часто, так как вопрос о вражде шиитов, составляющих заметную часть населения, с суннитами не улажен, и едва ли можно ждать его скорого разрешения, так как вражда эта коренится в разнице религиозного учения; мало того, бухарская армия является детищем народа (притом попорченным), а потому отражает в себе все элементы недовольства этого народа против существующей системы управления. Какую же помощь она окажет Эмиру?

Говоря об усилении взамен упразднённой бухарской армии наших гарнизонов, я имел в виду, что усилены будут существующие уже гарнизоны наших поселений, связанных телеграфом не только с местом жительства Политического Агента, но и с Ташкентом, – поэтому никаких неудобств, о которых говорится в записке, от подобного усиления не предвидится, так как при условии оставления милиции, с одной стороны, и при наладившихся с местными беками отношениях с начальниками гарнизонов наших поселений – с другой, едва ли вызовет затруднения в решении вопроса о содействии бекам в подавлении народных волнений; во-1-х, случаи подобных обращений могут быть при существовании в руках беков тех милиционеров – редки, а, во-2-х, инструкция начальникам гарнизонов, как реагировать на просьбу о помощи, ведь будет дана из Ташкента и, наконец, в-3-х, во главе гарнизонов стоят столь авторитетные по своему служебному положению воинские начальники, что они сами, в случае перерыва сообщения с Ташкентом и Новой Бухарой – по своей служебной опытности, сумеют разобраться в обстановке и безошибочно решить, как им поступить.

В заключение записки автор останавливается на вопросе о подчинении Политического Агента Генерал-Губернатору, как ходатайствовал я и мои предместники, и старается объяснить это желание как стремление к узурпации прав Министерства Иностранных Дел в деле руководства политикой нашей в Средней Азии. На самом деле вопрос о подчинении Политического Агентства возбужден не ради такой неосуществимой цели, а имелось в виду, применяясь к особому положению Туркестанского Генерал-Губернатора, устранить ту двойственность, которая существовала в отношении к Эмиру и вызывала со стороны последнего стремление обходить или Политическое Агентство, как представителя Министерства Иностранных Дел, или Генерал-Губернатора, что представлялось Эмиру выгоднее в данную минуту и по данному вопросу. Поэтому, во имя авторитета высшей в крае власти и в интересах лучшего осуществления предначертаний Министерства Иностранных Дел, как органа, которому Высочайше вверено руководство нашими внешними сношениями, Генерал-Губернаторы настаивали, во-1-х, на том, чтобы Политический Агент избирался Министром Иностранных Дел по соглашению с Генерал-Губернатором, во-2-х, чтобы Политический Агент получал инструкции и указания Министерства не непосредственно, а через Генерал-Губернатора, в-3-х, чтобы все свои подлинные донесения представлял Генерал-Губернатору, а копии сообщал в Министерство.

Резюмируя все изложенное, я полагаю, что, во-1-х, Совещание по бухарским делам должно было выяснить вопрос принципиальный – признается ли желательным присоединение Бухары и Хивы к Российской Империи, ибо только твердое, ясное решение этого вопроса укажет Генерал-Губернатору то руководящее основание, которого он должен придерживаться, проектируя те или иные реформы для упорядочения положения дел в обоих Ханствах; во-2-х, в зависимости от решения этого принципиального вопроса наметить и ряд существенно необходимых реформ, которые при положительном решении вопроса о желательности присоединения ханств должны были бы иметь задачей постепенное и осторожное подготовление населения и Администрации к такому акту, и в частности, реформы: а) установление бюджета, учреждение должности финансового Советника, который вместе с Политическим Агентом, его помощником, Кушбегием и другими Бухарскими Сановниками по избранию Эмира составляли бы особый Совет, ведающий бухарскою государственною казною и решающий все вопросы бывшего управления Ханством, проектирующий реформы государственного хозяйства в ханстве; б) усиление состава Политического Агентства и подчинение его в инструкционном порядке Генерал-Губернатору; в) упорядочение податной системы; г) сокращение состава бухарской армии.

В случае признания Совещанием, что Ханства должны по-прежнему сохранять свою самостоятельность, Совещание должно было бы указать тот минимум реформ, которые должны быть осуществлены, чтобы улучшить невыносимое экономическое положение народа в Бухарском Ханстве (требование изменения податной системы, установление штата и жалованья чиновникам, учреждение больниц, устройство дорог и усиление состава Политического Агентства, которое обязывалось бы следить за проведением Бухарским Правительством всех этих улучшений в жизни бухарского народа), усилить наше влияние в Хивинском Ханстве и надзор за внутренней жизнью последнего учреждением должности второго помощника Начальника Аму-Дарьинскаго Отдела.

В заключение настоящего моего особого мнения, ответственный перед Государем и Родиной в сохранении порядка и спокойствия в крае, считаю долгом вновь упомянуть, что положение вещей в Бухаре настолько тревожно, что требует безотлагательного принятия каких-либо мер к разряжению народного неудовольствия против Эмира, иначе я опасаюсь, что начавшиеся беспорядки, во-1-х, вызовут с нашей стороны необходимость вмешательства вооруженной силой, что может повлечь, с одной стороны, кровопролитие, с другой – обратит недовольство против нас, если мы вновь станем, без внесения столь ожидаемых народом реформ, поддерживать непопулярного Эмира, во-2-х, отразятся неблагоприятно на нашей торговле, и, наконец, в-3-х, народное движение в Бухаре, разросшись и приняв националистический характер, может и среди наших сартов и киргизов создать такое же стремление к самоопределению и возвращению к прежней независимости и вызвать местные беспорядки, хотя и не представляющие для нас серьезной опасности, но могущие потребовать непроизводительных затрат сил и средств, которые пошли бы на мирное культурное развитие страны.

(Подпись) Туркестанский Генерал-Губернатор Генерал-Лейтенант Самсонов.

ЦГА РУз. Ф. И-2. Оп. 2. Д. 369. Л. 33-40 об. Копия. Машинопись.

Донесение Управляющего Российским Императорским Политическим Агентом в Бухаре Туркестанскому Генерал-Губернатору 20 Октября 1912 г. № 16

События, столь быстро чередующиеся на Балканском полуострове, получили свое отражение и среди мусульманского населения в городе Старая Бухара. В связи с войной, объявленной Балканскими государствами Турции, находится организация по ханству сбора пожертвований; собранная сумма предназначается быть отправленной в Константинополь. По полученным мной сведениям, пожертвования принимаются у кази-каляна и раиса по распоряжению якобы Мирза-Насрулла-Бия-кушбеги. Последнее сведение подлежит еще проверке; трудно допустить, чтобы столь осторожный человек, как кушбеги, принял на себя инициативу в организации указанных пожертвований.

Жертвователи— преимущественно из купеческого и высшего духовного сословия; особенную энергию в сборе пожертвований проявляют именитые здешние купцы Арабов, Гияс-аксакал и караван-баши. Последний ведет среди купечества даже пропаганду, убеждая откликнуться на призыв Турции к пожертвованиям.

Среди мулла-бачей существует даже нескрываемое убеждение, что якобы кушбеги и кази-калян получили из Турции грамоты по устройству сбора пожертвований.

Относительно общего настроения умов среди бухарцев должен сказать, что особенного, вызванного настоящей войною, брожения среди населения не замечается, хотя большинство духовенства, купечества и мулла-бачей с интересом следят за ходом событий.

Преобладающее убеждение среди населения то, что одной из главных причин развертывающихся событий является негласная поддержка, оказанная Балканским государствам Россией, стремящейся к разделу Турции; в окончательное поражение Турции здесь не верят, утверждая, что, если Турция не выйдет полной победительницей из настоящей войны, Европе грозит всеобщая европейская война, другими словами: «война двух миров». В намеке этом усматривается отчасти возможность объявления священной войны «против неверных».

Некоторое неудовольствие, в особенности среди именитого купечества, вызывает здесь тон русских газет, не скрывающих, по мнению бухарцев, злорадство по поводу военных неудач Турции.

Интересно отметить то обстоятельство, что консервативное духовенство еще не так давно, в период итало-турецкой войны, хотя и верило в благополучный для турков исход и считало войну с Италией только посланным свыше испытанием за чрезмерную, не согласованную с основами ислама, приверженность Турции к европейской культуре, – все же установило о даровании победы Турции особую ежедневную молитву, теперь же, когда начавшиеся Балканские события считаются туземным населением лишь прологом к общей войне, по их понятиям, это будет одним из важных исторических моментов в жизни ислама, никакой, на сколько мне известно, молитвы еще не установлено.

Одним из наибеспокойнейших элементов в Старой Бухаре являются мулла-бачи, в отношении коих бухарским правительством, по настоянию Политического Агентства, приняты очень строгие меры. Составлен список их по каждому медресе отдельно, благодаря чему за ними установлен строгий негласный надзор.

Ожидать в Бухаре каких-либо активных выступлений и открытых демонстраций в пользу Турции при созданных нами условиях надзора, вряд ли возможно. По крайней мере до сих пор за исключением сбора пожертвований, все сочувствие мусульманского населения к Турции сказалось лишь в академических рассуждениях на тему о возможном исходе войны и о шансах Турции на полное поражение врагов.

С глубочайшим почтением и почтением

Подпись: Петров

С подлинным верно: А. Барановский

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Л. 235-235 об. Копия. Машинопись.

Докладная записка Потомственного дворянина Евгения Константиновича Михайловского Военному Министру

10 Августа 1912 г.

Оставив в 1909 г. должность редактора «Туркестанских ведомостей», но продолжая тщательно следить за жизнью Туркестанского края, в котором я родился и воспитывался, беру на себя смелость представить на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства прилагаемый при сем очерк нынешнего положения дел в Бухаре.

Присматриваясь к событиям последующего времени, невольно приходится остановить свой взор на итальяно-турецкой войне[95]. Если сами воюющие державы до сих пор еще не столкнулись в решительном бою, то во всяком случае они дали решительный толчок прочим державам в отношении перемены их политики, в отношении перехода из состояния покоя к энергичной деятельности.

Не касаясь совершенно Европейских держав, напряженно старающихся использовать данный момент, нам хочется обратить внимание тех, кому сие ведать надлежит, на создавшееся положение вещей на нашем Среднем Востоке, спокойствие которого дает возможность без излишних хлопот разрубить «гордиев узел» грядущих событий в Европе.

Тесно соприкасаясь с такими государствами Среднего Востока как Индия, Афганистан и Персия, Туркестанский край с Бухарой и Хивой не может оставаться равнодушным зрителем всего происходящего на мусульманском Востоке и реагировать на современные события по-своему. Чтобы последнее было более понятно, необходимо вкратце коснуться событий последних лет, так как современные явления представляют собой результат всего последовательно происходившего за последние пять-шесть лет, промелькнувшие с поражающей быстротой.

16 апреля 1906 г. совершенно неожиданно для англичан в Лахоре (на северо-западе Индии) собрались толпы народа (индусов и индийцев-мусульман), которые во главе с агитатором Аджит Сингхом[96] провозгласили переход страны к новой жизни, приобщение к прогрессу и начало борьбы с существующим, неудовлетворяющим туземцев порядком вещей.

Вспышку англичанам удалось быстро подавить, население вернулось к своим работам, но с этого момента Индия лишилась внутреннего покоя: начались выступления анархистов, неразрешаемые сборища, развивалась подпольная, враждебная англичанам литература и, что самое главное и ужасное для последних, началось заметное сближение бывших дотоле ярых религиозных врагов – индусов и мусульман.

Не нужно забывать, что наличием этого фактора религиозной вражды, искусно раздуваемой англичанами, Индия с 1857 года, т.е. со времени восстания Нана Саиба[97], не возмущала покоя своих владетелей. Действительно, в настоящее время Индия насчитывает до 240 мил. индусов и до 60 мил. индийцев-мусульман. Совершенно различные религиозные верования тех и других давали возможность управлять спокойно Индией при условии, что англичане не поддерживали то одних, то других. Имея семидесятипятитысячную армию исключительно английскую, разбросанную по всей стране, занимающую все важные стратегические пункты, имея целую армию агентов внутренней охраны, англичане спокойно занимались развитием в Индии культуры, полагая, что все необходимое предусмотрено и нет оснований опасаться каких-либо выступлений ненадежного элемента.

События же 16 апреля 1906 г. перевернули все вверх дном. Правда, войска своевременно появились на месте происшествия, но то обстоятельство, что ни один агент-туземец внутренней охраны не счел своим долгом упредить события, повергло и английскую администрацию, и английское население не только в бесконечный гнев, но и страх. Религиозная вражда туземцев не помогла там, где англичанам грозила наибольшая опасность, туземцы молчали, европейцы, не будучи в силах проникнуть в ту туземную среду, не были в состоянии и предугадать надвигавшиеся события, мало того не проговорился ни о чем и ни один чин индийской туземной армии, этих главных, казалось бы, стражей англичан, после них самих. Со второго же полугодия 1906 г. было обнаружено еще более прискорбное явление: прокламации, враждебные англичанам, были найдены во многих частях туземной армии, сочувственно отнесшейся к начавшемуся движению против «угнетателей».

Таково было начало 1906 г. в Индии, а далее что ни день, то становилось хуже, движение разрасталось с неимоверной быстротой. С северо-запада оно распространилось в такие центры, как Калькутта, Дели, Бенарес, Бомбей, перекинулось затем на юг и особенно сильно дало себя почувствовать в Бенгалии. За прокламациями, сборищами, речами последовали выступления бомбометателей. Между прочим, было подготовлено умышленное крушение поезда, в котором ехал Бенгальский губернатор[98], в поезд была брошена бомба, а в результате, несмотря на самые тщательные поиски виновных, таковых обнаружить не удалось.

В последующие годы движение крепло, число врагов англичан сильно увеличилось, дошло до того, что европейцы начали опасаться показываться по вечерам в туземной части города, так как нередко были случаи нападений из-за угла. Все старания англичан привести к порядку страну с 300-миллионным враждебным им населением не приводили ни к чему, и число обществ и кружков, поставивших своей целью добиться полной автономии Индии, стало крайне велико. Учитывая опасность, англичане начали предпринимать ряд мер, коими полагали ослабить движение и вместе с тем реорганизовать свою армию и переменить очень многие стоянки гарнизонов, сосредоточив их по районам, дабы в случае враждебных действий части войск не оказались бы отрезанными, а напротив, смогли бы подать друг другу быструю помощь.

С апреля 1906 г. прошло более 6 лет. Наружный облик Индии не изменился, а изменился только внутренний. Чтобы пояснить последнее, достаточно будет указать на появляющиеся от времени до времени в англо-индийской прессе, относившейся к России до 1906 г. очень враждебно, таких заметок и статей, что Россия, вероятно, не отказалась бы подать помощь англичанам в Индии[99], если бы движение приняло слишком острый характер, и крайне тяжелое положение англичан в Индии существует и поныне, грозя каждую минуту зажечь такой пожар, от которого тепленько станет и во многих заиндийских территориях.

Спешное рассмотрение проекта великого трансперсидско-индийского железнодорожного пути прежде всего обязано создавшемуся современному положению вещей в Индии. Если бы кто-нибудь лет 10 тому назад предсказал англичанам о скорой постройке этой дороги, то такого смельчака подняли бы на смех, ныне же все клонится к тому, что осенью этого года начнется постройка упомянутого пути.

1906 г. в отношении сюрпризов не оставил без внимания и Персию.

Отзвуки индийских событий быстро достигли южной части Ирана. Нашлись горячие головы, которые начали проповедовать враждебную Персидскому правительству движение. Волна его покатилась с юга на север: произошли беспорядки в Ширазе, оттуда перекатились в Исфаган, далее дошли и до Тегерана. В стране, где хаос царит уже с давних пор, где нет никакой возможности опереться на армию, так как фактически ее не существует, единственно, что оставалось предпринять административным лицам, – это пойти на уступки, удовлетворить все требования восставших, не вдумываясь в тот вред, который этим был причинен государству, и тем сохранить за собой право дальнейшего существования и управления страной. Конечно, как и следовало ожидать, сильнее всего реагировало на все происходящее население столицы Персии. Образовавшиеся здесь партии, общества и кружки резко заговорили о необходимости конституции, каковую и подписал в конце декабря 1906 г. уходивший из этого мира бывший персидский шах Музаф-фар ад-Дин[100].

Как уже известно, 1907 г. и последующие годы охарактеризовались борьбой вступившего на престол шаха Али-Магомета Мирзы[101] с конституционалистами, его падением, утверждением меджлиса (парламента) и, наконец, полной анархией в стране. Выступления против русскоподданных и необходимость защиты их привели к занятию Азербайджана[102] и Хорасана[103] русскими войсками, каковые и до сих пор не выведены оттуда.

Таким образом, и Персия, подобно Индии, переживает борьбу различных партий, основною целью которых является полная самостоятельность страны, оставление конституционного строя и изгнание европейцев.

Вынесенная наружу борьба партий культурной Индии, заимствование этой борьбы и проведение в жизнь новых начал в Персии, конечно, не могли пройти бесследно для прочих мусульманских стран. Если до сих пор продолжали молчать Афганистан и Бухара с Хивой, если не обращали внимания на все происходившее наши туркмены, то это исключительно лишь потому, что начало борьбы было положено в Индии, и притом главным образом – индусами-буддистами, что продолжение ее появилось в Персии, стране шиите[104] (прочие – мусульмане-суниты[105]) и, наконец, потому, что Турция во главе с султаном Абул-Гамидом[106], духовным главой всех мусульман, не придавала, по-видимому, совершавшимся событиям никакого значения. В действительности, по-видимому, это относилось лишь к султану Абдул-Гамиду, который, убаюкиваемый своими придворными раболепцами, не видел ничего из того, что творилось вокруг него. Но вот настал неожиданный момент, и султан Абдул-Гамид оказался в заточении в Салониках, а преемник его Магомет V[107] принес присягу на верность конституции и сделался жалкой игрушкой в руках могущественной партии «Единение и прогресс»[108] . Вот с этого момента и начинается новая эра у мусульман Среднего Востока.

Насчитывая в своих руках сотни поборников идеи прогресса и единения всех мусульман, вышеупомянутая партия разослала по всему мусульманскому Востоку своих глашатаев, связанных ужасною клятвою не останавливаться ни перед чем в интересах достижения блага Родины, блага всех мусульман[109]. Твердо зная все выработанные партией заповеди, глубоко веря в обновление мусульманского мира, в его расцвет и развитие могущества, эти глашатаи начали распространять свои идеи среди мусульман Афганистана, Бухары, Закаспийской области, Хивы, они появились у нас в Крыму, на Кавказе, в Казанской губернии[110]. Они горячо принялись за работу и в короткое время образовали во всех вышеперечисленных местностях свои партии, связали их с центральным органом, комитетом «Единения и прогресса», находящимся то в Стамбуле, то в Салониках, и пускали твердые и прочные корни там, где они появлялись. Все это происходило в 1908 г., ас начала 1909 г. англо-индийская пресса уже забила тревогу о новых веяниях в Афганистане. Газеты сообщали, что в стране неограниченного монарха началась проповедь против эмира[111], началась подготовка населения к перевороту в сторону конституции, так как эмир всецело подпал под влияние неверных (кяфиров-англичан), что последнее повлечет за собой занятие Афганистана англо-индийскими войсками, появлением армии миссионеров и чуть ли не поголовным крещением мусульман. Проповеди эти проникали в самое сердце афганцев и, конечно, наполнили их безмолвной ненавистью к европейцам. Брат нынешнего эмира, Сердар Насрулла Хан, посвятил себя в муллы[112], дабы и самому иметь возможность вести проповеди против неверных. Содержание последних, иногда помещаемое на страницах англо-индийской прессы, ясно говорило, что должно было испытывать и перечувствовать фанатичное население Афганистана. Результаты, конечно, не преминули сказаться, и с 1909 года на жизнь эмира совершено уже несколько покушений, раскрыто несколько неудавшихся заговоров с участием в них даже ближайших родственников. Последний заговор был раскрыт не далее как в январе текущего года.

Ловя в мутной воде рыбу, агитаторы сумели восстановить население Афганистана провинции Хост (на юго-востоке Афганистана) против афганской администрации и против эмира. Последний, не отдавая себе отчета в происходящем, послал против восставшего племени мангаль милиционеров[113] племени джаджи и тури, но последние не только перешли на сторону мангальцев, но распространили восстание сореди своих племен и племени джейран. Тогда эмир обратился с воззванием к племени зумат и каттаваз, но и эти племена присоединились к восставшим, осадили гарнизоны регулярных войск коренных афганцев и часть их истребили. Тогда эмир послал против вышеуказанных племен свои регулярные войска из Лагмана и Кабула, но при этом крайне опасается, чтобы и регулярные войска, укомплектованные большей частью сородичами восставших, не перешли на строну мятежников.

Так население Восточного Афганистана мстит эмиру за то, что в пределы их он все чаще и чаще дает доступ англичанам, позволяет им производить всевозможные изыскания и, по-видимому, действительно, ничего не имеет против вступления на часть своей территории англо-индийских войск.

К изложенному необходимо добавить, что положение эмира, при создавшемся положении вещей крайне тяжелое, на собственные войска, в данном случае, полагаться он не может, если же обратился бы к содействию англо-индийской армии, то возможно возникновение беспорядков во всем Афганистане, а тогда пришлось бы и нам[114] для усмирения мятежа, занять часть Северного Афганистана, так как англичане едва ли рискнули бы двинуть теперь из Индии (чего там враждебные им партии только и ждут) значительные силы. Поставив в этом пока точку, перейдем к хронологическому обзору событий за последнее время в Бухаре и нашей Закаспийской области, дабы выяснить себе то положение, в котором бы мы при современном положении вещей оказались, если бы действительно принуждены были силой обстоятельств выступить активно и на афганской границе.

Отец нынешнего Бухарского эмира Сеид-Абдул-Ахад Хан умер 22 декабря 1910 г. Жил он постоянно в Кермине[115] и непосредственного участия в управлении страной не принимал. Говорить о том гнете населения в силу полного его бесправия при таком положении вещей не приходится. Трудно сказать, до каких бы пор все это продолжалось, если бы вышеизложенные события в Индии, Персии, Турции и отчасти Афганистане не отразились бы на Бухаре.

С начала 1909 г. появились агитаторы – члены Турецкого комитета партии «Единения и прогресса» и в Бухаре, причем, конечно, как столица ханства, как религиозный центр, как средоточение науки, агитаторами был избран для своей деятельности город Благородная Бухара, получивший это прозвище и потому, что там похоронен занимающий третье место в списке святых святой Боговадин[116]. В городе Бухаре насчитывается до 366 медресе, вмещающих от 40 до 60 тыс. учащейся молодежи (студентов мулла-бачей), представляющих почти исключительно пришлый элемент из всех мест Средней Азии. Конечно, трудно было выбрать лучший пункт для распространения агитации и для организации там нужных партий. Агитаторы энергично принялись задело. Они образовали несколько кружков и партий, как среди низшего населения, так и среди бухарской интеллигенции, имевшей достаточно поводов, чтобы быть недовольными существующим порядком вещей.

Объединялись все образовавшиеся кружки и партии той идеей, что население не может быть довольно своим эмиром, раз он не принимает участия в управлении страной, всецело вверив ее административным лицам, никем не контролируемым свыше. Кроме того, эмир большую часть времени проводит в поездках в Петербург и в Ялту, что тоже не дает ему возможности быть в курсе всего происходящего, а главное, он все более и более подчиняется влиянию русских, что может повлечь наконец за собой присоединение Бухары к России. Фактически страна вверена, говорили недовольные, в руки кушбеги Астанкул-бия, который всегда настаивал перед эмиром на том, что прогресс Бухарского ханства зависит исключительно от России, так как, охраняя его от врагов внешних, она дает возможность все силы свои и все средства тратить на внутреннее благоустройство страны. Но ведь кушбеги Астанкул шиит, а шииты в Бухару переселились из Персии 140 лет тому назад, и так как они по религиозным верованиям заклятые враги бухарцев-суннитов, то, конечно, всегда и всюду искали себе поддержки у русских.

Будучи умным человеком, Астанкул-бий сумел войти в полное доверие эмира, а его дружеское расположение к русским в результате дало 25 лет фактического его правления страной, прогрессировавшей из года в год, ввиду того, что ничто не беспокоило ханство под протекторатом России[117].

Такое спокойствие привело к тому, что эмир Сеид Абдул-Ахад-Хан, за все 25 лет управления страной Астанкул-бия, ни разу не посетил Старую Бухару, а Государь Император, ценя в кушбеги умного правителя, даровал ему почти все русские ордена включительно до Александра Невского[118].

Имея в виду, что фактически Бухарой управляет Астанкул-бий, а эмир находится в Кермине, агитаторы и повели свои враждебные действия против кушбеги при содействии образовавшихся в Бухаре враждебных правительству партий. Весь почти 1909 г. ушел на подготовку населения, на подготовку мулла-бачей к враждебным демонстрациям против кушбеги, причем, как и в самой Турции, перед переворотом, так и здесь, агитаторы действовали настолько осторожно, что когда кто-либо из расположенных к кушбеги лиц предупреждал его о враждебной агитации, он спокойно продолжал свою работу. Он не был в состоянии представить себе, чтобы его двадцатипятилетняя работа на пользу страны, отрешение от появления в стране (кушбеги не имеет права выходить из дворца), в силу посвящения всего себя делу управления страной, – все это не будет оценено населением[119]. Наконец, он был слишком уверен в благоволении, в бесконечной вере, к нему эмира, постоянно осыпавшего него своими милостями, а главное, он отлично знал, что прекрасно зарекомендовал себя в глазах Русского Правительства, которому он помогал во всех его начинаниях в Бухарском ханстве, так как твердо верил, что все, предпринимаемое русскими в Бухаре, клонится к обоюдной выгоде, к обоюдному спокойствию.

Нужно вспомнить те времена, когда Туркестанский край только что начал устраиваться. Не было хороших дорог, не было почтовых трактов. Железная дорога проведена много позже. Такие пункты, как Сарай, Термез, Келиф, Керки, Чарджуй, – все это было отчуждено русским при Астанкул-бие. При нем же отчуждена пограничная полоса вдоль реки Аму-Дарьи. Все передвижения войск по Бухарским владениям всегда совершались в сопровождении командируемых кушбеги чиновников-бухарцев, что проделывается и до сих пор. Особенно хорошо были обставлены войска, когда они шли в Джамский поход[120]. Нечего и говорить, что ни одно мероприятие русских властей на территории Бухары не обходилось без содействия со стороны кушбеги Астанкул-бия, особенно такие крупные из них, как, например, занятие нашими войсками пунктов Термез, Керки, постройка железной дороги от Фараба до Самарканда, постройка ветки в Старую Бухару, и т.п. Все эти начинания проходили без особых хлопот, так как кушбеги умеючи всегда доказывал пользу от всего этого Бухарскому ханству. Как упомянуто уже выше, результатом дальновидности кушбеги явились вполне заслуженные награды от Русского Правительства в виде орденов.

Из изложения видно, что, начиная агитацию против кушбеги Астанкул-бия, враждебные партии отлично осознавали, какой трудный переворот они затевали, но ведь кушбеги был шиит, следовательно, борьба облегчалась больше чем вдвое.

Самого хода событий конца 1909 г., разыгранного агитаторами как по нотам, мы здесь касаться не будем, так как события эти с достаточной полнотой освещены в свое время прессой, здесь вкратце необходимо упомянуть, что агитаторы в дни Мухаррама (декабрь 1909 г., дни печалования по убитым Хусейне и Хасане[121]) сумели направить суннитов на шиитов, подвергшихся оскорблениям во время совершения обрядностей, и сумели распустить ложный слух об убийстве шиитами студента (мулла-бачи) – суннита.

После этого началось поголовное избиение шиитов, но этого, конечно, было мало, так как враждебные партии поставили своей целью сместить популярного кушбеги и тем добиться устранения эмира, именно что и с ним будет поступлено так же, если он будет продолжать политуступки русским; устранения заместителя кушбеги Астанкул-бия, который с места должен подпасть под влияние партий, руководивших погромом; этим же они хотели добиться, того, чтобы население поняло, что в Бухаре не все обстоит благополучно[122].

Когда город Бухара был занят русскими войсками, когда Генерал Лилиенталь, объезжая население, спрашивал, довольно ли оно прекратившейся бойней, подученное население начало кричать о необходимости смещения кушбеги.

Пораженный слышанным, Генерал Лилиенталь, как старый туркестанец, на глазах которого прошла вся блестящая деятельность кушбеги, конечно, не хотел верить ушам своим. Но требования становились все заносчивее и грозили снова перейти в резню шиитов. Другого выбора не было: пришлось уступить и обещать исполнение просьб населения. Таким образом, свершилось событие, которое в истории взаимных отношений России и Бухары должно быть названо падением престижа русских и началом разлагающих проявлений, долженствовавших пошатнуть главные устои Бухарского ханства.

Так или иначе, беспорядки прекратились, кушбеги был смещен и заточен в Кермине, где идо сих пор томится в качестве узника, эмир был устранен, а агитаторы, упоенные первым столь крупным успехом, теперь уже не считали нужным скрывать состав и численность своих партий, но только для самих бухарцев, так как от всех прочих все это усиленно скрывалось.

Деятельность 1909 г. была закончена, началась работа 1910 г. Теперь уже агитаторы составили более сложную программу действий: отсталая Бухара должна была показать миру, что и она в состоянии быстро воспринимать культуру и ей не чужды стремления к конституции и проч. Теперь действия должны были направиться против самого эмира. Целый 1910 г. охарактеризовался энергичной деятельностью в этом направлении. Число враждебных правительству партий начало резко увеличиваться. Население Бухары начало вооружаться. Со всех мест, откуда только можно, начало ввозиться в Бухару оружие, особенно же много его направлялось из Москвы и контрабандным образом из Афганистана. К концу года не было двора, не было дома, в котором не было бы ружья или револьвера. Медресе и мечети стали складами оружия. По приблизительному подсчету враждебных правительству партий, в течение 1910 г. в Бухару было ввезено оружия более чем на 900 тыс. руб. Опираясь в своей основе на десятки тысяч вооруженных мулла-бачей, агитаторы разослали по всей Бухаре, Хиве и Туркестанскому краю воззвания, коими приглашали всех желающих постоять кровью за поруганный ислам. Такие же воззвания были посланы в Афганистан. К концу года в Бухаре сосредоточилось до 7 тысяч туркмен, до 4 тысяч афганцев. Во главе враждебных партий встали популярные духовные лидеры. Мечети стали ежедневно переполняться населением, агитаторы безбоязненно произносили речи. Момент назревал. Был декабрь 1910 г. Вот тут-то и явились на помощь эмиру шииты. Нужно здесь оговорить, что по последней переписи в городе Бухаре и окрестностях его насчитывается шиитов до 68 тыс. и около 80 тыс. их разбросано по другим городам Бухарского ханства. Будучи выходцами из Персии, как сказано выше, около 140 лет тому назад, постоянно преследуемые суннитами за свои религиозные убеждения, шииты твердо надеялись на помощь русских и по силе возможности, чем могли, помогали им, не задумываясь даже перед тем, что исполняемые ими поручения, связывались часто с риском для жизни. Последнее не представляет какой-либо тайны, так как сколь бы ни старались замалчивать эти факты, бухарцам они хорошо известны, да кроме того, религиозная вражда заставляет их притеснять шиитов во много раз хуже бухарских евреев. При таком положении вещей, казалось бы, шииты давным-давно должны были перейти в русское подданство или же быть под особым протекторатом русских властей, но в действительности ни того, ни другого, не замечается: о переходе в русское подданство шииты не могут и думать, т.к. едва ли удобно отнимать у эмира чуть не 150 тысяч подданных. Об особом протекторате пока что еще не задумывались, и, таким образом, положение шиитов до сих пор является крайне тяжелым.

Тем не менее в декабре 1910 г., когда уже приближались дни Мухаррама, когда шииты вправе были полагать, что вооружение населения делается и против них, шииты принесли и эмиру и нам много пользы.

Не будем здесь касаться подробностей событий декабря 1910 г., они хорошо известны всем, кто в это время жил в Бухаре, и мало тем, кто находился в это время даже в городе Новая Бухара. Скажем здесь лишь о результатах их.

Когда начались обыски, поиски оружия, когда враждебные партии поняли, что карты их раскрыты раньше времени и, не сегодня-завтра, русские войска могут вступить в Бухару, в это именно время произошла развязка…

22 декабря 1910 г. Эмир Бухарский Сеид Абдул-Ахад-Хан скоропостижно скончался.

Таким образом, так или иначе, 1910-й г. окончился так, как только желали враждебные партии. Ликованию их, с одной стороны, не было границ, с другой – ими была выработана новая программа действий на 1911 год.

Успешное проведение в жизнь враждебных проектов настолько окрылило враждебные партии, что теперь они стали уже чувствовать под собой твердую почву. Отдельные члены партий не стали считать необходимым скрывать принадлежности своей к партии поборников ислама; они уже нередко вслух порицали тех, кто, по их понятиям, держал себя не совсем так, как то приличествует правоверному, не считая нужным скрывать своего презрения к русским, напротив, чуть не открыто начали проповедовать необходимость изгнания их из священной Бухары. Во вступившем на престол эмире[123], они видели тоже врага мусульман, так как он принимал у себя русских, вел с ними переписку, исполнял их просьбы и т.п. Им недостаточно было того, что эмир переехал из Кермине в город Старую Бухару, где и поселился в арке, они не довольствовались тем, что эмир реорганизовал коренным образом свою канцелярию и тем уничтожил немало зла, дал возможность и тому, что жалобы населения достигают теперь Его Высочества, что сам эмир по пятницам (джума) – в мусульманский праздник, соответствующий нашему воскресенью, стал появляться в мечети напротив арка и тем сделался доступен народу, недостаточным им показалось и то, что он значительно уменьшил подати народные, реорганизовал свою армию, полицию и суд. Нет, напротив, все это они отдали бы лишь за то, чтобы эмир изгнал из священной Бухары русских, чтобы он сделал в нее свободный доступ мусульман всего мира, чтобы население само избирало себе административных лиц и т.п. Таким образом, окончательно выяснились безумные требования враждебных партий, постоянно сносящихся с турецким комитетом «Единение и прогресс», от которого и получаются соответствующие инструкции, прокламации и газеты антиправительственного направления.

В течение 1911 г. население Бухары нафанатизировалось агитаторами и на сей раз, задача их была понятна – беспорядки против русских. Причин к тому было немало. Прежде всего агитаторы обратили внимание населения на то, что Русский телеграф на улицах священной Бухары делал различные промеры. Во многих местах началось расширение улиц, причем в одном месте для этого понадобилось снести часть мечети; в самом центре города начались постройки кирпичных красивых зданий под банки; в городе разрешено было построить кинематограф. Все это моментально было истолковано как признак занятия в непродолжительном времени Бухары русскими войсками, всеми силами агитаторы раздували эти факты среди населения и создали такое положение вещей, что в сентябре 1911 г. эмир не рискнул выехать из Бухары в Ялту, опасаясь в свое отсутствие вспышки насилия против русских. События потекли так быстро, что эмиру пришлось прибегнуть к репрессивным мерам и выслать в одну прекрасную ночь тайком из Бухары главного муфтия священной Бухары и агляма[124], некоего Абдураззака, в высшей степени умело инспирировавшего население против эмира и против русских. И снова на этот раз пришлось обратиться к помощи шиитов, единственно преданных России людей, и снова с риском для жизни, без ввода хотя бы одного нижнего чина в город Бухару, все было успокоено и по прошествии месяца рамазан эмир смог спокойно выехать из пределов Бухары.

Таким образом, было ликвидировано выступление враждебных партий. Но высылка главаря их из г. Бухары в Карши, предупреждение его ближайших сотрудников и помощников, что и их постигнет та же участь, если они будут продолжать свою деятельность, не возымели должного действия. Наружно партия притаилась, а втихомолку начали работать еще сильнее. Враждебная переписка продолжается не только с комитетом «Единение и прогресс», не только от последнего увеличилась присылка прокламаций, газет крайнего направления и брошюр, но серьезные сношения враждебных партий начались и с Афганистаном и с Закаспийской областью.

Туркмены последней не смогли устоять против агитаций, и что делается во многих аулах, далеко заброшенных от русских поселений, одному Богу известно. Велик и обширен Туркестанский край, не покладая рук работает Администрация во главе с Главным Начальником края с Начальником Закаспийской области, энергично и умно ведет теперь свою политику Российское Императорское Политическое Агентство в Бухаре[125] с приездом всеми уважаемого Ст[атского] Советника] Сомова, но всего этого слишком мало, необходимы и другие продуктивные меры, именно необходимо пересмотреть шиитский вопрос, необходимо как можно быстрее освободить из заточения бывшего кушбеги Астанкул-бия и предоставить ему свободное проживание в Бухаре. Пусть хоть закат дней этого маститого старца пройдет на свободе, среди его единоплеменников, питающих к нему бесконечное уважение и преданность. Сколько раз шиитское население порывалось обратиться к Русскому Правительству с просьбой об улучшении участи ни в чем не повинного старца, но боязнь испортить дело не позволяла этого. Нужно лично побывать в Бухаре, нужно поговорить с шиитами, с их духовными лицами, чтобы видеть истинную скорбь по поводу заточения их главы, по поводу тех издевательств, которые позволяют себе враги его, сунниты. Не особенно давно в издающемся в Тифлисе журнале «Мола Насреддин»[126] была помещена такая карикатура: из окошка тюрьмы выглядывает старец (кушбеги), прося о свободе, около тюрьмы ходит русский часовой и охраняет кушбеги. Внизу надпись: «Так тебе и надо». Карикатура эта была выписана в массе экземпляров и распространена в городе Бухаре.

Хуже всего при данном положении вещей, то, что среди населения распространяются слухи, что сместили кушбеги русские власти, и потому освободить его могут только они.

Теперь мы вернемся к началу статьи, именно, к тому, что происходит в настоящее время в мусульманском Востоке. Из вышеизложенного можно видеть, что благоприятного для нас мало: Индия представляет собой бочку с порохом, в которую необходимо лишь бросить искру; Турция в войне с Италией спит и видит только, как бы ей устроить всеобщий пожар; у Персии анархия дошла до того, что для воздействия на население понадобился разгром беста[127] в Мешхеде[128]; в Афганистане восстание племен, которое грозит втянуть в грязную историю и англичан, и нас. И в это самое время, когда у нас у самих не все обстоит благополучно, когда враждебная агитация идет полным ходом в Бухаре и Закаспийской области, когда враждебные партии и силы растут как грибы, распространяются почти открыто прокламации и брошюры, когда наше серьезное движение за пределы края может еще более усилить хотя бы частные враждебные против нас выступления, в это именно время мы пренебрегаем 150-ю тысячами преданных нам людей, в это время мы спокойно смотрим на издевательство враждебных партий над таким влиятельным и нужным нам человеком, как бывший кушбеги Астанкул-бий, заточенный до сих пор в Кермине. Чтобы использовать момент, чтобы хоть чем-нибудь поддержать угнетенные массы шиитов, для этого необходимо теперь же выпустить на свободу нашего кушбеги. Нынешний эмир против него ничего не имеет, настоящее население Бухары, даже сунниты, тоже вспоминают его с большим удовольствием, остаются лишь враждебные партии, но им на руку кто-либо играть едва ли захочет, а потому можно думать, что не сегодня-завтра кончатся страдные дни ни в чем не повинного человека и с его освобождением вздохнут десятки тысяч искренних мусульман.

(Подпись) Михайловский

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Л. 193-201 об. Копия. Машинопись.

Сопроводительное письмо А. М. Кислякова на имя П. Н. Милюкова к записке о туркменском восстании в Хивинском ханстве в начале 1916 г. и причинах его возникновения. 12 Марта 1916 г., г. Новый Ургенч

Милостивый государь, глубокоуважаемый Павел Николаевич.

В настоящее время в Хивинском ханстве совершаются события, которые, имея немалое политическое значение, едва ли известны членам Законодательных палат даже в слабом их освещении, а в широкой публике, может быть, и совсем не известны. И все это, конечно, потому, что мы отдалены и изолированы от центров, а представительства от всего Туркестанского края в Государственной думе не имеется[129]. Вот почему интересы Туркестанской окраины не трогают даже государственных деятелей, а тем более во тьме абсолютной неизвестности протекает жизнь людей и деятельность власти в таких глухих уголках, как Хива, которая считается даже «иностранным государством».

Однако, на мой взгляд, разделяемый и всем нашим обществом, хивинские события настолько важны, а главное – причины, их вызвавшие, настолько серьезны для характеристики бесконтрольной русской власти, что я решил познакомить с ним Вас, Глубокоуважаемый Павел Николаевич, как лучшего борца против политических российских неурядиц, выражая надежду, что прилагаемая при сем «Записка о туркменском восстании в 1916 г.», может быть, послужит Вам полезным осведомительным материалом, каковой и даст толчок к представлению с Вашей стороны запросов к соответствующему ведомству или вообще – правительству.

К сожалению, мой материал не может быть исчерпывающим для всестороннего освещения роли администрации в Хиве, ибо это составило бы солидное исследование. Но, может быть, Вам, в случае признания серьезности вопроса, удастся побудить сферы к серьезному и всестороннему расследованию событий на месте. Чрезвычайно желательно было бы, если бы в этом расследовании принял действенное участие кто-нибудь из членов Думы. Здесь было бы дано ему очень много весьма важного материала, не вошедшего в мою «Записку».

Вас, конечно, должна интересовать достоверность сообщаемых в «Записке» фактов и данных, а имя мое Вам ничего в этом отношении не говорит. К сожалению, как заурядный обыватель, я не сумею рассеять подобных Ваших сомнений. Могу, впрочем, для этого указать на своего брата, известного статистика, Николая Михайловича Кислякова, который в данный момент работает с уполномоченным сев[еро]-зап[адного] фронта Зубчаниновым по «беженской» части и находится теперь, по полученным мною сведениям, в Петрограде. От него Вы могли бы узнать все обо мне, да и отчасти и о Хиве, так как он был участником Паленской сенаторской ревизии[130] Туркестана в 1909 году.

Так как это письмо с «Запиской», вследствие цензурных условий, пересылается Вам частным порядком, то я очень прошу Вам не отказать в любезности сообщить мне кратко о получении письма и «Записки».

С глубоким уважением, готовый к услугам Вашим А. Кисляков

РНБ АДП. Ф. 482. П. Н. Милюков. Ед. хр. 144. Л. 2-21. Подлинник. Машинопись.

Записка о туркменском восстании в Хивинском ханстве в начале 1916 г. и причинах его возникновения

Невероятные, поистине чудовищные события совершаются в настоящее время в Хивинском ханстве. Фактически покаранная более сорока лет тому назад, колонизуемая русскими, вкладывающими в ее промышленность и торговлю многомиллионные капиталы, Хива ныне стала ареною искусственно созданных бесконтрольной администрацией военных действий и полной общественной и экономической разрухи.

К сожалению, далеко не все знают, что такое Хива, и для того чтобы понятна была сущность современных хивинских событий и их причинная зависимость от действий русских властей в крае, необходимо коснуться общей современной истории ханства.

Политическое положение Хивы

29-го Мая 1873 года русские войска вступили в город Хиву и овладели всем Хивинским ханством, а 12-го Августа того же года были приняты хивинским ханом предложенные ему командующим войсками, фон Кауфманом 1-м, «Условия мира России с Хивой»[131]. С этого момента началась современная история Хивы.

Этими условиями предоставлялось русским подданным полное право повсеместной в Хиве беспошлинной торговли, равно как и заселение свободных земель, с правом приобретения недвижимого имущества. Для русских подданных, следовательно, предоставлялась в Хивинском ханстве полная и беспрепятственная колонизаторская деятельность, как в стране завоеванной, но политически все же сохранившей самостоятельность. Управление Хивою по-прежнему оставалось за ханом и его правительством, законы империи ни единой своей буквой не были распространены на территорию Хивы, и власть русская совершенно не вмешивалась в дела управления ханством, за исключением случаев, касающихся непосредственных интересов русских колонизаторов.

Входило ли такое странное невнимание к Хиве со стороны империи в сферу высоких политических соображений, или, как нередко это можно было слышать даже от представителей русской Администрации, Российское Правительство просто не желало брать на себя лишней обузы в деле управления, я этого вопроса, конечно, разрешить не могу. Но если бы в данном случае отпадали особые политические причины (будто бы существует какая-то связь с влиянием на этот вопрос Англии[132]), то нельзя с горьким изумлением не признать за всеми другими причинами отсутствия каких бы то ни было серьезных оснований, и нельзя не видеть в этом грандиозной политической ошибки, каких, впрочем, Русское Правительство делало во все времена бесчисленное множество.

Результатом такого отношения империи к Хиве было то, что страна осталась на той же почти степени культурного состояния, если не считать некоторого расширения хлопкового производства, вызванного усилиями русского капитала, а колонизация края носила характер совершенно случайный, непланомерный, бессистемный.

При сем прилагаю текст «Условий мирного договора с Хивой».

Культурная ценность Хивинского оазиса

А между тем Хива заслуживала бы гораздо более серьезного внимания со стороны русских, чем это было ей оказываемо до сих пор.

Как известно Хивинское ханство расположено по левобережью Аму-Дарьи. Культурные земли ее, площадью примерно на 50 верст в ширину и 300 верст в длину, покрыты густою сетью водных магистралей, исходящих из русла Аму-Дарьи, с миллионами вспомогательных разной емкости каналов (по местному – арыки). Этими магистралями и каналами и орошаются эксплуатируемые земли, между которыми немало степных, нетронутых обработкой пространств (по местному – майданы).

Какое количество в ханстве собственно эксплуатируемых, возделываемых земель, никаких точных данных для суждения об этом я не имею, ибо нет для того надлежащих источников. Соображаясь с хлопковой культурой, имеющей сравнительно точное определение, можно сказать предположительно, что эта площадь составляет не менее 300—400 тыс. верст. Пустопорожних земель останется еще примерно двойное количество. Почвы всюду чрезвычайно плодородные, лессовые.

Сельскохозяйственная культура разнообразна, но она направлена на удовлетворение потребительных потребностей, прежде всего. В полеводстве издавна привилось традиционное, но едва ли правильное многополье[133]. Как ценная культура, в хозяйстве занимает видное место хлопок, достигающий, однако же, не более 8—10% земель, занятых культурами. В общем же Хива дает теперь московскому рынку до 11,5 миллиона пудов готового волокна, что составляет 10% всего хлопкового производства империи.

Скотоводство развито относительно слабо, но все же на вывоз в Россию идет много сырья и каракулевых шкурок.

Заводская промышленность направлена к очистке хлопка, выработке хлопкового масла и кож.

Русская колонизация

Но русская колонизационная волна на Хиву была чрезвычайно слаба. Появившиеся прежде всего разного рода торговцы – армяне и русские татары – осели главным образом в городах северо-западного угла, близ Аму-Дарьи и Аральского моря. Но за последние два с половиною десятка лет начинает нащупывать здесь себе почву промышленный капитал, привлекаемый хлопковой индустрией. Единичные попытки капитала, нашедшего для себя здесь золотую почву, постепенно привлекли подражателей, и в конце концов Хива покрывается многими хлопкоочистительными заводами (преимущественно паровыми), привлекает большие капиталы на торговые обороты с хлопком, и русская колония получает с того времени толчок к постепенному расширению, основавшись в городе Новом Ургенче[134], ставшем центром торгово-промышленной жизни Хивы. Влившийся широкой волной русский капитал дал толчок к расширению хлопковой культуры и развитию заводского строительства в среде туземного населения, так что в данное время Хива покрыта более чем сотней разной технической силы хлопкоочистительных заводов с моторными двигателями.

В самом же Новом Ургенче имеется пять больших таких заводов, четыре конторы транспортных обществ, конторы нескольких хлопковых фирм, отделение Коммерческого банка (Русско-Азиатского) и несколько разных торговых предприятий. А вся колония до войны численностью достигала примерно 500 человек.

Интересно отметить, что русские почти не стремились завязывать здесь имущественные интересы. Немногие предприятия и фирмы имеют свои участки и дома, но элемент служащий, как наиболее подвижный и непостоянный, совершенно не имеет собственности. Поэтому колония не имеет под собой определенно очерченной территории и разбрасывается по значительной площади Ургенчского кишлака[135]. При таких условиях обихода чисто общественная жизнь колонии почти не проявляется в каких-либо организованных формах, если не считать Общественного собрания, общества потребителей и только что организованного православного прихода, вызванного к жизни постройкой простенькой церкви. Даже не имеется общественной школы для столь многочисленной колонии.

Пути сообщения

Причины слабости русской колонизации, в сущности, сходятся в одном главнейшем факторе – отсутствии удобных сообщений с Хивой. Хива лежит оазисом среди пустыни на расстоянии 500—1000 верст во все стороны от усовершенствованных путей. Водная артерия – река Аму-Дарья – до сего времени малосудоходна и в грузодвижение обслуживалась и обслуживается примитивными каюками[136]. Переведенная на Аму-Дарью с Сыр-Дарьи казенная Аральская флотилия, переименованная в Амударьинскую[137], обслуживала лишь верховой плес – от линии Среднеазиатской жел[езной] дороги[138] (ст[анция] Чарджуй до г. Термеза (Паттагиссар), где область примыкания к границе Афганистана. В среднем же плес, между Ср[едне]азиатской жел[езной] дорогой и гор [одом] Петро-Александровском (противолежащим городам Новому Ургенчу и Хиве) поставлен был лишь один пароход, рейсировавший дважды в месяц в целях исключительно пассажирских.

Впрочем, по многим недостаткам технического свойства, эта флотилия и в значительно увеличенном составе паровых и вспомогательных судов (баржей) не могла бы удовлетворять грузовым потребностям.

Так, за все четыре десятка лет Российское Правительство не приложило в отношении развития судоходства по Аму-Дарье решительно никаких стараний и внимания. Даже не постаралось поощрить к тому частную инициативу, ибо известно, что все попытки такого рода самым исправным манером тормозились нашим Военным Министерством.

Только в 1907 г. пробила себе путь одна компания волжских судовладельцев, основавшая Общество пароходства и торговли «Хива», которая и открыла рейсы от станции Ташкентской жел[езной] дор[оги] на Аральское море, по этому морю и далее – по реке Аму-Дарья до нашего Нового Ургенча. Общество это только вышло из периода организации и теперь (приблизительно 2—3 года) работает исправно, хотя и недостаточно оборудовано судами. Во всяком случае, только в заслугу этому Обществу может быть поставлен факт чрезвычайно быстрого развития хлопководства в районе дельты Аму-Дарьи, где до того времени оно было в зачаточном состоянии.

В зимнее время, с ноября по март, Хива сообщается с миром только караванными путями.

С постепенным ростом интересов русской промышленности возникал неоднократно и вопрос железнодорожный. Представлялись ходатайства, производились рекогносцировки, но все добрые намерения в этом направлении безвозвратно гибли и глохли где-то в административных дебрях. Впрочем, в последнее время разрешение нашего железнодорожного вопроса на очереди, и дело по-видимому тормозится событиями военного времени, хотя, может быть, это именно время должно было бы побудить к скорейшему разрешению вопроса.

При такой изолированности Хивы, конечно, не мог проникать в нее истинный культурный элемент, который подготовил бы почву к будущей политической ассимиляции края с империей, а русская власть совершенно ни о чем не заботилась.

Отношения с туземным населением

Отношение туземцев к русским приняло сразу же вполне дружественный характер, даже с оттенком признания за русскими известных сторон превосходства. Впрочем, это и определялось Мирным статутом[139], а с другой стороны – само собою устанавливалось характером русской колонизации: занимаясь лишь торговлей и внося большие капиталы на развитие хлопковой промышленности, русские, естественно, и не могли вызывать к себе враждебных отношений. Имя русского человека для туземца было почетно, неприкосновенно, уважаемо, и такое отношение складывалось совсем непринужденно. Фактически создавалось за русскими безусловно господствующее положение прямых завоевателей.

В свою очередь и русские ни мало не злоупотребляли своим преимущественным положением, но, наоборот, благодаря, своей сравнительной малочисленности и разобщенности, русские по внешности сами более приспособлялись к местным условиям. Так, все поголовно русские принуждены усваивать туземный язык, тогда как между туземцами знающих русский язык совсем нет, если не считать немногих купцов, ежегодно путешествующих в Москву и на Нижегородскую ярмарку.

Права русских

Юридические права русских в Хиве определялись исключительно условиями Мирного трактата[140], ибо никакие законы империи на Хиву не были распространены. Частично это имело место только уже в 1912 г., при издании закона «О русской юрисдикции в Хивинском ханстве»[141]. Мирным трактатом определялись эти права в чрезвычайно кратких и сжатых формулах, которые, естественно, не могли служить основанием правовых норм. При первоначальной ограниченности и узости интересов русской колонизации могло быть достаточно и этих основных формул, тем более что гражданские правоотношения между русскими и туземцами определялись обычаями страны (шариат[142]и проч.).

Но с течением времени, когда требования жизни стали усложняться, основ Мирного трактата оказалось недостаточно. И если преимущественные права русских не затрагивали непосредственно интересов туземного населения, то само ханское правительство постоянно стремилось к ограничению прав русских, в особенности в отношении беспошлинной, безналоговой торговли и промысла. Конечно, ханскому правительству этого достигать обыкновенно не удавалось, ибо русские все же умели отстаивать свои права. Но важно отметить, что русская Администрация проявляла к интересам русских самый преступный индифферентизм. Мало этого, администрация нередко попирала эти права в угоду ханству, милостями и щедротами не оставлявшему таких верных своих слуг.

Попытка инструировать общие основы Мирного трактата была сделана в 1898 г. бывшим начальником отдела[143] (ныне Сыр-Дарьинский губернатор) Генералом Галкиным. Эта инструкция служила чем-то вроде кодекса прав русских в Хиве, но исключительно в области фискальной. Вторично вопрос возбуждался при Генерал-Губернаторе Субботиче, по посещении им в 1905 г. Хивы. Но так как Генерал Субботич скоро сошел с административной сцены, то и вопрос заглох навсегда.

Роль Русской Администрации в сношениях с Хивой

Чем и как определялись политические взаимоотношения между империей и Хивой и существуют ли в нашей дипломатии на этот счет какие-либо акты, об этом я судить не могу. Но, оставаясь непосредственным свидетелем этих отношений на пространстве полутора десятка лет, наблюдая растерянность Администрации в разрешении самых, казалось бы, обыденных вопросов, вытекавших из области прав русских в Хиве, я нахожу, что Русское Правительство не имело на этот счет никаких писаных основ, и все решительно в этой сфере базировалось на личном усмотрении правящих сфер, в частности Военного министерства, в ведении коего находится Туркестанский край.

Непосредственные сношения с ханством и соблюдение интересов русских в Хиве возлагаются на начальника Аму-Дарьинского отдела, но без консульских прав. Бутафорское государство, ханство Хивинское, очевидно, не удостаивалось такого почетного к себе внимания. Оставаясь на положении особого государства, ханство сумело сохранить свое архаическое внутреннее устройство, пренебрегая политической зависимостью от империи. Когда требовалось, оно весьма удачно откупалось от власти, идя навстречу всем ее вожделениям, начиная от начальников отдела и кончая Военным министерством. И власть была верна себе: она совершенно закрывала глаза на хаос хивинского управления, на недостатки в сфере прав русской колонии и ее многочисленные нужды. Она решительно не обращала внимания на злобное, презрительное отношение ханского правительства к русским. Но поразительнее всего то, что русская власть поощряла в ханстве междоусобную племенную вражду, что красной нитью проходит по истории туркменских волнений.

Начальники Аму-Дарьинского отдела, оставаясь как бы посредствующей инстанцией в сношениях между высшей русской властью и ханством, не обладали самостоятельностью почина в этом отношении и могли показываться при ханском дворе лишь по поручениям свыше. Эти моменты, конечно, бывали истинными праздниками власти. За мое время здесь сменилось шесть начальников отдела, и народная молва (что подтверждаю и я своими личными наблюдениями) четверых из них наделяет особенным пристрастием к взяточничеству. Трое из них были настоящими прислужниками ханства, и последнее благодаря этому нередко наглело до полного игнорирования прав русских. Особое, исключительное место по личной бездарности и способности к темным делам занимает ныне благополучно сатрапствующий полковник Колосовский, о доблестях коего будет сказано ниже.

«Набеги» на ханство изредка устраивались и Генерал-Губернаторами и разными представителями Военного министерства. Из последних оставил по себе неизгладимую память ныне находящийся не у дел Генерал Цель (бывший Начальник Азиатской части Главного Штаба). В министерское хозяйничанье Сухомлинова Генерал Цель вообще играл роль «доброго гения Хивы», благодаря чему в Хиве могло твориться немало всяких подлостей. Между этими деяниями известно, между прочим, убийство (в 1913 г.) первого ханского министра Сеид-Ислам-Ходжи[144], человека весьма умного, энергичного новатора и искреннего сторонника русских. Убийство это было совершено не только по попустительству, но и прямому приказанию хана. Это блестящее деяние бутафорского властелина, всем здесь прекрасно известное, было отлично прикрыто обильным золотым дождем, направленным к Сухомлинову через Целя. Впрочем, один из ханских сановников не раз цинично говаривал, что он мог бы «замазать» в военном министерстве любую мерзость, которую способны были бы совершить сам хан и его правители. Недаром во время официальных путешествий в Петроград, для представительства или участия в торжествах и церемониях, отсюда отвозились подарки в министерство целыми вагонами…[145].

Такая интимность русской власти с ханством совершенно заслонила от нее интересы русских. Блестящим представителем особенного неглижерства в этом отношении и является полковник Колосовский. Бывший кавалерийский офицер из числа «мукденских героев»[146], набивший руку на разных полицейских должностях, галантный кавалер, этот администратор представляет из себя полнейшую и феноменальную бездарность, доходящую до цинизма. Он выказал себя совершенным невеждой в области познания законов, относясь к ним свысока, признал всех русских в Хиве самозванцами, лишенными всяких прав, и своим фанфаронством вызвал наконец в Хиве туркменское восстание.

Туркменский вопрос в связи с отношением к нему русской власти

Еще в момент покорения Хивы в 1873 г. некоторые туркменские роды, входящие в состав ханства, не пожелали подчиниться законному хану оставленному у кормила правления страны, за что были русскими наказаны и приведены к повиновению. Этот факт указывает на давнее существование вражды между туркменами и ханством, вражды, главнейшим образом вызываемой экономическими факторами, а частью и политическими. Вражда эта, по-видимому, была так сильна и глубока, что упомянутое выше усмирение туркмен и подчинение их ханству оказалось совершенно фиктивным, как показала сама жизнь.

Не могу с точностью говорить о времени, следующем непосредственно за покорением Хивы, но знаю, как очевидец и наблюдатель, что за последние 15 лет недоразумения с туркменами были беспрерывны, прекращаясь лишь временно, на короткие промежутки в 1—2 года. На этом можно основать предположение, что предыдущее время протекло таким же образом во вражде, недаром на северной окраине Хивы, в городе Кунграде[147], была расквартирована на всякий случай казачья сотня.

Хивинские туркмены это часть тех многочисленных туркменских племен и родов, которые вошли в состав империи с присоединением всей Закаспийской местности и Мервского оазиса[148]. Отважный, энергичный, воинственный народ, они играли в ханстве издавна роль вольной конницы, как наше вольное казачество. За это они пользовались известными льготами, как самые надежные защитники отечества (например, освобождались от обязательной арычной повинности по очистке арыков). Но как первое служилое войско, туркмены всегда были поголовно вооружены. Возможно, лучшее вооружение, вместе с хорошим конем, это болезненная страсть туркмена, и для достижения этого они употребляли все усилия и средства, платя, например, по нескольку сот рублей за какую-нибудь обыкновенную кавалерийскую винтовку старого образца. За последнее же время туркмены почти поголовно перевооружились на наши русские трехлинейки новейшего образца. Не редкость встретить у них и десятизарядные винчестеры и прочее вооружение германского изделия.

Такое совершенное вооруженнее стоило туркменам хороших денег, но по-видимому не стоило особенного труда, ибо открытая молва утверждает, что вооружение и снаряжение целыми караванами доставлялось из Оренбурга и Асхабада или Кизил-Арвата[149] (станция Закаспийского уч[участка] среднеазиатской жел[езной] дор[оги]). Конечно, наша местная русская власть хорошо знала о вооружении туркмен, хорошо знала источник этого вооружения, но не обращала на это решительно никакого внимания.

Характер туркменских восстаний

Лихорадочно вооружаясь, туркмены, очевидно, готовились к решительному натиску на ханство и время от времени пытали свои силы в открытых столкновениях с ним.

Но в этой борьбе с ханством самым существенным и знаменательным является полнейшее отсутствие вражды туркмен к русским. Туркмены ставили своей задачей борьбу с ханством, с произволом ханских властей, с непорядками. Борьба идеализировалась благородными целями справедливости и, что в особенности знаменательно, выявила в себе искреннее стремление к отторжению от ханства и переходу в русское подданство. Идея перехода в русское подданство привилась в них настолько прочно, что ими неоднократно возбуждались в этом направлена ходатайства. Но власть российская ко всему была глуха, а туркмены, озлобляясь, подымали смуты, желая, хотя этим, обратить на себя и хивинский гнойник внимание русских.

Озлобление туркмен нередко и проявлялось в массовых восстаниях. Следует заметить, что туркмены, делясь на роды, часто враждующие между собой, редко проявляли единодушие в подобных выступлениях против ханства, хотя те общие идеи, о которых было сказано выше, исповедовались всеми родами одинаково. Поэтому ханству, снаряжавшему против них экспедиции, иногда удавалось побеждать восстававших и, наказывая главарей, усмирять восстания. Но чаще туркмены осиливали ханские рати, набираемые из местных жителей, все же вооруженных русскими берданками. Из своих побед над ханством туркмены, однако же, не извлекали особенных выгод, стараясь примириться на каких-либо подачках или посулах, тем более что в таких случаях ханство всегда цеплялось, как за якорь спасения, за русскую власть, которая обыкновенно угрожала туркменам применением военной силы.

В 1910 г. умер старый хан[150], при котором была покорена Хива русскими. Воссел на его бутафорский престол человек болезненный, жалкий дегенерат, мелочный и бездарный, но ярый русофоб[151]. При занятии родительского престола новый хан торжественно объявил своему народу о желании произвести в ханстве коренные реформы. Но виновником этого милостивого акта был не хан, а его первый министр, Сеид-Ислам-Ходжа, которого ровно через три года хан снял с дороги через наемных убийц, предав забвению почти все возвещения реформы.

При ханском дворе в среде сановников после того не осталось приличных и способных к управлению делами людей, остались одни жалкие интриганы, мелочники, готовые на всякие подлости и преступления. Вот с этой-то бандой заведомых негодяев и интриганов вступила в истинное супружество русская Администрация с назначением на пост Начальника Аму-Дарьинского отдела Полковника Колосовского.

Начало современного восстания

В последние два года туркменские волнения приняли затяжно-хронический, безостановочный характер. Первое серьезное столкновение с ханством произошло у них осенью 1914 г., которое окончилось неудачно для туркмен[152]. Последние поплатились каким-то откупом, обещая прекратить смуту. Но банда интриганов ханского двора не пожелала остаться верной заключенному миру: пылая воинственным духом и опираясь на подкупленную русскую власть, ханство вздумало нарушить налаженное с туркменами отношение и вновь снарядило весной 1915 года экспедицию, которая была туркменами блестяще разбита. Подступив затем к городу Ташаузу[153] (один из крупнейших по торговым оборотам город ханства), где засела часть ханских нукеров (ханские солдаты), они через 2—3 дня осады приступом взяли этот город, предав его беспощадному грабежу. Но при занятии города туркмены, однако же, немедленно объявили об абсолютной неприкосновенно русских и их жилищ. Хотя этот приказ и был в точности исполнен, все же семьи русских поспешили оставить Ташауз. Туземное же население города и его окрестностей разграблено было до основания.

Начало распространения туркменской власти по Хиве

С этого момента в туркменском движении наступает какой-то решительный поворот в сторону распространения своей власти. Ханское правительство пришло в полное смятение, неспособно уже было ничем реагировать на факт разгрома целого громадного торгового города и обратилось за помощью, как и всегда, к русской власти. Последняя поспешила на помощь: прибыл помощник Сыр-Дарьинского Военного Губернатора, Генерал Геппенер, который, вместе с полковником Колосовским, и поселился в городе Хиве. Вызвана была из Туркестана дружина солдат, половина которой также была расквартирована в городе Хиве, вместе с сотней казаков и полубатарей артиллерии.

Началось поистине идиллически-приятное сожительство русской власти с ханским двором, и под мирный тон этого сожительства туркмены, осмелевшие после разгрома Ташауза, начали уже распространять по Хиве и свое политическое влияние. И пока наша власть проводила в Хиве приятное время, утверждая, что «на Шипке все спокойно», туркмены незаметно, шаг за шагом, подчинили своему влиянию добрую половину территории Хивы.

Наибольшим почетом и влиянием в туркменской среде этого момента, как герой событий и виновник успехов, пользовался предводитель одного рода, именуемый ханом Джунаидом (или Дженавудом). Хан Джунаид и начал деятельно распространять свое политическое влияние на Хиву, а так как сила и мощь туркменская в представлении мирного хивинца рисовались значительно выше ханской, то население доброй половины Хивы фактически перестала подчиняться ханству. Ханская власть почти покончила свое существование в этой части Хивы, но хан Джунаид, восстанавливая порядок, однако же не возлагал на себя всего бремени управления, делясь в этом отношении с законным ханом.

Образовалось в Хиве своеобразное двоевластие, приведшее к полной общественной деморализации. Участились разбои, грабежи, убийства, чего раньше совсем не наблюдалось. Нормальная жизнь, промышленная и торговая деятельность расшатались в этой части Хивы, отражаясь, конечно, и в центре торгово-промышленной импульсации ханства, нашем городе – Новом Ургенче.

Как и следовало ожидать, на почве своевластия и необузданной свободы скоро возник раскол и среди самих туркмен, вследствие чего на крайнем севере Хивы откололось новое туркменское ханство, с новым ханом, новыми порядками и делами.

Обращения русской колониальной власти

Русская колония, наблюдая начавшуюся общественную разруху и справедливо опасаясь чреватых нежелательными последствиями событий, к чему последняя неуклонно и направлялась, обратились к власти с просьбами о восстановлении в Хиве мирной жизни и нормальной экономической деятельности а также и о защите интересов русских подданных. Но власть, обнаруживая изумительное невежество, дерзко отклонила все просьбы. По ее мнению, русские селились в ханстве, «никого не спрашиваясь», «без чьего бы то ни было разрешения», как самозванцы, и заводили свои предприятия «на свой риск и страх», а поэтому они «ни на какую помощь или содействие власти рассчитывать не могут».

Отдавшие ханству много своего труда и энергии, вложившие в страну миллионные капиталы, все русские люди в этом бутафорском государстве, покоренном Россией, в мгновение ока оказались лишенными едва ли не всех прав состояния одним невежеством русской власти. Может ли быть что-либо чудовищнее этой наглой выходки и этого фанфаронства бесконтрольных российских властей?!

Для характеристики такого отношения власти к русским интересно отметить случай, когда власть, на просьбу одной заводской фирмы о возмещении убытков, причиненных ей во время разгрома гор[ода] Ташауза, отсылала эту фирму с ее претензией к… тем же туркменам!

Так проходило время в тревожном ожидании чего-то важного, серьезного, ибо мы, русские, ясно видели надвигавшуюся впереди грозу. Ждать долго не пришлось: она разразилась в феврале текущего года.

Генерал Геппенер, обильно насыщенный двухмесячным пребыванием в Хиве, как-то незаметно соскользнул с нашего горизонта, и единоличным русским хозяином в Хиве остался полковник Колосовский, этот новоявленный герой «второй Хивинской войны».

Начало восстания

Я уже сказал, что туркменский хан Джунаид в серьезных случаях управления делился властью с законным ханом. Как-то в январе текущего года он несколько человек явившихся к нему челобитчиков направил к самому хану, в Хиву. Здесь, по проискам некоторых сановников, они были арестованы Колосовским и засажены в тюрьму. Так как на все просьбы Джунаида освободить арестованных Колосовский не обращал никакого внимания, то хан Джунаид объявил поход на остальную часть ханства, не исключая и самого города Хивы, с целью предать все население городов ханства грабежу. Так как прямыми виновниками ареста упомянутых челобитчиков Джунаид считал не Колосовскаго, а наиболее влиятельных ханских сановников, то гнев его и обрушился только на ханских подданных.

Джунаид быстро собрал вокруг себя рать из нескольких тысяч хорошо вооруженных всадников, а для грабежей привлек из местных жителей много тысяч людей пеших и с арбами¹.

Вероятно, только тут Колосовский понял всю опасность затеянной им буффонады и поспешил вызвать из Петро-Александровска две роты дружины для защиты Нового Ургенча, а из Ташкента потребовал присылки целого отряда войск для борьбы с туркменами.

Осада Нового Ургенча

8-го Февраля хан Джунаид со своими полчищами подошел к Новому Ургенчу, занял его отдельными отрядами в разных пунктах, объявив между прочим всех русских подданных абсолютно неприкосновенными, и потребовал от туземных жителей города выкуп взамен грабежа. Выкуп назначен был в сумме 110 тыс. руб., а жители объявлены подданными хана Джунаида. Так как никаких насилий ни над кем туркмены не производили, то наши две роты и не вступали с ними в борьбу, тем более что борьба была бы и неравна, а в случае победы туркмен (что не оставляло сомнения) чрезвычайно опасна для русской колонии, которая, вероятно, подверглась бы не только грабежу, но, возможно, и резне.

10-го Февраля туркмены снялись из-под Нового Ургенча, двинувшись на Хиву. В это время они сорвали еще почти такой же откуп с другого большого торгового города, Ханкове[154], жители которого тоже были объявлены подданными хана Джунаида.

Осада Хивы и разграбление ее

Под городом Хивой туркмены были встречены русским гарнизоном боем. А так как ничтожный гарнизон бороться с многочисленной ордой не мог в целях защиты всего города, то туркмены на другой же день овладели городом, осадив и гарнизон в помещении больницы и почты. Город был предан беспощадному грабежу, какого себе трудно представить. У жителей отнималось все имущество, товары, деньги, скот, арбы, в домах и магазинах выламывались двери, рамы, полы. Громоздкие товары распродавались желающим на месте, также продавались товары целыми магазинами, караван-сараями[155], и т. д., и т. д.

Хан остался неприкосновенным, хотя грабили также и в помещениях дворца, но те два сановника, которых туркмены считали виновниками всех несчастий в ханстве, были расстреляны.

Над жителями никаких насилий не чинилось, но грабители не пощадили здесь и русских, разграбив их магазины и домашнее имущество. Мало этого, одного из русских водили по улицам с веревкой на шее и раздетого, как поступают в ханстве с преступниками, обреченными на казнь или заподозренными в чем-либо неблаговидном.

Четыре дня хозяйничали туркмены в Хиве, ведя в то же время борьбу с гарнизоном. По общему утверждению самих осажденных, гарнизон уже выбивался из сил, и туркмены уже намеревались подавить его своею массою. Но спасли положение дела подоспевшие вовремя 2 роты, бывшие в Новом Ургенче, под начальством только что прибывшего к тому времени из Ташкента Сыр-Дарьинского Военного Губернатора, Генерала Галкина. Удачным маневром этих рот туркмены были обмануты в определении численности, подошедшего подкрепления, считая таковое чрезвычайно сильным, и в ночь на 16-е Февраля бежали из Хивы. Нечего и говорить о том, как расправлялись солдаты и даже сами жители города с теми, кто, увлекшись грабежом, замешкался в городе до утра, а в особенности – оказывался без оружия: очевидцы передают, что значительно более тысячи голов полегло на улицах Хивы.

Между солдатами оказалось убитых 5 и раненых 20 человек.

Организация карательной экспедиции

Пока туркмены собирались вновь в группы после столь неожиданного удара, разрушившего все или многие их планы и стремления, к Хиве стали подходить войска всех родов оружия, вызванные из Туркестана. Необходимо отметить, что в разгар хивинского грабежа и борьбы с хивинским гарнизоном телеграф от Хивы к Новому Ургенчу и далее от последнего к Чарджую был прерван туркменами. Очевидно, у туркмен сам собою созревал уже план нового нападения на наш город, в случае их победы, специально для разгрома русской колонии, что фактически и подтверждалось из рассказов сведущих людей. В Ташкенте же это обстоятельство произвело целый переполох, так что Генерал-Губернатор, в предположении полного разгрома ханства и всех русских, будто бы распорядился значительно увеличить просимое первоначально количество воинской силы, предполагая довести таковую до целого корпуса. Однако Генерал Галкин настоял потом на отмене этого решения.

И до сего времени, вот уже почти месяц, тянутся в Хиву войска, преодолевая все трудности маршевого перехода по пустынной, совершенно почти незаселенной четырехсотверстной дороге от Чарджуя до Хивы. Вся Аму-Дарьинская флотилия была также поднята для целей передвижения войск и провианта, и эта работа не закончилась еще и теперь. Организуется, таким образом, целая карательная экспедиция против туркмен, в состав которой войдет много тысяч войска разного рода оружия.

Готовятся к чему-то и туркмены, точные намерения которых неизвестны. По одним версиям, они решили организовать отпор русским, надеясь подавить их своей численностью. С этой целью они будто бы собирают отовсюду, где еще имеют силу власти, возможно большее число разных, и пеших и конных, людей. По другим версиям, они растерялись, спешат рассеяться по отдаленным местам соседних пустынь и степей, куда прежде всего эвакуируются их семейства.

Но во всем их поведении любопытно и знаменательно одно, их благожелательное отношение к русским обывателям. Во многих городах, где и теперь туркмены – полные хозяева, русские беспрепятственно продолжают свои дела. По всем дорогам проезжают русские, встречаются и с отдельными группами туркмен, и с целыми их отрядами и все-таки не подвергаются никаким насилиям. Но идет лишь молва, что если они одержат верх над русскими войсками, то русские будут и разграблены, и даже вырезаны, до той же поры насилия над русскими в их расчеты входить не должны.

Наивные мечты, полные заблуждения! Но не напрашивается ли отсюда сам собою тот логический вывод, который объясняет такое миролюбивое отношение туркмен к русским их действительным нежеланием борьбы с ними и не менее действительным желанием бороться до конца против ненавистного ханского режима, поддерживая идею перехода в русское подданство? Этот вывод является не только прямым следствием изложенного очерчивающего еще слишком кратко туркменский вопрос, но, при более всестороннем знакомстве с делом, несомненно, получит полное подтверждение ее.

Заключение

Итак, безответственная, продажная, неспособная русская власть совершенно сознательно и преднамеренно разыграла грандиознейшую политическую драму, заключительным актом которой является новая война, туркменская, война с лояльнейшим по отношению к России народом. Конечно, власть будет искать между пораженными уже морально туркменами каких-нибудь немецких или турецких агитаторов, чтобы свалить на них свою вину, но это будет новой ложью власти.

Как видно из изложения, власть бездействовала, попустительствовала, совершенно игнорировала все русские интересы в стране, доведя в конце концов русских людей до грубого унижения перед дикой ордой полукочевников. В политическом сожительстве с Хивой власть как будто видела исключительно объект приятных и полезных вожделений, потворствуя бутафорской самостоятельности Хивы в ущерб общегосударственным интересам. Подкупленная щедро ханством, власть создавала в нем, может быть и невольно, широкое антирусское течение, способствовала всевозможным интригам, приведшим управление ханством к полному развалу, широкому недовольству масс и открытым восстаниям.

Преступное бездействие русской власти и ее поголовная продажность вызвали в стране тот грандиозный пожар, в котором сгорят миллионы народного достояния и для прекращения которого понадобилось поднять десятки тысяч русских войск в такой важный для России момент, как ныне переживаемый. Подумать даже страшно, чего будет стоить эта буффонада власти, бросающей полки, для собственной своей забавы, через непроходимые пустыни и в край, совершенно необорудованный ни дорогами, ни продовольствием. Об этом ведь тоже власть никогда не заботилась. А несчастная Хива уже разорилась, вся экономическая жизнь в ней перестала биться, торговля почти прекратилась, брошены поля, арычная повинность выполняется кое-как, с пропуском дорогого времени.

Конечно, русские войска восстановят здесь попранное было имя и честь русских людей, но какой ценой и к каким результатам это приведет? Опять для отдачи на произвол той же власти и издевательство кучки ханских насильников, интриганов и всякого рода негодяев? О, это было бы чудовищным насилием над русскими, это было бы горечью, переполняющей и без того чашу терпения!

Говорят, Генерал Галкин, устраивающий теперь в Хиве парады для дегенерата-хана, объявил по стране, что он призван «восстановить управление законного хана, поставленного Белым Царем». Но неужели для того будут принесены все жертвы несчастной страны и чудовищные расходы на ее оккупацию русскими войсками, чтобы Хива вновь страдала под игом собственных и пришедших из недр российской власти хищников? Кому нужна самостоятельность этого бутафорского государства, кроме всех таких хищников? Ведь оно оказалось неспособным самостоятельно управляться и развиваться экономически, а поэтому оно должно без малейшего промедления прекратить свое существование и слиться с империей.

Доверенный Русско-Азиатского банка в Новом Ургенче А. М. Кисляков

РНБ АДП. Ф. 482. П. Н. Милюков. Ед. хр. 144. Л. 2-21. Подлинник. Машинопись.

В настоящем разделе представлена группа документов 1871 г., связанных с временным вхождением в состав Туркестанского края Кульджинского региона, ныне находящегося в составе Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

Вторая половина XIX в. в политике России в Центральной Азии ознаменовалась усилением российско-китайских контактов. Они возникли и развивались со второй половины XVIII столетия, когда Цинская империя, сокрушив в почти вековой борьбе Джунгарское ханство и захватив Восточный Туркестан (Синьцзян), вышла на рубежи Южной Сибири, территории нынешних Казахстана и Кыргызстана. В середине XIX в. настойчивое стремление России узаконить торговые взаимоотношения с Цинской империей в Центральной Азии привело к заключению Кульджинского договора в 1851 г., положившего начало официальным политическим и торговым связям России и Китая в этом регионе. Русско-китайскому разграничению в Центральной Азии был посвящен Пекинский договор, заключенный русским посланником Н. П. Игнатьевым с цинским правительством в ноябре 1860 г. в дополнение к Айгунскому и Тяньцзиньскому договорам 1858 г. Граница должна была быть определена от оконечности Западных Саян до Памира. Продолжением и развитием Пекинского договора стал Чугучакский договор от 25 сентября 1864 г., делимитировавший российско-китайскую границу в Центральной Азии.

В 1862 г. в китайской провинции Шэньси началось восстание дунган-мусульман. В 1864 г. антиманьчжурское и антикитайское движение достигло Синьцзяна. Осенью 1864 г. восстание охватило пограничные с Россией Илийский и Тарбагатайский округа. В ноябре 1864 г. повстанцы заняли центр Илийского округа – город Кульджу. Наместник-цзяньцзюнь Мин Сюй с гарнизоном заперся в цитадели и отправил своих представителей в Россию к начальнику Алатавского округа генерал-майору Г. А. Колпаковскому с просьбой об оказании военной поддержки. 19 декабря 1864 г. в Петербурге состоялось совещание министра иностранных дел

А. М. Горчакова и военного министра Д. А. Милютина, которые выступили против вмешательства России в события в Синьцзяне. Колпаковскому было дано указание усилить охрану границы, а Мин Сюю было сообщено, что Россия не может оказать ему помощь без официальной просьбы со стороны цинского двора. В то же время российскому посланнику в Пекине А. Е. Влангали было дано указание предпринять все меры к тому, чтобы цинское правительство не обратилось к России с просьбой о военной помощи в Синьцзяне. Основными мотивами такой позиции Петербурга были опасения за стабильность в пограничных с Синьцзяном российских районах компактного проживания мусульман, риск потерять экономическое влияние в Синьцзяне в случае укрепления там мусульманской государственности, а также нежелание вероятного обострения взаимоотношений с главным соперником в Центральной Азии – Великобританией.

3 марта 1866 г. восставшие дунгане и таранчи (уйгуры) захватили цитадель Кульджи. Тем самым пал последний бастион Цинов в Синьцзяне. Цзяньцзюнь Мин Сюй взорвал дворец и вместе со своей семьей и остатками гарнизона погиб.

В результате победы антицинского восстания на территории Синьцзяна образовалось три мусульманских государства – Кульджинский (Таранчинский) султанат, Йэттишаар и Дунганский (Урумчийский) султанат. Самым мощным из этих образований был Йэттишаар («Семиградье» – имеются в виду города Кашгар, Янги-Гиссар, Хотан, Аксу, Яркенд, Куча и Курля) с центром в Кашгаре. Правитель Йэттишаара Якуб-бек приступил к подготовке вторжениия в Кульджинский султанат – пограничный с Российской империей. Это было оценено как прямая угроза российским экономическим интересам в Синьцзяне, которые главным образом сконцентрировались в Илийском и Тарбагатайском округах. В результате в Петербурге приняли решение упредить Якуб-бека и оккупировать Илийский округ. 22 июня 1871 г. Абиль-оглы вручил командующему русской военной экспедицией Г. А. Колпаковскому ключи от Кульджи.

Петербург был намерен содействовать возвращению Илийского округа в состав Цинской империи, т.к. стратегические благоприятные отношения с Китаем, имевшим с Россией протяженную сухопутную границу и занимавшим важное место во внешней торговле, для российского правительства были куда важнее, чем новые территориальные приобретения за китайский счет. При этом в правительстве рассматривали вариант образования здесь независимого государства под покровительством России в случае, если Пекин будет не в состоянии или не пожелает в будущем вернуть контроль над территорией округа.

На территории Илийского округа установливалось временное российское управление. Край был включен в состав Туркестанского генерал-губернаторства и подчинен военному губернатору Семиреченской области. В городе Верном создавалась специальная Канцелярия по кульджинским делам. Илийский округ делился на четыре участка, во главе администрации стояли русские офицеры. В поселениях таранчей, китайцев, маньчжур и сибо была введена выборная власть. Ежегодно на собраниях каждая волость избирала старшину и помощников, а также народных судей, утверждавшихся военным губернатором Семиречья. Волостные управители у казахов-кочевников назначались семиреченским губернатором, а у кочевников из числа калмыков и торгоутов старшины оставались прежними. Вместо многочисленных налогов и поборов, существовавших при маньчжурах и в султанате, русская администрация установила единый налог – по три рубля с семьи. Исключение было сделано для разоренных китайцев и калмыков, которые должны были вносить по одному рублю с семьи.

В 1876 г. цинский военачальник Цзо Цзун-тан двинул свою армию в Синьцзян. К лету 1877 г. государство Йэттишаар было практически уничтожено, и власть Цинов в Синьцзяне была восстановлена. Только территория Илийского округа оставалась под временным управлением российских властей. Однако уже 4 марта 1878 г. в Петербурге было принято решение о возвращении Китаю Илийского края. Россия выдвинула перед Пекином ряд требований, при условии выполнения которых она была готова вывести войска из Илийского округа. Начались сложные переговоры между Россией и Китаем по Илийскому вопросу, которые завершились подписанием 12 февраля 1881 г. Санкт-Петербургского договора, который поставил точку в Илийском кризисе. В соответствии с ним Россия передавала Китаю Илийский округ, оставляя за собой западную его часть для поселения там мусульман, пожелавших принять российское подданство. Договор предусматривал уточнение границы в районе Черного Иртыша и озера Зайсан. Заключенный между Россией и Китаем Новомаргеланский протокол в 1884 г. узаконил новую границу между Россией и Китаем в Центральной Азии.

С. Н. Абашин

Военный Губернатор Семиреченской области Туркестанскому Генерал-Губернатору.

30 Июня 1871 г. № 70, г. Кульджа[156].

Об устройстве временного управления Илийским краем[157]Господину Туркестанскому Генерал-Губернатору. Рапорт[158]

Еще в начале завоевания Средней Азии первые опыты «административного управления туземцами» выпали на долю завоевателя Ташкента М. Г. Черняева. «Главным городом» новой области Российской империи стал Ташкент (1865). Как писал его биограф, за время неполных 6 месяцев (1866 г.) у него в администрации работали всего 6 чиновников и 4 переводчика (если не считать представителей местного управления), а общие расходы на содержание администрации составили около 5 тыс. руб.[179]

После его отставки (27 марта 1866 года) многие российские газеты (преимущественно либеральные) вполне положительно оценивали непродолжительный опыт его администрирования. Например, газета «Голос» опубликовала ряд статей под общим названием «Наши среднеазиатские дела», где о Черняеве писалось: «Он, будучи даже излишне пылким военачальником[180], оказался удачливым администратором»; «Он старался всеми средствами избегать столкновения с туземцами»; «Он не трогал… местных обычаев… предрассудков и за то короткое время успел обрести громадную популярность…» (6 июля 1867 г.)[181].

Более прагматичный взгляд на формы «администрирования туземцами» опубликован в другой известной газете, представлявшей интересы крупного и среднего капитала, – «Биржевые ведомости». Здесь провозглашалось: «Что же касается до местных населений, то администрация края будет действовать тем удовлетворительнее, чем менее (мы) будем их шевелить и заботиться об их цивилизации и преобразовании их быта. Всякое неосторожное вмешательство в этот чуждый и замкнутый мир непременно приведет к результатам, противным ожиданию: либо возбудится фанатизм… либо искусственно создадутся фальшивые силы, с которыми пришлось бы считаться. Всего вернее и надежнее не касаться местных верований, порядков и обычаев, но не поддерживать их ни в каком отношении, и мало-помалу лишать их обязательной силы, ограждая и обеспечивая свободу каждого лица от принуждений. В этом отношении первые шаги генерала Черняева в управлении этим краем заслуживают полного внимания». Автор говорит, что Черняев нигде не разрушал ни туземной администрации, ни местного суда («у киргизов по обычаю, у сартов по Корану[182]»). Но каждый местный мог судиться в русском суде по желанию. «Что же касается до цивилизации, – продолжает автор, – то она разовьется там сама собой, без искусственных мер. Разовьется уже потому, что варварство не может выдерживать с нею соперничества»[183].

Опыт «администрирования» Черняева в новой колонии получил в целом положительную оценку более поздних экспертов Российской империи. Среди них стоит выделить оценки военного историка М. А. Терентьева[184]. Его объяснения того авторитета и почтения, которые завоевал М. Черняев среди местных жителей, кажутся вполне правдоподобными. М. Терентьев обращает особое внимание на объяснения самого Черняева по поводу невозможности управлять имеющимися у него средствами и людьми населением города и округи, и на его решение – губернатора – передать значительную часть управления коренным ташкентцам.

Со временем опыт Черняева едва ли мог пригодиться, поскольку количество русского населения (в т.ч. переселенцев и военных) стало расти, в колонии появились свои административные, образовательные, гражданские и иные колониальные институты. Стало ясно что «управлять просто» уже не получится. Губернаторы (взгляды которых на формы управления или суда не совпадали) в той или иной степени старались отстаивать свои методы управления. Хотя работавшие здесь разные комиссии предлагали иные оценки ситуации и взгляды на эффективность административных или имперских и местных юридических институтов.

Во всяком случае, стремление унифицировать управление на всей территории империи побуждало менять его формы. К тому же тогдашняя Россия уже ощущала общемировые влияния идеологии гражданственности. Туркестан не остался в стороне от этих веяний, и имперская идеология здесь обогащалась своеобразно истолкованными штампами о гражданственности, равноправии, толерантности и т.п.

Формы административного управления менялись как в метрополии, так и в колониях. К середине 80-х годов XIX века постепенно созрела мысль, что Туркестанский край уже прочно вошел в состав империи, население оценило преимущества правления Белого Царя, следовательно, было готово к общеимперским формам правления. В результате к концу 90-х годов того же века функции институтов правления (особенно местного) стали заметно меняться. На смену военно-народному управлению приходит гражданское. Оно вызвало разную (преимущественно негативную) реакцию местной администрации, особенно после Андижанского восстания 1898 года (см. ниже, главы 3.2, 3.3). Однако вовлечение Туркестана в единое административное (равно как и культурное, экономическое и т.д.) пространство империи оставалось неразрешенной проблемой. Здесь показаны основные направления и этапы эволюции разных вопросов административного управления Туркестанским краем, с учетом указанных тенденций как внутреннего характера, так и с точки зрения рекомендаций и циркуляров из столицы империи.

Еще более актуальной оказывалась проблема сочетания имперских и местных форм управления, восприятия власти, религиозных предписаний и т.п. При всех издержках, иногда принимающих формы конфессиональной нетерпимости, Российская империя не отказывалась от однажды принятых обязательств сохранять исламские институты и учреждения, даже если старалась «исправить» принципы и содержание их функций. Это хорошо видно из всех документов в представляемой главе, особенно в разделе «Вакуфный вопрос», который еще раз показывает, какими неоднообразными были правовые парадигмы Российской империи, что приводило к проблемам как в административном управлении, так и, более широко, во взаимопонимании между людьми разной веры. Такие же проблемы возникали с функционированием образовательных учреждений, зарождением местных форм идеологии реформации (джадидизма), носители которой пытались создать свои печатные органы, что тоже вызывало настороженность администрации и заставляло искать «букву закона», чтобы согласно заложенным в ней идеологическим штампам рассмотреть все эти явления с точки зрения опасности для империи.

Эти и подобные многочисленные вопросы административного и местного управления и контроля, переселенческая политика, участие в законодательных и органах управления местных жителей, вакуфный вопрос в Туркестане, либо похожие формы зарождения культурной или политической оппозиции внутри как колонизированного общества, так и колонизаторов, изучаются давно и разными исследователями. В архивах отложились сотни тысяч разных документов по этим вопросам. Мы выбрали только часть этого материала, которая, как нам показалось, отражает самые основные тенденции и перемены в тех вопросах, которые вынесены в титул главы и ее разделов. В презентациях документов, написанных разными авторами, отражены в некоторой степени результаты их многолетних наблюдений и исследований. Поэтому это не просто формальные описания публикуемого материала, а профессиональные описания исторических и иных контекстов, связанных с обозначенной темой. Эти же презентации можно рассматривать как своеобразные введения в их исследования. В любом случае, мы уверенны, что как в документах, так и в их презентациях (в виде упомянутых введений), интересующийся читатель найдет много полезного в любом из представленных здесь направлениях.

В 1865 г. была образована Туркестанская область, включенная в состав Оренбургского генерал-губернаторства. Во главе области стоял военный губернатор. Первоначально эту должность занимал генерал М. Г. Черняев (до февраля 1866 г.), затем губернатором стал генерал Д. И. Романовский (до июля 1867 г.).

Управление новыми территориями формировалось постепенно[185]. Основы управления областью определялись «Временным положением» от 6 августа 1865 г. и базировались на слиянии военной и гражданской власти, а также на концентрации в одних и тех же учреждениях административных, судебных, хозяйственных и прочих функций. При этом русская администрация обещала не вмешиваться во внутренние, бытовые, земельные и правовые отношения коренного населения. Местное население освобождалось от несения воинской повинности. В судебной сфере были сохранены суды казиев – для оседлого населения, и суды биев[186] – для кочевого. Но в структуру и функции этих судов были внесены некоторые изменения. Так, например, военному губернатору предоставлялось право заменять отдельные приговоры казийских и бийских судов соответствующими наказаниями по российским военноуголовным законам.

11 июля 1867 г. была образована новая административная единица – Туркестанское генерал-губернаторство. Первоначально оно состояло из двух областей: Сырдарьинской с центром в г. Ташкенте, и Семиреченской с центром в г. Верном (ныне г. Алматы). В 1882 г. Семиреченская область была переведена в состав Степного генерал-губернаторства, но 26 декабря 1897 г. Указом Правительствующего Сената была возвращена в состав Туркестанского генерал-губернаторства.

Год спустя, в июне 1868 г., в результате военных действий в пределах Бухарского эмирата, повлекших отторжение части его территории, в состав генерал-губернаторства вошел Зеравшанский округ, с центром в г. Самарканде, преобразованный в 1887 г. в Самаркандскую область.

После военной кампании в Хиве и подписания мирного договора из земель, расположенных на правом берегу Амударьи, в 1874 г. была образована особая административная единица – Амударьинский отдел, с центром в Петро-Александровске (ныне г. Турткуль), введенный в состав Сырдарьинской области.

В 1871 г. в долине р. Или (Илийский край) в Синьцзяне (Китайский Туркестан) произошло уйгуро-дунганское восстание против китайских властей. Россия ввела в Илийский край войска. Последующее десятилетие Илийский край входил в состав Туркестанского генерал-губернаторства и был возвращен Китаю только в 1881 г.[187]

19 февраля 1876 г. из территорий Кокандского ханства, прекратившего свое существование, была сформирована Ферганская область, с центром в Новом Маргилане. Позднее город был переименован в Скобелев (ныне г. Фергана).

В 1881 г. из завоеванных туркменских земель был создан Закаспийский отдел, преобразованный позднее в Закаспийскую область (1882), центром которой стал г. Асхабад (ныне Ашгабад). Первоначально Закаспийская область состояла в административном подчинении Кавказского наместничества, но в 1898 г. она была включена в состав Туркестанского генерал-губернаторства.

Таким образом, в окончательном варианте Туркестанское генерал-губернаторство состояло из пяти областей: Закаспийской, Самаркандской, Семиреченской, Сырдарьинской, Ферганской и Амударьинского отдела, охватывая территорию площадью 1,66 млн кв. км. Административным центром края являлся Ташкент.

В этот же период Бухарский эмират и Хивинское ханство вошли под протекторат России.

Численность населения края, по неполным данным Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г., составила 5 280 983 человека. Наибольшее число жителей проживало в Ферганской области – почти 1,6 млн человек. Она же отличалась максимальной плотностью населения, а в ней самым густонаселенным был Кокандский уезд – 28,3 человека на одну квадратную версту. Наименьшая плотность населения фиксировалась в Мангышлакском уезде Закаспийской области – 0,4 человека на одну квадратную версту[188]. К 1911 г. численность населения выросла, в том числе и за счет миграции из других губерний России, и достигла 6 492 692 человек[189].

Этнический состав населения региона был сложным. В общей массе населения преобладали узбеки, казахи, киргизы, таджики, туркмены, каракалпаки[190]. Их общая численность в 1897 г. составляла 4 986 324 человека, в 1911 г. – 5 941 604 человека[191]. В крае так же проживали выходцы из сопредельных стран Востока: кашгарцы, таранчинцы, уйгуры, персы, курды, афганцы и др.

Со второй половины XIX в. в край все активнее стали переселяться русские, украинцы, белорусы, татары, евреи, армяне, немцы, поляки и др. Значительное число переселенцев составляли крестьяне. Шло формирование русской диаспоры и на территории Бухарского эмирата и Хивинского ханства. Здесь в основном складывались группы неземледельческого населения. Так, строительство железной дороги способствовало возникновению русских городских поселений (Новая Бухара, Чарджуй). С приходом европейцев все древние города Туркестана были разделены на две части – «новый», или «русский», и «старый» город.

После создания Туркестанского генерал-губернаторства в 1867 г. был утвержден новый проект управления Туркестаном, призванный заменить Временное положение об управлении Туркестанской областью от 1865 г. Основным принципом нового положения являлся принцип единства административной (гражданской) и военной власти и объединение ее в одних руках, поэтому система организации власти по аналогии с Закавказьем стала именоваться «военно-народным управлением», в рамках которой военная русская администрация сочеталась с выборной низовой администрацией из числа представителей коренного населения.

Вся полнота власти в Туркестанском генерал-губернаторстве была сосредоточена в руках военных, а не Министерства внутренних дел, как в подавляющем большинстве губерний России. Возглавлял его генерал-губернатор, назначаемый непосредственно императором.

Первым генерал-губернатором был назначен генерал-адъютант К. П. фон Кауфман. Он являлся начальником края и командующим Туркестанским военным округом. Генерал-губернатору были предоставлены неограниченные полномочия в решении различных политических, пограничных и торговых дел, что обуславливалось геополитическим, экономическим положением генерал-губернаторства: близостью границ с Ираном, Афганистаном и Китаем, удаленностью от Центра и неразвитостью, а зачастую и полным отсутствием, системы коммуникаций[192]. Об уровне полномочий Туркестанского генерал-губернатора и о возможностях красноречиво свидетельствует полученное им от местного населения прозвище – «ярым-паша» – буквально «полуцарь».

Исполнительным органом по управлению краем являлась созданная в 1867 г. Канцелярия туркестанского генерал-губернатора.

Во главе областей стояли военные губернаторы и областные правления. Военные губернаторы областей назначались и увольнялись. Области делились на уезды и волости. Уездные и волостные начальники назначались из числа военных чинов. Областные правления имели права и обязанности губернских правлений, установленные для русских губерний военным министром по соглашению с министром внутренних дел и туркестанским генерал-губернатором.

Важнейшую роль в вопросах административного управления в областях Туркестанского генерал-губернаторства играла Азиатская часть[193] (отдел) Главного штаба. Ее начальники, генерал-майор Ф. Н. Васильев, генерал-майор С. В. Цейль, генерал-лейтенант М. М. Манакин и др., принимали самое активное участие в обсуждении туркестанских дел.

В отношении ислама Россия в Туркестане не предпринимала активных попыток по его «выдавливанию». Вплоть до начала XX в. проводилась политика «невмешательства», хотя некоторые шаги по ограничению влияния ислама предприняли еще в первые десятилетия русского правления. Была изъята часть имущества вакфов[194], ограничивался прием на государственную службу лиц, окончивших медресе, ликвидированы в ряде городов должности кази-каляна[195] и шейх-уль-ислама[196]. С другой стороны, в 1900 г. был снят запрет с паломничества в Мекку. Наиболее действенным средством сближения считался «не крест, а книга», то есть распространение русской грамотности. Хотя организация и ведение миссионерской работы в отношении мусульманского населения православными священниками имела место[197], но, судя по ежегодным отчетам Туркестанской епархии, это направление деятельности развивалось довольно слабо (в силу целого ряда как объективных, так и субъективных причин) и в конечном счете не оказывало сколь-нибудь серьезного влияния на ситуацию и успеха не имело. Число неофитов было ничтожным и измерялось единицами.

Строго говоря, до 1886 г. управление Туркестанском генерал-губернаторством осуществлялось на основании четырех «временных положений». Так, Сырдаринская и Семиреченская (до 1882 г.) области управлялись по Временному положению 1867 г., Зеравшанский округ – по Временным правилам 1868 г., Амударьинский отдел – по Положению 1874 г., Ферганская область – на основании Временного положения 1873 r.[198]

В 1886 г. было принято новое Положение об управлении Туркестаном, разработанное после первой ревизии края сенатором, тайным советником Н. К. Тирсом. В 1884 г. была создана особая комиссия, которая, руководствуясь мыслью, что за прошедшее с момента завоевания время край достаточно обрусел и может управляться на основе общеимперского законодательства, но при сохранении для коренного населения ряда традиционных учреждений. Новое положение регламентировало основные жизнеобеспечивающие системы края – судебную, налоговую, земельные отношения и т.д. С этого момента Туркестанское генерал-губернаторство стало все чаще называться Туркестанский край[199].

Согласно Положению 1886 г. край остался в ведении Военного министерства. Все последующие годы, вплоть до 1917 г., в высших эшелонах имперской власти и туркестанской администрации будет вестись дискуссия о передаче Туркестана в ведение Министерства внутренних дел. Но МВД не торопилось взваливать на себя ответственность по управлению последним территориальным приобретением России. В Положении 1886 г. сохранилась «народная часть» управления. На должности местной (низовой) администрации продолжали выбирать лиц из числа коренного населения.

К выборной администрации принадлежали: волостной управитель – ведавший волостью; сельский старшина (аксакал) – управлявший сельским обществом. Их функции ограничивались наблюдением за своевременным поступлением сборов и исполнением населением повинностей. Выборы волостного управителя были двухступенчатыми. На первом этапе собирался сельский сход, на котором от 50 домохозяйств избирался один выборный. Затем выборные от сельских обществ собирались на волостной съезд, на котором избирали волостного управителя. Военный губернатор области имел право утвердить или не утвердить выборы. В последнем случае военный губернатор назначал новые выборы. Военный губернатор области имел право в любое время заменить народного избранника, если он не справлялся со своими обязанностями. Сельские старшины (аксакалы) в таком же порядке утверждались уездным начальником. Выборные должности в Туркестане превращались в весьма выгодное коммерческое предприятие для местных баев. Они не жалели значительных средств на подкуп избирателей. Не гнушались запугиванием и доносами на конкурентов[200].

Но принятие нового Положения в 1886 г., как это ни парадоксально, не смогло унифицировать правовую систему управления краем, поскольку фактически только Самаркандская, Сырдарьинская и Ферганская области управлялись на его основании. Поэтому Самаркандскую, Сырдарьинскую и Ферганскую области называли «коренными областями» Туркестана. Семиреченская область, возвращенная в состав Туркестана в самом конце XIX в., вплоть до падения империи жила по Временному положению об управлении Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Тургайской и Уральской областями. В Закаспийской области после вхождения в состав Туркестанского генерал-губернаторства продолжало действовать Временное положение об управлении Закаспийской областью, разработанное и введенное Н. А. Куропаткиным в 1890 г. Системы управления Семиречьем и Закаспием имели некоторые отличия от Положения 1886 г. Например, Закаспийское положение предоставляло начальнику области более широкие полномочия, чем те, которыми обладали военные губернаторы «коренных» туркестанских областей. Даже глава областной администрации именовался в официальных документах не «военным губернатором», а «начальником Закаспийской области».

Таким образом, Туркестан стал очень быстро нуждаться в новом Положении об управлении, едином для всех пяти областей, и работы по созданию которого велись с конца XIX в.

В соответствии с Положением об управлении 1886 г. был создан новый орган – Совет туркестанского генерал-губернатора. Он состоял из военных (в основном) и гражданских чиновников края. Совет обладал правом законодательной инициативы в вопросах, связанных с управлением краем, поземельно-податным устройством, земскими повинностями. Также при генерал-губернаторе вводилась должность помощника. В результате свобода действий генерал-губернатора была существенно ограничена. Она в значительной степени перешла под контроль Азиатской части Главного штаба. На генерал-губернатора было возложено общее руководство и надзор за всеми органами управления, кроме Государственного контроля и суда. Исполнительным органом продолжала оставаться Канцелярия туркестанского генерал-губернатора.

В 1867 г. в Туркестане были созданы полицейские управления. В русской части города Ташкента полицейские функции выполняли начальник города, его помощник и полицейские приставы. До 1884 г. полицейскую службу несли воинские части, а с 1884 г. полиция была организована по принципу вольного найма. «Положением об управлении Туркестанским краем» в июне 1886 г. в русской части города была введена должность полицмейстера, подчинявшегося начальнику города.

В «старом» Ташкенте работа полиции возлагалась на аксакалов и их помощников – тавгачей[201]. В 1874 г. должность помощника была упразднена, и в 1894 г. в Ташкенте было учреждено полицейское управление «старого города», подчинявшееся начальнику города.

Органы полицейского и жандармского надзора были сформированы и в других крупных городах Туркестанского края – Верном, Андижане, Джизаке и др.

Районные охранные отделения в России были созданы 14 декабря 1906 г. на основании специального Положения о Районных охранных отделениях[202]. Создавались они в целях борьбы с революционным и национально-освободительным движением. В июне 1907 г. в Туркестанский край был командирован для руководства политическим розыском чиновник Министерства внутренних дел, возглавивший образованный тогда же Особый отдел при канцелярии туркестанского генерал-губернатора. В конце 1907 г. вместо особого отдела было создано туркестанское районное охранное отделение, которое возглавлял жандармский полковник. Охранное отделение ведало политическим сыском в крае. Ему подчинялись также отделения жандармских полицейских управлений Среднеазиатской и Ташкентской железной дороги.

Количество полицейских чинов, предусмотренное Положением 1886 г., не отвечало масштабу контролируемой ими территории, и краевая администрация неоднократно обращалась в Военное министерство с просьбой увеличить штат, особенно участковых приставов, в различных уездах Туркестана. Военное министерство с пониманием относилось к этим просьбам и, видимо отдавая себе отчет, что нового положения, а значит, и нового штатного расписания ожидать придется еще долго, выходило с соответствующими законодательными инициативами в Государственную думу. С примерами подобных обращений можно будет ознакомиться ниже.

Говоря о системе административного управления, нельзя не сказать и о людях, являвшихся компонентом этой системы. Служба в крае не относилась к разряду престижной и редко сулила чиновникам блестящее и стремительное продвижение по служебной лестнице. Поэтому ехали в край неохотно. Зачастую в Туркестан попадали люди, которые по тем или иным причинам не могли сделать удачной карьеры в метрополии.

В силу этого их отношение к краю подчас страдало поверхностностью и не всегда глубоким анализом ситуации. Нередко этими людьми двигало откровенное чувство наживы. «Господа ташкентцы» – рвачи, из среды чиновной бюрократии и промышленников, примазавшиеся к «казенному пирогу», – именно такие «типажи» описаны М. Е. Салтыковым-Щедриным в одноименном сатирическом произведении.

С другой стороны, мы не можем забыть имена блестящих русских офицеров, многие из которых впоследствии стали генералами, начавших свою военную и административную карьеру в крае и проникшихся интересом и уважением к его истории, культуре, языкам населявших его народов, бывших военными, чиновниками и учеными-первопроходцами одновременно – В. П. Наливкина, Н. С. Лыкошина, Н. И. Гродекова, А. Н. Куропаткина, Э. К. Кивикэса, К. Г. Маннергейма, А. А. Давлетшина и многих других.

Своеобразной «ахиллесовой пятой» в системе управления Туркестаном было слабое знание чиновниками краевой администрации местных языков. Этот факт неоднократно с прискорбием отмечался в официальной переписке самого высокого уровня между Петербургом и Ташкентом. Между населением и царской администрацией, по меткому выражению одного современника, «встряли туземные должностные лица».

Отечественной исторической науке известна целая плеяда блестящих военных востоковедов, своей исследовательской деятельностью внесших огромный вклад в российскую и мировую науку и развитие восточных окраин России. Многие из офицеров перед направлением на службу проходили курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД, в Лазаревском институте восточных языков, в Ташкентской офицерской школе восточных языков при Штабе Туркестанского военного округа и ряде других учебных заведений.

Между тем знание местных языков не являлось обязательным требованием для замещения административной должности. Далеко не все офицеры и чиновники знали эти языки или старались их освоить. Некоторые генерал-губернаторы Туркестана, например, Д. И. Суботич иН. И. Гродеков, занимали принципиальную позицию – языки коренных народов нужно знать! Генерал Гродеков, будучи еще военным губернатором Сырдарьинской области, не желая быть зависимым от переводчиков, выучился местным языкам и этого же требовал от своей администрации.

«…Население проживает совершенно обособленно,– читаем мы в донесении Российского императорского политического агента в Бухаре[203] от 31 августа 1905 г., – и находится в исключительной почти зависимости от своих туземных старшин и народных судей, которые служат настоящими посредниками между нами и народом. Если к этому еще прибавить, что наша администрация выслушивает доклады этих должностных лиц через переводчиков, то можно, полагаю я, с некоторой долей вероятности заключить, что мы еще слишком мало знакомы с жизнью народов, населяющих Туркестанский край»[204].

По мнению политического агента, такие меры, как разработка и принятие нового Положения об управлении Туркестаном и еще большее усиление местной администрации, не могли принести желаемых результатов[205]. В интересах дела он предлагал ввести обязательный экзамен на знание местных языков и мусульманского права. Испытание можно было проводить при Канцелярии туркестанского генерал-губернатора. Приемные комиссии сформировать из преподавателей «туземных языков» из учебных заведений края. Эта мера должна была укрепить позиции русской администрации и упразднить должности переводчиков[206].

«Трудности перевода» в лучшем случае порождали недоразумения, а в худшем – сознательно использовались низовой администрацией для наживы путем создания всевозможных коррупционных схем.

В 1902 г. в Ташкенте начала работу Особая комиссия для составления объединенного Положения об управлении Туркестаном под председательством тайного советника К. А. Несторовского. К осени 1903 г. проект нового Положения был разработан[207] При этом было принято решение не распросттранять новые правила жизни на Закаспийскую область, поскольку, по мнению генерала Куропаткина (в прошлом начальника области, а на тот момент – военного министра России), область продолжала сохранять массу особенностей в укладе жизни и не была готова полностью слиться с Туркестаном.

Проект собрал массу критических замечаний, поэтому работа над ним была приостановлена. Началась Русско-японская война, и правительству, в первую очередь военному ведомству, было не до того.

Как это часто бывало в Туркестанских реалиях, смена главного начальника края могла кардинально изменить вектор принятия решения в отношении спорных вопросов. На волне революционной ситуации в стране туркестанским генерал-губернатором был назначен приамурский генерал-губернатор Н. И. Гродеков. В 1907 г. по распоряжению Гродекова было образовано новое Особое совещание для составления нового проекта Туркестанского положения. При этом председателем вновь становится Несторовский.

В 1908 г. сенатором, графом К. К. Паленом была начата ревизия края, которая должна была в том числе ответить на вопрос о возможности введения в Туркестане общеимперской административной системы, т.е. ревизия должна была собрать для Особого совещания недостающий фактический материал по целому ряду очень важных вопросов: ирригация, поземельное устройство населения, ход и темпы колонизации и др. Через год кропотливой работы ревизия сделала выводы, одним из которых было усилить власть генерал-губернатора до пределов власти наместника[208]. Результаты ревизии послужили основой для разработки дальнейших преобразований в управлении Туркестаном. В 1910 г. Совет министров принял решение об образовании третьего по счету Особого совещания для выработки коренных начал преобразования края под председательством государственного контролера П. А. Харитонова.

В 1911 г. Совещание начало свою работу в Петербурге, но дальнейших шагов по реформированию так и не было сделано, несмотря на то, что новый генерал-губернатор, А. В. Самсонов, настаивал на серьезных преобразованиях в системе управления краем. Он предлагал вернуться к расширенным полномочиям генерал-губернатора, сделав их, по сути, эквивалентными полномочиям наместника на Кавказе, и хотел устранить посредника в лице Азиатской части Главного Штаба при общении генерал-губернатора и военного министра. Но ключевым в работе Совещания оставался вопрос ведомственного подчинения края. МВД оказалось не готовым принять на свой баланс такой царский подарок. Туркестан остался в ведении Военного министерства[209].

Осенью 1912 г. Совещание завершило свою работу. Собранные материалы и предложения были направлены в Совет министров, который перенаправил их в Военное министерство, где и должны были приступить к выработке проекта нового Положения об управлении Туркестаном. Генерал Самсонов был категорически против того, что Положение будет готовиться в министерских коридорах людьми, далекими от нужд края[210].

В начале 1913 г. император одобрил выработанные Советом министров основные принципы преобразований в управлении Туркестаном. Но это положение так и не получило окончательной редакции и не поступило на рассмотрение в Государственный Совет и Государственную думу.

С началом Первой мировой войны состав высшей администрации в крае значительно изменился. Генерал-губернатор А. В. Самсонов в момент объявления войны находился в отпуске. В Ташкент он больше не вернулся и получил назначение в качестве командующего армией на Западном фронте. Его помощник генерал В. Е. Флуг последовал за ним. На фронт также были направлены начальник Закаспийской области генерал Л. В. Леш, военный губернатор Самаркандской области генерал И. 3. Одешелидзе. Ушли на фронт и кадровые части ТуркВО. Новым генерал-губернатором края в 1914 г. был назначен генерал Ф. В. Мартсон, которому шел 62-й год, и он был серьезно болен. На своих должностях остались уже отошедшие от строевой службы военные губернаторы Сырдарьинской, Ферганской и Семиреченской областей – генералы А. С. Галкин, А. И. Гиппиус и М. А. Фольбаум, долгие годы служившие в Туркестане.

Генералу Мартсону нужно было время, чтобы осмотреться и вникнуть в обстановку. Он считал необходимым продолжить усилия своего предшественника, но для этого у него практически не было кадров. Темп работ был замедлен, а вскоре стало понятно, что работу придется отложить до наступления более спокойных времен. На волне развернувшегося восстания 22 июля 1916 г. туркестанским генерал-губернатором назначили генерала Куропаткина. Несмотря на все свои военные неудачи, Куропаткин пользовался в Туркестане огромным авторитетом как «старый туркестанец». Он планировал завершить Проект положения и наверняка бы сделал это, если бы не грянувшая в стране Февральская революция.

Следует отметить, что к вопросу принятия нового Положения на протяжении двух предреволюционных десятилетий в истории Туркестана были привязаны отсрочки в решении целого ряда насущных вопросов в жизни края, а именно: восстановление краевого представительства в Государственной думе, распространение городового положения (в любом его виде) на города Туркестана, введение в крае земских институтов, изменение в системе налогообложения, распространение несения воинской повинности на коренное население региона и многое другое. У нас еще будет в следующих разделах книги возможность в этом убедиться.

И везде формула принимаемого решения Военным министерством или Советом министров или Государственной думой звучала примерно одинаково: зачем реформировать по частям, когда со дня на день будет принято новое Положение об управлении Туркестаном, которое и позволит реформировать все и сразу.

Возможно, чиновники, а они в большинстве своем были неглупые люди, хотели как лучше, но получилось то, что получилось. Отсутствие единой, модернизированной системы управления тормозило процесс общественного и экономического развития края, а значит, и глобальный процесс интеграции Туркестана в общее имперское здание. Последнее, собственно, и являлось для империи главной стратегической задачей в Туркестане, которая так и осталась нереализованной.

Как показано выше (в разделе 1.2), договора с завоеванными городами и областями (в виде «Адресов» или «Петиций») обязательно включали в себя пункт о предоставлении местному населению права «судиться собственным судом». Со временем судебные инстанции местных жителей были искусственно разделены на «казийские» («шариатские», «народные») и суды биев. И те и другие находились под контролем властей, по крайней мере в смысле утверждения выдвинутых казиев (кадиев), а с введением выборности – избранных кандидатов. Кажется, первый опыт такого способа регуляции «местного суда» был введен генералом Романовским во время его кратковременного правления в качестве военного губернатора (1867). В инициированных им мехкеме (судебная инстанция для туземцев) впервые было предложено разделение имперского суда (с правом рассмотрения тяжких уголовных и антигосударственных преступлений) и т.н. «шариатского суда». Позже к этому добавилась другая судебная инстанция – «по адату» (обычаю), названная позже степным судом, или судом биев. Она окончательно была закреплена «Временным положением об управлении Туркестанским краем» 1867 года (более подробно см. в публикуемых ниже исторических справках о народном суде Туркестана).

Как видно из публикуемых здесь документов, число кадиев и биев в областях, уездах и городах регулировалось колониальными властями, которые, по сути, взяли на себя функции ханских служб. Некоторые чиновники считали, что число кадиев или биев не соразмерно числу жителей. Однако вопрос об их увеличении всегда вызывал споры и даже опасения. Кроме того, нововведением русских властей стала традиция «Съездов казие в», которые совместно решали самые сложные дела, либо проводили внутренние совещания, обращались с коллективными просьбами к властям и т.п.

Разделение законодательных норм в тех или иных судебных разбирательствах для практики постмонгольской Средней Азии не было новостью[242]. До российского вторжения в эту систему серьезных границ между «адатным» и «шариатским» судами не было. И те и другие могли пользоваться нормами как обычного права, так и нормами и инструментами мусульманского правоведения (фикх). С вхождением Средней Азии в состав Российской империи обе традиции были разделены как самостоятельные и включены в сложную систему имперского суда, придавая ей еще больший правовой плюрализм.

Однако плюрализм порождал проблемы, особенно когда обе системы (местная и имперская) соприкасались в решении дел по жалобам местного населения, касающихся имущественных споров, разделов наследства, водопользования и т.п. Еще более заметны были расхождения с момента принятия дел по апелляции и начала формальных процедур, вроде приведения к присяге, свидетельства, юридической оценки предоставляемых в качестве доказательств документов (типа «васика» / وثيقة ) и т.п.

Инстанциям имперского суда пришлось столкнуться с этими вопросами уже при первом туркестанском генерал-губернаторе фон Кауфмане. Приведенные здесь несколько документов показывают, что функционирование разных судебных систем порождало проблемы. Во-первых, волостные (областные) и уездные власти игнорировали решения казийских судов, поскольку такие вопросы законодательно не были урегулированы. Во-вторых, возникали проблемы с переводами документов, а также с самими переводчиками, часто пользующимися своим положением для толкования дел в пользу одной из сторон с целью получения нелегального вознаграждения. В-третьих, возникали сложности с приведением в соответствие местных норм с общеимперскими положениями и статьями законодательства.

Службы генерал-губернатора и лично он сам оказывались в двойственном положении. С одной стороны, судя по их ремаркам, они не хотели «крутой ломки народных обычаев», с другой – не могли санкционировать прямое нарушение имперских законов, особенно в юридической оценке представляемых народными судами документов[243] и решений. Такого рода прецеденты «неудобного соприкосновения» возникали в моменты, когда местные жители, разуверившись в собственном суде и надеясь на справедливое решение своих дел, обращались к русскому суду, который, естественно, руководствовался правилами, установленными имперскими законами. Именно тут возникали названные проблемы, особенно с признанием правомочности предоставляемых документов, отсутствием письменной фиксации свидетельских показаний в местных судах, формами дознания, приведением к присяге (особенно кадиев)[244] и пр. Фон Кауфман всякий раз лично, «в виде временной меры» просил признавать «перед русским судом» юридическую силу документов, составленных в казийских службах. Такие решения, конечно, были политическими, которые фон Кауфман обосновывал тем, что совершенно отрицать акты местной юридической традиции будет «равносильно отказу туземцам в покровительстве русского суда и закона». Одновременно генерал-губернатор колебался, соглашаясь с некоторыми отступлениями. Однако предлагал ограничить пределы взаимной адаптации «в пользу русских законов», поскольку любое послабление в этих вопросах, как он полагал, «явилось бы послаблением, ничем не вызываемым, уступкой, которую они же [то есть «туземцы»] объяснят нашей слабостью».

Таким образом, поиск компромиссов смешивался с заданными штампами в идеологии колонизации, предписывающей не совершать никаких действий, которые могли быть расценены «туземцами» как слабость.

По крайней мере более или менее компромиссные положения, закрепляющие наличие трех форм суда в Туркестане (в том числе у казахов и киргизов), обрели вид закона в 1886 году, как приложение к общему документу «Положение об управлении Туркестанским краем» («Положение о народном суде»). Судя по опубликованным здесь документам, в «Положение» неоднократно предлагалось внести поправки, поскольку в большинстве случаев, когда приходилось приводить в соответствие разные формы судебных решений, и особенно в соответствие с административными решениями, возникала долгая переписка, которая не всегда находила решения. Поэтому вопрос о «законодательной унификации» всегда оставался актуальным.

Серьезные поправки в него предложено было внести в 1898 году под влиянием Андижанского восстания, которое обострило все имеющиеся проблемы взаимной адаптации. Как видно из публикуемых документов, почти все колониальные чиновники пришли к выводу, что «компетенция народного суда в Туркестанском крае достигает очень больших размеров» и что «широкая юрисдикция, предоставленная этому суду, вредна не только для русских интересов в крае, но и для самого туземного населения». Такого рода аргументов, призванных обосновать актуальность реформации и даже упразднения народных судов, в публикуемых документах можно найти с избытком. Однако большинство чиновников (особенно юристов) приходили к выводу, что, во-первых, следует упразднить положение о выборности народных судей, передав право их назначения местной администрации (либо ввести в их состав русских чиновников с правом решающего голоса) и параллельно ограничить юрисдикцию местных судов бытовыми делами. Во-вторых, предлагалось изъять из юрисдикции народных судов ряд дел, которые в имперских законах квалифицировались как уголовные (в том числе дела по сексуальному насилию, по фактам детской и подростковой содомии). В-третьих, предлагалось приступить «к постепенному упразднению народных судов» как «вредных государственному делу и закону». Из этого видно, что большинство чиновников признавали правовой плюрализм вредным для имперской власти, а в отдельных документах рассматривали его как одну из причин Андижанского восстания[245].

Однако мнения чиновников по поводу этих форм судов и пределов их юрисдикции были неоднообразными. Это отразилось на составе документов, к которым в большинстве случаев прилагались справки членов специальных комиссий, названные по принятому обычаю «Особыми мнениями» (юристов, военных губернаторов). Их авторы полагали, что нет нужды специальной поправкой вносить право начальников разных уровней требовать документы, содержащие характеристики избираемых кандидатов в кадим., поскольку они такие права имеют согласно другим общеимперским административным предписаниям. Также предлагается усилить «нравственный ценз» на кандидатов и действующих кадиев, дабы предупредить коррупцию, улучшить выборы, ввести более эффективное рассмотрение дел по ростовщичеству как способу кабалы и недовольства населения, поставить систему выборов под контроль властей на местах и т.п.

Между прочим, даже у такого знатока особенностей местных условий и традиций, как Н. Остроумов, заметен искаженный код восприятия мусульманской правовой культуры. Судя по его ремаркам в многочисленных публикациях, ислам и его юридические институты он воспринимал как препятствие «благоустройству», то есть спокойствию и стабильности[246]. Реальных причин нестабильности при таком запрограммированном отношении, похоже, почти никто не искал.

Как интересные образцы доминирующих в чиновничьей среде мнений мы публикуем ряд документов, в том числе историко-аналитическую справку «О народном суде в Туркестанском крае». Автор (его имени установить не удалось) достаточно осведомлен[247] в проблемах народного суда, поэтому его сведения могут стать хорошим источником для реконструкции особенностей местных судов. Он также указывает на слабые стороны выносимых на обсуждение предложений, в частности невозможность администратору самолично судить о происходящем в суде без знания как традиции фикха, так и языка. Примерно такие же трудности вызовет, как он полагает, преобразование народных судов в мировые по тем же причинам. В конечном счете автор записки выражает солидарность с теми, кто выступает за постепенное упразднение народных судов Туркестана, хотя предупреждает, что такое действие будет встречать отчаянное сопротивление, поскольку суд в глазах «туземцев» связан с конфессиональными предписаниями.

Между тем знаменитая Сенаторская комиссия/ревизия графа К. К. Палена (1861-1923), работавшая в Туркестане в 1908 г., предложила похожую альтернативу для местных судов, то есть в перспективе заменить их мировыми судьями. Это предложение было встречено с одобрениями в ряде «Записок» чиновников Туркестана, которые публикуются ниже («Записка Военного Губернатора Ферганской области по вопросу о народном суде». 17 Июня 1908 г.; «Записка Прокурора Ташкентской Судебной палаты Туркестанскому Генерал-Губернатору. 23 Марта 1912 г.; «Памятная записка Канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора», 1912 г.). В них мы также видим обширные экскурсы в историю местного суда со ссылками на литературу и Отчеты того времени, обширную критику системы современных им кадиев, их подходов и т.п. Авторы записок пытаются доказать вредность местного суда, его неэффективность как для государства, так и для самих «туземцев», которые будто бы сами недовольны шариатом, своими кадиями, принципами их выборов и т.д.

В записках также заметно крайне ограниченное понимание авторами шариата, его источников, восприятие их как исключительно ретроспективных норм, без учета методологии и инструментов, порождающих рациональные подходы ко множеству прецедентов (особенно новых и незнакомых) в жизни общины. Почти все авторы представленных ниже документов уверены, что шариат «не допускает действия рядом с ним обычного права»[248]. Ожидаемый вывод таких подходов формулируется почти одинаковыми фразами, вроде: «Проникнутый религиозной нетерпимостью, застывший на толкованиях Корана древними учеными мусульманства, шариат, применяемый как обычай к оседлому населению, совершенно не отвечает современным требованиям жизни и правовым порядкам и служит лишь отличным проводником в население начал воинствующего ислама».

Однако в потоке похожих подходов и мнений встречались и более взвешенные и профессиональные оценки. Как пример мы публикуем документ с длинным названием: «Особое мнение Советника Самаркандского Областного Правления Вяткина к заключению Самаркандского Военного Губернатора по докладу Прокурора Ташкентской Судебной Палаты о необходимости замены народного суда русским». Составитель записки В. Л. Вяткин – известный востоковед и археолог – не без оснований заявляет, что знает «в достаточной степени туземное население и суд по шариату» и потому берет на себя смелость «сказать в пользу последнего несколько слов».

В. Л. Вяткин писал, что только полное незнание «туземного населения» может заставить «поверить в легенду недовольства им судом по шариату». Автор ясно показал суть мусульманского права не только как законодательных, но и как религиозно-нравственных (у автора – «вероучительных») норм. В этом контексте он также констатирует неразделенный характер общественного и личного в предписаниях вероучения. Вяткин добавляет, что «за неимением статистических данных» выносить вердикты о том, что суд казиев «несправедливый», совершенно неуместно. Он делится своим опытом и наблюдениями и пишет, что в казииских судах «огромное большинство процессов разрешается так, что обе стороны уходят удовлетворенными и умиротворенными». Число недовольных он определяет примерно в 10%. Автор записки также отстаивает самих кадиев, уверяя, что в подавляющем большинстве это вполне подготовленные люди (некоторых он знал лично) и что население «настолько культурно, что может критически отнестись к действиям своего судьи». Одновременно автор говорит о вполне удовлетворительном состоянии выборов, подбора кандидатов, большинство которых обладают «достаточным [общественным] цензом». Другое преимущество казийского (народного) суда, который подчеркивает В. Л. Вяткин, состоит в быстром и дешевом решении им вопросов.

Автор делает заключение, что «с точки зрения самого населения, суд по шариату удобен и желателен»; не стоит утешаться иллюзиями о том, что его упразднение приведет к улучшению «русского дела» в Туркестане, напротив, вполне может породить негативное отношение к властям.

Мнение В. Л. Вяткина, кажется, осталось «гласом вопиющего в пустыне». Слишком высокопоставленные чиновники ему противостояли. В результате был подготовлен «Проект об упразднении народных судов в Туркестанском крае». В нем повторена вся аргументация комиссии графа К. К. Палена и большинства названных документов с радикальной критикой обеих форм народных судов (казпйско-го и агатного). Здесь мы видим те же аргументы о «неподвижности шариата», о том, что, соединяя в себе религиозное и гражданское, он «проникнут религиозной нетерпимостью», не будет способствовать «сближению мусульман с христианским миром» и т.п. Примерно такие же ремарки излагаются об адатном суде у киргизов и туркменов. Хотя каких-либо доказательств «вредности» или неэффективности этих форм судов не приведено. Во всяком случае, проект не дошел до «Высочайшего утверждения», видимо, в связи с опасениями возникновения недовольства среди местного населения.

Таким образом, правовой плюрализм, который был присущ неоднообразной законодательной и судебной системам Российской империи, часто подвергался атакам, особенно со стороны колониальных чиновников. Последние по инерции оценивали местные правовые институты с имперских и отчасти собственных конфессиональных воззрений. Обычная настороженность по отношению к исламу и мусульманам автоматически переносилась и на характеристики их традиционных правовых институтов, которые рассматривались вредными как для государства, так и для самих «туземцев». Такая позиция едва ли могла действительно содействовать «сближению», которое часто декларировалось в значительном корпусе официальных документов, подобно тем, которые публикуются в этом разделе.

При завоевании Средней Азии российская впасть приняла принципиальное решение оставить основные исламские институты на завоеванной территории в неприкосновенности. Одним из таких институтов, который получил официальное признание в законодательстве об управлении Туркестанским краем, были вакуфы, т.е. имущество, переданное в вечную собственность мусульманским учреждениям на опреденных условиях его использования. Однако в правила действия этого института были внесены существенные коррективы, что на практике создало противоречивую ситуацию.

В ходе изучения вакуфкых дел чиновники выяснили, что ситуация до русского завоевания была крайне неопределенной и диктовалась в большей степени устным и обычным правом, быстро менялась и являлась всегда предметом споров и конфликтов. В частности, в какой-то мере парадоксальным был тот факт, обнаруженный царскими чиновниками, что одна и та же земля могла одновременно являться объектом двух различных видов собственности – вакуфной и частной, представления о границах и площади этой земли могли носить примерный характер, сами вакуфные документы были необязательными, а потомки завещателя легко нарушали записанные в них положения о порядке наследования.

Это расхождение между желаемым и действительным хорошо показывает работа русского чиновника и одновременно практика-востоковеда – А. Л. Куна (1840-1888). А. Л. Кун, который в начале 1870-х гг. обследовал вакуфы в Зеравшанском округе (г. Самарканд и тяготеющие к нему районы), сразу обратил внимание на разницу между «книжными» нормами и реальной жизнью. В своей записке он писал: «…Из всех собранных и где было возможно проверенных лично фактов о вакуфах я встретил один хаос и путаницу на деле: никто из мутаваллиев не знает в точности, что написано в завещании, какие и где находятся пожертвованные земли, сколько положено кому выдать и на что расходовать…»[294] Тогда им даже было введено специальное определение – «произвол» – для обозначения того, что происходило в действительности. Этот термин означал, что должна была существовать некая норма, которая нарушалась нерадивыми мусульманами.

Положение по управлению Туркестанского края 1886 г. признавало вакуфную собственность, но с некоторыми существенными оговорками. Согласно статье 265 «населённые земли», входящие в состав вакуфов, переходили в собственность тех лиц, которые фактически владели ими и обрабатывали их, т.е. конфисковывались в пользу населения, вакуфные же подати собирались в областные Казначейства и оттуда выдавались вакуфодержателям на содержание мечетей, медресе и т.д. В вакуфах оставались незаселенные земли, а также земли, которые возделывались самими вакуфодержателями, и другие виды собственности (лавки, мельницы и т.д.), они освобождались от налога. Российская власть налагала запрет на учреждение новых вакуфов, за исключением отдельных, «заслуживающих особого уважения», случаев, которые должен быть рассматривать сам генерал-губернатор.

В законе подробно не оговаривалась процедура утверждения вакуфов. С одной стороны, Положение вроде бы подтверждало права вакуфодержателей на вакуфную собственность, а с другой – позволяло государству не просто вмешиваться в эти права, но и достаточно произвольно ликвидировать вакуфы или определять внутренний порядок их организации. По сути дела, «вакуфная» политика была отдана на откуп местным чиновникам царской администрации, которые могли, интерпретируя на свое усмотрение законы, принимать как весьма жесткие, так и мягкие по отношению к мусульманским учреждениям решения.

В частности, в конце 1880-х гг. было принято решение в течение года представить в распоряжение российской власти все вакуфные документы и проверить их «подлинность». При анализе собранных к установленному сроку (1887) 7509 вакуфнаме оказалось, что только 737 из них имели ханские печати, а все остальные могли быть признаны недействительными[295]. Здесь перед царской властью встала весьма непростая дилемма: ужесточить требования к вакуфным документам или ослабить их. Администрация генерал-губернатора Н. 0. фон Розенбаха не спешила с окончательным ответом, поскольку массовое «закрытие» вакуфов могло, как считалось, повлечь за собой затруднения в отношениях с мусульманской элитой. Эту позицию в специальной докладной записке обосновал председатель созданной в 1887 г. комиссии по вакуфам военный губернатор Сыр-Дарьинской области Н. И. Гродеков[296].

Однако 10 апреля 1891 г. сменивший Розенбаха новый туркестанский генерал-губернатор барон А. Б. Вревский подписал «Инструкцию» по управлению вакуфным имуществом, которая регламентировала процедуру проверки вакуфных грамот. Как пишет современный историк П. П. Литвинов, «…"Инструкция" содержала так много требований к последней [подлинности документа. – С. А.], что чиновники земельно-податных комиссий, которые руководствовались ею, имели весьма смутное представление о предмете исследования, но, желая отличиться, вначале признали недействительными многие документы, в том числе и немало таких, которые были на самом деле подлинными. Документы "браковались" по весьма сомнительным признакам: из-за подчисток, исправлений, разных ханских печатей…»[297]. Это вызвало недовольство вакуфодержателей, поэтому А. Б. Вревский в 1893 г. принял решение о перепроверке документов, переложив ответственность за окончательный вывод с земельно-податных комиссий на областные правления.

Порядок рассмотрения «вакуфного дела» включал здесь несколько этапов: представленные в определенный срок документы рассматривало областное правление и передавало те из них, которые признавались подлинными, в уездную поземельно-податную комиссию; потом поземельно-податный комиссар снимал на план вакуфные участки и проводил расследование «на месте», после чего давал свое заключение; затем поземельно-податная комиссия выносила решение, после чего оно поступало в областное правление, решение записывалось в журнал общего присутствия, который подавался затем на утверждение генерал-губернатору Туркестанского края. Хотя в целом окончательное решение по вакуфам принималось исходя из общих политических представлений об отношении к исламу, на саму процедуру рассмотрения и расследования конкретных дел оказывали существенное влияние своеобразная бюрократическая инерция, столкновение интересов различных чиновников и их взаимоотношения, возможно, даже какие-то корыстные интересы. В итоге общая российская политика применительно к вакуфам выглядела затянутой и непоследовательной.

Неясным было российское законодательство и в отношении вопроса о том, каким образом управляется вакуфное имущество, как распределяются доходы, кто контролирует этот процесс. Поскольку никаких централизованных исламских институтов в Туркестане не было создано, все вопросы, связанные с организацией мусульманских институтов и их финансированием оказались в руках местной элиты – мутаваллиев, которые распоряжались вакуфным имуществом. Это вызвало, с одной стороны, массовую коррупцию и злоупотребления, с другой – недовольство населения, конфликты между разными его группами и многочисленные обращения к российской власти с просьбой вмешаться, провести расследование и наказать виновных[298].

В 1903 г. тогдашний туркестанский генерал-губернатор Н. А. Иванов издал распоряжение об усилении контроля за вакуфами, а в 1904 г. было учреждено «Особое совещание по вакуфным делам» с участием областных начальников и специалистов. Но после новой ситуации в Империи, которая сложилась в 1905 г., и издания царского Манифеста от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» опять стало неясно, на каких принципах решать вакуфный вопрос.

Генерал-губернатор Д. И. Суботич (или Субботич) в 1906 г. в очередной раз констатировал запутанность вакуфного дела и предлагал созвать в областях «особые съезды» из представителей духовенства и администрации, а потом созвать краевое «Особое совещание» по данному вопросу.

Проведенная в Туркестанском крае в 1908 г. ревизия сенатора К. К. Палена, на которую царская власть возлагала большие надежды, тоже закончилась весьма общими пожеланиями. Перед началом Первой мировой войны как в центре, так и в самом Туркестане создавались разного рода комиссии, работали «Совещания», писались отчеты и докладные записки, но и они не внесли (точнее, не успели внести) ясности в эту проблему. Представленные в настоящем разделе документы 1908 и 1912 гг. отражают в какой-то мере характер этой проделанной чиновниками работы.

Результаты такой противоречивой политики были двойственными. С одной стороны, власть постоянно вмешивалась в деятельность вакуфов, всегда имела возможность, из-за неопределенности закона, найти в вакуфных документах или в практике их применения какие-нибудь несоответствия и нарушения. С другой стороны, власть неохотно пользовалась этой возможностью без необходимости, если лица, владеющие вакуфами, выражали лояльность и не вызывали каких-либо подозрений. Такой порядок позволял устанавливать своеобразные договорные отношения между властью и мусульманской элитой, находить всех устраивающий компромисс. Со своей стороны население часто соблюдало собственные представления о вакуфах, не ставя об этом в известность власть. Значительное число вакуфов, особенно это касалось маленьких сельских мечетей и мазаров, существовали без каких-либо документов, по устной договоренности и по традиции, не вызывая конфликтов в самом обществе и не привлекая внимание небольшого числа российских чиновников.

История попыток российской имперской власти включить в свое правовое пространство и легализовать некоторые мусульманские институты показывает сложный и динамичный процесс взаимодействия светского западного, в основе христианского, государства, каким была и представляла себя в XX – начале XXI в. Российская империя, с исламом и мусульманским обществом. Несмотря на отчетливое стремление воздействовать на колонизированные народы и уменьшать роль ислама, в котором видели источник угрозы государству и препятствие на пути модернизации (просвещения), российская власть вынуждена была учитывать и свою неспособность быстро и эффективно найти замену тем институтам, которые выполняли важные социальные функции, и необходимость поддерживать образ гуманистической державы, охраняющей интересы всех своих граждан, и потребность иметь механизмы взаимодействия с местной мусульманской элитой.

С. Н. Абашин

Записка Военного Губернатора Ферганской области по вопросу о вакуфах. 17 Июня 1908 г., г. Скобелев

Одной из самых существенных проблем взаимоотношений с местным населением в колониальных империях был и долгое время оставался язык. Кажется, что больше всех из местных экспертов, кто поднимал вопрос о необходимости изучения местных языков чиновниками и офицерами, был известный туркестановед Н. П. Остроумов, который одновременно был чиновником (директор семинарии, затем гимназии). Однако это условие было в действительности едва ли выполнимо, хотя вопрос о знании местных обычаев и языков русскими администраторами и офицерами штаба ставился неоднократно, обретая часто форму приказов (см. введение и документы в разделе 3.5). Ситуация «разноязычия» и необходимости понимать друг друга наделяла особым статусом фигуру переводчика (толмача). В Средней Азии имперского периода известен целый ряд знаменитых переводчиков, часть которых дослужилась до довольно высоких офицерских и административных чинов (капитан Давлетшин, чиновник по особым поручениям Асфандияров и др.). Время от времени возникал вопрос о доверии переводчикам, добросовестность которых подвергалась сомнению, особенно тех, кто работал при рассмотрении спорных дел в мировых и гражданских судах (см. документы раздела 2.2).

Иногда инициаторами шельмования переводчиков выступали именитые знатоки края. Например, что касается того же Остроумова, влияние миссионерского воспитания, недоверие к мусульманам наложили серьезный отпечаток на его оценки в этом вопросе. Например, он поднимает вопрос о доверии к переводчикам из коренного населения (под которыми подразумевались «как сарты, так и татары»): по его мнению, они сознательно допускают неточности в пользу «своих соплеменников». В своем дневнике Остроумов приводит такой пример. Фразу «Русские полицейские были до сего времени неудовлетворительными» официальный «туземный переводчик» (имени нет) перевел точно, тогда как во второй части фразы о том, что и «ночные караульщики из туземцев тоже не удовлетворяют своему назначению», переводчик заменил слово «туземцев» на: «из местных людей» («миршаб одамлардин»). «Казалось бы, – комментирует Остроумов, – переводчик есть переводчик, но с туземными переводчиками нужно быть зоркими и не

доверять их добросовестности, особенно, когда речь идет о туземцах. Переводчик не забывает, что он туземец-мусульманин, а потому заменяет русскую фразу другой, смягченной фразой»[304]. Однако претензия Остроумова в данном случае представляется абсолютно надуманной. Перевод выражения «из местных туземцев» фразой «миршаб одамлардин» был вполне адекватным, т.к., учитывая вокабуляр того времени, слово «туземец-полицейский» перевести иначе было нельзя (Остроумов сам указывал на отсутствие адекватных неологизмов в узбекском/сартском языке). Напротив, именно такой перевод должен был быть понятен местным читателям, так как «миршабами» русских не называли.

Свои претензии к переводам Н. Остроумов повторяет и в специальном письме на имя генерал-губернатора Розенбаха (см. ниже). Здесь он вновь предъявляет претензии к транскрипциям неологизмов в сартском (узбекском) языке. Можно вновь поспорить с его претензиями к некоторым новым понятиям в местных языках, которые легко можно было бы обнаружить в других тюркских языках или более привычными заимствованиям из персидского и арабского. Однако таких неологизмов Остроумов не знал, хотя претензий менять не собирался. Он пишет, что в сознание «туземцев» желательно вводить «формы русского режима», а следовательно, и заимствования из этого языка. Он так же настаивает на создании Специальной комиссии (куда предлагает ввести преимущественно татар и сартов, знающих русский) для выработки унифицированных терминов и неологизмов. Ряд его предложений было довольно трудно воплотить в силу ряда причин. Однако такой терминологический словарь действительно вышел, но почти 10 лет спустя (Ташкент, 1903).

До этого в Канцелярии генерал-губернатора появлялись разного рода «Инструкции переводчикам» (одна из них опубликована ниже), которые содержали массу условий перевода, которые в действительности соблюдать было почти невозможно.

Кажется, что самой сложной и громоздкой оставалась переписка с ханствами. Здесь письма и документы обычно писались на двух языках (слева – русский, справа – текст на местном языке, чаще на чагатайском/узбекском, в арабском шрифте). Такая «пестрота», как видно из некоторых публикуемых документов, раздражала чиновников.

Большинство документов, которые адресовались для «всеобщего знакомства», тоже сопровождались переводами. Однако уже в начале XX века вопрос «о двуязычии» в делопроизводстве стал решаться в пользу русского. В 1910 году Канцелярия генерал-губернатора предложила рассмотреть «меры к немедленному введению государственного языка в служебные сношения туземных общественных управлений». Однако возникшие проблемы (главным образом недостаток знатоков русского среди местного населения, нехватка переводчиков и отсутствие средств на оплату новых) отложили эти «меры» на неопределенный срок.

Правда, в публикуемом ниже документе отсутствие условий для более широкого введения русского языка по привычке квалифицируется как «малокультурностъ местных жителей».

В Канцелярии генерал-губернатора постепенно вводилось требование к должностным лицам местной администрации (арык-аксакалам, мирабам[305], сельским старшинам) – «знать русский язык, читать и понимать нужные циркуляры». Это требование опять же озвучивается в документах в обычной формулировке «образовательный ценз», под которым понималось прежде всего знание русского языка и грамоты. Такой же ценз применялся в утверждении кандидатур в городские думы, прежде всего Ташкента.

Параллельно предлагалось усилить требования к русско-туземным школам в первую очередь в смысле освоения русского языка, который, кстати, постепенно вводился и в некоторых медресе, причем чаще всего – на добровольной основе. Интересно, что к рассматриваемому времени все более популярными становятся русско-туземные школы, поскольку они давали дополнительный «пропуск» во власть – через знание русского языка.

В публикуемых ниже циркулярах местным властям предлагается отдавать предпочтение знающим русский язык при назначении на должности местного самоуправления или выдвижении кандидатов на них. Правда, как видно из опубликованного ниже «Особого мнения», некоторые высокопоставленные чиновники выступали с предложениями не вводить подобных «мер», которые выглядят как «карательная/репрессивная норма», а отдавать предпочтение «естественному и образовательному процессу» в освоении местными жителями русского языка.

Зависимость от переводчиков (мунши, вакиль) в деловых и прочих отношениях колонизаторов и колонизированных в Индии тоже становилась проблемой и побуждала британских офицеров и бюрократов изучать персидский[306]. Переводчики воспринимались, скорее всего, как инструменты власти. Хотя использование местной элиты в самоуправлении, судах и прочем показывает, что отчуждение и ориенталистская критика не мешали делегировать части власти колонизированным[307], пусть даже во имя большей эффективности власти метрополии.

Правда, упомянутый Н. П. Остроумов самым активным образом возражал против радикальных форм «делегирования части власти» или не воспринимал политики «игнорирования ислама»[308]. Однако не слушать их голосов, не понимать того обстоятельства, что даже «миссионерские планы» реально не могут быть воплощены и что программы «культуртгерства» достаточно призрачны, было невозможно. Как удачно заметил упомянутый Кристофер Бэйли, «колониальные чиновники, миссионеры и предприниматели были вынуждены фиксировать голоса местных носителей информации в идеологии и прислушиваться к ним на практике, даже если они презирали и искажали их»[309].

Большинство публикуемых здесь документов не были воплощены в жизнь, по крайней мере в полноценном виде, поскольку основные условия неодинаковых культурных и языковых традиций не могли быть изменены сразу. Позже грандиозные советские проекты по ликвидации неграмотности и внедрение советских форм модернизации в значительной степени решили те проблемы с освоением русского языка, которые планировались еще в царское время. В частности, это касается языка, который в советское время в той или иной степени освоила значительная часть народов советских республик.

Б. М. Бабаджанов

Приказ Начальника города Ташкента № 113 от 16 Августа 1869 г. (О разрешении туземцам являться в русский суд со своим переводчиком)[310]

В 1877 г. практически волевым решением первого генерал-губернатора Туркестана К. П. фон Кауфмана в Ташкенте и Верном было введено Городовое положение 16 июня 1870 г. Выбор этих двух городов в качестве своеобразной экспериментальной площадки объяснялся тем, что именно в них проживало наибольшее число русского (европейского) населения и была сконцентрирована краевая власть.

К моменту прихода России в регион здесь уже существовала исторически сложившаяся система местного самоуправления соседско-территориальных общин городских кварталов – махалля. Она объединяла людей, живущих на одной территории, независимо от их социальной и национальной принадлежности. Община представляла собой самодостаточный организм, а социальные связи ее жителей были преимущественно замкнуты внутри нее. В конце XIX в. коренное мусульманское население городов Туркестана чаще всего жило и работало на территории своей махалли, и их связи с другими подобными институтами и частями города были редкими. Человек в такой общине был территориально и социально ей подконтролен. С другой стороны, его положение было относительно стабильно и защищено социальной общностью[318].

После 1865 г. в рамках новых административных реалий города Туркестана были разделены по составу населения на «новую» (русскую) и «старую» («туземную») части. В 1866 г. для рассмотрения вопросов административного характера и разбора различных дел коренного населения в столице Туркестанского генерал-губернаторства – Ташкенте – было создано специальное учреждение – махкама («городское управление»). Русская часть города управлялась отдельным хозяйственным управлением под председательством начальника города из членов, назначаемых военным губернатором Сыр-Дарьинской области. Старогородская часть кроме общегородского начальника управлялась выбранными на 3 года аксакалами (старшинами). Кандидатуры аксакалов так же утверждались военным-губернатором[319]. По оценке туркестанского генерал-губернатора К. П. фон Кауфмана, сложившаяся система управления уже спустя десять лет с момента своего введения не соответствовала реалиям времени, потребностям города и задачам русского управления[320].

Население русской части города постоянно увеличивалось. По однодневной переписи 1871 г. оно составляло 2073 человека, в 1875 г. выросло более чем в два раза и, не считая расквартированных войск, составило 4859 человек[321]. С укреплением управленческих институтов Российской империи в регионе махкамы уступили место хозяйственному общественному управлению. В «новой» части Ташкента оно было открыто в 1870 г. во главе с начальником города и состояло из 9 человек, назначаемых военным губернатором. Тем не менее в 1871 г. встал вопрос об организации в городах Туркестана Дум на началах Городового положения 1870 г. В 1872 г. Общее присутствие Сыр-Дарьинского областного правления выработало проект применения этого положения с учетом изменений и дополнений применительно к особенностям столицы Туркестанского края[322]. Спустя пять лет, 9 августа 1877 г., К. П. фон Кауфман издал указ, в котором признавал необходимость и своевременность ввода в действие Городового положения от 16 июня 1870 г. в Ташкенте[323]. В нем отмечалось, что проведение подготовительных работ возлагается на временную комиссию, образованную 27 июня 1877 г. под председательством помощника военного губернатора Сыр-Дарьинской области. Генерал-губернатором были также утверждены Правила применения Городового положения к городу Ташкенту. В них говорилось, что действие утвержденного 16 июня 1870 г. Городового положения распространяется на город Ташкент с некоторыми оговорками.

Постоянным исполнительным органом Думы являлась городская Управа. Она состояла из членов Управы и кандидатов. Во главе ее стоял городской голова. Управа имела свою структуру, состоявшую из двух хозяйственных, распорядительного и счетного отделов. Каждый из них работал самостоятельно, и вмешательство администрации допускалось лишь в случае невыполнения ими своих функций. Со временем административный аппарат увеличивался. Был создан технический отдел, который включал архитектора, техника, чертежника, а также городского землемера, переводчика, журналиста, заведующего уличным освещением. В годы Первой мировой войны при нем были образованы новые отделы: отдел призрения беженцев и оценочно-статистическое бюро[324].

В соответствии со ст. 11 Городового положения для надзора за деятельностью Думы было образовано Сыр-Дарьинское областное по городским делам присутствие под председательством исполняющего должность военного губернатора области[325].

Дума могла назначать должностных лиц по общественному управлению в состав городской Управы, определять им содержание, устанавливать и уменьшать размеры городских налогов и сборов, определять городские расходы и утверждать городские сметы, рассматривать и утверждать отчеты об употреблении городского бюджета, о заведовании городским имуществом, о действии Управы и т.д.

Специальные разделы «Положения» оговаривали условия выборов в Думу, проводившихся по куриальной системе. Для участия в них, как и в других городах империи, вводился имущественный ценз. Пришлое европейское (составлявшее меньшинство) и коренное население было представлено в городской Думе непропорционально. Первым предоставлялось в Думе ²/₃ мест, при общем числе думских гласных не более 72 человек. Такое положение сохранялось практически весь период существования Думы. Ревизовавший в 1882-1883 гг. Туркестан тайный советник Ф. К. Гире отмечал, что многие вопросы разрешаются «весьма часто к невыгоде азиатской части города» и что «более или менее справедливое соотношение представительства двух частей города в Думе не только может принести пользу в смысле соединения двух народностей, но вместе с тем и гарантировать правильное и равноправное самоуправление»[326].

В свою очередь, генерал Кауфман попытался объяснить военному министру причины, побудившие его к принятию решения об организации в Ташкенте городской Думы. В этой связи он отмечал, что «с приростом населения расширилась территория русской части города, увеличились общественные потребности и расходы, а вместе с тем увеличился и круг действий общественного управления. При этом выяснилось, что многие из предметов городского хозяйства и статей расходов, настолько общие для обеих частей города, что выделить их в заведование того или другого управления не представляется никакой возможности»[327]. Одновременно с Ташкентом, по распоряжению Кауфмана, выборное городское самоуправление вводилось в столице Семиреченской области – г. Верном.

Несколько лет длилась переписка между администрацией Туркестана в лице генерал-губернатора и Военным министерством о законодательном оформлении принятого Кауфманом решения. Наконец 14 июля 1880 г. Военное министерство направило для внесения на обсуждение в Кабинет министров представление «0 введении Городового положения в Ташкенте и Верном»[328]. Вопрос был рассмотрен, и в соответствии с принятым решением генерал-губернатор отныне мог поступать по собственному усмотрению, хотя законодательного утверждения его инициатива так не получила[329].

Применение Городового положения 1870 г. означало образование в Ташкенте и Верном единого городского общественного управления общеимперского образца. Однако в отличие от городов Европейской России, где должность городского головы замещалась по выбору городской Думы, на должность ташкентского и верненского городского головы назначалось лицо, избранное генерал-губернатором и им же утвержденное[330]. Как правило, в Ташкенте данную должность совмещал начальник города. Он же являлся председателем Думы, в результате чего почти вся власть находилась в его руках. Такое совмещение должностей К. П. Кауфман объяснял необходимостью избежать избрания на должность лица случайного, что было крайне важно с учетом политической значимости города, «большинство жителей которого состоит из недавно покоренных мусульман»[331]. Это обстоятельство значительно ограничивало права городского общественного управления.

9 августа 1877 г. был назначен первый ташкентский городской голова. Им стал начальник города (с сохранением этой должности) полковник Э. П. Пукалов.

В 1886 г. было утверждено новое Положение об управлении Туркестанским краем, по которому городское общественное управление в Ташкенте, как ни странно, не было предусмотрено. Лишь спустя 11 лет, 5 декабря 1888 г., «Правила применения Городового положения 1870 г. к городу Ташкенту» были официально утверждены Указом царя. 31 января 1889 г. последовал официальный Указ правительства о распространении с некоторыми изменениями и дополнениями Городового положения 1870 г. на Ташкент. В частности, городской голова должен был назначаться властями с последующим утверждением военным министром[332]. Отныне «два Ташкента» с двумя системами хозяйственной жизни в рамках одной системы управления продолжали существовать на законных основаниях.

11 июня 1892 г. в России было принято новое Городовое положение, явившееся по своей сути контрреформой в области городского управления, значительно ущемлявшей самостоятельность органов городского самоуправления. Новое Городовое положение вводилось во всех городах империи, за исключением Туркестанского края, Закаспийской области и тех городов Кавказа, к которым не было применено прежнее Городовое положение. При этом определение срока введения нового положения на территориях, подчиненных Военному министерству, оставалось за последним[333].

Генерал-губернатор Туркестана Вревский ходатайствовал об упразднении вообще или хотя бы о замене Городового положения 1870 г. более консервативным положением 1892 г.

19 ноября 1895 г. начальник Главного штаба генерал Н. Н. Обручев предложил Вревскому компромисс – выработать такой проект управления для Ташкента, который сочетал бы начала и старого и нового Городового положения. Генерал-губернатор ответил 3 апреля 1896 г. о своем согласии, и для разработки нового положения им была создана специальная комиссия под председательством военного губернатора Сыр-Дарьинской области[334].

В 1904 г. новый генерал-губернатор Туркестана Н. Н. Тевяшев обратился в МВД с ходатайством о введении в Ташкенте Городового положения 1892 г. с сохранением некоторых особых правил, указанных в приложении к ст. 69 «Положения об управлении Туркестанским краем». Обращение в Министерство внутренних дел, а не в военное ведомство не было случайностью. 12 декабря 1904 г. царь подписал Указ о пересмотре Городового положения 1892 г. Заняться этим должен был тайный советник И. Н. Дурново, пообещавший представить новый проект в кратчайшие сроки. В этой связи Тевяшеву предложили не торопиться и дождаться общего решения[335].

В 1905 г. должности начальника города и городского головы были разделены, и последний стал избираться, а не назначаться. 9 января 1907 г. выборным городским головой Ташкента становится Николай Гурьевич Маллицкий.

Проблема выборного самоуправления в городах Туркестана неоднократно обсуждалась на заседаниях Государственной думы и Совета министров. Но вопрос «не был решен положительно», а правительственный проект нового Городового положения, рассматривавшийся в 1916 г., не был принят.

И лишь с приходом к власти Временного правительства 8 марта 1917 г. генерал-губернатор А. Н. Куропаткин издал приказ о создании во всех городах края городских самоуправлений во главе с городской Думой. Но это уже совсем другая история.

Т. В. Котюкова

Отчет

Ташкентского городского общественного Управления за десятилетие, с 30 Августа 1877 г. по 30 Августа 1887 г.

В феврале 1905 г. царь в рескрипте на имя министра внутренних дел А. Г. Булыгина предписал начать разработку закона о создании выборного представительного учреждения. Во второй половине июля 1905 г. в Петергофе по инициативе Николая II было созвано совещание с целью решить судьбу «булыгинского проекта». Император высказал пожелания ранжировать введение представительства от народов и регионов России, сообразуясь со «слабым в некоторых ее частях развитием гражданственности»[342]. Таких регионов в стране было много.

В предусматриваемых выборах некоторые категории так называемого инородческого населения вообще исключались из избирательной процедуры[343]. Коренное население Туркестана также рассматривалось как «инородческое».

«Булыгинская Дума» в связи с нарастанием революционной ситуации в стране так и не была созвана. 17 октября 1905 г. Николай II подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка»[344]. Однако вопрос туркестанского представительства в формируемых органах законодательной власти продолжал оставаться открытым.

11 декабря 1905 г. был принят закон о выборах™. Выборы по этому закону оставались неравными, непрямыми и к тому же неодновременными.

Выборы в I Государственную думу от Туркестанского генерал-губернаторства, а также ряда других районов империи должны были производиться по особым правилам, разработанным и утвержденным для каждого региона в отдельности.

«Особым совещанием» под председательством сенатора графа Д. М. Сольского, была начата работа по подготовке «Правил о применении к областям Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской положения О выборах в Государственную думу и дополнительных к ним указаний».

Первоначально в процессе обсуждения правил была высказана мысль о необходимости вовсе лишить коренное население Туркестана избирательного права. Однако большинство членов совещания находило такую меру «в политическом отношении небезопасной» и предложило проводить выборы от коренного и русского населения края совместно. Противники этой точки зрения делали ударение на то, что при подавляющем большинстве инородческого населения выборы приведут к фактически полному устранению «русского элемента» Туркестана из Государственной думы. Поэтому, для того чтобы «поднять и возвысить значение русской нации» в глазах коренного населения, необходимо предоставить первым право избирать членов Думы самостоятельно.

23 апреля «Особые правила» о выборах в Туркестане были утверждены Николаем II. В результате общее количество депутатских мандатов от края было ограничено тринадцатью, из них б избирались коренным населением (5 от областей и 1 от Ташкента), б – русским населением края (по той же схеме) и 1 депутат выбирался Семиреченским казачьим войском.

Положение о выборах и дополнение к нему в Ташкенте получили 2 мая 1906 г. С этого момента в Туркестане развернулась избирательная кампания, которой не суждено было завершиться – Дума первого созыва была быстро разогнана.

После роспуска I Государственной думы новые выборы, в Думу второго созыва, были намечены в России на конец 1906 г. – начало 1907 г. В Туркестане они проводились на основании Закона о выборах от 11 декабря 1905 г. и «Особых правил». Никаких новых законодательных актов правительством издано не было. Избирательная кампания началась в октябре 1906 г., а сами выборы были назначены на февраль 1907 г.

Еще во время первой избирательной кампании, летом 1906 г., по всему Туркестану начали формироваться областные и уездные комиссии по проведению выборов. В их функции входило составление списков избирателей, рассмотрение жалоб, контроль за соблюдением законности и соблюдением прав граждан в ходе предвыборной агитации и на самих выборах. Комиссии могли обращаться в Сенат с запросами о разъяснении тех или иных положений избирательного законодательства. В ЦГА Республики Узбекистан, ЦГА Республики Казахстан и ЦГА Кыргызской Республики сохранились документы двух областных[345] и двух уездных[346] комиссий по выборам во II Государственную думу от Туркестана.

Публикуемые ниже документы отражают инцидент, произошедший с Шерали (Серали) Лапиным, к тому времени уже достаточно известной в крае политической фигурой. Во время первой избирательной кампании один из известнейших просветителей Туркестана Махмудхожда Бехбудий писал о нем в своей статье «0 кандидатах Государственной думы» как об одном из самых подходящих для этой ответственной роли человеке[347].

Однако в 1906 г. Лапин лишился своего права принять участие в выборах во II Государственную думу по Перовскому уезду Сыр-Дарьинской области на основании того, что в последнее время проживал не в нем, а в городе Коканде.

В результате выборов во II Государственную думу 5 депутатов, избранных от коренного населения, примкнули к мусульманской фракции (близкой по своей политической ориентации к кадетам), 1 – к кадетам. От европейского населения было избрано 3 социал-демократа, 1 эсер, 2 трудовика и 1 беспартийный.

Острейшая борьба за депутатский мандат развернулась в старом городе. Произошло следующее. Выбранный в первый день единогласно Арифходжа Азизходжинов от этого звания отказался, сославшись на болезнь жены и коммерческие дела, которые не может оставить. Поэтому на следующий день состоялись вторичные выборы, на которых баллотировались два депутата: Абдувахид-кары Абду-Рауф Кариев – мударрис при медресе в мечети Мирза Абдулла и Саидгани Сеида-зимбаев – гласный Ташкентской городской Думы.

Волей судьбы жребий пал на Кариева. Несмотря на отсутствие возможности плодотворной парламентской деятельности из-за слабого знания русского языка, Кариев регулярно посещал все парламентские заседания и фракционные собрания. В 1909 г., по сфабрикованному доносу (написан на тюркском языке и от лица коренного населения), он был обвинен в пропаганде националистических и сепаратистских идей и арестован[348].

В результате Кариев был выслан на 5 лет в Тульскую губернию.

С разгоном II Государственной думы 3 июня 1907 г. был обнародован новый избирательный закон, объявивший, среди прочих, народы Средней Азии «политически незрелыми». Тем самым власть полностью лишила избирательных прав все население Туркестана, как коренное, так и европейское[349]. Это положение легло в основу новой государственной политики в отношении национальных регионов.

Страницы туркестанских периодических изданий передавали возмущение населения принятым решением: «…Единственный выход,– писала газета «Туд-жор», – собрать в одном месте по одному депутату из крупных городов, а по возможности из всех городов пяти областей Туркестана и направить их… с петицией в Петербург… с просьбой войти в состав депутатов III Государственной думы»[350].

Недовольство новым законом выражали все слои общества: национальная интеллигенция, торгово-промышленные круги, рабочие. Европейское население края также сделало для себя неутешительный вывод:«.. .укладу жизни туркестанского обывателя не суждено развиваться в законодательном порядке»[351].

На протяжении десятилетия, с 1907 по 1917 г., вопрос о восстановлении избирательного права для Туркестана параллельно обсуждался как депутатами Думы, так и туркестанской общественностью.

В 1915 г. члены Ташкентской городской Думы во главе с городским головой Н. Г. Маллицким решили напомнить о себе сами.

Депутаты городской Думы хотели возвращения избирательного права хотя бы Ташкенту, мотивируя свою просьбу своеобразием региона и некомпетентностью центральных органов власти в принятии решений, непосредственно касающихся интересов края. Но военный министр А. А. Поливанов наложил на документ 25 ноября резолюцию – «Отклонить»[352].

Параллельно с официальными попытками вернуть Туркестану представительство в Государственной думе использовались и неофициальные каналы.

В феврале 1916 г. в Петрограде должен был состояться Всероссийский съезд военно-промышленных комитетов. Туркестан также делегировал своих представителей. Среди них был А. С. Ковалевский. На съезд он приехал в качестве депутата от Наманганского военно-промышленного комитета. Но настоящей целью поездки, по его словам, являлось обращение к членам Государственной думы об изменении порядка управления Туркестаном и восстановлении краевого представительства в органах законодательной власти.

Избирательное законодательство в империи изменено не было. И несмотря на ряд инициатив туркестанское представительство в Государственной думе восстановлено не было.

Т. В. Котюкова

Документы

Правила о применении к областям Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской Положения о выборах в Государственную думу и дополнительных к нему указаний[353]

1. Выборы членов Государственной думы в областях Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарвинской и Ферганской производятся на общих основаниях, установленных Высочайше утвержденным 6 августа 1905 года Положением о выборах в Государственную думу, Высочайше утвержденными 18 сентября 1905 года Правилами о применении и введении в действие учреждения Государственной думы и Положения о выборах в Государственную думу и Высочайшим указом, 11 декабря 1905 года Правительствующему Сенату данным, об изменении сего положения, а также дополнительными к ним узаконениями, – с изъятиями, в нижеследующих статьях указанными.

2. Число членов Государственной думы, а по Семиреченской области также и общее число выборщиков, и распределение их между уездами и съездами устанавливаются приложенными к сей статье расписаниями.

3. Городское и оседлое сельское население Семиреченской области, не принадлежащее к числу инородцев и казаков, избирает одного члена Государственной думы. Городское и сельское оседлое население, не принадлежащее к числу инородцев, в областях Закаспийской, Самаркандской и Ферганской избирает одного члена Государственной думы от каждой области, а в области Сыр-Дарьинской – двух членов: одного – по городу Ташкенту, а другого – по области.

4. От войскового населения Семиречинского казачьего войска избирается один член Государственной думы.

5. Инородцы областей Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской и Ферганской избираются в Государственную думу по одному члену от каждой области. Инородцы Сыр-Дарьинской области избирают двух членов Государственной думы: одного по городу Ташкенту, а другого по области.

6. Для избрания члена Государственной думы от городского и оседлого сельского населения, не принадлежащего к составу инородцев и казаков (ст. 8), образуется в Семиреченской области областное избирательное собрание выборщиков, которые избираются: а) съездами городских избирателей и б) съездами уполномоченных от волостей и сельских избирательных участков.

7. Для избрания члена Государственной думы от городского и оседлого сельского населения, не принадлежащего к числу инородцев, по областям Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской, в каждой из них, образуется областное избирательное собрание из сорока выборщиков, которые избираются уездными съездами избирателей.

8. Выборы члена Государственной думы от Семиреченского казачьего войска (ст. 4) производится избирательным собранием выборщиков от всех станиц войска. Выборщики эти избираются станичными сборами, из числа членов станичных обществ войскового сословия, по два от каждой станицы.

9. Для избрания члена Государственной думы от инородцев в Семиреченской области (ст. 5) образуется областное собрание выборщиков. Выборщики эти собираются на волостных съездах по одному от каждой волости.

10. Для избрания членов Государственной думы от инородческого населения Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской областей в каждой из них образуется областное избирательное собрание из сорока выборщиков. Выборщики эти избираются: а) съездами городских избирателей и б) съездами уполномоченных от инородческих волостей и аульных избирательных участков. Выборщики распределяются между уездами, а в пределах уезда между подлежащими съездами, в соответствии с численностью населения, областною по делам о выборах комиссией.

11. В городе Ташкенте для избрания членов Государственной думы образуются два избирательных собрания: первое – из выборщиков от туземного города Ташкента и второе – от остальной, не принадлежащей к туземцам, части населения города. Выборщики, входящие в состав Ташкентских городских избирательных собраний, избираются в порядке, указанном в статье 38 Положения о выборах в Государственную думу в числе сорока на каждое собрание.

12. В избирательных собраниях (ст. 6—8) председательствуют лица, назначаемые высочайшей властью. Места созыва избирательных собраний назначаются в пределах каждой области областным начальством с утверждения Туркестанского Генерал-Губернатора. В городских избирательных собраниях города Ташкента председательствует местный Городской голова.

13. Съезды городских избирателей образуются под председательством Городских голов или лиц, их заменяющих, а в местностях, где их нет, – под председательством мировых судей по назначению общего собрания подлежащего окружного суда.

14. Лица, коим представлено участие в выборах на основаниях, указанных в пунктах а, б и в статьи 12 Положения о выборах в Государственную думу и в отделах III и IV Указа 11 декабря 1905 года, участвуют в выборах в составе подлежащих съездов городских избирателей, независимо от размеров принадлежащих им земельных имуществ или стоимости иного, кроме земли, недвижимого имущества.

15. Съезды уполномоченных от волостей и сельских участков в Семиреченской области (ст. 6) и от инородческих волостей и аульных избирательных участков в областях Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской (ст. 10) образуются из уполномоченных, избираемых в числе двух: в Семиреченской области – от каждой волости или избирательного участка на волостных и участковых сходках, а в остальных областях – на волостных и участковых съездах. В Закаспийской области для избрания уполномоченных образуются в волостях и аульных избирательных участках волостные и избирательные съезды в том же составе и на тех же основаниях, на каких такие съезды установлены в областях, управляемых на основании положения об управлении Туркестанского края.

16. На съездах уполномоченных от волостей, сельских и аульных избирательных участков председательствует мировой судья по назначению общего собрания подлежащего окружного суда.

17. Уездные съезды избирателей от городского и оседлого сельского населения, не принадлежащего к числу инородцев, в областях Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской образуются из городских избирателей и лиц, указанных в пунктах а, б и в статьи 12 Положения о выборах в Государственную думу и в отделах III и IV Указа 11 декабря 1905 года, а равно из крестьян-домохозяев и всех тех лиц, кои арендуют земельные участки или пользуются ими по отводу от казны. Смотря по местным удобствам или созывается один общий съезд для всего уезда, или образуются по местностям

уезда несколько уездных съездов по расписанию, установленному областною по делам о выборах комиссией. Уезды с незначительным числом лиц, имеющих право участия в уездных съездах избирателей, распоряжением подлежащей областной по делам о выборах комиссией могут быть присоединяемы для избрания выборщиков к соседним уездам. Русские подданные, проживающие в Бухаре и не принадлежащие к числу инородцев, причисляются к уездному съезду избирателей Катта-Курганского уезда Самаркандской области. Лица, владеющие избирательным цензом по городу Ташкенту, в Ташкентском уездном избирательном съезде не участвуют.

18. Распределение общего числа выборщиков между уездами, а в пределах уезда – между уездными съездами избирателей (ст. 17) производится в соответствии с численностью не принадлежащего к инородцам населения в каждом уезде областными по делам о выборах комиссиями.

19. В уездных съездах избирателей, равно как и в отдельных съездах в тех случаях, когда уездные подразделяются на два или несколько съездов, председательствуют мировые судьи по назначению общего собрания подлежащего окружного суда.

20. Необъединенные в волости поселения в Семиреченской области могут быть присоединены для избрания уполномоченных к ближайшим волостям распоряжениями областного начальства, которому предоставляется также соединять эти поселении в особые сельские избирательные участки с таким расчетом, чтобы в каждом участке было не менее двух тысяч населения обоего пола. Необъединенные в зоны аульные поселения в Закаспийской области могут быть соединяемы распоряжениями начальника области в особые аульные избирательные участки с тем, чтобы в каждом участке было не менее двух тысяч населения обоего пола.

21. Уполномоченные от сельских участков в Семиреченской области, а равно уполномоченные от аульных избирательных участков в Закаспийской области избираются на участковом сходе, образуемом под председательством сельского старосты или аульного старшины того селения или аула, в котором собран сход, из выборных от входящих в состав участка поселений или аулом по расчету одного выборного на каждые десять дворов, но во всяком случае по одному от каждого поселения или аула.

22. Те из сельских обывателей-домохозяев, которые хотя и не устроены в поземельном отношении, но имеют постоянное жительство в пределах волости или участка, не лишаются права участия в Семиреченской области в назначении выборных по принадлежности в волостные и сельские участковые сходы, на коих производится избрание выборщиков и уполномоченных, а в остальных областях – в уездных съездах избирателей (ст. 17).

23. Списки уездных землевладельцев составляются и содержатся в исправности уездными начальниками.

24. Составление и содержание в исправности списков городских избирателей возлагаются: в городах, в коих введено в действие городское положение, – на городские Управы и заменяющие их учреждения, в тех же городах, в коих имеются городские старосты, – на сих последних, а в остальных городах – на уездных Начальников.

25. Списки избирателей составляются и оглашаются в порядке, установленном в отделах VII и IX Указа 11 декабря 1905 года, для составления и оглашения дополнительных списков избирателей.

26. Лицам, имеющим право участия в выборах в Государственную думу, если лица эти не подлежат внесению в избирательные списки на основании Положения о выборах в Думу либо на основании упомянутых в отделе VII Указа 11 декабря 1905 года списков и сведений, предоставляется, в случае желания воспользоваться своим правом, письменно заявить о том, с представлением подлежащих удостоверений о праве на участие в выборах, в порядке, установленном Указом 11 декабря 1905 года (отд. VIII), не позднее шести недель со дня пропечатания настоящих правил в местных ведомостях.

27. Областные по делам о выборах комиссии образуются под председательством председателя окружного суда из управляющего казенною палатою, одного из членов окружного суда по назначению общего его собрания, советника областного по назначению Губернатора и Городского головы областного города (там, где он есть), а также одного из местных обывателей, владеющих в пределах области землей или иным недвижимым имуществом, по приглашению Туркестанского Генерал-Губернатора. Советника областного правления в составе комиссии в Закаспийской области заменяет правитель Канцелярии Начальника области. Входящим в состав Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской и Ферганской областных комиссий управляющим Омскою, Бакинскою и Туркестанскою казенными палатами предоставляется заменять себя в упомянутых Комиссиях начальниками отделений палат.

28. Уездные по делам о выборах Комиссии образуются, под председательством члена окружного суда по назначению общего его собрания, из мирового судьи по назначению того же собрания суда, Городского головы уездного города или заменяющего его лица (там, где он есть), податного инспектора (там, где он есть) и одного из местных обывателей, владеющих в уезде землею или иным недвижимым имуществом, по приглашению Губернатора или Начальника области, по принадлежности.

Подписал: Председатель Государственного Совета граф Сольский

Приложения к статье 2

Расписание

Числа членов Государственной думы по областям Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской

1) Семиреченская:

от войскового населения Семиреченского

Казачьего войска 1

от остального населения области 2

2) Закаспийская 2

3) Самаркандская 2

4) Сыр-Дарьинская

от города Ташкента 2 от населения области 2

5) Ферганская 2 Итого 13

В том числе от города Ташкента 2

Расписание

Числа выборщиков от городского и оседлого населения, не принадлежащих к числу казаков и инородцев, по Семиреченской области

Подписал: Председатель Государственного Совета граф Сольский

ЦГА РУз. Ф. И-18. Оп. 1. Д. 1796. Л. 140. Копия. Машинопись.

Жалоба Ш. М. Лапина в Сыр-Дарьинскую областную по делам о выборах в Государственную думу Комиссию, г. Новый Маргилан. 10 Декабря 1906 г.

Мировой судья г[осподин] Пелдуков телеграммой от 6-го сего Декабря (№ 67) известил меня, что Перовская уездная по выборам комиссия отменила выборы по Царской волости ввиду того, что я, избранный в уполномоченные от этой волости, постоянно проживаю вне ее пределов.

Постановление это я считаю неправильным, а потому в дополнение к жалобе моей, изложенной в телеграмме от 8-го сего Декабря (из Нов[ового] Маргилана № 314) имею честь представить в областную комиссию следующие соображения:

По общему духу и разуму[354] Закона о выборах в Государственную думу в основание права участия каждого гражданина в означенных выборах положена экономическая связь данного лица с данной средой, и лишь ценз, обусловливаемый годичным сроком владения недвижимостью или уплатой налогов, есть единственный источник сего права, как это явствует из 25, 31-й и 32-й статей Положения о выборах в Государственную думу. Проживание же или непроживание избирателя на месте возникновения для него имущественного ценза никакого решающего значения не имеет. Известную роль играет это для лиц, упомянутых в 5-м и 6-м п.п. 31-й ст. названного Положения, но лишь потому, что самим актом проживания создается для них известная экономическая связь в данной местности, дающая им право участия в выборах, отдельно и независимо от прочих цензов.

Необходимость существования экономической связи лица с местностью устанавливается законом и для сельского населения. Если об этом и нет прямого выражения в законах, то происходит это потому, что подразумевается само собою, ибо понятие о сельском населении нераздельно связано с понятием о земле, коей оно пользуется. Вот почему также не установлено законом для лиц сельского сословия каких-либо сроков владения или пользования имуществом, а равно право участия сих лиц в выборах в Государственную думу не поставлено ни в какой зависимости от голого акта проживания или непроживания, при наличности экономической связи их с данной сельской средой, как это подтверждено указом Правительствующего Сената за № 275 – 1906 г.

Поводом к отмене выборов по Царской волости для Перовского уезда по делам о выборах комиссии, как то видно из полученной мной телеграммы, послужило то обстоятельство, что я не проживаю в своей волости, причем названная комиссия, по-видимому, ссылается на вышеприведенный указ Сената.

Между тем, по точному смыслу сего указа, по моему крайнему разумению, подтверждается вся неправильность постановления этой комиссии по данному вопросу. В указе этом говорится, что 1) «лица, владение и пользование коих землею определяется особыми узаконениями, установленными для крестьянского землевладения (для нас – Туркестанским Положением), могут иметь участие в выборах лиц в состав сельских и волостных сходов»; 2) «по общему смыслу законоположения о выборах избранию в уполномоченные могут подлежать лишь те крестьяне, которым предоставлено право избрания в волостные сходы»; 3) «лица, хотя и приписанные к сельскому обществу, но не проживающие в своем селении и не имеющие там ни усадьбы, ни полевого надела, вплоть до возвращения на жительство в общество, не могут участвовать в суждениях схода по общественным делам»; 4) «крестьяне безземельные, не имеющие вовсе усадьбы и хозяйства не должны считаться в числе домохозяев, имеющих право голоса на сходе»; 5) «крестьяне, не имеющие в обществе ни оседлости, ни хозяйства и не пользующиеся землей и постоянно проживающие на стороне не могут быть признаны полноправными домохозяевами общества»; 6) по всем сим соображениям, «в уполномоченные от волостных сходов для участия в избирательных съездах сих уполномоченных могут быть избираемы лишь крестьяне-домохозяева».

Очевидно, указ сей, имел в виду исключительно крестьянское население коренной России и не может быть в полном объеме применен к инородческому населению Туркестанского края, управляемому особыми узаконениями вообще и к киргизскому кочевому населению в особенности, по тому одному, что указ этот, как одно из необходимых условий права участия в выборах, ставит наличность признака оседлости, тогда как киргизское население, как кочевое по образу своей жизни, не может удовлетворять этому требованию указа, а следовательно, при неуклонном применении сего требования всюду пришлось бы признать, что все киргизское кочевое население должно быть лишено права участвовать в выборах.

Во избежание подобного юридического казуса, законодатель и даровал населению Туркестанского края особые правила для избрания из своей среды представителей в Государственную думу. Только этими правилами и надлежит руководствоваться и при разрешении возникающих местных вопросов, согласуя таковые с общим смыслом основных законоположений о выборах. По вопросу

О порядке избрания уполномоченных от волостей ст. 15 Закона 23 апреля 1906 г. и разъяснение Министерства внутренних дел к ст. 32 Общ[его] Положения, отсылают нас на правила, установленные в Положении об управлении Туркестанским краем. По этим же правилам (ст.ст. 115, 83, 84, 85) выборы представителей на волостной съезд производятся на сельских сходах, составляющихся из всех домохозяев, а волостной съезд избирает волостных управителей и народных судей (в данном случае, следовательно, и уполномоченных от волостей), каковыми может быть избран каждый туземец, отвечающий требованиям 83-й ст.

Я как туземец-киргиз 6-го аула Царской волости, уже более 20 лет числюсь отдельным юртовладельцем[355], имею в волости свое хозяйство, пользуюсь на основании 270—279 ст. Положения землею и, согласно раскладке аульного схода, плачу кибиточную подать от 15 до 20 р. ежегодно, сообразно количеству отводимой сходом для меня земли, сохраняя, таким образом, непрерывную экономическую связь со своим обществом и оставаясь полноправным его членом-домохозяином по настоящее время. Поэтому, за отсутствием по отношению ко мне ограничений, упоминаемых в 83-й ст. Туркестанского положения и 7-й ст. Положения о выборах в Государственную думу, нет никаких оснований к устранению меня от участия в выборах в Государственную думу в качестве уполномоченного от своей волости, каковым надлежащим образом и был избран.

То обстоятельство, что я постоянно проживаю вне своей волости, не умаляет моего права и в таком случае, если бы даже указ Сената за № 275 мог иметь применение к инородческому населению Туркестанского края. Указ этот, поддерживая общий дух закона о необходимости наличности экономической связи лица с местом, имеет в виду лишь таких лиц из крестьянского сословия, которые хотя и числятся номинально в списках этого сословия, но порвали всякую с ним связь, в особенности по отношению землепользования, как это усматривается из ясных выражений указа: «безземельные», «не имеющие ни усадьбы, ни хозяйства», «не пользующиеся землею». Выражения же: «не проживающие в своем селении» или «постоянно живущие на стороне» употреблены в указе лишь как дополнительные признаки потери права участвовать в выборах, но отнюдь не как самостоятельный повод к устранению от выборов, почему именно на основании этого Указа Сената, что при условии владения или пользования землею в сельском обществе и несения наравне с прочим всех общественных повинностей, никто не может быть лишен права участия на сходах даже в коренной России, хотя бы он постоянно проживал вне своего села либо волости.

На основании изложенных соображений и представляя при этом квитанции о внесении мною кибиточной подати и земского сбора за прошлый, 1905 г., я покорнейше прошу Сыр-Дарьинскую областную по делам о выборах в Государственную думу Комиссию состоявшееся обо мне постановление Перовской уездной по таковым же делам комиссии отменить, сделав распоряжение о допущении меня в съезд уполномоченных по Перовскому уезду в качестве представителя от избравшей меня Царской волости.

1-й экземпляр с приложением направлен непосредственно в С-Д. обл. комиссию в Ташкент.

Шерали Лапин.

ЦГА РУз. Ф. И-274. Оп. 1. Д. 10а. Л. 24-26. Машинопись. Подлинник. 2-й экземпляр.

Заявление Ш. М. Лапина в Сыр-Дарьинскую областную по делам о выборах в Государственную думу Комиссию, г. Ташкент. 2 Января 1907 г.

28-го минувшего Декабря в г. Кокане объявлено мне постановление областной комиссии, коим мне предоставлен 5-дневный срок для представления в комиссию доказательств о том, что я фактически осуществлял свое право для участия в выборах сельских должностных лиц. Из полученной мною копии телеграммы обер-прокурора 1-го департамента Сената усматривается, что вопрос о непроживании своем в волости, послужившем основанием для отмены Перовской уездной комиссией выборов уполномоченных по Царской волости, разрешен Сенатом в смысле признания неправильности постановления уездной комиссии, а следовательно, к разрешению областной Комиссии ныне предложить вопрос – имею ли я вообще право участвовать в выборах сельских должностных лиц. При тех условиях, в коих я нахожусь в настоящее время, вопрос этот должен быть разрешен в положительном смысле, так как не имеется по отношению ко мне никаких законных препятствий, по коим я не мог бы быть избран в аульные старшины или волостные управители (ст.ст. 83 и 84 Туркестанского Положения), а следовательно, по силе 208 (15) ст. Положения о выборах в Государственную думу и согласно разъяснениям Министра Внутренних Дел (к ст. 32 по изд. Хлебникова и Евграфова 1906 г.), я имею все права для того, чтобы быть избранным в уполномоченные от волости. Что же касается требований областной Комиссии о том, что я обязан доказать, что я фактически осуществлял свое право, то таковое представляется мне неправильным, несмотря на то, что по смыслу телеграммы обер-прокурора это как будто бы является необходимым.

Мне не известны мотивы, по которым фактическое осуществление права поставлено как необходимое условие для дальнейшего осуществления права, которое я имею. Если я имею какое-либо право, то погашается ли это право фактическим неосуществлением его, если это по закону точно не обусловлено известным сроком или наступлением известного обстоятельства? Право участия в выборах – есть право длящееся, и я могу осуществить его, когда я того захочу, если это право мое не прервано какими-либо предусмотренными законом обстоятельствами или не наступил момент, когда это право мое должно быть прекращено, но одно фактическое неосуществление права не может служить поводом к погашению последнего. Я член известного клуба и состою частным поверенным при суде, ежегодно исправно плачу и членский взнос и 75 рублей за право хождения по чужим делам, но, допустим, не посещаю ни клуба и не веду чужих дел, т.е. фактически не осуществляю своего права, может ли быть только вследствие этого воспрещен мне вход в клуб или ведение чужих дел? Такое воспрещение было бы и незаконно, и несправедливо.

По этим соображениям я покорнейше прошу областную Комиссию разрешить вопрос о моем праве участия в выборах независимо от фактического его осуществления мною в смысле фактического участия моего в аульном сходе для избрания должностных лиц.

Мне думается, что помещенное в телеграмме обер-прокурора выражение «физическое осуществление» следует и должно понимать не в узком смысле принятия мною участия в аульных сходах при избрании аульных должностных лиц, а в более широком смысле, т.е. что я фактически предпринимал те меры и действия, которые дают мне возможность участвовать на этих сходах. Такое фактическое осуществление мною права доказывается представленными уже мною квитанциями и удостоверением. Посещать же сходы и подавать свой голос – мое право, но не обязанность моя.

Шерали Лапин[356].

ЦГА РУз. Ф. И-274. Оп. 1. Д. 20. Л. 292-293. Машинопись. Подлинник.

Постановление Сыр-Дарьинской областной по делам о выборах в Государственную думу Комиссии. 4 Января 1907 г.

В составе: Председатель: Н. М. Захаров, члены: советник областного правления И. И. Гейер, мировой судья С. И. Глусский.

Рассмотрев жалобу киргиза Шерали Лапина на постановление Перовской уездной по выборам комиссии, нашла:

Жалобою от 10 Декабря 1906 г. и дополнительными заявлениями от 19 того же Декабря и 2 Января 1907 г. киргиз Царской волости Шерали Лапин, проживающий вг. Кокане, просит отменить постановление Перовской уездной по делам о выборах комиссии от 5 декабря, признавшей приговор волостного съезда выборных Царской волости о выборах двух уполномоченных недействительными ввиду того, что выбранный в уполномоченные Лапин не проживает в своей волости, а постоянно живет в Кокане. По затронутому Лапиным вопросу Правительствующий Сенат, как видно из телеграммы обер-прокурора на имя председателя Ташкентского окружного суда от 14 Декабря 1906 г., разъяснил, что лицо, постоянно проживающее вне пределов волости, может участвовать в выборах члена Государственной Думы лишь в случае, если «фактически осуществляет предоставленное ему Положением управления краем право участия в выборах […][357] должностных лиц». Лапин в предоставленный ему областной комиссией пятидневный срок доказательств того, что бы он, проживая постоянно вне пределов волости, осуществлял фактически свои избирательные права на выборах сельских должностных лиц, не предоставил, ввиду сего и на основании разъяснения, данного Правительствующим Сенатом, областная Комиссия определяет оставить жалобу Лапина без последствий, о чем ему и объявит.

Секретарь суда.

ЦГА РУз. Ф-274. Оп. 1. Д. 20. Л. 293 об. Машинопись. Подлинник.

Список избирателей г. Джаркента Джаркентского уезда Семиреченской области по выборам во II Государственную думу

ЦГА РК. Ф. 161. Оп. 1. Д. 21. Л. 2-8 об. Подлинник. Машинопись.

Письмо начальника Туркестанского районного охранного отделения полицмейстеру туземной части города Ташкента. № 994. 26 Февраля 1909 г.

Секретно. Нужное

При личном докладе моем г. Главному Начальнику края результатов расследования по делу бывшего члена второй Государственной думы Абдувахид Абдурауф Кариева и его соучастников, Его Высокопревосходительство изволил высказать мысль, что обнаруженные при детальном рассмотрении переписки Кариева документы агитационного характера еще не достаточны для полного уличения его и его единомышленников в приписываемом им преступлении.

Принимая во внимание, что первоисточником указаний на Кариева явилось донесение на него местным полицейским властям на туземном языке и как бы от имени туземцев, можно с несомненностью заключить, что среди туземного населения города Ташкента и Ташкентского уезда имеется группа лиц, хорошо знакомая с деятельностью Кариева и его кружка, недовольная этой деятельностью и желающая прийти на помощь властям для ее предотвращения.

Ввиду сего и во исполнение указаний Его Высокопревосходительства имею честь просить Ваше Высокоблагородие не отказать усилить меры к розыску в возможно непродолжительном времени названных выше доносителей и о последнем меня уведомить.

Начальник отделения Андреев.

ЦГА РУз. Ф. И-463. Оп. 1. Д. 12. Л. 79-79 об. Подлинник. Машинопись.

Донесение начальника Туркестанского районного охранного отделения управляющему Канцелярией Туркестанского Генерал-Губернатора.

№ 4611. 21 Октября 1911 г.

Секретно

В делах вверенного мне отделения не имеется никаких указаний на то, чтобы в пределах Туркестанского края существовали мусульманские организации противоправительственного характера; не имеется указаний и на то, чтобы в среде местного мусульманского населения велась пропаганда идей и программ, выработанных на бывшем в 1906 г. в городе Нижнем Новгороде съезде мусульман.

Когда в 1909 г. при Отделении была возбуждена переписка в порядке положения об охране о бывшем депутате Государственной думы второго созыва ташкентском жителе Абду-Вахид-Кары Абду-Рауф-Кариеве, о котором имелись указания, что он ведет противогосударственную агитацию среди своих единоверцев, то по обыску у него были обнаружены между прочим: 1) брошюра, напечатанная на тюркском наречии, оказавшаяся программой объединения мусульманской фракции, составленная Мусой Бекиевым 23 января 1906 г. и 2) инструкция, выработанная выборщиками города Ташкента выбранному в Государственную думу вышеозначенному Кариеву. В последней заключается требование выборщиков «присоединиться к группе тех мусульман, которые входят в состав съезда мусульман Российской империи, состоявшегося в Нижнем Новгороде в Августе месяце 1906 г., и согласиться с теми пунктами составленной этим съездом программы, которые отвечают требованиям мусульман города Ташкента и его окрестностей». Произведенной о Кариеве перепиской не было добыто данных, кои указывали бы на то, что противогосударственная пропаганда Кариева имела успех и что ему удалось составить группу, объединенную противоправительственными стремлениями. Не было добыто этой перепиской и указаний на то, что кроме Кариева в Туркестанском крае есть лица, ведущие противоправительственную пропаганду среди мусульман-туземцев, как равно не было получено данных и о том, чтобы кто-либо из лиц, причастных к составлению вышеозначенной инструкции депутату Кариеву, принадлежал к Всероссийскому союзу мусульман.

Произведенным в связи с этим делом Кариева осмотром книжных лавок в туземной части города Ташкента в одной из них, у ташкентского сарта Магомета-Пасиха-муллы Алимагометова, была обнаружена брошюра о съезде мусульман, бывшем в Нижнем Новгороде в 1906 г. Брошюра эта оказалась в лавке в одном экземпляре; в других книжных лавках ее не оказалось вовсе. Поэтому можно заключить, что брошюра эта не являлась ходким товаром, а следовательно, можно полагать, что среди местного населения не было интереса к затронутым в ней вопросам. Кроме этих двух отдельных фактов, которые никак нельзя считать показателями того, что среди местных мусульман имеется противоправительственная революционная организация, никаких других данных, кои указывали бы на то, что в пределах Туркестанского края имеются на лицо члены Всероссийского мусульманского союза и что ими ведется противоправительственная пропаганда в духе этого союза, в делах отделения не имеется.

Подполковник.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1260. Л. 63-64 об. Отпуск. Машинопись.

Выписка из Журнала № 21 заседания Ташкентской городской думы, состоявшегося 7 Июля 1915 г.

П. 11. Ходатайство о предоставлении городу Ташкенту представительства в Государственной думе.

Городской голова[358] лично доложил: «Незадолго до торжественного заседания Думы по случаю 50-летия со дня взятия Ташкента доблестными русскими войсками ко мне обратились некоторые уважаемые гласные с просьбой выяснить, не представляется ли удобным возбудить в означенном заседании вопрос о ходатайстве, дабы городу Ташкенту в той или иной мере было предоставлено право участия в народном представительстве.

Мотивы такого пожелания, очевидно, сводятся, во-первых, к тому, что в законодательных учреждениях проходит немало законов, существенно затрагивающих интересы города Ташкента; во-вторых, к тому, что местные условия и особенности Туркестанского края чрезвычайно своеобразны и потому с наибольшею пользою для дела местные нужды могут освещаться перед законодательными учреждениями и высшим правительством именно местными людьми, облеченными доверием населения; и в-третьих, к тому, что за последнее время в центральных правительственных учреждениях находилось и находится на рассмотрении немало таких городских ходатайств, которые требуют, для пользы дела, личного представительства и разъяснения со стороны городских представителей; на этом основании с 1909 года Ташкентская городская дума несколько раз командировала в Петроград Городского голову, который старался по возможности ускорить или облегчить движение тех или иных важнейших городских дел и ходатайств, как то: о построении Семиреченской железной дороги, о введении попудного сбора, о земской субсидии на расширение больницы, об утверждении трамвайных планов, о ссудах на школьное строительство, о займе в кассе земского и городского кредита, о понижении земского обложения, о триангуляции города и о других городских пользах и нуждах. Иногда же приходилось пользоваться приездом в Ташкент того или иного министра, как было с представлением об изменении проекта водного закона, проекта, имевшего первоначально крайне неудобную для интересов Ташкента редакцию. Несомненно, что при наличности в Петрограде городского или хотя бы туркестанского представителя в Государственной думе, как движение городских дел и ходатайств, так и наведение по ним справок были бы значительно облегчены. Не признавая уместным допустить обсуждение этого вопроса на торжественном заседании Думы совместно с учеными обществами и почетными гостями, имею честь доложить Думе следующее. Если Думе угодно вновь возбудить ходатайство о даровании городу Ташкенту права участия в народном представительстве в той или иной степени, то, по моему мнению, это было бы возможно лишь в той форме обращения через Главного Начальника края к Военному Министру с почтительною просьбою повергнуть к стопам Его Императорского Величества Государя Императора, в настоящий торжественный час, когда вся Россия в дружном стремлении победить смертельного и векового врага объединяется около своего монарха, чувства нашей нелицемерной верноподданнической преданности, нашу готовность послужить делу государственной обороны по мере сил наших и нашу глубокую скорбь о том, что население Ташкента, не оказавшееся в бурную эпоху созидания новых форм русской государственной жизни на высоте понимания государственных задач, тем самым лишило себя возможности иметь ныне своих представителей в рядах тех, чей голос, как голос Русской земли, желает выслушать Всемилостивейший Великий Государь в этот знаменательный час, когда близится разрешение величайшей вооруженной борьбы, какую только знает мировая история. Вместе с тем возможно поручить управе или городскому голове представить Военному Министру по команде докладную записку с изъяснением желательности для Ташкентского городского общественного управления того, чтобы по инициативе и указаниям Его Высокопревосходительства был возбужден вопрос о предоставлении городу Ташкенту того или иного участия в народном представительстве».

Гл[асный] П. И. Долинский, высказав мнение, что если для Думы невозможна по формальным причинам более широкая постановка вопроса относительно представительства в Государственной думе от всего края, то, во всяком случае, необходимо представить Правительству о том, что население края в течение полувека, истекших со дня взятия города Ташкента, своей

преданностью интересам России и своими трудами на благо Отечества заслужило того, чтобы не быть лишенным участия в народном представительстве.

Дума единогласно постановила: уполномочить Городского голову представить по команде Его Высокопревосходительству Господину] Военному Министру почтительное ходатайство Ташкентской городской думы, составленное в том именно смысле, как им, Городским головой, было доложено.

Городской секретарь

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 12. Д. 1906. Л. 7-8. Копия. Машинопись.

Письмо Туркестанского Генерал-Губернатора Начальнику Главного Штаба. № 13057. 27/28 Сентября 1915 г.

Просматривая переписку по ходатайству Ташкентской городской думы о предоставлении городу Ташкенту представительства в Государственной думе, я со своей стороны полагаю, что, при всей своей важности, возникшее ходатайство является всего незначительною частью коренного общего вопроса об участии населения края в законодательных учреждениях Государства.

Что же касается общего вопроса, то, насколько я успел в течение года управления краем ознакомиться с его особенностями, резко отличающимися от других местностей нашего Государства, я не могу не считаться с нижеприводимыми соображениями. Коренное мусульманское население за пятидесятилетие со времени завоевания края проявило мало сознательного стремления к усвоению себе начал русской государственности, предоставленных ему русским законом. Поныне ему неизвестное право выбирать ближайших должностных лиц – волостных Управителей, народных судей – оно выполняет неудовлетворительно. По отзывам отовсюду, такие выборы выльются в борьбу партий, группирующихся не вокруг лиц, соответствующих данной должности, а в большинстве случаев около лиц, имущественно состоятельных, не останавливающихся в своих стремлениях к достижению власти и значения перед подкупом выборщиков.

Гласные из туземцев в составе Ташкентской городской думы, вследствие своей неразвитости и неспособности отличить интересы общественные от личных, являются скорее балластом, чем полезным членом в Думе.

Наконец, туземцы-мусульмане по численности составляют 9/10 всего населения края, только в городах, и то за последнее время, стали посылать своих детей в русско-туземные школы. Сельское же население поголовно не знает государственный русский язык.

Русское пришлое население в крае только устраивается, городское по численности невелико и непостоянно, сельское – еще не владеет землей на правах собственности и пользуется всяческими льготами в отношении отбывания воинской повинности и платежа государственных земских налогов, а посему

и не является вполне правоспособным. При отсутствии в крае земства [русское население] не имеет возможности проявить себя ни с какой стороны в отношении к общественному хозяйству и к пониманию естественных пользы и нужд, только ожидает, что оно проявит в удовлетворительной степени нужные качества в большом государственном законодательном учреждении.

В нижеприведенных данных, а также еще и [в] условиях военного времени, склоняют меня к заключению, что ставить на очередь вопрос Ташкентской городской думы было бы теперь несколько несвоевременно.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 12. Д. 1906. Л. 9-10. Автограф. Черновик.

Телеграмма из Главного Штаба Туркестанскому Генерал-Губернатору № 1689. 28 Ноября 1915 г.

Уведомляю Ваше Высокопревосходительство, для зависящих распоряжений, что по докладу Военному Министру ходатайства Ташкентской городской думы о предоставлении городу Ташкенту права участия в народном представительстве, Генерал-от-Инфантерии Поливанов не признал возможным дать означенному ходатайству дальнейшее движение.

Генерал-от-Инфантерии Михневич

Начальник Азиатской части, Генерал-Лейтенант Манакин

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 12. Д. 1906. Л. 53. Подлинник. Машинопись.

Письмо Директора Департамента духовных дел Управляющему Канцелярией Туркестанского Генерал-Губернатора. № 417. 21 Января 1916 г.

Секретно

Милостивый государь Николай Васильевич[359]!

По имеющимся в распоряжении министерства сведениям, передовые элементы мусульманского населения Казанской губернии выражают недовольство мусульманской фракцией Государственной думы, находя, что фракция не отражает и не отстаивает интересов многомиллионного мусульманского населения империи. Предполагая, что в предстоящей сессии Государственной думы будут затронуты весьма важные для инородцев вообще, и в частности для мусульман, вопросы, казанские мусульмане ведут агитацию в смысле необходимости командировать в помощь членам фракции опытных и образованных общественных деятелей из различных местностей с мусульманским населением.

Вследствие изложенного считаю долгом покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать в уведомлении, не предполагается ли командирование уполномоченных с указанной целью в Петроград от мусульманского населения Туркестанского края, и в утвердительном случае сообщить подробные сведения о личностях командируемых, политическом их направлении и тех полномочиях и директивах, какие будут ими получены от местных мусульман, выяснить также, по возможности, какие отдельные домогательства мусульман они намерены поддерживать.

Пользуюсь случаем выразить Вашему Превосходительству чувства глубокого моего уважения и совершенной преданности.

Георгий Петкевич

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1193. Л. 1-1 об. Подлинник. Машинопись.

Письмо Управляющего Канцелярией Туркестанского Генерал-Губернатора Директору Департамента духовных дел Г. Б. Петкевичу 31 Марта 1916 г. № 336

Милостивый государь Георгий Болеславович!

Препровождая при этом копию сношения начальника Туркестанского районного охранного отделения от 17-го сего Марта за № 1045, имею честь уведомить Ваше Превосходительство, что по получении от начальника Закаспийской области и Российского Императорского Политического Агента в Бухаре сведениям, командирование в Петроград уполномоченных мусульманского населения Закаспийской области и районного Политического Агентства в помощь мусульманской фракции Государственной думы не предполагается. Сведений от других губернаторов еще не получено.

Прошу принять уверение в глубоком уважении и совершенной преданности.

Ефремов

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1193. Л. 10. Подлинник. Машинопись.

Письмо Начальника Наманганского уезда полицейскому приставу первой части г. Намангана.

№ 62.17 Февраля 1916 г.

Секретно. Спешно

По поступившим ко мне сведениям находящийся под запрещением ввиду состояния под судом присяжный поверенный Ковалевский, будучи из-

бран депутатом от местного Военно-промышленного комитета на съезд в Петроград, под видом этой командировки агитирует среди богатых и влиятельных туземцев к подаче туземным населением заявлений или писем на его имя с просьбами, ввиду его командировки в качестве депутата от Военно-промышленного комитета, довести там в Петрограде до сведения членов Государственной думы и других высоких лиц о тяжелом (бесправном) здесь положении туземного населения, о необходимости изменения общего режима здесь, в Крае, об отмене 64-й ст. местного Положения, о необходимости иметь в Думе члена от местного мусульманского населения, о дороговизне и проч. Одновременно г. Ковалевский приглашает будто бы совместно с ветеринарным врачом Рачинским как означенных туземцев, так и местные фирмы к пожертвованиям в этих целях на свою поездку в Петроград. Предлагаю по содержанию вышеизложенного приступить к производству тщательного негласного дознания.

Подлинное подписал: Подполковник Крошков

С подлинным верно: Подполковник (подпись)

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1835. Л. 89. Копия. Машинопись.

Протокол допроса по делу А. С. Ковалевского

1916 года Февраля 18-го дня. Я, полицейский пристав первой части города Намангана губернский секретарь Федоров, за № 62 опрашивал нижепоименованных лиц, которые показали: управляющий Московско-учетным банком Александр Иванович Иванов, состоящий казначеем Военно-промышленного комитета в г. Намангане, на вопрос, на какие средства едет выбранный депутат от Комитета на съезд в Петроград, показал, что вопрос о посылке депутата в Петроград обсуждался в заседании Комитета в воскресенье 15-го сего Февраля, точно не помнит, причем было постановлено в качестве депутата от Комитета, как наиболее свободного человека, командировать Ковалевского на средства, предусмотренные составленным в заседании протоколом. На вопрос, было ли решено в заседании обратиться к подписке на поездку, показал, что средств на поездку частью решили добыть путем подписки. Причем вопросов, кто был уполномочен на сбор пожертвования для этой цели и среди кого должен быть произведен сбор, показал, что, насколько помнит, не возбуждалось.

По прочтении протокола опрошенный А. И. Иванов от подписи отказался в том соображении, что если подписать, то тогда он будет вынужден об официальном его опросе донести Правлению комитета, между тем Начальник уезда обратился с просьбой покуда никому ничего не говорить, ввиду секретности обстоятельств, вызвавших опрос.

Пристав А. Федоров.

Наманганский купец Байдада Матмусабаев показал: 16-го сего Февраля утром я был по делу у одного знакомого, туда пришел также известный торговец Исхакджан Мир Салибаев, пришел именно ко мне с заявлением, по поручению Ковалевского, который едет в Петроград на съезд депутатом от Военно-промышленного комитета и просил переговорить с влиятельными туземцами, чтобы ему дали уполномочие от туземного населения принести жалобу на притеснения населения, если таковые есть, главным образом относительно 64-й ст. Полож. об Управлении Туркестаном, относительно членов Государственной думы и проч.

Не давши определенного ответа Байдада ушел к себе в контору, где застал ждущего Исаметдина Рузы Ходжиева – хозяина дома, где квартирует Ковалевский. Этот Исаметдин пришел, как оказалось, тоже по поручению Ковалевского с теми же поручениями. Тогда, уже несколько обеспокоенный, я стал говорить Исаметдину, как же можно во время войны возбуждать такие дела, что если бы хотели что-либо просить, должны бы просить через свое начальство, а не через Ковалевского, и Исаметдин в результате со мной согласился. Затем часа через два пришел сам Ковалевский (в сопровождении) с ветеринарным врачом Рачинским, но т.к. у меня в кабинете в то время я был занят деловым разговором с механиком и управляющим, то они просили провести их в отдельный кабинет, куда вошел также и управляющий Ельяшевич. Ковалевский стал объяснять, что он едет депутатом от Военно-промышленного комитета, и в числе других дел собирается заявить там, в Петрограде, где нужно будет, и о положении здешнего края, и о его нуждах, а так же и о притеснениях, какие испытывает население, (говорил) и спросил от лица заводчиков, какие нужды у них, просил составить, если возможно, список о вздорожавших товарах и спросил, говорил ли мне Исхакждан о предложениях Ковалевского. (Ответив утвердительно). Получив утвердительный ответ, Ковалевский стал просить, чтобы на эту его поездку подписаться, по возможности, на большую сумму. Управляющий Ельяшевич, ни слова не говоря, подписал за товарищество и за моего брата по 25 руб. Ковалевский стал говорить – мало, но я сказал – достаточно. На дальнейшие обращения Ковалевского к выяснению пожеланий населения, я ответил, что я один ничего не могу сказать – почему же я знаю. Тогда Ковалевский стал просить, чтобы собрать других туземцев и поговорить по этому поводу. Я вполне сознавал и оценивал, что именно желательно Ковалевскому, и только для того, чтобы заставить его высказаться и передать другим, я обещал ему собрать более влиятельных туземцев, что и сделал на другой день. В конторе Муллабай Ходжи Каримбаева собрались следующие лица: 1) Муллабай Ходжи Каримбаев, 2) Киргизбай Машрапбаев, 3) Мир Хамид Магзум Мир Садулла Магзумов, 4) Кадыр Ходжа Абдуразак Ходжаев, 5) Султан Карван Халдарбаев, 6) Мирза Мухетдин Ходжи Раим Мирзаев, 7) Мир Абдулла Ходжи Ходжа-баев, 8) Абдраим Ходжи Ходжи Бабабаев, 9) Ишан Ходжи Тохта Ходжаев, 10) Исхакджан Мир Салибаев. Когда собрались, Исхакджан сообщил по телефону Ковалевскому, то по его просьбе собрались и о своих предложениях он может сказать собравшимся. Ковалевский тотчас же приехал вместе со своим переводчиком Кадырбековым и объяснил, что он едет депутатом от Военно-промышленного комитета в Петроград, откуда он получил телеграмму о вызове его туда, что он должен быть там 26-го сего Февраля. Ковалевский сказал, что он имеет поручение от киргиз и от беженцев доложить депутату Государственной думы о их нуждах, и просил, чтобы наманганское туземное население также дало ему письменное поручение доложить тому же депутату думы по поводу существующей 64-й ст. Положения] об управлении] Турк[естанским] краем, согласно которой Администрация, без всяких разговоров, арестовывает туземцев, относительно избрания депутата в члены Государственной думы и о нормировке продуктов, а также и о других путах туземного населения.

На это ему было отвечено, что подобного поручения с подписями без совета с Начальником уезда дать не можем. Тогда Ковалевский стал уговаривать дать хотя бы частное письмо за подписью только двух-трех лиц, если стесняетесь дать общее за подписью всех заявление. На это ему ответили, все равно мы не можем без совета Начальника уезда. Ковалевский сказал: чего вы боитесь, я ответственность беру на себя. Я сказал, что только за себя Ковалевский конечно будет нести ответственность, но за меня и других как же он будет нести ответственность. Я сказал Ковалевскому, что вечером по этому поводу буду говорить с Начальником уезда. Между прочим Ковалевский двух-трех лиц просил собрать пожертвования на его поездку в Петроград.

Я и все собравшиеся туземцы сообразили, что затея Ковалевского представляется щекотливым делом, из-за которого как бы не возникли осложнения и неприятности, то решили доложить обо всем Начальнику уезда. Вечером в собрании Ковалевский спрашивал, говорил ли с Начальником уезда и собрал ли деньги на его поездку, но я ответил ему, что ни с кем, ни о чем еще не говорил.

Байдада Матмусабаев.

Наманганский купец Исхакджан Мир Салибаев: В воскресенье я был вызван по телефону на экстренное заседание Военно-промышленного комитета в Общественное собрание. Сначала звонил Кречетов, а потом Ковалевский, причем последний сказал, что важное дело и что если я встречу туземцев Байдада и Кадырходжа, то и их пригласить. Когда я пришел в Общественное собрание, то заседание уже шло. Обсуждался вопрос о поездке Ковалевского депутатом в Петроград, и именно баллотировалась сумма, которую нужно дать Ковалевскому на поездку: некоторые говорили, что достаточно дать 350 рублей, а шесть голосов были за 400 рублей. Механик Холлов, заведующий изготовлением корпусов гранат говорил, что сначала нужно расплатиться за работу, что есть платежи до 500 рублей; казначей Иванов тоже говорил, что если заплатить за работу, то денег на поездку также не останется. Решили, что Ковалевский все-таки должен ехать. Цель поездки в качестве депутата от Военно-промышленного комитета мне была непонятна, потому что при начале заседания не был, но после заседания Ковалевский отвел меня в сторону и сказал, что кроме поездки в качестве депутата от комитета он имеет в виду провести еще и другие дела, а именно о положении туземного населения, об отмене 64-й ст. Положения [об управлении] в крае, об избрании члена Думы для Туркестанского края и проч., сказал, что какие-то поручения он уже имеет от киргиз и беженцев и просил переговорить с Байдадой, с которым он еще ранее говорил по этому поводу, чтобы получить уполномочие и от туземного населения. Я переговорил с Байдадой, решили дать возможность Ковалевскому высказаться и передать другим туземцам, для чего и собрались 17 сего Февраля в конторе Муллабай Ходжи Каримбаева, куда явился Ковалевский с переводчиком.

В дальнейшем Мир Салибаев показал то же самое, что и Байдада Матмусабаев.

Исхакджан Мир Салибаев.

Наманганский купец Исаметдин Рузы Ходжиев: Я имею лавку в своем доме, там, где живет Ковалевский. Три дня тому назад, когда я находился в лавке, Ковалевский послал за мною своего человека. Я пришел к нему, он сказал мне, что едет в Петроград в Маслагат-хана (Государственную думу), и спросил, нет ли у населения жалоб, по выражению опрашиваемого «арз-дод» (это выражение означает: большие притеснения, когда населению приходится очень тяжело, «дод» буквально означает «караул», в смысле «спасите», т.е. населению от притеснений как бы приходится кричать «караул»). На это я ответил, помилуйте, какие же у нас дела, чтобы население «арз-дод» подавало, у нас таких жалоб нет. Тогда Ковалевский сказал, как же, вас без разговора в тюрьму сажает начальство ваше, а казий должен ожидать 14 дней, чтобы приговор вошел в законную силу и сказал мне, что нужно, чтобы население подало ему заявление; и чтобы я переговорил об этом с Байдадой. Я обещал и сказал об этом Байдаде, и он сказал мне, что никаких «арз-дод» нам не нужно и не время теперь.

Исаметдин Рузы Ходжиев.

Подлинный подписал: пристав 1-й части г. Намангана А. Федоров.

С подлинным верно: Подполковник.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1835. Л. 91-93. Копия. Машинопись.

Докладная записка Начальника Туркестанского районного охранного отделения Директору Департамента полиции № 715. 3 Марта 1916 г.

Секретно

Имею честь донести Вашему превосходительству, что, по имеющимся у меня сведениям, из числа существующих в пределах Туркестанского края Военно-промышленных комитетов от Наманганского комитета был командирован на открывшийся в городе Петрограде съезд Военно-промышленных комитетов, в качестве депутата, председатель Наманганского военно-промышленного комитета присяжный поверенный Александр Сергеевич Ковалевский, который 20 минувшего Февраля выбыл в город Петроград.

Названный Ковалевский сначала был назначен в город Наманган мировым судьей, с каковой должности, спустя короткое время, по предложению ближайшего начальства, был принужден уйти в отставку, причем причины ухода в отставку Ковалевского в точности неизвестны.

По выходе в отставку Ковалевский остался на жительстве в городе Намангане и стал заниматься адвокатурой, снискал к себе уважение со стороны местного населения, выставил свою кандидатуру в городские депутаты и был избран таковым. В должности депутата он проявил себя с отрицательной стороны, как человек беспокойный и кляузный, почему уездная Администрация думала возбудить вопрос об его удалении с этой должности, но скоро он был предан суду по делу подлога векселя, почему добровольно ушел с должности городского депутата, на него было наложено запрещение продолжать практику, но дело о нем еще не решено. Когда в городе Намангане стал сорганизовываться Военно-промышленный комитет, то Ковалевский, как человек влиятельный и совершенно свободный, был избран председателем такового.

15 минувшего Февраля в общественном собрании города Намангана происходило экстренное заседание Наманганского военно-промышленного комитета, на котором было решено командировать Ковалевского в город Петроград в качестве депутата на съезд Военно-промышленных комитетов. Тогда же было решено комитетом дать ему из сумм комитета на расходы по этой поездке 400 руб., из них 100 руб. деньгами, а прочую сумму собрать. Эта сумма, по мнению Ковалевского, являлась недостаточной, почему он стал предлагать частным лицам и торговым предприятиям пожертвовать что-либо на эту поездку, так как представительство его на съезде Военно-промышленных комитетов – это дело второстепенное; в действительности же он, пользуясь случаем, будет ходатайствовать перед членами Государственной думы об изменении порядка управления Туркестанским краем, об отмене ст. 64-й Положения об управлении краем, о дороговизне жизни и необходимости иметь в Государственной думе представителя от местного мусульманского населения. Эта агитация имела некоторый успех, и Ковалевский собрал на свою поездку достаточную сумму денег.

Перед поездкой в Петроград Ковалевский, кроме того, всеми силами старался получить письменное уполномочие от торговцев и туземного населения на возбуждение перед Государственной думой ходатайствовать по упоминаемым выше вопросам, чего якобы достигнуть ему не удалось; при этом он говорил, что имеет поручение от беженцев и киргизов доложить депутатам Государственной думы об их нуждах.

Более никаких неблагоприятных сведений о деятельности Ковалевского не поступало. О выезде его в город Петроград телеграммой от 2-го сего Марта за № 739 было сообщено Начальнику отделения по охране общественной безопасности и порядка в городе Петрограде с просьбой установить наблюдения за его деятельностью и сношениями.

Подлинный подписал Подполковник Волков

Верно. Ротмистр Розалион-Сошальский

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1835. Л. 96-97. Отпуск. Машинопись.

Частью системы краевого администрирования стала политика в отношении традиционной системы образования народов края, представленная исключительно конфессиональными учебными заведениями.

Народное образование в Туркестане представляло собой две непересекающиеся системы: русские учебные заведения (гимназии, учительские семинарии и т.д.) и традиционные для мусульман мактабы (начальные школы) и медресе (высшие конфессиональные учебные заведения). Между школами кочевого и оседлого населения Туркестана существовали определенные различия, вызванные разными способами ведения хозяйства и жизни.

Традиционный мактаб не представлял собой школы в современном, а по сути в европейском, смысле этого слова: не было учебных программ, классно-урочной системы, учеба в большинстве случаев основывалась не на осмысленном усвоении, а на механическом заучивании, в первую учередь Корана. К тому же мактабы не имели устойчивой материальной базы, часто существуя за счет приношений граждан всего несколько месяцев, закрывались за недостатком учеников или за отказом учителя, нашедшего себе более прибыльное занятие. При этом они давали знания, соответствующие требованиям мусульманской уммы: ученики получали навыки чтения и письма, первоначальные знания основ ислама и нравственности.

В высшей школе-медресе обучение длилось порядка 20 лет, но также носило комментаторский характер, любые новшества осуждались. Медресе давали не только религиозное, но и светское образование. Программа обучения делилась на два цикла предметов – традиционные и рациональные (умопостигаемые). К первым относились религиозные дисциплины, составлявшие основу образования. Во второй цикл входили каллиграфия, логика, математика, астрономия, свод правил поведения, медицина и ряд других светских дисциплин[360].

В советской историографии было принято «ругать» конфессиональную школу, в первую очередь за то, что она не давала даже азбучной грамоты населению, а заучивание Корана наизусть, да еще на арабском языке, делало такую систему обучения неосмысленной. Здесь возникает ряд вопросов: что мы понимаем под «грамотностью населения»; что собой представлял учитель (муаллим, домуло/домула) в мусульманской школе в Туркестане; где эти учителя сами получали образование ит.д. Воздержимся от однозначных оценок, а лишь заметим, что на протяжении столетий подобная система образования позволяла сохранять и воспроизводить национальный культурный код, но, как все «невечное под луной», на определенном витке истории исчерпало заложенный в нее ресурс развития.

В начале XX в. джадидами был запущен процесс реформирования традиционной мусульманской школы. Они стали открывать так называемые «новометодные школы» (основанные на звуковом методе обучения, новом для конфессиональной школы), в учебную программу которых, при сохранении преподавания на родном языке и традиционных дисциплин, начинают включаться русский язык, естественно-научные дисциплины и т.д. Просветители искали путь выхода из отставания мусульманского, в том числе Туркестанского, общества через просвещение и науку.

Первый новометодный мактаб в России был открыт в Бахчисарае в 1884 г. основоположником нового метода обучения в Российской империи Исмаилом Гаспринским. В 1892 г. он прислал туркестанскому генерал-губернатору Н. 0. фон Розенбаху проект переустройства мусульманских школ. Розенбах предложил Н. П. Остроумову дать экспертное заключение. Остроумов отнесся к предложениям отрицательно, Розенбах наложил на записке резолюцию: «Оставить без последствия». В 1893 г. Гаспринский приехал в Туркестан. Он побывал в крупных городах края, добился свидания с эмиром Бухарским, причем последний обещал не препятствовать открытию новометодных школ в Бухаре. В результате в том же году в Самарканде была открыта первая в крае новометодная школа.

Новометодникам противостояли кадимисты – часть духовенства и учителей-мактабдаров, которая придерживалась более консервативных взглядов на реформы не только в сфере образования, но и в целом на изменения жизненного уклада мусульман Туркестана.

Инспектора народных училищ края отмечали, что новометодная школа принципиально отличается от традиционного мактаба, и все в ней хорошо, осталось только ввести обязательное преподавание русского языка[361].

Мактабдаром. первого новометодного мактаба в Ташкенте был Мунавар-кары Абдурашидханов, о нем еще будет идти речь в публикуемых ниже документах. При этом стоит особо подчеркнуть, что самые первые новометодные школы в Туркестане были почти исключительно татарскими. Попытка открыть подобную школу для коренного населения края относится к 1901 г., и до 1905 г. движение за новую мусульманскую школу в среде коренного населения Туркестана не имело заметного успеха.

Стоит отметить, что в вассальнозависимой от России Бухаре эмир активно боролся с новометодными школами. Он энергично настаивал на закрытии единственной новометодной школы в Старой Бухаре и добился своего при помощи русских властей.

К концу XIX столетия проникновение европейского (русского) влияния в среду городского мусульманского населения края становится все более очевидным. В свою очередь, все больше интереса, прежде всего в среде «русских туркестанцев», вызывают история, языки, традиции и обычаи коренных народов Средней Азии.

Правительство пыталось интегрировать русскую и местную системы образования, создавая русско-туземные школы, где дети коренных народов обучались на русском языке. При этом учебная программа сохраняла для них изучение Корана, основных догматов ислама, арабского языка. Некоторое представление о системе преподавания в русско-туземных школах дает Инструкция по проведению занятий для русско-туземных школ Туркестанского края[362], составленная в 1888 г., приводимая ниже.

Существует определенная закономерность, которую нельзя не отметить: все крупные политические деятели и представители интеллектуальной элиты Туркестана первой половины XX в. – С. Лапин, М. Чокаев, М. Тынышпаев, У. Ходжаев и др. – получили не только начальное традиционное образование в мактабе, а также являлись выпускниками русско-туземных школ, классических гимназий и различных высших учебных заведений Российской империи. Эти люди скорее были исключением, которое только подтверждало правило – подавляющее большинство детей коренного населения Туркестана получали свое образование в рамках традиционной религиозной мусульманской школы.

Российские, а вместе с ними и туркестанские джадиды утверждали, что реформа народного образования жизненно необходима. Но их представление о реформах не имело ничего общего с правительственными. Так называемые «народные школы», организованные Министерством просвещения для мусульман, пустовали[363].

Комиссия Министерства народного просвещения разделила мусульманские школы империи на три группы: русско-туземные училища, «туземные школы» старого образца (мактабы и медресе) и новометодные школы (наибольшее количество было сосредоточено в Казани). Первая категория находилась под полным контролем правительства, за второй осуществлялся только внешний надзор совместно с МВД, третья категория школ существовала в режиме «безконтрольности» со стороны государства.

Только в Сырдарьинской, Самаркандской и Ферганской областях Туркестана, по оценке краевых экспертов, насчитывалось 285 медресе и 5572 мактаба[364]. Наблюдать за всеми этими учебными заведениями было физически невозможно. В 1907 г. комиссия Министерства народного просвещения предложила открывать новометодные мактабы на общих основаниях с другими частными учебными заведениями, т.е. после предварительного представления уставных документов, учебных программ и планов и др. Согласно постановлению III Всероссийского съезда мусульман, начальные школы должны были быть во всех местах компактного проживания мусульман. Начальное образование должно было стать обязательным для детей обоего пола.

14 января 1906 г. Государственной думой были утверждены новые правила для начальных национальных училищ. Согласно им для облегчения перехода учащихся к изучению русского языка учебники и пособия должны были печататься на родном наречии кириллицей[365]. Для народов, имеющих национальный алфавит, книги должны были печататься в двойной транскрипции.

Реакция мусульманской общественности не заставила себя ждать. Отмечалось, что от изучения русского языка мусульмане никогда не отказывались и отказываться не собираются. Поскольку изучение русского языка – это насущная необходимость. Но, настаивали они, «мы хотим, чтобы нам этого не навязывали»[366].

В том же году под напором мусульманской общественности Министерство народного просвещения было вынуждено отменить новые правила и ввести другие, в которых не указывалось никаких требований в отношении конфессиональных мусульманских школ и которые не противоречили Закону о веротерпимости 1905 г.

В 1908 г. при туркестанском генерал-губернаторе была сформирована специальная комиссия для изучения важных вопросов, игнорирование которых могло представлять угрозу дальнейшей интеграции региона в общеимперское пространство. Среди вопросов, обсуждавшихся комиссией, был и вопрос о наблюдении за мусульманскими школами.

В 1910 г. начальник TPОО полковник В. И. Андреев обратился к самому востребованному краевой администрацией экперту по мусульманскому вопросу Н. П. Остроумову за разъяснениями[367]. Андреева интересовало, в какой степени частные новометодные мактабы подчинены правительственному контролю, и нет ли признаков связи мактабдаров с Османской империей, а если есть, то в чем она выражается[368]. С текстом ответа Остроумова можно ознакомиться в приводимых ниже документах.

Интерес охранки не был случайным. В 1909 г. в Стамбуле было основано Научное Бухарское общество, которое явилось органом отдела народного просвещения младотюркского комитета «Единение и прогресс». При его посредстве турки в Бухаре и Кашгаре вербовали учеников для военных и других правительственных школ. По донесениям Российского императорского посольства в Стамбуле, в 1910 г. учеников насчитывается до ста человек, «из коих половина бухарцы, а другая половина кашгарцы». Помимо общей программы ученикам внушались «все ходячие идеи панисламизма и турецкого шовинизма»[369].

В начале XX в. Османская империя успешно вела «идеологическую войну» с империей Российской. Противопоставить этому идеологическому натиску России было нечего. Младотурки успешно пользовались создавшейся ситуацией, проводя религиозную агитацию и антирусскую пропаганду, опираясь на агентов влияния в среде национальной интеллигенции (в основном мактабдаров новометодных школ) и части духовенства, вели игру на национальных и религиозных чувствах мусульман Туркестана.

Помимо классического противостояния «традиция» – «модернизм», т.е кади-мисты – джадиды, существовали, так сказать, противоречия «внутреннего нарратива» – конкурентная борьба внутри джадидской среды Туркестана.

3 сентября 1910 г. Н. П. Остроумов сообщил управляющему Канцелярией туркестанского генерал-губернатора В. А. Мустафину о полученном им анонимном письме. Речь в нем шла об антиправительственном настроении старшего учителя новометодного мактаба Ташкента Мунавар-кары Абдурашидханова.

В анонимном письме Мунавар-кары приписывались различные «неблагоприятные» для русской власти действия, сведения о которых появлялись не только в русских мусульманских газетах, но и в турецких[370]. С другой стороны, согласно агентурным сведениям охранки, Мунавар-кары характеризуется как сторонник русского владычества. Первое время, когда Мунавар-кары ввел в своей школе преподавание русского языка, его называли «кяфир-кары», то есть «неверный знаток Корана».

Разбор анонимок и «персональных дел» был вопросом второго плана. Главным стоит считать вопрос о контроле государства за мусульманскими учебными заведениями, и в первую очередь новометодными. Следовало постепенно подготовить население к контролю со стороны государства, и генерал-губернатор А. В. Самсонов распорядился каждые полгода составлять дневник посещений новометодных школ начиная с 1 апреля 1911 г.[371] Остроумов пишет об этом коротко: «Вся польза от проектируемой меры будет зависеть от личного усердия и такта лиц, инспектирующих школы»™.

В течение 1911 г. недостающая законодательная и нормативная база была разработана и принята Министерством народного просвещения и Государственной думой. Для ее применения в Туркестане в январе 1912 г. краевой администрацией были составлены основные правила[372]. Эти правила, разумеется, распространялись не только на открывающиеся, но и на уже существующие учебные заведения.

Согласно Всеподданнейшему отчету Министерства народного просвещения за 1913 г. в Туркестане насчитывалось 6022 мактаба из 9723 имевшихся в империи, 445 медресе из 1064 действовавших по стране[373]. Остроумов на 1912 г. приводит несколько иные цифры, но того же порядка – мактабов 7290, медресе 376[374].

По нашему мнению, правительство и туркестанская администрация не были категорическими противниками новометодных школ, но стремились их контролировать. Такая настороженность объяснялась усиливающимся с каждым днем их влиянием на умы и настроение коренного населения, а также тенденцией к снижению в целом политической лояльности к русской власти.

Боязнь контроля со стороны государства можно объяснить, с одной стороны, традиционной закрытостью мусульманского общества и нежеланием допускать в святая-святых – вопросы воспитания – иноверцев. С другой, как показывают документы, мактабдарт было что скрывать от государства, поскольку новометодные школы правительством не контролировались и были местом пропаганды не только новаторских технологий в области педагогики, но и антиправительственных настроений, в том числе под влиянием третьих сил. А грань между новаторством и крамолой во все времена была очень условной.

Со второй половины XIX в. в русской имперской политике стал доминировать принцип государственного единства России, который связывался с идеей национального государства. Это предполагало приобщение «инородцев» к русской государственности и русской цивилизации, а в перспективе – их слияние с русскими.

Важным связующим звеном между двумя мирами, которым предстояло объединиться, была периодическая печать. Именно мусульманские печатные издания края, в первую очередь «Туркестанская туземная газета», стали ретрансляторами информации об ином, неизведанном для мусульман мире европейского быта и традиций. Особенно убедительно истории из жизни другого мира выглядели, когда о «неизведанном» рассказывал твой единоверец.

В 1870 г. начала издаваться главная краевая газета – «Туркестанские ведомости». Газета была создана для распространения в крае правительственных и административных распоряжений и содействия широкому изучению Русского Туркестана и сопредельных с ним стран Востока. С первых номеров газета имела приложение под названием «Туркестанская газета». С 1871 г. приложение выходило 4 раза в месяц: 2 раза – на староузбекском (сартовском, как называл его главный редактор Н. П. Остроумов) и 2 раза – на так называемом старокиргизском (староказахском) языках. С 30 января 1883 г. приложение стало самостоятельным еженедельным изданием. С 1906 г. газета издавалась два раза в неделю и просуществовала до февраля 1917 г. С русским переводом она выходила в 1885-1901 гг.[400]

С 1887 г. издание стало называться «Туркестанская туземная газета», по-тюркски название звучало как «Туркистон вилоятининг газети» (т.е. «Туркестанская областная газета»). Задачей газеты являлось ознакомление должностных лиц Туркестанского края коренных национальностей с официальной российской хроникой, распоряжениями местной администрации, приговорами русской судебной власти, касающимися местного мусульманского населения, общими правительственными распоряжениями, распространявшимися на Туркестан.

Кроме того, на страницах газеты можно встретить: информацию о праздниках, торжественных днях и памятных датах, как общеимперского, так и местного значения; краткие рассказы о жизни русского императорского дома и иностранных правящих династий; сообщения об интересных событиях всемирной и российской истории и сводки текущих событий в России и за рубежом; полезные сведения из истории и географии края; местные известия, касавшиеся промышленности и сельского хозяйства; помесячные сообщения об изменениях базарных цен на товары первой необходимости в разных областях края и ряд других тем.

«Туркестанская туземная газета» публиковала стихи и небольшую прозу русских и местных авторов, рассказы и впечатления мусульман Туркестана, в основном купцов, совершавших деловые поездки в Европейскую Россию[401]. За почти полвека существования газеты ее возглавляли несколько редакторов. В 1872-1883 гг. главным редактором газеты был переводчик Туркестанского генерал-губернатора Шохимардон Ибрагимов, несколько месяцев 1883 г. – Мухаммад-Хасан Чанышев, с конца 1883 г. до февраля 1917 г. – Николай Петрович Остроумов.

Во второй половине XIX в. в отечественном исламоведении наряду с академической школой оформилось и другое направление – миссионерское. Оно ставило своей целью выработку новых методов изучения ислама, способы его интерпретации. Николай Петрович был сторонником этого направления и сделал очень много для его развития.

В качестве авторов статей и заметок с газетой сотрудничали выдающиеся туркестанские просветители Закирджан Фуркат, Исхакхан Ибрат, Махмудходжа Бехбуди, Мирмухсин Шермухамедов.

«Туркестанская туземная газета» имела своих читателей и за пределами Туркестана. Ее читали в Петербурге, Москве, Казани, Омске, Кашгаре, Бахчисарае. К 1888 г. тираж возрос с 500 до 600 экземпляров. Большая часть тиража поступала к местным администраторам, которые были обязаны выписывать эту газету.

Однако несмотря на все усилия администрации, у мусульманского населения края большей популярностью пользовалась газета «Тарджиман» («Терджуман») («Переводчик») Исмаила Гаспринского и ряд других частных общероссийских мусульманских изданий («Вакт» и др.). И это несмотря на то, что один номер «Туркестанской туземной газеты» в Туркестане стоил 80 коп., а «Тарджиман» – 3 руб. Туркестанская администрация пыталась выяснить причины «непопулярности». Остороумов, говоря о причинах малой востребованности газеты, особо отмечал, что она была первой газетой на местном языке и еще непривычной для населения[402]. Возможно, причина невысокой популярности газеты скрывалась в ее перегруженности сухой официальной информацией. При переводе должностей, чинов, званий, политических терминов и понятий возникали вполне понятные сложности с переводом и адаптацией на «туземный язык». Поэтому, в частности, Остроумову приходилось для решения этой задачи использовать арабские или персидские слова, скорее всего затруднявшие восприятие текста туркестанскими читателями[403]. Газета периодически испытывала достаточно серьезные финансовые трудности. В 1912-1913 гг. возникла опасность закрытия газеты. С 1913 по 1915 г. об этом велась серьезная переписка между краевой администрацией и Военным министерством, пока в ноябре 1915 г. последнее не приняло решение о серьезной финансовой помощи газете.

На волне революционных событий 1905-1907 гг. и некоторой демократизации общественной жизни в стране в Туркестане появились периодические издания на местных языках: газеты «Хуршид», «Туджор», журнал «Ойна» и др. На их страницах развернулась активная политическая дискуссия о политических реформах в крае, которую вели местные джадиды. Нередко эти издания печатали материалы антироссийского или откровенно протурецкого характера. Власти, как могли, боролись с этим. При этом вплоть до 1915 г. «Туркестанская туземная газета» продолжала оставаться единственным «официальным рупором» русской краевой Администрации, пытавшимся изо всех сил создать привлекательный образ Российской империи у местного населения.

С началом Первой мировой войны 14 декабря 1914 г. администрация Закаспийской области в Асхабаде приступила к изданию «Закаспийской туземной газеты», издававшейся на туркменском языке и фарси под названием «Маварейн Бахрыха-зар». Газета была официальным изданием начальника Закаспийской области. Первый номер газеты вышел только на туркменском языке. У газеты было два редактора И. Беляев и П. Цветков. Один из них редактировал материалы на туркменском, другой – на фарси. По подписке газета стоила 4 руб. На страницах газеты предполагалось печатать приказы и распоряжения начальника Закаспийской области, обзор мировых и местных событий, советы по вопросам сельского хозяйства и ирригации, коневодства, народного образования, стихи и др.[404]

В первом номере было опубликовано обращение «К туркменскому народу» Мухаммедкули Атабаева[405], одного из видных просветителей Туркестана. Он поздравил читателей с выходом первой газеты на туркменском языке и выразил надежду, что она поможет одолеть неграмотность и призвал всех грамотных туркмен подписаться на эту газету. Как сотрудник «Закаспийской туземной газеты», на страницах которой он опубликовал ряд публицистических статей антиклерикального содержания, Атабаев выступал за создание светских школ в каждом ауле, где обучались бы все дети независимо от социального и материального положения их родителей. В статьях «Счастливо ли большинство женщин?» и «0 таланте туркменских женщин» он защищал право туркменок на образование, осуждал калым, который фактически лишал их возможности свободного выбора судьбы[406].

Например, в одном из номеров газеты за февраль 1915 г. помимо «вестей с фронтов» и любовной лирики на туркменском языке можно найти заметку некоего Оваз-Мухаммада Яр-оглы о туркменской орфографии. Автор хвалит «новый метод», применяемый для обучения детей в мусульманских школах. Он называет его, калькируя перевод с русского языка, – «звуковой метод», благодаря которому дети туркмен теперь значительно быстрее могут освоить грамоту[407]. В это трудно поверить, но текст заметки практически представляет агитацию в пользу новометодных школ, а «звуковой метод» – не что иное, как удачно завуалированный «янги усуль» (новый метод), применявшийся в новометодных мактабах.

Говоря о газетном языке, по оценке туркменских филологов, словосочетания были поданы в тяжелой конструкции. Возможно, это связано с уровнем знания туркменского языка тем человеком, который редактировал материалы[408]. Газета выходила до 1917 г. Тираж был незначительным, но и он в основном отправлялся в приграничные районы с Персией и Афганистаном и должен был способствовать формированию «правильного понимания текущего момента» у населения этих нейтральных государств.

В разгар Первой мировой войны власть неожиданно вспомнила, что «вначале было Слово». В 1916 г. в целях повышения и укрепления патриотических настроений среди мусульман Туркестана Военное министерство приняло решение установить временно, на два года, выплату ежегодного пособия в размере 10 тыс. рублей на издание «Туркестанской туземной газеты»[409]. Военное ведомство должно было обеспечить ее регулярный выход 3-4 раза в неделю. Газета рассылалась не только лицам туземной администрации, но и мударрисам мактабов и мечетей[410].

«Туркестанская туземная газета» очень плохо сохранилась. В некоторых архивах и рукописных отделах можно встретить подборки отдельных вырезок этой газеты. Публикуемое ниже впечатление о губернаторском бале, переданное по всем правилам «восточного штиля» Закирджаном Фиркатом (Фуркатом) – одним из выдающихся туркестанских поэтов и просветителей второй половины XIX – начала XX в., вернее, его перевод, сделанный Н. П. Остроумовым, содержит в конце традиционный для Востока назидательный вывод: о необходимости для мусульман стремиться не только «познавать» такой непонятный и непривычный «европейский мир», но при этом стараться извлекать из этого знания пользу.

Процесс русской колонизации окраин Империи на примере переселения русских крестьян в Туркестанский край имел давнюю историю, стихийное начало которого относится ко второй половине XIX века. Под термином «колонизация» понимался процесс заселения окраин с целью не просто удаления избыточного населения из малоземельных регионов, а прочного устройства переселенцев на новых местах, с активным использованием производительных сил территорий.

При проведении переселенческой политики в Туркестане царское правительство руководствовалось целями решения пресловутого аграрного вопроса (малоземелье крестьян) в Центральной России и более прочного закрепления региона в составе Империи, путем увеличения численности русского населения как главной составляющей этого процесса.

Эта неоднозначная государственная политика уже с конца XIX в. привлекала внимание как теоретиков[427], так и практиков[428] колонизационного движения. И те и другие отзывались о ней без лишних иллюзий, так как прекрасно понимали, что она неразрывно связана с местными реалиями, для правильного понимания которых нужно исходить из целого ряда факторов и исторических особенностей Туркестана. Как правило, критике подвергался не сам факт допустимости или недопустимости колонизации региона, а медленное течение этого процесса.

В целом они были правы, так как заселение края выходцами из европейских губерний России было напрямую связано с темпами продвижения русских войск и происходило только лишь под их защитой, ассоциируясь в основном с казачьей колонизацией. Участвовали в этом процессе и отставные нижние армейские чины с крестьянами, но массового потока, способного радикально изменить национальный состав колонизируемых земель, они собой не представляли. По правилам, действовавшим с 1886 г., к переселению в Туркестан допускались «…исключительно русские подданные христианских вероисповеданий, принадлежащие к состоянию сельских обывателей»[429]. Кроме того, здесь могли селиться после выхода в отставку чины местной администрации, офицеры и солдаты, поскольку край находился в ведении Военного министерства.

Переселение шло волнообразно, что отражало не только установки правительства, но социально-экономическую ситуацию в Центральной России. Первый значительный всплеск переселения приходится на 1891-1892 гг. и был связан с голодом в Центральной России, поток 1906-1910 гг. – с реформами П. А. Столыпина, с 1912 г. правительство взяло ориентир на так называемый «новый курс» и стремилось воспитать из русского крестьянина-хлебороба крестьянина-хлопкороба. В связи с началом Первой мировой войны процесс переселения пошел на спад.

Принимая в расчет достаточно высокую плотность населения в так называемых коренных областях Туркестана – Сыр-Дарьинской, Самаркандской и Ферганской – и агроклиматическую специфику, становится очевидным, что найти для заселения свободные орошаемые земли было трудно. Кроме того, в соответствии со ст. 255 Положения об управлении Туркестаном правительство обещало сохранить за местным населением земельные угодья[430]. Игнорирование этих обстоятельств, при планомерной организации русских переселенческих поселков могло в дальнейшем привести к нестабильности в жизни переселенцев, поскольку возникала возможность соперничества между пришлым и местным населением из-за пользования земельно-водными ресурсами[431]. 6 июля 1904 г. был обнародован переселенческий закон, по которому все ранее прибывшие в Туркестан самовольные переселенцы были узаконены[432]. Однако переселенческое дело в крае по-прежнему оставалось неорганизованным. Это объяснялось по-прежнему нехваткой средств и свободных орошаемых земель.

В ходе Столыпинских реформ положение изменилось. Новая аграрная политика предполагала массовое переселение крестьян за Урал, в том числе в Туркестан. В Туркестане переселенцы в основном устремились в степные районы Семиречья и Сыр-Дарьинской области[433]. Основную массу прибывших в Туркестан переселенцев составляло беднейшее крестьянство, которое надеялось получить здесь то, чего не имело на Родине, – землю и хозяйственную самостоятельность. Тем не менее в переселенческом деле царил «полнейший хаос»[434], а значительная часть неустроенных переселенцев возвращалась обратно в Россию. Особенно остро вопрос стоял в Семиречье. Коренное население оказывало активное, часто вооруженное, сопротивление царским чиновникам, поскольку считало, что у них самым беззаконным образом отнимают их земли[435].

Неоднократно в край с инспекциями приезжали крупные государственные чиновники и депутаты Государственной думы. Они были единодушны в оценке: промедление с широкомасштабной русской колонизацией уже имеет вредные последствия, поскольку «русского населения здесь горсть среди миллионной загадочной, в своей замкнутости и религиозном фанатизме, толпы туземцев»[436]. Такая диспропорция в численности завоеванных и завоевателей была недопустима[437].

Осуществление переселения во многом зависело не только от позиции центральных органов управления, но и в значительной степени от личных взглядов туркестанских генерал-губернаторов и военных губернаторов областей. Часто местная и центральная власть не могли достичь консенсуса. Так, военный губернатор Семиречья М. Е. Ионов еще в 1906 г. подчеркивал, что благополучие одних русских подданных нельзя основывать на насильственном захвате собственности у других[438]. Ионова поддерживал генерал-губернатор Туркестана Н. И. Гродеков. Последний решительно выступал за передачу переселенцам только реально пустующих земель или земель, орошенных за счет государства.

Таким образом, явственно вырисовывались две стороны конфликта. Это местная администрация во главе с генерал-губернатором и Главное управление землеустройства и земледелия. В докладной записке Главного штаба от 31 января 1908 г. говорилось, что коренное противоречие между направлением переселенческой политики в Туркестане, принятым Главным управлением землеустройства и земледелия, и мнением Туркестанского генерал-губернатора заключается в том, что управление считает возможным самую интенсивную колонизацию Туркестана переселенцами, в отличие от краевых властей[439]. Двумя годами ранее начальник Азиатского отдела Главного штаба генерал-майор Ф. Н. Васильев высказался еще яснее: «…поддержание доктрины "Туркестан для русских" может привести к самым положительным результатам, сохраняя всегда полезное значение и в политическом отношении»[440].

Преемник Гродекова П. И. Мищенко, временно исполнявший обязанности генерал-губернатора, как и его предшественник, считал, что все переселенческое дело в крае должно быть подчинено исключительно власти генерал-губернатора. Ему лучше известны местные условия, нежели Главному управлению земнеустройства и земледелия. А двойственность в подчинении, как показала практика, приводила только к «недоразумениям и пререканиям». Доводы Мищенко были не лишены здравого смысла. Переселением занималось сразу несколько организаций, имевших различное ведомственное подчинение. Ситуация напоминала басню про лебедя, рака и щуку. Все тянули в разные стороны, в зависимости от узковедомственных интересов. В результате дело практически не двигалось с места.

Высшее руководство края лучше, чем кто бы то ни было, представляло последствия той политической катастрофы, которая вполне реально могла произойти, – полномасштабное антиправительственное, антирусское восстание. И если эти худшие прогнозы сбудутся, то отвечать за последствия и «успокаивать окраину» придется именно им, местным начальникам. Поэтому П. И. Мищенко категорически отказывался санкционировать деятельность переселенческих комиссий с принятием на себя ответственности за их действия. Он считал, что самовольное переселение можно прекратить (такого же мнения придерживался Гродеков) через отмену всяких льгот, невыдачу ссуд, отмену освобождения от воинской повинности и уплаты податей[441].

Господствовал взгляд, что окраина лишь тогда считается по-настоящему присоединенной, когда она заселена русскими людьми из числа «надежного элемента», только в этом случае можно чувствовать себя хозяевами по настоящему[442]. В связи с этим хотелось бы указать на те выводы, к которым пришел граф К. К. Пален в результате проведенной им ревизии Туркестанского края в 1909 г., а именно, что «…всякий рубль, затраченный из средств казны на поддержание современных форм переселения, идет не на пользу государственную, а на подготовку в близком будущем аграрного кризиса на этой окраине и притом в самой острой его форме, так как он не замедлит осложнить здесь межнациональную рознь между неустроенным в земельном отношении коренным инородческим населением и неосмотрительно заброшенным в край русским сельским обывателем»[443].

В 1910 г. С. Ю. Витте отмечал, что изъятие земли у местного хлопковода и передача ее неумеющему сеять хлопок русскому крестьянину – затея совершенно бессмысленная. Он писал о своих соображениях по проекту правил переселения в Туркестан: «…вопрос о переселении из Европейской России в Сыр-Дарьинскую, Семиреченскую и Закаспийскую области Туркестанского края не должен быть обсуждаем исключительно с политической точки зрения»[444].

Но правительство продолжало упорно добиваться своего, не слушая никого из тех, кто предрекал возможность волнений и мятежей среди коренного населения. Переселение в Туркестан было главным образом связано с изъятием «излишков» у местных жителей-кочевников. Некоторые депутаты Государственной думы справедливо напоминали, что кочевое население на самом деле уже давно ведет оседлое хозяйство и лишь по недоразумению считается кочевым. Изымать земли в таком случае – значит становиться в прямое противоречие со статьей 279 Туркестанского положения, по которой с переходом кочевого населения к оседлому быту вся обрабатываемая ими земля переходит в пользование тех, кто ее обрабатывает[445].

Нужен был закон, по которому государство беспрепятственно могло бы конфисковывать земли у коренного населения. Тем более что разногласия центра с туркестанской администрацией улеглись с назначением в 1909 г. А. И. Самсонова Туркестанским генерал-губернатором.

Статья 270 Положения об управлении Туркестанским краем предоставляла земли, находящиеся в распоряжении местного кочевого населения, в их бессрочное пользование. В 1910 г. Главное управление землеустройства и земледелия обратилось в Государственную думу с ходатайством о дополнении этой статьи, а именно, что «земли, могущие оказаться излишними для киргизов», передаются в ведение Управления.

Обсуждение законопроекта в Думе было бурным. Мнения депутатов разделились. Но 19 декабря 1910 г. III Государственная дума приняла дополнение к статье 270 Положения об управлении Туркестаном.

В апреле-марте 1912 г. А. В. Кривошеин, министр земледелия и государственного имущества, посетил Туркестан с одной, как он писал, заранее намеченной целью: лично на месте ознакомиться с условиями возможного расширения туркестанского хлопководства. По мнению А. В. Кривошеина, вопрос этот являлся для края центральным и имел три основные грани. Первая – это хлопок, вторая – орошение, и третья «…пока еще затененная, но, может быть, важнейшая» – русское заселение[446].

В 1916 г. Переселенческое управление начало понемногу сознавать, что правительство благодаря своей политике на окраинах сидит на бочке с порохом. Это станет окончательно ясным, когда во время «министерской чехарды» пост министра земледелия на короткое время займет А. Н. Наумов. Курс переселенческой политики в отношении кочевого населения был резко и круто изменен. Однако было слишком поздно. Летом-осенью 1916 г. в регионе развернулось широкомасштабное восстание.

Несмотря на все усилия правительства, русская колонизация Туркестана была количественно ничтожна. По основным освоенным районам она составляла от 1,3 до 6 % от всего населения[447].

Причины незначительного внедрения русского элемента в состав населения Туркестана заключался в том, что, во-первых, российское присутствие в крае бы-

до сравнительно недолгим; во-вторых, край имел ярко выраженную специфику ведения сельского хозяйства (климат, почва, искусственное орошение), это требовало навыков и знаний, которыми русские крестьяне не обладали.

Т. В. Котюкова

ЖУРНАЛ

Совета Туркестанского Генерал-Губернатора 29 Октября 1898 г. № 39

В этой главе представлены документы, имеющие отношение к некоторым вопросам исламской политики Российской империи в Туркестане. Мы постарались подобрать документы таким образом, чтобы показать всю сложность и противоречия колониального (имперского) дискурса[510], особенно что касается восприятия и понимания русскими чиновниками и экспертами ислама вообще и, в частности, их взгляд на функции его институтов и традиционных учреждений, оценки статуса и «обязанностей» богословов-консерваторов разного ранга или их визави – реформаторов (джадидов). Здесь же представлены документы (их едва ли не самое большее число в разделе), которые появились как реакция на знаковые события в Туркестане. Речь идет об Андижанском восстании 1898 года и его последствиях. Восстание оживило дискуссии относительно форм административного контроля над мусульманскими институтами, поставило вопрос об усилении разведки, проблемах международного контекста в «исламской политике» ит.д. Публикуемые здесь документы показывают, что даже такое бурное обсуждение на всех уровнях власти и масса принятых «решений», «инструкций» и «положений», серьезных изменений в исламскую политику, а самое главное, в образ жизни самих мусульман не внесли.

Главу открывают документы, в которых обсуждается отношение Российской империи к меняющейся религиозной ситуации среди казахов и киргиз. Логика такого подхода основана на сконструированной идее о том, что в отношении религии казахи (которых называли «киргизами») весьма индифферентны, исламизированы лишь формально[511], а значит, более всех готовы к «православному окультуриванию»[512].

Однако идеи православного миссионерства в Степи не нашли поддержки колониальной администрации. Более всех известна позиция первого генерал-губернатора Туркестана К. П. фон Кауфмана (1867-1882), который ограничил активность мессианских обществ Православной церкви в Степи.

Судя по риторике представленных документов, мессианство можно было разделить на его активные и пассивные формы. В первом случае за дело брались члены мессианских сообществ, выполняя свою прямую функцию[513]. Для них православное мессионерство совпадало с имперскими интересами государства. Более трезвая оценка возможностей, а самое главное, последствий мессионерства исходила преимущественно от военных и чиновников на местах, в частности, от фон Кауфмана (1867-1882). В опубликованных здесь документах хорошо представлена его позиция относительно мессианства (как мусульманского, так и православного) в Степи. Он не жаловал ни тех, ни других. Так, фон Кауфман оставил без ответа письмо обер-прокурора Святейшего Синода графа Д. А. Толстого, просившего поддержать распространение христианства в Степи[514].

Судя по остальным документам в этом же деле, фон Кауфман одновременно препятствовал созданию специальной (Особой) Комиссии, в задачу которой входило остановить «неблаготворное влияние татарских и сартовских мулл», которые, как утверждается, всячески старались распространить ислам среди киргиз (казахов).

Вопрос о создании названной Комиссии был положительно решен только после смерти фон Кауфмана (1882) и сразу после неудачного губернаторства М. Г. Черняева (1882-1884)[515]. Следующий генерал-губернатор – барон Н. О. Розенбах (1884-1887) – принял решение о создании такой Комиссии, согласившись с доводами Н. П. Остроумова. Комиссия проработала два года и была распущена в связи с недостатком средств.

Однако начальники округов и уездов, где компактно проживали казахи или киргизы (в первую очередь Сырдарья, Семиреченск, Аулие-Ата, Ош), очень часто обращались в Канцелярию генерал-губернатора с просьбами дать справки по поводу того или иного ишана, который раз или два в году появлялся среди казахов или киргиз, кого он издавна считал почитателями (мухлисāн) либо последователями (муридāн) своих предков. Естественно, визиты сопровождались публичными выступлениями (ма′виза) ишанов и традиционными сборами подношений (назр, садака), что тоже сильно раздражало местных начальников.

В качестве примера в первом разделе мы привели текст рапорта начальника Аулиеатинского уезда военному губернатору Сырдарьинской области по поводу активности в его уезде некоего ишана Таджи-хан Ишана, сына наманганского ишана Таш-хаджи Шах-Ахмада (в этой же папке хранятся очень похожие рапорты из названных уездов). В 1889 г. Таджи-хан решил направиться в Аулие-Ата, чтобы перестроить мечеть (из жженого кирпича), которую возвел его отец, и по его же завещанию построить рядом медресе. Ишан приступил к сбору средств и начал строительство. Начальник уезда пишет, что до этого в поведении Ишана «ничего предосудительного не замечалось». Тем не менее начальник уезда просит разрешения удалить Таджи-хана из уезда «ввиду вредного влияния его на население и поборы с населения в виде пожертвований на медресе». В чем его вредное влияние и почему добровольные и традиционные пожертвования в пользу строительства медресе названы «поборами», начальник не объясняет.

Совершенно далекий от знания местных реалий чиновник, естественно, прибегает к репрессиям, столкнувшись с незнакомой традицией, связанной с т.н. ишанизмом, имеющим давнюю историю. Именно суфии (либо выходцы из знаменитых семейных кланов суфиев – шианы) вплоть до XVI века принимали участие в исламизации казахов, а позже признавались ими в качестве духовных наставников[516], поскольку среди казахов собственных духовных предводителей было не много.

Несколько отвлекаясь, замечу, что в случае активности ишанов в Степи нельзя говорить о предпринимаемой ими «исламизации казахов», как это мы читаем во множестве представленных ниже документов[517]. Традиция духовного «кормления» ишанами жителей Степи возникла намного раньше колонизации края. Более того, казахи или киргизы (по крайней мере, подавляющее их большинство) были исламизированы намного раньше[518], придерживаясь лишь выработанных в своей среде форм бытования ислама[519] в силу специфики кочевого образа жизни и при слабом развитии мусульманских институтов; они довольствовались минимумом ритуальных предписаний, которые американский исследователь Б. Привратский удачно назвал «религиозным минимализмом»[520].

Часть ишанов, руководствуясь разными стимулами, нередко критиковали «неисламские» обычаи казахов или киргиз, дабы оправдать собственные визиты к ним, которые, как сказано, имели вид назиданий или «духовных кормлений» и сопровождались разными ритуалами, связанными с суфийской традицией[521]. Эту критику, сознательно или не вполне, подхватили русские и европейские путешественники, ориенталисты, чиновники, миссионеры и некоторые современные исследователи. Они сочли, что эта форма бытования ислама (с особым вниманием к культу умерших, к собственным обычаям и т.п.) дает основание для того, чтобы считать казахов или киргиз «недостаточно исламизированными» или «не знающими чистый ислам»[522]. Подобные оценки «исламскости» (в контексте оценок т.н. «чистого ислама») уже давно справедливо критикуются современными исследователями[523].

Вернемся к названному документу. Традиция духовных и часто материальных связей ишанов со Степью редко продолжалась в имперский период и не была связана с антиколониальной пропагандой. По крайней мере доказательств такой пропаганды никто не приводит. В этом смысле представленный документ, отражая излишнюю бдительность начальника уезда, тоже отнюдь не доказывает антиколониального характера «деятельности» ишана Таш-хаджи, а запрет начальника должен пониматься в контексте заданной ранее формулы «сдерживания миссионерства сартов и татар» в Степи[524].

Б. М. Бабаджанов

Канцелярия Обер-Прокурора Святейшего Синода.

11 Января 1868 г. № 165

Здесь представлена лишь небольшая группа документов из огромного их числа, в той или иной степени отражающих вопросы, вынесенные в титул раздела. Разведка, или создание системы осведомителей в соседних ханствах, – мера вполне обычная в практике взаимоотношений империй с колонизированными территориями или со своими протекторатами. Интересно также, что идею «надзора за мусульманством» как внутри Туркестана, так и «у соседей» предложил граф К. К. Пален в специальном докладе на имя императора (1899).

В случае соседей Русского Туркестана разведка и работа осведомителей рассматривалась прежде всего «в рамках противодействия панисламистской пропаганде» или содействия «в деле ослабления мусульманского фанатизма», как это говорится в публикуемом в этом разделе письме военного министра В. А. Сухомлинова Председателю Совета министров П. А. Столыпину. Сухомлинов сообщал, что «проектируется образовать Особое отделение при Канцелярии Генерал-Губернатора, где сосредотачивались бы все получаемые сведения о современных религиозных и умственных течениях среди местного туземного населения». Как ожидалось, подобные планы появились как реакция на антишиитское восстание (известное как «шиитская резня») 1910 года в Бухаре, которое чиновники высшего эшелона власти сочли результатом «брожения умов мусульман» или «внешних влияний» и т.п. Создание «Особого отделения» немного затянулось, так как военный министр В. А. Сухомлинов предполагал внести соответствующий пункт «о разведке» в новое Положение об управлении краем.

В этом же стиле, то есть вновь «усматривая крайне тревожный симптом в проявляющемся в среде мусульманского населения Хивы и Бухары брожении на почве идей панисламизма», написано письмо П. А. Столыпина туркестанскому генерал-губернатору А. В. Самсонову (25 апреля 1911 г.). Здесь указывается на важность дела «борьбы с иностранным шпионством», однако внимание должно «прежде всего быть направлено на разоблачение и исследование местных явлений противогосударственного характера». Для успеха в этом деле Председатель

Совета министров рекомендует усилить агентурную сеть из местных осведомителей. Однако всякий раз возникал вопрос о доверии осведомителям, поскольку они нередко использовали свой статус для сведения личных счетов, либо по разным причинам пристрастно излагали свои «агентурные сведения»; это заметно по многим публикуемым здесь документам.

Как образец содержания записок осведомителей этот раздел открывают два документа. Один из них является прошением жителя Ташкентского уезда Ураз-бая Туякбаева туркестанскому генерал-губернатору, в котором изложена жалоба осведомителя на Насреддин-ишана Машрафхан-ишанова. Последний якобы читал «антиправительственные проповеди» (содержание «проповеди» изложено в версии осведомителя). Однако после проверки этих сведений по поручению начальника города полковника Завиткевича было составлено донесение (это второй документ раздела), в котором сообщается, что данные доноса не подтвердились и составлены братом Насреддин-ишана. Причины ложного доноса не объяснены, однако за Насреддин-ишаном на всякий случай установлено наблюдение. Как видно, даже после подтверждения недостоверности доноса настороженность администрации сохранилась. Причем большинство агентурных сведений, сосредоточенных в этом же деле/папке^[531], также не подтверждались, либо подтверждались частично. Возникали и другие проблемы взаимоотношений чиновников из полиции с агентурой из местных жителей, о чем пишут самые высокопоставленные чиновники.

Таким образом, система слежек и доносов не была надежным источником для вынесения достоверных заключений о «состоянии умонастроений» в обществе. Тем не менее она продолжала существовать и развивалась (судя по другим документам в этом разделе), пожирая ресурсы (в документах указываются суммы), а самое главное, еще больше демонизируя негативные образы «неблагонадежных мусульман». В обычных «преамбулах» рапортов и донесений на самых высоких уровнях заметны идеологические штампы, так сильно влияющие на принятие решений. Например, судя по публикуемым письмам генерал-губернатора Духовского, конечная цель разведывательной деятельности – выработать действия, которые призваны «содействовать постепенному ослаблению ислама».

Кроме того, в охранном отделении Туркестана причину возбуждения «антирусских настроений» в Бухаре видели в экономических и социальных проблемах внутри ханств. Так, начальник Туркестанского районного охранного отделения писал директору Департамента полиции, что «возрастающее антирусское движение обращается также и против эмира как ставленника русского Правительства… произвол туземной администрации и непомерные поборы с местного населения распространяется и на Россию, так как многие убеждены, что деньги идут в пользу русских». В целом он полагал, что «жандармского надзора внутри ханств» достаточно.

Однако высокопоставленные чиновники в метрополии вносили свои коррективы в цели и направления разведывательной деятельности в Туркестане. Военный министр В. А. Сухомлинов настаивал на том, что «организуемый в ханствах розыск, подобно общеимперскому, должен быть по преимуществу политическим, т.е. прежде всего направлен на разоблачение и исследование местных явлений противогосударственного характера». В. А. Сухомлинов считал нежелательным организацию «жандармского надзора» внутри ханств, полагая, что это может «скомпрометировать само дело и послужить только лишь во вред русской государственности». Он же призывал улучшить работу имеющейся агентуры, менять ее, оптимизировать саму службу и т.п. Против «жандармского надзора» внутри Бухары возразил так же МИД.

И, конечно, значительная ответственность за усиление панисламизма в Средней Азии была возложена на Афганистан и Турецкую империю, точнее на их агентуру. Однако судя по публикуемым документам и тем, которые хранятся в тех же папках, прямых доказательств о связи пойманных «агентов» (их немного!) со своими правительствами доказано не было.

Как образец агентурной переписки в настоящий раздел включены письма начальника охранного отделения в Верном (Алматы) ротмистра Астраханцева, который увидел опасность для государства в традиционных собраниях «Гап» и «Машраб»[532]. В них принимали участие сарты, киргизы (казахи) и татары. Инициатор переписки и ретивый защитник империи ротмистр Астраханцев сначала признал, что упомянутые собрания являются «праздничным отдыхом» (как следует из его первого письма), хотя уже после ареста названных лиц проявил излишнее служебное рвение и попытался превратить его в громкое дело (очевидно, имея в виду выгоду для своей служебной карьеры) с трактовкой: «государственная измена». Видимо, по этой причине последующие данные в переписке противоречивы. Уже в следующей докладной записке членские взносы (обычные для такого рода собраний, носящие частный характер и потому не подлежащие юридической оценке как «незаконные») квалифицируются как «сбор на определенные цели» с намеком, что они предназначались для передачи в Константинополь. Это был едва ли не самый главный предлог для задержания участников собрания, хотя этот пункт обвинения так и не был доказан. Затем арестованных отпустили и спустя некоторое время вновь задержали, после того как на докладной записке Астраханцева появилась приписка кого-то из ташкентских чиновников: «Уж не те ли это ′гапы′, с которых начиналась андижанская смута?» Приписка намекала на то, что Андижанское восстание 1898 года начиналось общины «Гап» (см. выше). И хотя намек на Андижанское восстание (в виде небольшой приписки карандашом!), скорее всего, не имел под собой почвы, однако его было достаточно для того, чтобы это дело с очевидными подтасовками, нелепыми подозрениями, обвинениями и предположениями, с неподтвержденными данными, выдающими полное непонимание Астраханцевым предмета своего агентурного «расследования», обрело пристальный интерес в «Центре» (то есть в Канцелярии генерал-губернатора, где отложились эти документы, а копии были отосланы в Ташкентский департамент полиции). В это же время отпущенные было «виновники» были вновь задержаны и заключены под стражу (то же дело, л. 44.).

Ретивость жандармов остудили рапорты (публикуются здесь же), собранные с нескольких мест, откуда поступили справки по поводу собраний «гап» как «неполитической традиции». Интересно, что именно в Андижанском уезде также запрошена справка о «гапах». Ответ оттуда окончательно похоронил попытку связать это явление с Андижанским восстанием 1898 года.

Из представленных и других документов жандармского управления видно, что практически любые формы социальных коммуникаций (к каковым, безусловно, следовало бы отнести «клубные собрания» типа «гап») среди т.н. «мусульманского народонаселения Туркестана» для специальных органов надзора и слежки оставались предметом пристального внимания, которое особенно усилилось после Андижанского восстания 1898 года.

Правда, в нашем случае мы увидели очень далекий отголосок («долгое эхо») этого события. Представленный случай также можно рассматривать как личную инициативу ротмистра Астраханцева, как проявление его служебного рвения. Однако его явно недобросовестные попытки «раздуть» дело, подтасовав факты, не были остановлены его адресатами в Ташкенте, то есть его непосредственным начальством, не увидевшим поначалу в докладах своего офицера нонсенс или непонимание традиционных форм социальных или профессиональных коммуникаций, популярных среди местного населения. Это, в свою очередь, говорит не только об особенностях работы органов слежки и надзора как системы, но и о вечном страхе русских властей перед возможными выступлениями, «подобными андижанскому»[533]. Власть (в лице неустановленного, но, очевидно, высокопоставленного чиновника) отреагировала вполне ожидаемо, непонятно почему предположив связь описанного случая с Андижанским восстанием 1898 года. Понадобились агентурные сведения о подобных собраниях в других областях и уездах, чтобы понять, что обнаруженная «угроза спокойствию империи», тем более какое-либо ее сходство с общиной Дукчи Ишана оказались надуманными. Однако «дело» успело отнять время у массы людей и средства у государства, а в итоге усилило взаимное недоверие и отчужденность между «властителями» и «подчиненными».

Следующая группа документов, публикуемых в настоящем разделе, связана с проблемами хаджа[534]. В фонде Канцелярии туркестанского генерал-губернатора отложились несколько десятков дел, в которых кроме обычной полезной информации мы видим идеологические и политические оценки паломничества мусульман. Известно, что хадж активизировался в конце XIX века в связи с улучшением наземного и, особенно, водного транспорта. Учитывая ограниченность пространства, мы публикуем только один из этих документов, в котором, однако, видим обычные для того времени характеристики хаджа, с оценками о его «нежелательности», опасности этого явления для «русских [российских] мусульман».

Активизация хаджа породила еще одну форму неизбежных фобий в разных уровнях имперской власти. Согласно царившим тогда подозрениям, паломник («хаджи») должен был быть непременно «заражен» антирусскими и антихристианскими идеями во время хаджа, общаясь с братьями по вере. Такие утверждения скорее были построены на предположениях и подозрениях, поскольку чаще мы видим совершенно обратные оценки в сочинениях или письмах вернувшихся из священных городов паломников, среди которых была масса знаменитых богословов и будущих реформаторов. Именно хадж заставлял их посмотреть иначе на технические и прочие достижения европейских стран или Российской империи, которые оценивались позитивно, особенно с точки зрения целесообразности сближения с «неверными» и обширных заимствований «у них» технических новинок, строительной техники, товаров, политических структур и даже образа жизни[535].

Конечно, это не значит, что исполнение «пятого обязательного предписания мусульман» не усилит конфессиональную идентичность самого паломника и, как следствие, отчужденность с «иноверцами», особенно если учесть их статус завоевателей. Однако это явление не было массовым, и паломники едва ли могли потерять чувство реальности. В этом смысле самым показательным примером может стать сочинение местного консервативного богослова Мулла ′Алима «Хадикат ал-му′минин»[536]. Между тем завоевание своей родины «неверными» он не одобрял, хотя идею радикального противостояния с ними тоже не принимал. Интересно, что хадж не прибавил радикальности в его оценки «деяний неверных», напротив, заставил искать причину «поражения мусульман» в их собственной нерадивости, и даже предложить новые аргументы в толкования завоеванных территорий в качестве «Дар ал-ахд/сулх» (Территория договора/мира с «неверными»), каковая формула означала компромисс, но не вражду.

Вернемся к публикуемому документу. Судя по его содержанию, в столичных органах власти (в частности, в МВД), признавая хадж «неизбежным злом», тем не менее предлагали меры, призванные упорядочить его. В частности, говорится об «оказании паломникам содействия к благополучному и, в экономическом отношении, более выгодному совершению хаджа», для чего предполагалось наладить ускоренную выдачу паспортов и т.п. Реакция в туркестанских уездах и округах оказалась более настороженной в отношении хаджа вообще. Соглашаясь с общей оценкой хаджа как явления, «крайне вредного для христианского мира вообще и небезопасного для русского господства в странах мусульманских», местные начальники предлагали ввести экономические санкции, которые, как они полагали, могли сдержать рост популярности хаджа. В частности, предлагалось переложить на локальные общины возмещение расходов тех паломников, кто не имеет средств оплатить собственное возвращение домой, либо сбор денег на содержание семей тех, кто не вернулся по причине смерти и т.п. Авторы выражали надежду, что такого рода мероприятия «подавят» желание к паломничеству.

В целом оценки хаджа были разными, однако факт «кратковременного единения мусульман с единой целью» оставался для чиновников и большинства колониальных экспертов предметом беспокойства и исключительно конфессиональных оценок (в миссионерском или политическом духе), вновь оживляя обычные фобии.

Интересные наблюдения относительно особенностей взгляда на ислам и мусульман мы видим в публикуемом в этом разделе «Прошения» книгоиздателя С. И. Лахтина на имя генерал-губернатора. Этот известный издатель просил ввести должность цензора при Канцелярии генерал-губернатора, поскольку документы на разрешение к печатанию мусульманской литературы проходили сложный путь утверждений в Петербурге и задерживали издание. Проситель отмечает, что рынок востребованной среди мусульман литературы восполняется за счет контрабандного ввоза из Индии. Развитие собственной печати в крае, как он полагает, даст «толчок промышленности и послужит к сближению туземцев с русскими». Занимавший тогда должность генерал-губернатора М. Г. Черняев (1882-1884) наложил резолюцию о необходимости доложить в Петербург об этом, а до решения вопроса назначить директора семинарии Н. Остроумова исполняющим должность цензора. Однако следующий генерал-губернатор – генерал-адъютант Н. О. Розенбах приостановил введение должности цензора, полностью опираясь на мнение своего советника К. С. Южакова. Экспертный доклад последнего (публикуется ниже) – типичный для властей того времени образец идеологии колонизации, вобравшей в себя главные аспекты исламофобии. Здесь мы вновь видим периодически оживляемые в среде чиновничества и колониальных экспертов навязчивые формулы об «исламской угрозе», о «мусульманском фанатизме» или «сартизации» и «татаризации» ислама у казахов и т.п. Их уместно рассматривать как следствие прежде всего перманентных вспышек тревог и страхов туркестанской администрации. Свободное обращение мусульманской литературы рассматривалось как «несомненный вред русскому делу в Средней Азии». Понадобится еще почти десяток лет, когда эти фобии будут частично преодолены, а цензура и печатание такой литературы будут допущены и налажены в Туркестане.

Б. М. Бабаджанов

Прошение жителя Ташкентского уезда Уразбая Туякбаева Туркестанскому Генерал-Губернатору. 6 Марта 1912 г.

Самый значительный объем публикуемых в этой главе документов связан с Андижанским восстанием 1898 года под предводительством Дукчи Ишана[543]. Сюда включены отчеты младших и старших офицеров, ряд рапортов и докладных записок с оценками и подробными описаниями событий, их анализом и перечнем предлагаемых мероприятий, дабы не допустить подобных событий.

В ночь на 18 мая в результате нападения восставших на андижанский гарнизон погибло 20 рядовых и два офицера, несколько десятков солдат было ранено. Нападавшие потеряли значительно больше (около 50 чел. убитыми и более сотни раненых). Власть реагирует весьма бурно и оперативно. Уже к 21 мая основная часть зачинщиков, в том числе и Дукчи Ишан, были схвачены. Причем, как следует из опубликованных документов, в его поимке основную роль играли именно местные жители, точнее – представители самоуправления. Однако поимка предводителя восстания не успокоила власти. Напротив, опасения повторных вспышек выступлений усилились. К 30 мая появились приказы, объявляющие о повышении готовности. Русское население, особенно в Андижане и Оше, было вооружено.

Опасения, что бунт будет распространен и дальше, оказались напрасными. Более того, большинство местной религиозной элиты, поэты, торговцы и др. резко осудили восстание[544]. О реакции простых людей известно меньше, хотя в ее среде фигура Дукчи Ишана со временем стала мифологизироваться, его роль в качестве предводителя восстания забываться, а деяния связываться с воображаемыми чудотворствами[545].

Авторы записок признали относительную ограниченность собственно восстания, или, как пишет начальник Маргеланского уезда полковник Брянов: «…в Фергане масса населения тоже не принимала активного участия в "газавате". Следовательно, особенность ее …заключается в том, что в ней всегда откуда-то готов контингент смельчаков, с дикою удалью бросающихся на смерть за идею "газавата"».

Как сообщает глава андижанского гарнизона, на который было совершено нападение отряда во главе с предводителем восстания Дукчи Ишаном, «от начала нападения туземцев до их бегства прошло не более десяти или пятнадцати минут». Однако эти минуты имели далеко идущие последствия, заставляя чиновников, экспертов по исламу, журналистов и русских граждан империи пересматривать отношение к мусульманам и исламской политике. Или, как удачно заметил Ал. Моррисон: «…Андижанские события, казалось, подтвердили представления русских о присущем туркестанским мусульманам природном "фанатизме" и вытекающей отсюда угрозе исламского мятежа и священной войны (газавата). Многие представители властей также утверждали, что это восстание свидетельствовало о новой, панисламской угрозе…»[546]

Опубликованные здесь записки (рапорты, докладные) составлены сразу после восстания главами уездных администраций (Маргелана, Коканда, Андижана и Намангана). Интересен обширный официальный Отчет генерал-лейтенанта Королькова (главы следственной группы). Эти документы можно воспринимать как первые попытки обширного анализа произошедшего. Точка зрения их составителей, если исключить обычные фобии, неприязнь к мусульманскому духовенству, естественную настороженность, больше всего отражают проблемы реального воплощения колониальной (в том числе «исламской») политики на местах, причин и форм взаимной неприязни (естественно, с точки зрения администрации), перемены в восприятии власти среди автохтонного населения, проблемы управления и др. Таким образом, описание ситуации в записках часто выходит за пределы непосредственных причин Андижанского восстания. Однако такие отступления сами по себе интересны, например, как взгляд администрации на сложившуюся религиозную ситуацию в Ферганской долине и в целом в Туркестане, на работу т.н. «народных судов», на проблемы в оценке преступлений, находящихся в ведении имперских или казийских судов и т.п. Интересна так же информация по поводу особенностей функционирования общины Дукчи Ишана. Кроме подробных описаний собственно восстания, списков участников исследователям будут важны результаты расследований (на основе документов, опросов и проч.) причин возвышения авторитета Дукчи Ишана и роста популярности его общины, которая фактически создала локальную систему шариатского надзора за поведением мусульман. Так, начальник Маргеланского уезда полковник Брянов пишет, что во время обыска в его ханака был найден документ с печатями кадия и подписями семи сельских старшин со свидетельством о том, что Ишан назначается ответственным «для разъяснения и растолкования повеления Божьего», и даже имеет право наказывать тех мусульман, кто отступит от предписанных норм поведения[547].

Приведенный в записке Брянова перевод искажен. Видимо, это документ, который упоминается в анонимном житии Дукчи Ишана[548]. Собственно, речь идет о «назиданиях», которые брали на себя некоторые суфийские ьиайхи, особенно в братстве накшбандиййа-муджадиййа, дабы поддерживать общину в рамках религиозно-этических предписаний[549]. В житие эта традиция передана в обычной формулировке: «Амр ал-ма′руф ва нахи ′ан ил-мункар» (Повеление одобряемого и воздержание от запретного). Правда, в случае Дукчи Ишана можно говорить

О профанации названной традиции, поскольку, во-первых, есть серьезные сомнения в уровне его знаний (назидания «Амр ал-ма′руф…» обычно берут на себя хорошо осведомленные богословы – муджтахиды). Во-вторых, традиция назиданий не сопровождаются телесными наказаниями (если, конечно, верить тому, что в документе действительно содержалось условие о праве Дукчи Ишана наказывать нерадивых). Видно, что Дукчи Ишан и его окружение пытались взять на себя функции ханской службы мухтасибов (называемых pa′i/сами), то есть блюстителей исполнения предписанных норм религиозного поведения. Именно это обстоятельство возмущает полковника Брянова. Он видит в этом признак «хаотичного состояния Ферганы» и добавляет: «Волостные управители, сознаваясь в приложении к документу печатей, даже не видят в этом преступления; они убеждены, что вопрос этот касается лишь их внутренней мусульманской жизни, до нас не касающейся. Такая странность взглядов у туземной администрации могла породиться лишь благодаря нашему удалению от внутренней жизни управляемого нами населения».

Очевидно, что логика мышления военного чиновника и его «подопечных» неодинакова. Едва ли он был способен понять мусульман, пытающихся через свои традиции (пусть даже профанированные) самим определять нормы своего общественного поведения. С этой точки зрения они тоже не были способны понять полковника Брянова, для которого право на репрессию и наказание имеет только государство, которое, как полагал чиновник, не должно отдаляться даже от «внутренней жизни» мусульман. Здесь можно увидеть очевидный призыв отказаться от действующего в той или иной степени принципа игнорирования ислама и мусульман.

Автор другого документа, генерал Корольков (он же глава следственной группы), старательно отыскивал признаки стимулирования восстания «из-за границы», замечая, что «было бы особенно желательно выяснить степень вредного влияния, шедшего из Турции и Афганистана». Доказать это «вредное влияние» именно на участников Андижанского восстания не удалось, а приведенные в генеральском отчете доводы едва ли имели прямое отношение к порывам восставших. В этом же контексте следствие пыталось использовать опубликованный ниже перевод документа (назван «Фирман султана»), дающего право Дукчи Ишану набирать собственных учеников («Иршад-нама»). Документ нашли во время обыска Дукчи Ишана (Отчет генерал-лейтенанта Королькова). Оригинал этого документа не найден. Хотя даже из перевода видно, что перед нами очевидная подделка. Согласно Иршад-нама Дукчи Ишан получил право на передачу «секретов накшбанди-муджадиййского пути» якобы от самого турецкого султана ′Абд ал-Хамида II (якобы через своего учителя, духовная связь с которым тоже не подтверждается ничем). Подделка была установлена, и генерал Корольков переквалифицировал документ как «шантаж частного характера». В чем был «шантаж», пояснений нет.

В этом же отчете приведены фрагменты допроса Дукчи Ишана. Его ответы (естественно, с желанием каким-то образом оправдать собственные действия) также интересны как образцы его притязаний на статус «восстановителя религиозной нравственности» и восприятия собственных задач. Однако это взгляд человека, уже схваченного после неудачного бунта. Расследование группы генерала Королькова выявило ряд других причин роста популярности общины Дукчи Ишана. Важно, например, что Ишан, поначалу так охотно использовавший социальное недовольство своих последователей, все более тяготился их ожиданиями чуда и явно терял контроль над их протестными порывами, а потому переложил все текущие дела на своих подопечных. Это состояние Дукчи Ишана хорошо видно из описания одного из его биографов – Фазил-бека, который, по рассказам очевидцев, показал, как Ишан задолго до восстания явно избегал встреч со своими последователями, не принимал их порывов немедленно начать восстание, как всегда, полагаясь на чудо. Этот же автор описал церемонию «поднятия в ханы» Ишана против его воли[550].

Все составители представленных записок обязательно стараются доказать, что «Андижанский бунт» есть логическое продолжение имевших место в прошлом локальных вспышек недовольства, направленных против властей. Такой контекст призван был доказать неблагонадежность «обласканных властью мусульман», склонность к бунтам и т.п. Причем эти же данные постепенно переходят в похожие аналитические записки или рапорты более высокого начальства, вновь закрепляя образ «фанатичного мусульманина». Тем не менее религиозная фанатичность в глазах части авторов записок не стала главной причиной Андижанского восстания. Или, как пишет упомянутый полковник Брянов, «объяснить это [Андижанское восстание] одним фанатизмом нельзя, так как фанатизмом заражены одинаково мусульмане всех трех областей[551]». Местные начальники (как видно из записок) не видят в такого рода бунтах большой опасности для русской власти в силу их слабой организации и отсутствия ясных планов и оружия у восставших. Тем не менее они уверены, что неожиданное для властей возникновение «очагов газавата» объясняется негласной поддержкой, либо чаще «равнодушным молчанием» местного населения, которое, как заметил начальник Маргеланского уезда, в силу своего фанатизма было и остается «скрытным и лживым», а потому не сообщает вовремя местным властям о готовящихся бунтах. Такого рода ремарки во всех записках звучат как упреки в адрес «неблагодарных туземцев», которые, как уверены авторы записок, не привыкли еще к русской власти, одарившей их свободами, и живут ностальгией по власти «ханского времени», которую уважали именно за ее твердость и безжалостность[552]. Генерал Корольков уверен, что «всем, кто знает Восток, а в особенности Среднюю Азию, хорошо известно, что представитель власти должен высоко стоять над туземцем».

Подобными нехитрыми логическими построениями, выраженными в обычных имперских (ориенталистских) штампах, авторы записок стараются подвести к другой, и едва ли не главной, на их взгляд, причине Андижанского восстания, состоящей в изменении форм колониального правления. Речь шла о Положении по управлению Туркестанским краем в редакции 1886 года и введенном в действие в 1887 г., в котором, согласно общеимперским законам, были разделены административная и судебная власти, а царские чиновники не могли влиять на решения судов, не имели права напрямую вмешиваться «в дело выборов чинов местной администрации» (статьи 87, 88 Положения). Начальник Кокандского уезда считал, что ответственность за развал «военно-народного» (то есть прямого административного) управления возложил на Комиссию тайного советника Ф. К. Бирса (работал в 1882-1885), задачей которого было «установление однообразия в порядке управления краем с внутренними губерниями Империи». Однако туркестанская администрация обвиняла его в том, что он не учел местных условий.

Способ управления, основанный на единоначалии, как полагали местные военные чиновники, более всего отвечал «чаяниям народа, веками воспитанного в таком духе твердой и единственной власти». Авторы всех представленных здесь записок утверждают, что местное население не оценило полезность нововведений, инициированных Комиссией графа Гирса, а плодами выборной системы воспользовалась духовная элита и богатое сословие. А самое главное, ситуация, когда суды не только не подчинялись властям, но даже действовали вопреки им, привела как будто бы к полной дискредитации действий и статуса администрации в глазах «туземцев». Генерал Корольков назвал эту ситуацию «двоевластием», которое сильно понизило «значение уездных и других начальников, что уронило в глазах туземцев русскую власть вообще», а потому следует вернуть «русской административной власти прежнее обаяние, столь необходимое в полудикой азиатской стране с фанатичным мусульманским населением». Прибегая к подобной и похожей аргументации, авторы записок предлагают вернуться к введенному фон Кауфманом «военно-народному» управлению, централизовать власть и расширить дисциплинарные права администрации, отменить выборы волостных управителей и народных судей, вернувшись к их назначению.

Итак, необходимость восстановления былой патриархальности власти и тоска по единоначалию заметна во всех представленных отчетах. Однако их составители противоречат сами себе. В своих записках они называют почти с десяток восстаний местного населения, имевших место в Туркестане до 1898 г., со значительно большим числом жертв и растянувшихся на гораздо больший срок, чем Андижанское восстание. Между тем все упомянутые в записках бунты возникали именно во времена т.н. «военно-народного» (а точнее прямого административного) управления, когда в распоряжении местной администрации было намного больше штатов и властных полномочий. Таким образом, возникает ощущение, что начальники областей пытались направить возможные «оргвыводы» высокого начальства по восстанию в свою пользу.

Все опубликованные ниже документы объединяет исключительная неприязнь к «фанатизму мусульман». Как пишет генерал Корольков в своем отчете: «Главная причина рассматриваемого мятежа заключается в мусульманском фанатизме, повсеместно значительно оживившемся в последнее время и нашедшем в данном случае такого влиятельного ревнителя, каким был миньтюбинский ишан».

Носителем этого фанатизма, на взгляд чиновников, было «духовное сословие», от которого ожидали «неповиновения и подвохов», «возбуждения ненависти к русским и фанатизма». При этом классификация «духовенства» у авторов всех представленных отчетов очень приблизительна, выдающая очень смутное представление об иерархии мусульманских богословов, юристов, или обычных служителей культа (шайх ал-исламов, факихов, мударрисов, чтецов Корана, имамов, суфиев идр.), не говоря об особенностях их традиционных функций. Чиновников раздражали его независимость, невозможность его контролировать, особенно когда речь шла о назначении кандидатов на «религиозные посты». «Духовенство» подозревали в горячем желании реставрировать ханский режим, обвиняли в истязаниях собственного народа, в постоянной антиправительственной пропаганде и т.п. Однако обвинять «духовенство» (в том смысле, как это делали колониальные чиновники), и особенно его элиту, в сочувствии Андижанскому восстанию или даже в «прямом в нем соучастии» было совершенно бессмысленно, поскольку подавляющее большинство из них (даже те, кто в действительности не сочувствовал колонизаторам) осудили сам факт восстания, резко критиковали все действия его предводителя «ишана из черни» Мухаммада-′Али[553]. Это же подтверждает упомянутая Записка генерала Королькова, который привел перевод текста т.н. «Воззвания газату» Дукчи Ишана, под которым печати приложили только 12 человек, «людей более или менее влиятельных». Он полагает, что большего количества людей, кто бы сочувствовал восстанию, не нашлось, поскольку они «сознавали несоразмерность слабых средств ишана» с силою российской армии. Сами мусульманские авторы объясняют свое неучастие и осуждение Ишана иначе[554]. Хотя мнением местных историков, богословов или, скажем, поэтов, похоже, мало кто из чиновников интересовался, ибо вердикт о «ненадежности» или «фанатизме» сословия духовенства был вынесен задолго до Андижанского восстания[555].

Примеры социальной несправедливости среди мусульман и последствия резкой экономической дифференциации[556] тоже возложены на духовенство, в том числе на казийские (шариатские) суды. Никто из авторов отчетов не скрывает своей неприязни к ним и предлагает отказаться от выборности «народных судей», вернувшись к системе их назначения и прямой зависимости от инстанций местных властей, изъятие ряда дел из их юрисдикции. Вольно или невольно в отчетах поднимаются проблемы функционирования казийских судов (необразованность некоторых кадиев, коррупция, профанация норм шариата и т.п.). Однако повальное обвинение (на нескольких примерах) всех судов и судей без исключения заведомо создавало негативные образы и тени «врагов империи», но там, где их было меньше всего.

И, конечно, больше всего из «фанатичного духовенства» достается суфиям («ишанам»). И хотя вновь заметно крайне слабое представление о суфизме, особенно о его истории и о разных формах бытования его в Средней Азии, ишаны заранее были обвинены в «негласном распространении» вредных для властей идей. Хотя прямых и достаточно обоснованных примеров не приводится. Похоже, примера Дукчи Ишана тоже оказалось достаточно, чтобы еще раз сделать так далеко идущие выводы об «ишанизме», якобы несущем опасность империи. Хотя очевидно было, что «документы», найденные у Дукчи Ишана, якобы обосновывающие его статус в качестве суфийского наставника, поддельные.

Как примеры резонанса Андижанского восстания в других районах Туркестана здесь приведены докладные записки участкового пристава Ура-Тюбе штабс-капитана Скварского и помощника начальника Чимкентского уезда штабс-капитана Н. Лыкошина (в будущем известного востоковеда). Они показательны в том смысле, что еще раз доказывают локальность собственно восстания. Попытки выявить «иностранный след» (в отчете Скварского) вновь не кажутся убедительными. Наблюдения чиновников и их осведомителей показали, что, как и всякое резонансное событие, собственно восстание и особенно фигура его предводителя Дукчи Ишана стали окружаться мифами в регионах.

Таким образом, Андижанское восстание 1898 года, несмотря на локальность, имело серьезный резонанс, как в центре Российской империи, так и на ее окраинах. Жестокая и неадекватная расправа властей с прямыми и косвенными участниками вооруженного выступления не помешала мусульманской религиозной элите воспринимать восстание с неодобрением, используя любую возможность для публичной критики «зазнавшегося Ишана из черни» (т.е. предводителя восстания – Мухаммада ′Али, по прозвищу Дукчи Ишан), за его «неразумное нарушение фетвы о мире с Белым Царем»[557]. Религиозная элита, следуя сложившемуся среди большинства местных богословов восприятию занятой Российской империей территории как «Прибежища [взаимного] согласия» (Дар ал-ахд/сулх), не считала это вооруженное выступление легитимным с точки зрения предписаний фиюса[558].

Однако большинство российских чиновников и колониальных экспертов Туркестана, даже те, кто до восстания поддерживал лозунг «игнорирования ислама»[559] ^[560], не проявил такой же толерантности к большинству мусульман, не поддержавших восстание, напротив, предложил отказаться от политики невмешательства в религиозную жизнь «туземцев» и ужесточить контроль. При генерал-губернаторе того времени С. М. Духовском (1898-1900) под руководством достаточно лояльного эксперта, ранее (до Андижанского восстания 1898 г.) поддерживавшего упомянутую формулу «игнорирования ислама и деятельности исламских учреждений», В. П. Наливкина[561] был составлен «Всеподданнейший доклад», в котором предлагалось ужесточить «магометанскую политику»[562]. Тень «мусульманского фанатизма», как самый устойчивый штамп в фобиях, усилившихся после Андижанского восстания, еще долго мелькала в массе отчетов, докладных и иных документах русских чиновников (см. также документы в других разделах).

Однако в столице Империи нашлись более трезво мыслящие политики, кто предложил не делать никаких далеко идущих выводов по этому докладу, отказавшись от ужесточения исламской политики. Ключевую роль здесь сыграло мнение министра С. Ю. Витте, который своей ответной «Запиской» постарался остудить горячие головы, настаивая на том, что любые необдуманные шаги в этом вопросе (то есть ужесточении контроля и наказаний) могут привести к неконтролируемым последствиям[563].

Тем не менее для туркестанской администрации «на местах» «андижанская смута» еще долго оставалась поводом к страхам перед выдуманным, но уже прочно занявшем место в головах местной администрации штампом о «природном мусульманском фанатизме». Страх порождал такое же фанатичное рвение чиновников и экспертов разных уровней, развернувших кипучую деятельность (часто на бумаге) за «спокойствие в крае», в попытке противостоять против серьезно преувеличенной «панисламистской угрозы», как это обычно формулировалось в документах и официальной переписке того времени. Однако страхи администрации (граничащие порой с паранойей) перед «возможными выступлениями туземцев-мусульман» никак не решали основные проблемы взаимоотношений автохтонного населения с администрацией или переселенцами, напротив, накапливали негативную информацию, которую исследователь индийского колониализма Кристофер Бэйли назвал «информационной паникой», анализируя похожие примеры в Британской Индии[564].

«Информационная паника» вокруг серьезно преувеличенной «панисламистской угрозы» в Туркестане не просто закрепляла негативный образ «туземца» («фаната-мусульманина»), она пожирала ресурсы, заставляя создавать новые и новые «службы» (для разведки, слежки и охраны), которые раздували бюджет колониальных окраин и отвлекали средства от массы других проблем[565].

Внешнеполитическим рефреном «мусульманского фанатизма» в Российской империи всегда оставалась Османская империя. Дукчи Ишан и его окружение сами создали миф о поддержке султаном их «газавата». Хотя во время следствия по Андижанскому восстанию доказать эту связь следствию не удалось. Этот страх перед возможной конфессиональной или политической поддержкой «мусульманских фанатов» в Туркестане и соседних ханств турецкими султанами был серьезно преувеличен. Между тем «поддержка» Турцией своих единоверцев, даже в момент захвата и аннексий территории ханств Средней Азии, не шла дальше дипломатических шагов (письмо с протестами, формальные требования, адресованные царю, вернуть захваченные территории и т.п.)[566]. Во внешней политике разваливающейся Османской империи дела и чаяния мусульман Средней Азии, как до колонизации, так и после нее, были едва ли не на самом последнем месте (см. выше). Слишком мало ресурсов и слишком много собственных проблем (от Балкан и до Саудовской Аравии, Египта и др.) у нее было, чтобы так уж страстно желать, а самое главное, суметь решающим образом влиять на мусульман в Средней Азии, тем более организовать их газават под собственным руководством. Доказать достаточную эффективность действий «турецких» или иных «подозрительных эмиссаров» с правительствами Османской Турции или иных мусульманских стран, тем более их прямую «шпионскую деятельность» никогда не удавалось.

Б. М. Бабаджанов

Документы

ОТЧЕТ

по расследованию обстоятельств восстания туземцев Ферганской области в Мае 1898 г. 3 Августа 1898 года. № 240, г. Ташкент

Господину Туркестанскому Генерал-Губернатору Получив по званию И. д. Туркестанского Генерал-Губернатора, от Военного Губернатора Ферганской области Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского телеграмму от 18-го Мая о нападении на андижанский лагерь шайки туземцев под предводительством ишана Мухаммад-Али-Хальфа, объявившего священную войну против неверных, я немедленно телеграфировал об этом Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству и предписал повсеместно в крае принять меры предосторожности, усилить бдительность в войсках и установить строгую охрану лагерных мест. Независимо сего, я телеграфировал Военному Губернатору Ферганской области о возложении на него командования всеми войсками этой области и о принятии мер для охраны железной дороги, затем приказал двинуть из Ташкента через перевал Кендыр-даван в Наманган сотню 5-го полка Оренбургского казачьего войска, а из Самарканда в Андижан по железной дороге – сотню 2-го полка Уральского казачьего войска ввиду необходимости усилить кавалерию области как для преследования мятежников, так и для освещения различных местностей Ферганы. О сделанных распоряжениях были посланы по телеграфу донесения Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству.

20 Мая мною были получены от Военного Министра и Вашего Высокопревосходительства телеграммы, коими утверждены сделанные мною распоряжения и, во исполнение Высочайшего повеления, мне предписывалось отправиться в Фергану и лично произвести расследование о виновности лиц, допустивших нападение на русские войска; выяснить виновность туземцев и чинов Администрации, а равно и поведение войск; подвергнуть участников беспорядков полевому суду с предоставлением права конфирмации приговоров; экстренно вызвав из Керки Генерал-Майора Ионова, поручить ему командование всеми войсками Ферганской области, а Генерал-Майору Чайковскому – управление этой областью, отстранив Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского от должности; сменить уездного начальника; удалить от должности Ассакинскаго участкового Пристава капитана Еникеева, и вообще принять меры для решительного подавления фанатического движения.

Вследствие сего я немедленно снесся с начальником работ по постройке Самарканд-Андижанской железной дороги, прося его сделать распоряжение о скорейшем изготовлении для меня поезда, и образовал ввиду предстоявшего отъезда из Ташкента и свойства возложенного на меня поручения Путевую Канцелярию из следующих лиц: управляющего ею – Старшего Штаб-Офицера для поручений при Туркестанском Генерал-Губернаторе Полковника Девеля, Делопроизводителя – и.д. редактора «Туркестанских Ведомостей» Подполковника Романовича, переводчика – Коллежского Асессора Диваева, а для поручений по военной части: Генерального Штаба Капитана Дюгаева и причисленного к этому штабу Штабс-Капитана Шеманского и предложил Военному Прокурору Туркестанского военно-окружного суда Генерал-Майору Долинскому и Военному Следователю по особо важным делам Полковнику Некрасову отправиться вместе со мною в Ферганскую область.

По изготовлении в двенадцати верстах от Ташкента поезда я выехал со всеми этими лицами по назначению. Прибыв к вечеру 21-го Мая на узловую станцию Хавает[567], где чрез некоторое время к моему поезду присоединился воинский поезд из Самарканда с сотнею 2-го полка Уральского казачьего войска, я, при дальнейшем следовании будучи на станции Ходжент, приказал ввиду возможных повреждений рельсового пути злоумышленниками и паники, распространившейся между служащими на линии, Ходжентскому уездному Начальнику лично, а Коканскому, Маргеланскому и Андижанскому уездным Начальникам по телеграфу возложить ответственность за железную дорогу на жителей прилежащих к ней местностей и уже в ближайшую ночь имел возможность убедиться, что население выставило от себя охранителей пути. На станции Ходжа-Магиз я имел свидание с Генерал-Лейтенантом Повало-Швыйковским, причем предложил ему немедленно отстранить от должности капитана Еникеева. Что же касается устранения от должности Генерала Повало-Швыйковского, то по обстоятельствам делая нашел необходимым держать это распоряжение в секрете от него до прибытия в область Генерал-Майора Чайковского, которое ожидалось через два дня.

По приезде в 1 ч. дня 23-го Мая в Андижан я немедленно командировал Военного Прокурора и следователя для осмотра содержащихся под арестом в крепости виновника мятежа ишана Мухаммад-Али и других арестованных, которых было 80 человек, а сам, выслушав доклады Воинского и уездного Начальников, а затем Прокурора и следователя, установил к вечеру этого же дня новый караульный наряд и отдал распоряжения на случай тревоги, новых случайностей и беспорядков, а также для широкого в последующие дни освещения окрестностей Андижана. Военному Прокурору мною было предложено начать со следующего же дня под личным его наблюдением производство следствия. С этого же дня я начал производить возложенное на меня расследование, причем с самого начала обратил особое внимание на выяснение поведения 4-й и 5-й рот 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона во время нападения на их лагерь 18-го Мая мятежников.

Не приводя здесь перечня всех моих распоряжений, которые известны из ежедневных донесений моих Военному Министру и Вашему Высокопревосходительству, я здесь почитаю долгом доложить только о некоторых обстоятельствах, как необходимых дополнениях к этим донесениям. Признав полезным для успешности занятий иметь всегда при себе всех лиц, прибывших со мною в Андижан, я остановился вместе с ними в здании бывшего Военного собрания, расположение которого позволяло отвести удобное помещение под камеру Военного Следователя. Занятия всех чинов начинались обыкновенно с 8 ч. утра, а нередко и ранее, и шли в течение всего дня, оканчиваясь поздним вечером, а иногда и ночью. Ежедневно в определенный час один из чинов Путевой Канцелярии отправлялся к телеграфному аппарату местного почтового учреждения, и путем непосредственных переговоров с уездными Начальниками и другими лицами получались все новейшие сведения и были передаваемы, сообразно им, те или иные распоряжения. Такая организация дела давала возможность постоянно знать о происшедших переменах, судить об общем положении дел во взаимной их связности и, имея под рукой все данные, принимать соответствующие меры.

Наиболее утомительная и неблагодарная работа выпала на долю Военного Следователя, так как ему приходилось допрашивать обвиняемых и свидетелей через переводчика, что при общем запирательстве и лживости показателей являлось делом весьма трудным и медленным. Бывали случаи, что допрос одного лица продолжался по нескольку часов и давал в результате все-таки весьма немногое. Озабоченный необходимостью произвести возможно скорее суд хотя бы только над главными виновниками, я, лично и через Военного Прокурора, следил за производством следствия и должен засвидетельствовать, что оно велось неутомимо и вполне добросовестно. Только благодаря этому явилась возможность установить к 4-му Июня степень виновности шести главных преступников и вызвать к этому времени в Андижан Полевой суд. Заключение Прокурора об этой первой группе виновников беспорядков было закончено 7-го Июня и доставлено мною Вашему Высокопревосходительству в Ташкент.

Стремясь ускорить производство следствия и выяснить степень виновности арестованных в Оше, Ассаке, Мин-Тюбе и Н. Маргелане, я воспользовался шедшим навстречу моим намерениям предложением Ферганского Областного Прокурора, который выразил желание предоставить своих товарищей и помощников мировых судей в распоряжение Военного Прокурора. Благодаря этому следственные действия велись одновременно в четырех пунктах (в Андижане, Оше, Ассаке и Н. Маргелане) по специальным указаниям Военного Прокурора, который для личного ознакомления с театром беспорядков был командирован мною в Мин-Тюбе, откуда проехал по пути движения мятежной шайки до Андижана.

Так как никакие обстоятельства не указывали на виновность Андижанского уездного Начальника Подполковника Коишевского, который много способствовал отличными своими распоряжениями поимке ишана и других мятежников, а своим знанием местных условий и распорядительностью в значительной степени помог раскрытию обстоятельств дела, то я счел себя обязанным ходатайствовать о разрешении не сменять этого Штаб-Офицера с занимаемой им должности. По тем же, до известной степени, причинам я ходатайствовал о Начальнике Маргеланского уезда Полковнике Брянове.

Тесная связь в этнографическом, географическом и историческом отношениях Ходженского уезда с Ферганской областью приводила к желательности поставить их под действие одних и тех же законов, именно усиленной охраны; в это же положение являлось желательным поставить Самаркандский и Катты-Курганский уезды, как пограничные с Бухарским ханством, в котором были заметны признаки фанатического возбуждении; что касается до Джизакского уезда, то он мог бы быть оставлен без введения в нем действия усиленной охраны, но это являлось неудобным ввиду его промежуточного положения между уездами Самаркандским и Ходжентским. Ввиду этого

я счел полезным объявить всю Самаркандскую область на положении усиленной охраны и вместе с тем принять для скорейшего установления спокойствия в крае некоторые особые меры, изложенные в обязательном постановлении, объявленном в приказе по Туркестанскому краю от 30-го Мая сего года за № 89, копия коего при сем представляется.

Принимая во внимание, что бегство мятежников должно направиться преимущественно в сторону Семиреченской области, я, для установления связи с войсками Семиречья и постоянной возможности совместных действий для умиротворения края, вошел с самого начала в сношение с Военным Губернатором Семиреченской области и должен засвидетельствовать, что встретил со стороны Генерал-Лейтенанта Иванова полное и энергичное содействие.

Что касается мер по военной части, имевших в данном случае особо важное значение, то в этом отношении предметом первейшей заботы моей было обезопасить Андижанский лагерь от возможности повторения нечаянного нападения. Ввиду этого у лагеря была расчищена эспланада и вырыта траншея, огибающая наиболее открытый фас его, а на случай тревоги точно распределены обязанности гарнизона, причем охотники были привлечены к ночной сторожевой службе по охране крепости и лагеря. Приняты были затем меры, чтобы возможно равномерно распределить между частями гарнизона тяжелый караульный наряд, который, по мере увеличения числа арестованных, продолжал расти и наконец стал столь значителен, что без увеличения числа войск Андижанского гарнизона несение службы являлось для него почти невыполнимым. Возможность беспорядков в дни приближавшихся казней преступников, в свою очередь, также побуждала озаботиться усилением Андижанского гарнизона, и вследствие всего этого мною было возбуждено ходатайство о разрешении вызвать один батальон из Ташкента, чтоб не ослаблять войска Ферганской области, занятые усиленною службой. В ответ на это и другие ходатайства вечером 26-го Мая мною была получена от Военного Министра телеграмма за № 1493, которою Его Высокопревосходительство поставил меня в известность, что при докладе телеграмм моих Государю Императору, Его Императорское Величество соизволил разрешить:

1) отступить в Туркестанском военном округе от расписания летних занятий сего года;

2) направить охотничьи команды войск Сыр-Дарьинской и Ферганской областей в разные районы Ферганской области для ловли участников нападения 18-го Мая и рассеивания новых шаек;

3) подкрепить войска Ферганской области из Ташкента батальоном пехоты или одной или двумя сотнями казаков;

4) дать военную охрану железной дороге в пределах Туркестанского военного округа, главным образом в Ферганской области;

5) начать вооружать берданками постепенно и осторожно, чтобы не обижать недоверием преданных нам туземцев, русское население городов и служащих на железной дороге;

6) несколько винтовок Бердана с особыми билетами раздать несомненно преданным нам туземным должностным лицам, особенно тем из них, кои выдали или способствовали поимке бунтарей; эти винтовки должны быть сданы обратно при первой возможности и

7) начальников уездов Андижанского и Маргеланского разрешено временно не отстранять от занимаемых ими должностей, причем предписывалось принять все меры, дабы эти лица не умаляли участия населения вверенных им уездов в нападении 18-го Мая.

Приступив к исполнению сих приказаний, я по пунктам 5-му и 6-му отдал соответствующие распоряжения И. д. Военного Губернатора Ферганской области и Начальнику артиллерии округа, а по пункту 7-му поручил Военному Прокурору иметь надлежащее наблюдение за деятельностью начальника Андижанского уезда Подполковника Коишевского и, сообщив об этом И. д. Военного Губернатора Ферганской области, предложил последнему иметь путем секретных распоряжений наблюдение за деятельностью Маргеланского уездного Начальника Полковника Брянова, который был поручен также и вниманию Военного Прокурора.

Для подкрепления войск Ферганской области мною были вытребованы из Ташкента 1-й стрелковый батальон и пять охотничьих команд в Андижан и одна сотня 5-го Оренбургского казачьего полка в Кокан. Вызванные в Андижан войска прибыли по назначению 31-го Мая в хорошем состоянии и без больных. По прибытии этих частей я поручил Генерал-Майору Ионову немедленно: 1) отправить находившуюся в Андижане роту 4-го линейного батальона к своему батальону в Оше, где вследствие большого числа арестованных гарнизон также нес тяжелую караульную службу; 2) охотничьи команды, снабдив их надлежащими указаниями и инструкцией, направить по уездам для содействия Администрации в поимке мятежников и рассеянии шаек.

Что касается до конницы Андижанского гарнизона, состоявшей из двух сотен 2-го полка Уральского казачьего войска[568], то она непрерывно несла службу «освещения» подозрительных местностей области, увеличивая с каждым разом радиус своих пробегов, и к 7-му Июня ее части доходили до крайних северо-восточных пределов Ферганы.

Охранение железной дороги было возложено по ее участкам на войска соответствующих гарнизонов, а именно: Самаркандский – охранял железную дорогу от Самарканда до Хаваста и от сего последнего в одну сторону до станции Гулякандоз, а в другую – до Сыр-Дарьи, Ходжентскиий – от станции Гулякандоз до Биш-арыка, Коканский – далее до Мурабата, а Маргеланский и Андижанский – ближайшие к этим пунктам участки дороги; Ташкентскому гарнизону была поручена охрана дороги от Ташкента до Чиназа.

4-го Июня я отбыл из Андижана для встречи Вашего Высокопревосходительства в Джизак, куда прибыл на другой день и, по докладе о положении дел, получил приказание Вашего Высокопревосходительства обратиться к исполнению прямых своих обязанностей по званию Военного Губернатора Сыр-Дарьинской области, но предварительно отправиться в Андижан для преподания указаний ваших Генерал-Майорам Долинскому, Ионову и Чайковскому. Окончив доклад Вашему Высокопревосходительству в Хаваете, я следовал далее и поздно вечером 6-го Июня прибыл в Андижан, откуда по исполнении возложенных на меня поручений отбыл на другой день, 7-го Июня, в Ташкент.

Почитаю себя обязанным засвидетельствовать пред Вашим Высокопревосходительством об учреждениях и лицах, особенно содействовавших мне в исполнении возложенного на меня Высочайшим повелением расследования. С чувством особенного удовольствия и полной удовлетворенности считаю возможным вспомнить о неутомимой деятельности и умелой распорядительности Вр. Командовавшего войсками области Генерал-Майора Ионова, И. д. Военного Губернатора области Генерал-Майора Чайковского, Начальника Андижанского гарнизона командира 2-го Уральского полка Полковника Жигалина и прочих начальников частей войск и управлений Ферганской области. Точно так же считаю справедливым засвидетельствовать об отличной и неутомимой службе войск области и частей, прибывших в Фергану на подкрепление. Кроме того, нахожу необходимым засвидетельствовать о неутомимых трудах буквально с раннего утра до поздней ночи Военного Прокурора Генерал-Майора Долинского и Военного Следователя Полковника Некрасова, а равно о чинах Путевой моей Канцелярии Полковнике Девеле, Подполковнике Романовиче, Генерального Штаба Капитане Дюгаеве, причисленном к Генеральному Штабу Штабс-Капитане Шеманском и Переводчике Коллежском Асессоре Диваеве.

Сверх того, почитаю справедливым упомянуть здесь о содействии, оказанном мне следующими лицами и учреждениями:

1. Начальник Туркестанского Почтово-телеграфного округа Действительный Статский Советник Петечинский по моей просьбе немедленно усилил личный состав Андижанской Почтово-телеграфной конторы и сверх того, отдал распоряжение, чтобы все почтово-телеграфные учреждения Ферганской области работали круглые сутки. Эти распоряжения и беспрепятственное пользование во всякое время телеграфными аппаратами для переговоров много ускорили и облегчили мою работу. Вообще со стороны Действительного Статского Советника Петечинского я встретил самое широкое и предупредительное содействие. Все чины Андижанской Почтово-телеграфной конторы, на долю которых выпала тяжелая и беспрерывная служба в течение всего моего пребывания в Андижане, исполняли свои обязанности с неослабной энергией и отменным усердием.

2. Ферганский Областной Прокурор Статский Советник Базилевский, как выше упомянуто, по личной инициативе предложил услуги всех состоящих в его ведении чинов Судебного ведомства. Чины эти, получив указания от Военного Прокурора, ревностно производили порученные им следствия и тем весьма значительно облегчили и ускорили труды Следственной части.

3. Администрация Самарканд-Андижанской железной дороги предоставила в распоряжение мое один паровоз с несколькими вагонами для экстренных служебных поездок чинов, находившихся в моем ведении, а также свой телеграф в беспрепятственное мое во всякое время пользование, что также способствовало скорейшему ходу дел.

Доложив вышеизложенное, почитаю возможным перейти к изложению добытых производившимся мною расследованием данных об обстоятельствах мятежа, поднятого ишаном Мухаммад-Али.

Личность ишана. Ишан Мухаммад-Али-Хальфа Мулла Сабыр-Суфиев был человек среднего роста, хорошо развитый физически, несколько бледный, с выразительными, вдумчивыми черными глазами. По его словам, ему было 45 лет, но на вид он казался моложе. Предки его были родом из Кашгара, сам же он родился в кишлаке Мин-Тюбе Маргеланского уезда, где постоянно и проживал. Одиннадцать лет тому назад он совершил хадж в Мекку, после чего его влияние на народ стало особенно прочным, хотя и до того, судя по некоторым сведениям, было велико и началось уже давно. Недалеко от кишлака Мин-Тюбе жители указывают в пустынной местности на небольшой горке близ проездной дороги на дерево, посаженное выращенное ишаном Мадали (сокращенное Мухаммад-Али) для приюта путников в знойное время. Сюда в течение нескольких лет ишан носил издалека ведрами воду, поил ею страждущих от жажды и поливал дерево, дававшее по мере роста все больше и больше благодетельной тени, в которой путешественники находили отрадный отдых. По-видимому, с этого и началась известность ишана, создавшая ему славу вначале благочестивого, а потом святого человека. По мере возрастания этой славы росло и благосостояние ишана, которое, путем доброхотных приношений его почитателей, стало давно уже настолько значительным, что он мог принимать у себя и кормить массу народа, как постоянно у него жившего, так и временно его посещавшего. Число тех и других доходило иногда до тысячи, а ежедневно собиралось по несколько сот человек. В обширной усадьбе ишана находились громадные котлы для варки пищи, вместительность которых вполне соответствовала указанному числу посетителей. При ишане постоянно было до 30 суфиев, 40 шакирдов и несколько человек, давших различные обеты, по-видимому, нечто вроде аскетов. Приближенные люди и ученики своими рассказами о святости ишана привлекали к нему народ, среди которого твердо держалась вера в творимые чудеса; так, например, говорили, что он варит плов без огня. Как люди делались приверженцами ишана, можно видеть из показания одного киргиза, данного на следствии. Он показал, что три года тому назад, наслышавшись о святости и чудесах ишана, пошел вместе с несколькими знакомыми киргизами в Мин-Тюбе и «подал руку» (вступил в число учеников) ишану, причем внес в его пользу пять тиллей, а от него получил черную тюбетейку и благословение. После того киргиз этот стал бывать у ишана каждый год раза по два, по три и оставался дней по шести, а наконец и окончательно поселился в его усадьбе. Значение ишана было настолько велико, что он три года тому назад начал назначать в ближайшие к Мин-Тюбе местности раисов. Эти воскрешенные им цензоры нравов были вооружены, как и в ханские времена, плетями и били ими народ за неисполнение требований шариата. Таким образом, рядом с нашей властью жили и действовали ставленники ишана. Насколько вообще он пользовался уважением и доверием населения, можно судить по документу, найденному в его мечети и скрепленному печатями: одного народного Судьи, кандидата его, двух волостных Управителей, семи сельских старшин и трех влиятельных жителей Кулинской волости. Документ этот, свидетельствуя в начале о падении народной нравственности, в конце гласит: «Ввиду вышеизложенных обстоятельств мы, нижеприложившие печати, для направления всех на путь истинный, для разъяснения и растолкования повеления Божьего каждому и всем, назначаем ишана Мухаммад-Али-Хальфа Мулла Сабыр-Суфиева, с тем чтобы с лицами, кто не послушается его, он пусть с ними поступит по шариату, т.е. прикажет ли ему шариат сечь или заключить куда-либо или еще что-либо другое. Свое уполномочие он (ишан) может передать и другим лицам. Пусть все веруют в Бога и Его пророка. 1312 г., месяц Суфар».

Заговор. По показанию самого ишана Мадали, его постоянно беспокоила сильная порча нравов в народе. Хотя это замечалось и в последние времена Коканского ханства, что по его, ишана, мнению, и повело по воле Божией к падению этого ханства, но по завоевании края русскими дело пошло гораздо хуже. Порча нравов выразилась в развитии разврата, пьянства и азартных игр, в ослаблении семейных начал и вообще в разнообразных отступлениях от требований шариата. Русская власть, хотя и обращалась с народом мягко, но в то же время отменила закятный сбор, лишила доходов вакуфные учреждения и запретила паломничество в Мекку, не обращая при этом внимания на упадок народной нравственности. Замечая все это, он, ишан, описал такое грустное положение вещей турецкому султану, причем будто бы тот просил его ходатайствовать пред нашим Государем о принятии мер к восстановлению жизни по шариату, «опасаясь, чтобы уклонения от шариата не вызвали гнева Божия на русские власти». Достойно внимания это обращение ишана к повелителю правоверных, сделанное год назад, т.е. тогда именно, когда после побед турок над греками мусульманство повсеместно подняло голову, оживившись надеждами на торжество ислама. В ответ на это письмо, писанное по неграмотности автора приближенным к нему, ныне умершим, лицом, ишан получил чрез одного якобы кашгарца-паломника фирман. Фирман этот, найденный 21-го Мая в Коране ишана у Субханкула Арабаева (близкий к ишану человек) при обыске после поимки, гласит следующее:

Перевод фирмана.

«Во имя Бога, Милостивого, Милосердного.

Хвала Богу, Господу миров. Благословение Божие и мир посланнику Мухаммаду, семейству его и всем сподвижникам его. А затем: священное преемство (ишанство) от хазрета, господина рода человеческого – Мухаммада, – да будет над ним благословение Божие и мир, – перешло кхазрету Абубекру Саддыку[569], – да будет он угоден Богу Всевышнему; от него к хазрету Салману-персу, – да будет он угоден Богу Всевышнему; от него к хазрету Касыму сыну Мухаммада, сына Абубекра Саддыка, – да будет он угоден Богу Всевышнему; от него кхазрету Имаму-Джагфару-Садыку, да будет он угоден Богу Всевышнему; от него к хазрету Султану-Баязиду-Бестами, – да освятится его могила; от него к хазрету, Шейху-Хасану-Хыркани; от него к хазрету Ходже Алию Фармади; от него к хазрету Юсуфу Хамадакскому; от него к хазрету Ходжа Джихану; от него к хазрету Ходжа Абдул Халыку Гадждуанскому; от него к хазрету Ходже Арифу; от него к хазрету Ходже Махмуду Инджир Фягнави; от него к хазрету Алию Рамитанскому; от него к хазрету Бабли Симаси; от него к хазрету Амиру Куляму от него к хазрету Багаульхакк Ваддину Накши-бенди Бухарскому; от него к хазрету Мауляна Ягкубу Чархи; от него к хазрету Ходже Ахрар Вали; от него к хазрету Мауляна Захиду; от него к хазрету Ходжа Дервишу; от него к хазрету Ходже Исфаринскому; от него к хазрету Ходже Амкякинскому; от него кхазрет Имаму Бакы-Биама; от него кхазрету Имаму Раббани, начавшем 2-е тысячелетие (после Мухаммада); от него кхазрету Ходже Мухаммад Сайиду; от него к хазрету Махзум Ишану Абдул Абаду; от него к хазрету Махзуму Ишан Ходже Миян Абиду; от него к хазрету Сеид Муса-хану Дагбидскому; от него к хазрету Хальфа Мухаммад Садыку; от него к хазрету Хальфа Хусейну; от него к хазрету Сеид Абдулле; от него к хазрету Шейху Абдул Гафуру Эфенди; от него к хазрету Хальфа Шейху Мухаммаду Зияутдину Яркендскому; от него кхазрету Мухыббуль-Фухара Вальма Сакину, который есть халиф Милосердного, что не всеми признается и общепризнанный халиф пророка, – из царственного потомства Османа Султана, сына султана, воителя за веру, Султана Абдул Хамид Хана[570], да продлит Бог царство его, власть и величие! От него кхазрету Хальфе Мухаммад Алию Миньтипинскому[571]. Он упомянутый настаивает на том, чтобы было приведено в исполнение священное предание посланника, – да благословит его Бог и помилует, – с искренним сердцем и совершенною преданностью, дабы тарикат не остался без осуществления[572] в действительности»[573].

Одновременно с письмом кашгарец вручил ишану присланный ему султаном с своего плеча старый халат[574]. Ишан твердо верил, что грамота и халат действительно присланы ему от султана, и получение этих священных подарков и полномочий от самого халифа должны были сильно поднять фанатика ишана Мадали в его собственных глазах и действовать на его экзальтированную натуру. Весьма вероятно, что он после этого счел себя призванным спасти народ и с этою целью прежде всего освободить его от русского владычества[575].

Фирман султана был получен ишаном, по его словам, за месяц до уразы, т.е. приблизительно в конце января или начале февраля, а в середине этого последнего месяца в Кокане появились подметные письма к богатым жителям, чтобы они приготовили закят за 15 последних лет, дабы люди «сахиби-хуруджа» (вновь воцарившегося[576]) в случае газавата могли иметь эти деньги, причем оповещалось, что священная война начнется, когда число людей «вновь воцарившегося» достигнет 1000 человек. Возникшее об этих подметных письмах дело было сочтено за шантаж частного характера и направлено к прекращению, но мною даны надлежащие указания на необходимость переисследовать дело путем негласного полицейского дознания для дальнейшего направления согласно с результатами этого дознания. Вышеупомянутый киргиз, по имени Курман-бай Умарбаев показал, что в нынешнем году он был у ишана в начале уразы[577], явившись на шестой ее день, и пробыл пять суток. Находившиеся тогда у ишана люди собирались после молений по саклям и говорили между собою о том, что пришло время начинать газават, – нужно только подождать, когда поправятся лошади. Сам ишан редко принимал участие в совещаниях, а между посетителями больше ходили его приближенные. В числе этих людей находился Мулла Зияутдин, казначей и главнейший, как выяснено следствием, приближенный ишана. В Курбан-Байрам (в апреле) у ишана на намазе было так много народа, что многие, не найдя места в мечети и во дворе, молились на улице. В конце апреля ишан назначил Умарбаева своим хальфой, присоединил его к киргизу одной с ним волости, Курбанкулу Саттарову, и дал последнему сто девяносто чакру-хат[578] за его, ишана, малой печатью. В вызовах этих, которые Умарбаев и Саттаров развезли более чем ста лицам в киргизских волостях между Нарыном и Кара-дарьей, заключалось распоряжение собраться всем близ Мин-тюбе. Другой обвиняемый, тоже киргиз, по имени Маат-Муса, показал, что незадолго до нападения на Андижанский лагерь к ишану приезжали некоторые должностные лица туземной администрации (названы им по именам или приметам) и приложили свои печати к воззванию ишана. Воззвание это, или вернее клятвенное обещание, найденное в Коране вышеупомянутого Зияутдина, читавшего эту священную книгу мусульман во время нападения на андижанский лагерь 18-го Мая, имеет четырнадцать печатей (из них две парных, принадлежащих лицам, которые названы показателем[579]. Договор этот гласит следующее: «Бог создал из ничего 18 тысяч миров, в которых дал человеку совершенный образ, возвысив его над остальными существами, и отца нашего Адама короновал халифом. Весь мир создал для нашего пророка, сделал его к Себе более близким и, посадив его на почетный трон, Бог обратился к нему, говоря: “О, пророк! Да будет война с немусульманами и отступниками от веры”, за что обещал рай, если будут верными и приближенными его рабами. Четыре преемника пророка, давая наставление народу, сказали: “Кто пожертвует для Бога и пророка своим имуществом и жизнью ради газавата, тот будет подобен нам”, для удержания недостойных людей написали книгу и послали для памяти. Следовательно, теперь нам нужно и обязательно, как признающим себя рабами Бога и последователями пророка, объявить газават. Во-первых, для Бога и пророка мы должны быть победителями на священной войне, и, во-вторых, пожертвовать жизнью в священной войне. Мы, нижеприложившие печати, дав обещание Богу и пророку и имея среди себя Коран, совершили договор с халифом своим. После этого, если по наущению шайтана из себялюбия или из опасения за свою жизнь мы, оробев, откажемся и не исполним нашего обещания, да будем мы достойны ада, да почернеют в обоих мирах наши лица, да будем в день Страшного суда посрамлены и опозорены. В удостоверение чего приложили печати».

К этому клятвенному обещанию, как выше упомянуто, приложили свои печати лишь двенадцать человек людей, более или менее влиятельных. Очевидно, из среды последних не нашлось больше этого числа охотников подвергаться опасности, – не нашлось, впрочем, не потому, что не было сочувствия идеям ишана, а вследствие того, что люди наиболее развитые и сведущие, конечно, сознавали несоразмерность слабых средств ишана с нашею силою. Простой же народ, мало или вовсе не понимавший действительного состояния сил обеих сторон, больше всего верил в святость ишана, в его призвание и в его чудодейственную силу и потому в большинстве слепо шел за ним. О том, как народная масса собиралась на газават, можно судить по показанию вышеупоминавшегося Маат-Мусы, – показанию весьма правдивому, но, к сожалению, почти единственному со стороны мятежников по своей чистосердечности, и то, впрочем, неполной, ибо показатель[580], свободно и подробно говоря о действиях других, заметно стремился выгородить себя. Маат-Муса свидетельствует, что за неделю до нападения на Андижанский лагерь раисы стали гнать из его кишлака Медресе (Ичкиликской волости Маргеланского уезда) народ к ишану и привели туда человек сто…

В ночь на 14-е Мая у ишана в Мин-Тюбе состоялось совещание, в котором участвовали лица из разных уездов области и между прочим Умарбек-Датха (из Ошского уезда). На этом совещании ишан объявил, что он получил благословение Божие изгнать русских, после чего было решено напасть одновременно на города Андижан – под начальством самого ишана и на Ош – под командой Умарбека-Датхи. Раздав затем халаты, ишан поручил раису Махмуд-дивана Токаеву передать всем его, ишана, последователям в Наукате, чтобы они слушались Умарбека. После того 16-го Мая у ишана собрана была сходка в 1000 человек, в числе которых находился Кургатский волостной управитель, а также некоторые сообщники самозванца Пулат-Хана (1876) и в их числе казначей последнего Атакул-Пансат. Бывшие на этой сходке слышали, что в ханы предназначался племянник ишана Абдула-Азис, 14-летний мальчик.

В последние дни ишан несколько раз, по мере того как собирался народ из разных мест, объявлял в мечети, что влиятельные люди уже дали ему клятву и приложили печати к договору участвовать в газавате и что народ должен слушаться и идти за ними, куда они прикажут, причем прибавлял, что сбор назначается на воскресенье вечером у Замбербиля, что на холмах под Андижаном. Выслушав этот наказ, будущие участники восстания уезжали домой и лишь весьма немногие оставались у ишана.

Движение к Андижану. Настал день 17-го Мая. По рассказу Маат-Мусы, вечером, часу в 8-м, по кишлаку Таджик внезапно раздались возгласы «газават», и ишан выступил по дороге в Андижан с толпой человек в 200, вооруженных палками и батиками, выслав вперед особый отряд киргизов под начальством Мулла Ахмеда, с приказанием перерезать телеграфную проволоку, что, как известно, было исполнено. Маат-Мусе говорили, что эти киргизы зарезали также какого-то джигита[581]. Отряд ишана двигался вперед верхом на лошадях. Он делился на две части, шедших каждая под своим значком (байрак[582]). Первым байраком начальствовал Мулла Зияутдцин Максум, ближайший, как упомянуто, помощник ишана и, по имеющимся данным, душа заговора; под чьей командой находился другой байрак, Маат-Муса не знал. В толпе было много мальчиков и все суфии (старшие ученики ишана), которые с выступлением украсили свои головные уборы мисвяками (палочками в виде зубочисток), данными им ишаном, в виде амулетов, спасающих от смерти. Сам ишан ехал верхом, окруженный пешими диванами; он был в зеленом халате и белой чалме; сзади его несли белый значок. Из кишлака Таджик мятежники двинулись на большой кишлак Кутчи, где к ним присоединилось еще человек двести, а затем пошли через Кара-Курган и Охчи, где ишан совершил намаз, причем все слезли с лошадей, и далее двинулись на Кулю. Здесь навстречу ишану выехал волостной управитель Гаиб-Назар, держа в руках голову русского человека[583], и, доложив, что это дело его рук, поднес голову ишану. Тот похвалил его («хоп-булады» – очень хорошо), но не взял этого трофея. Гаиб-Назар, прорезав уши, приторочил голову к своему седлу. В этом кишлаке ишан приказал доставить ему голову казия Мулла Юлдаш Мулла Халметова и сам подъехал к дому последнего. Казий этот, получивший, как есть основание полагать, в свое время непринятое им предложение вступить в соглашение с ишаном, успел скрыться, но дом его был разграблен и прислуга избита. Гаиб-Назар в это время разъезжал по кишлаку с обнаженною шашкою и сгонял народ. Здесь, в Куле, как равно раньше в Кара-Кургане и Охчи, отряд ишана увеличился местными жителями, но число их за темнотою определить даже приблизительно было трудно, и сообщенные Маат-Мусою цифры (20, 60 и 50) гадательны. За Кулей Маат-Муса и человек 30 других всадников совершили намаз и потому отстали. Их скоро нагнал Мулла Султан, сказавший, что он пригнал несколько человек к отряду и что надо спешить за ишаном, навстречу которому вышло 150 человек андижанцев, высланных из Андижана богатым купцом Алибай-бай-бачей[584]. Когда Маат-Муса и его товарищи догнали ишана, андижанцы было уже слились с остальным отрядом; ими распоряжался Мухаммад-Зюлюм, бывший прежде прислугою у русских, но в последнее время перебравшийся на жительство к ишану. Перед въездом в Андижан ишан, совершив намаз на адырах (холмах) в городском предместьи, отправил трех джигитов проскакать по нижним улицам туземного города с криком: «газават» Городские караульщики безмолвно пропустили отряд ишана, – впрочем, один из них найден убитым, вероятно, за попытку поднять тревогу. Общую численность отряда ишана Маат-Муса определяет в 1000 человек конных и столько же пеших, среди которых было много, по его словам, мальчиков. Это число 2000 составляло пять байраков, но у ишана было, как говорили Маат-Мусе раисы, еще три байрака, назначенных для нападения на Ош и Маргелан[585].

Нападение на лагерь. К юго-восточному углу туземного Андижана, занимающего площадь в 2863 десятины и насчитывающего 47 069 душ населения, примыкает небольшой русский городок, в котором живет всего 631 человек. Крайний юго-восточный квартал его занимают лагери Андижанского гарнизона, к которым примыкают сплошной полосой кишлаки, тянущиеся вплоть до Ас-саке на юг и до холмистой полосы адыров на юго-восток. В этой полосе кишлаков, способствовавшей скрытому приближению толпы мятежников, стянулась шайка ишана пред нападением на лагерь. Узкое пространство, отделявшее лагерь от юго-западной окраины кишлачной полосы, имело ту особенность, что близ самых бараков, шагах в 15—20, возвышалась складка местности, закрывавшая от взоров дневальных ближайшие подступы к лагерю, и это обстоятельство, в свою очередь, способствовало внезапности нападения. Неблагоприятное влияние упомянутой кишлачной полосы, почти влотную подходившей и к крепости, и к лагерю, выразилось еще, с одной стороны, и в том, что артиллерия крепости не могла принять участия в отбитии и преследовании нападавших на лагери, а с другой – в том, что она помогла мятежникам быстро и удобно отступить[586]. Свойства местности, прилегающей к лагерю, видны в общих чертах на прилагаемом кроки. Обстоятельства нападения на лагерь и последовавшего затем отражения мятежников, подтвердившиеся личным моим расследованием на месте и теми сведениями, которые можно было почерпнуть из показаний привлеченных к ответственности бунтарей, изложены в представляемом при сем в копии рапорта Андижанского воинского начальника от 20-го Мая сего года за № 637.

Из рапорта этого видно, что шайка туземцев в 2000 человек, напавшая на андижанский лагерь во время сна нижних чинов, наличное число которых равнялось всего 163 человекам, была блистательно отбита не более чем через четверть часа после нападения. К сожалению, преследование мятежников не могло быть произведено по недостатку на первых порах патронов и отсутствию кавалерии.

Поимка ишана и других мятежников. Вслед за отражением нападения андижанская уездная Администрация приступила немедленно и весьма искусно к поимке мятежников, в чем ей значительно содействовали должностные лица туземной администрации. Отправленный Андижанским уездным Начальником, подполковником Коишевским, для захвата ишана Мадали, Избаскент-ский участковый пристав Штабс-Капитан Атабеков, посадил на лошадей десять человек нижних чинов 20-го Линейного кадрового батальона и в сопровождении их, а также своих джигитов и двух русских андижанских жителей, пожелавших принять участие в поимке ишана, безостановочно шел по пятам бежавшего виновника мятежа, который, как можно было судить из расспросов попутного населения о проезжавших людях, двигался на северо-восток, к Семиречью. На другой день к вечеру штабс-капитан Атабеков был уже в горах у селения Чарвак, что приблизительно в 90 верстах от Андижана. Расположившись сам в этом кишлаке, он расставил джигитов по четырем дорогам, ведущим в Чарвак, по два на каждую, при самом въезде в селение. Вскоре на одной из этих дорог появилось четыре всадника, из которых один, заметив джигитов, быстро поскакал назад, а из трех остальных один, оказавшийся потом ишаном Мадали, назвался наманганским ишаном и, получив от джигитов уверение, что они добрые мусульмане, попросил вернуть бежавшего товарища. Тогда один из джигитов, показывая вид, что исполняет эту просьбу, поехал сначала в сторону бежавшего, а затем поскакал за помощью. Когда он с подкреплением вернулся к ишану, то последний хотел стрелять, но джигит, быстро соскочив с лошади, подошел к нему со словами: «Благослови, ишан!» – когда тот, чтобы исполнить просимое, взял револьвер под мышку, то был схвачен джигитами вместе с его спутниками и 20-го числа штабс-капитаном Атабековым доставлен в Андижан. 23-го Мая в местности Дунгурама джигитами Кугартского волостного управителя был задержан ныне уже казненный Субханкул, один из ближайших помощников ишана Мадали. Он принадлежал к семье Арабаевых (кишлак Кара-Курган), принимавшей большое участие в восстании. У Субханкула при обыске был отобран изящный небольшого формата Коран ишана и в нем фирман султана. Поимки и аресты причастных к делу лиц шли быстро и энергично, и как в Андижане, так и в Оше места заключения оказались вскоре переполненными. К 3-му Июня, дню прекращения производившегося мною расследования[587], число арестованных было следующее:

1) В Ново-Маргеланской областной тюрьме ............................. 70 чел.

2) сел. Таджике и Ассаке Маргеланского уезда .......................... 41

3) Ошской тюрьме ...................................................................... 121

4) Андижане ................................................................................ 139

Итого ........................................................................................... 371 чел.

К этому же дню, т.е. 3-го Июня, по данным следствия, кроме самого ишана и Субханкула, главными вожаками восстания являлись следуюшие лица:

1) Мулла Ахмед Наиб, житель Ичкилинской волости Маргеланского уезда, кандидат народного судьи, – приложил печать к клятвенному обещанию участвовать в священной войне. Содержался в Ново-Маргеланской областной тюрьме.

2) Хаитбай-токсаба, – приложил печать к клятвенному обещанию. Разыскивается.

3) Мулла-Касым-Амин-Араб-Бай-Оглы, житель Кулинской волости Маргеланского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию. Есть предположение, что он убит при нападении на лагерь.

4) Арзы-Кули-Бай-пансат, житель селения Ханабад, Яз-Яванской волости Маргеланского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию. Содержался в Ново-Маргеланской тюрьме.

5) Мухаммад-Ибраим-токсаба-пансат, – приложил печать к клятвенному обещанию. Разыскивается.

6) Мулла-Гаиб-Назар-Артык-Зуфи-Оглы, волостной управитель Кулинской волости Маргеланского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию, убил мещанина Бычкова, участвовал в нападении на лагерь. Содержался в Андижанской тюрьме.

7) Али-Бек-Датха-Джапар-Оглы, житель Джиля-Кудукской волости Андижанского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию. Содержался в Андижанской тюрьме.

8) Гаиб-Ходжи-Мухаммад-Мурад-Оглы, житель Шариханской волости Маргеланского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию. Содержался в Андижанской тюрьме.

9) Мухаммад Зияутдин-Махзум-Дамулла-Шариф-Оглы, житель Кулинской волости Маргеланского уезда, – приложил печать к клятвенному обещанию; был, по всем признакам, правою рукою главы мятежа и душою заговора. Убит во время нападения на лагерь.

10) Умар-Бек-Датха, житель города Оша, – приложил печать к клятвенному обещанию. Содержался в Ошской тюрьме.

11) Атакул-Пансат-Хальфа, житель Ичкиликской волости Маргеланскаго уезда. Задержан при переходе границы Андижанского и Пишпекского уездов.

12) Рустам-бек, житель г. Андижана, – принимал большое участие в деле нападения на лагерь. Содержался в Андижанской тюрьме.

13) Малля-бай, житель г. Андижана. Содержался в Андижанской тюрьме.

14) Хидаят-Хан (он-же Инаят-Хан), житель Маргеланского уезда. Разыскивается.

3-го Июня по указаниям, данным Андижанской уездной Администрацией, Ассакинским участковым Приставом, Штабс-Капитаном Бржезицким, разыскан в селении Кизыл-Аяк Ассакинской волости и задержан племянник ишана Мадали, 14-летний мальчик Абдулла-Азис. Он был вместе с ишаном во время движения на Андижан и бежал с ним, но затем был оставлен на переправе чрез Кара-Дарью и с того времени неизвестно где находился. Мальчик этот, по имеющимся сведениям, был предназначен ишаном в случае успеха восстания в ханы. Мною было отдано распоряжение о немедленном доставлении Абдуллы для допроса и содержания под стражей в Андижан, где он теперь и находится. В тот же день, 3-го Июня, от начальника Аулиэатин-ского уезда мною было получено по телеграфу донесение о появлении в Суса-мырской волости Андижанского уезда шайки Шады-бека, также поднявшего знамя восстания, и сделаны распоряжения о его поимке. Как выше доложено, 4-го Июня я выехал из Андижана для встречи Вашего Высокопревосходительства в Джизаке, по прибытии в который 5-го Июня получил приказание обратиться к исполнению прямых своих обязанностей по званию Военного Губернатора Сыр-Дарьинской области. Возвратившись в Андижан ночью 6-го Июня для преподания данных Вашим Высокопревосходительством указаний Генералам Чайковскому, Ионову и Долинскому, я на другой день перед отъездом в Ташкент получил сведение о том, что Кугартский волостной управитель участвовал в заговоре ишана Мадали, причем должен был в случае успеха нападения на Андижан сделать нападение на находившихся на подножном корму артиллеристов и казаков.

Несостоявшееся нападение на Ош. Что касается до находящегося в тесной связи с делом ишана происшествия в Ошском уезде, то по сему предмету до 3-го Июня имелись следуюшие сведения.

В воскресенье, 17-го Мая, в 1 ч. дня к Ошскому уездному Начальнику Подполковнику Зайцеву явился на квартиру бывший волостной Управитель Карабек Хасанов (племянник Курбан-Датхи[588]) и через арык-аксакала Ибрагима Чанышева заявил следующее: «Проживающие в кишлаке Мин-Тюбе Маргеланского уезда ишан Мухаммад-Али-Хальфа для прославления своего имени каждый день кормит массу народа и через раисов старается расширять славу о себе по всем уездам. Сегодня прошел слух, что в обширном замкнутом дворе ишана был совет с его помощниками (хальфа) и раисами (блюстителями веры), на котором постановлен призвать народ к священной войне».

Получив эти сведения, Подполковник Зайцев приказал старшему аксакалу проверить слухи, а Наукатскому волостному Управителю, находившемуся в это время в Оше, немедленно выехать в Кыркальское общество, где проживает наибольшее число приверженцев ишана из киргиз рода Баргы-Атамерек. В 6 ч. пополудни к Подполковнику Зайцеву вновь приехал Карабек с Чанышевым и сообщил, что тревога распространяется, говорят про письма, полученные от ишана киргизом Умарбек-Датхой и бывшим волостным управителем Саттыбаем; в то же время бывший серкер Ирис-Менде подтвердил, что все разговоры в чайхане идут о Мадали-Хальфе, который превратился во врага русских и будет воевать на чудесной белой лошади, а япалакский киргиз Иш-Мухаммад Кувашбаев, знакомый Чанышева, передал фамилии некоторых участников из Япалакского общества. Ввиду этого Подполковник Зайцев выехал к Начальнику съемочного Отделения Военных Топографов предупредить его о принятии предосторожностей на местах работ, а затем вместе с ним к Командиру 4-го линейного батальона с просьбой выдать казакам съемочных партий ружья, а также для справки, известно ли ротам, где и какие места следует им занимать в городе в случае тревоги.

В 9 ч. вечера к Подполковнику Зайцеву явились старший аксакал Акбуринской волости, старшины Япалакского и Тюлейкентского обществ, и, со слов киргиза Мама-Исаева, заявили, что сообщники ишана собираются в горах Науката на местности Ак-Терек, где приготовляется боевое знамя. Решив захватить скопище на месте, Подполковник Зайцев с шестью полицейскими и четырьмя конными стрелками 4-го батальона, при офицере охотников, в 11 ч. вечера выехал к месту беспорядков, причем, по соглашению с Воинским Начальником, принял меры военной охраны города, о чем и донес по телеграфу Военному Губернатору. Проездом через Япалак Подполковник Зайцев послал местного старшину для охраны партии Военного Топографа Косценича, а на 18-й версте встретил идущего в Ош Наукатского волостного Управителя, заявившего, что вблизи перевала Чакмак он дал подержать свою лошадь пятидесятилетнему Кадыркулу, который, отведя ее в сторону, вскочил в седло и, пользуясь темнотой, скрылся. Видя по дороге аулы летовок, в которых не было ни одного мужчины, Подполковник Зайцев убедился, что сходка действительно существует. Пройдя 45 верст, на рассвете 18-го Мая в глухой долине Ак-Терека он окружил мечеть ишана Мадали, но скопища уже не застал. Здесь были им захвачены имам и человек 20 участников сходки. Приказав разрушить мечеть, служившую местом сбора, Подполковник Зайцев выехал обратно в Ош, а волостному Управителю с оставленными при нем четырьмя вооруженными полицейскими приказал охранять Корпуса Военных Топографов Подполковника Парийского, водворить порядок в Кыркольском обществе и арестовать участников сходки, разбежавшихся по летовкам. Получив в 2 ч. дня 18-го Мая сведения о бывшем нападении на лагерь в Андижане, Подполковник Зайцев в 4 ч. осмотрел улицы и базары туземного города, послал инструкцию самоохраны Покровскому поселку и установил усиленные ночные разъезды. Вместе с тем Подполковник Зайцев приступил к производству дознания.

Дознанием этим между прочим выяснено, что в воскресенье, 17-го Мая, по письму ишана к Умарбеку, раисы и некоторые более приближенные кишану диваны, собрали к вечеру до 300 человек киргиз на Ак-Тереке, где приготовили бунчук и значок. Огнестрельного оружия у них не было; предполагалось драться, кто чем мог, – ножами, батиками и палками. Каждый правоверный имел при себе освященную ишаном палочку – зубочистку, игравшую роль предохранителя от смерти. Общим сборным пунктом был назначен Тамчи-Булак, в 12 верстах от Оша. В это место ожидались: сам Умарбек-Дат-ха, жители Япалакского общества, Саттыбай с ошцами и мелкие партии из разных мест, не успевшие прибыть в Ак-Терек. К полночи на Тамчи-Булаке, во главе с братом Умарбека Мулла-Атабек-Бек-Муратовым, пришли жители Кыркомная и ак-терекцы, и, в ожидании подхода япалакцев и других партий, более почетные лица держали совет. В это время прискакал пятидесятник Таш-Ат с известием о выезде Подполковника Зайцева. Тогда поднялась тревога, и вся толпа с криком: «Алла-Акбар» бросилась в разные стороны по ущельям гор, причем некоторые поскакали к ишану с известием, что заговор открыт.

Несостоявшееся нападение на Маргелан. Имеются указания, что предполагалось также произвести нападение на Новый Маргелан, но сведения, относящиеся до этой части дела, 3-го Июня были еще скудны. Насколько можно судить, руководителем этого нападения должен был быть старо-маргеланский житель ишан Инаят-хан, который еще до восстания собирал и кормил у себя много народа. По имевшимся до 3-го Июня данным, в ночь с 17-го на 18-е Мая в условленное время собралось так мало мятежников, что Инаят-хан на нападение не решился; большая часть его шайки разошлась в разные стороны, а сам он пошел на соединение с ишаном, по дороге к которому у селения Кува убил мещанина Дробышева, ехавшего верхом в Маргелан. Инаят-хан, отправившийся с небольшим числом приверженцев, ишана уже не догнал. До 3-го Июня не имелось следов Инаят-хана, но в этот день из Маргелана получены сведения о месте его убежища в Андижанском уезде и есть основание надеяться, что он будет разыскан.

Признаки возбуждения мусульманского фанатизма в Туркестанском крае и Бухаре. Указание из Турции и Афганистана. Таковы в общем своде сведения, которые были добыты производившимся расследованием о мятеже, поднятом минтюбинским ишаном Мухаммад-Али. Следствие, продолжающееся по сие время, раскроет, вероятно, все подробности заговора, причем было бы особенно желательно выяснить степень вредного влияния, шедшего из Турции и Афганистана. Что это влияние существовало, можно заключить из того, что в последнее время в крае часто появлялись турецкие подданные без определенных целей и надлежащих документов, а также присылались из Турции для распространения в народе иллюстрированных константинопольских изданий, прославляющих победы турок над греками и попрание христианского креста; наконец, пример поднявшего мятеж ишана показывает, что на него воздействовали из Константинополя, если и не прямо из Ильдиз-киоска, то, вероятно, из сфер, близких к нему.

Что глава мусульман, турецкий султан, занят был после побед своих над греками мыслями об оживлении, укреплении и утверждении мусульман в идеях ислама, можно судить по тому, что им в минувшем году устанавливались, по сведениям англо-индийских газет, сношения в этом смысле с Афганистаном, причем произошел даже обмен доверенными посланцами. Афганский эмир принял в конце 1896 года новый титул «блюстителя веры», начал чеканить особую золотую монету для образования фонда на предмет священной войны и издал в Кабуле под своею редакцией две книги о джехате. Из «Сведений» (см. приложения), представленных Уратюбинским участковым приставом, видно, что осенью прошлого года какие-то афганцы убеждали матчинцев стать на их сторону в случае войны, а в Мае текущего года в Фальгарской волости Пенджекентского участка был задержан загадочный афганец, который не мог объяснить цели своего прихода и умышленно путал свою речь.

Уже одни эти факты указывают на то, что в Туркестане были турецкие и афганские эмиссары, а дальнейшее расследование в этом отношении дало бы, вероятно, обильные данные, подтверждающие вредную деятельность у нас выходцев из Турции и Афганистана. Деятельности этой мы обязаны весьма заметным в последнее время фанатическим возбуждением туземного населения, проявляющимся почти повсеместно в Средней Азии в различных неприязненных действиях в отношении русских людей; так, недавно в Аулиэата киргизы завели ссору и нанесли оскорбление действием двум унтер-офицерам без малейшего повода со стороны последних; в Ташкенте замечалось, что туземцы при встрече с русскими стали часто отплевываться, что является выражением пренебрежения, а в Бухаре фанатик убил железнодорожного сторожа и покушался на жизнь другого русского прямо во имя «газавата», о чем чистосердечно и заявлял следователю, однако без внешнего даже выражения раскаяния в содеянном им преступлении. Бухарские власти, в угоду нашему Правительству, казнили этого преступника, но дали ему, как показывают частные сведения, возможность сказать с эшафота краткую, но сильно фанатическую речь и прежде, чем подвергнуть его позорному повешению, перерезали ему горло, что, насколько известно, открывает для него, по понятию мусульман, врата Мухаммадова рая. Таким образом, от приподнятого в последнее время фанатизма несвободны, по-видимому, и некоторые представители правительства дружественной нам Бухары.

Степень виновности причастных к делу лиц. Представив выше очерк действий по умиротворению Ферганской области и расследованию обстоятельств мятежа, поднятого ишаном Мухаммад-Али, а также свод сведений, добытых производившимся мною с 23-го Мая по 3-е Июня включительно расследованием о личности ишана и самом мятеже, перехожу к определению виновности причастных к делу лиц.

1) Бывший Военный Губернатор Ферганской области Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский – главным образом является ответственным в том, что неудачными действиями и неправильным отношением к подчиненным способствовал подрыву в глазах туземного населения значение уездных Начальников, их помощников и участковых Приставов, ближайших к народу представителей русской власти, что ясно видно из представленных по моему приказанию и к сему прилагаемых записок Начальников Маргеланского, Андижанского, Наманганского и Коканского уездов. Приводимые в сих записках факты, к сожалению, едва ли можно признать преувеличенными. Кроме того, Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский виновен в том, что, узнав 17-го Мая около 9 часов вечера, когда телеграф еще был цел, из донесения, присланного Ассакинским участковым Приставом Капитаном Еникеевым Маргеланскому уездному Начальнику Полковнику Брянову, о злодейском умысле ишана Мадали, не предупредил немедленно о том ни Андижанского уездного Начальника Подполковника Коишевскаго, ни командующего 4-й и 5-й ротами 20-го Линейно-кадрового батальона Подполковника (ныне Полковника) Михайлова, чем мог бы предотвратить нечаянность нападения на лагерь. Не сделав этого своевременно, хотя к тому имелась полная возможность, Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский отправился на телеграф лишь тогда, когда проволока была уже перерезана мятежниками. В объяснение этого упущения Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский говорил, что полученное им сведение о предполагавшемся нападении он считал невероятным ввиду того, что за все время управления нашего Туркестаном ничего подобного не случалось. Это убеждение, основанное на несомненных фактах прошлого времени, ослабляет до некоторой степени вину Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского.

2) Ассакинский участковый Пристав Капитан Еникеев – просмотрел подготовлявшийся в течение нескольких месяцев в его участке заговор, но затем, когда наконец узнал о нем, то посылкою 17-го Мая около 2 часов дня донесений Маргеланскому и Андижанскому уездным Начальникам сделал все для него возможное, чтобы помешать исполнению планов ишана. Джигит, отправленный им в Андижан, был зарезан в пути мятежниками, а донесение, посланное и доставленное в Маргелан, не принесло пользы не по его, Еникеева, вине. Всеми дальнейшими своими действиями по розыску виновников восстания и раскрытию заговора Капитан Еникеев, благодаря его знанию местных условий и честному отношению к делу, был весьма полезен мне и Военному Прокурору и делал все это с отменным усердием. Почитаю долгом поэтому доложить, что полагал бы достаточным вменить Капитану Еникееву в наказание состоявшееся уже отстранение его от должности и сопряженное с этим значительное сокращение содержания, а затем находил бы справедливым по окончании дела предоставить ему возможность продолжать службу в войсках.

3) Начальник Маргеланского уезда Полковник Брянов – может быть признан виновным в том, что не сумел уследить и своевременно узнать о готовившемся в его уезде восстании ишана Мадали, и в том, что не принял мер для того, чтобы положить предел вредной агитации ишана и его сообщников, но, принимая во внимание, во-первых, что место заговора не находилось в его непосредственном ведении, во-вторых, что означенные ниже условия, в которые поставлены все вообще уездные Начальники, и сильное обременение их канцелярскими делами неблагоприятно отражаются на их службе, и, в-третьих, что Полковник Брянов проявлял энергичную и умелую деятельность по открытию участников восстания, я полагал бы ограничиться объявлением ему выговора.

4) Ошский уездный Начальник Подполковник Зайцев, в уезде которого готовилось также нападение на Ош, несостоявшееся благодаря своевременному предупреждению преданного нам туземца и принятым затем мерам, является до некоторой степени виновным в том, что он не сообщил своему соседу, Подполковнику Коишевскому, о готовившихся беспорядках в Ошском уезде, а ограничился лишь донесением о том Губернатору. Дальнейшими своими распоряжениями и действиями он заслуживает точно так же, как Полковник Брянов и Подполковник Коишевский, полное одобрение. Посему, относительно Подполковника Зайцева полагал бы ограничиться подавлением ему на вид несообщения Подполковнику Коишевскому о готовившихся беспорядках в Ошском уезде.

5) Начальник Андижанского уезда Подполковник Коишевский, несомненно, лучший уездный Начальник в Ферганской области по такту, ревностному исполнению служебных обязанностей и знанию своего уезда и быта туземцев. Шайка ишана явилась в Андижан из другого уезда и прошла лишь несколько верст в темную ночь по территории вверенного Подполковнику Коишевскому района. Его искусно направленные действия и данные им указания были причиною того, что ишан и главные преступники оказались быстро схваченными. Вся служба Подполковника Коишевского после нападения на лагерь шла на моих глазах, и я могу отозваться о ней только с величайшей похвалою во всех без исключения отношениях.

6) Что касается до уездов Коканского и Наманганского, то в них беспорядков не было. О начальниках этих уездов Полковниках Дзердзиевском и Арва-нитаки могу сказать только, что они отличные уездные Начальники, давно пользующиеся превосходной репутацией.

7) Вся выборныя туземная администрация оказалась вообще далеко ниже своего назначения. Волостные управители явились пассивными, частью активными и даже главными (Кулинский волостной управитель) соучастниками ишана. Из всего состава туземной администрации, без сомнения знавшей о заговоре, донес о нем только один минтюбинский волостной управитель и то лишь накануне нападения на лагерь, хотя сам же признался, что ему известно было о заговоре еще 13-го Мая. Степень виновности большинства отдельных лиц из состава туземной администрации не могла быть окончательно установлена в короткое время моего расследования, но выяснится производящимся следствием.

8) Сверх тех лиц, преступность которых уже установлена следствием, нельзя не признать виновными жителей местностей, составлявших театр беспорядков, так как они, без сомнения, знали о подготовлявшемся восстании, но не донесли об этом властям, за что военным полевым судом были бы приговорены к смертной казни или к каторжным работам. Такое поголовное осуждение и наказание на практике явилось бы неудобным во многих отношениях. Но, с другой стороны, нельзя не признать, что смертная казнь главных виновных и отправление на каторжные работы и в ссылку второстепенных преступников с оставлением всех остальных без наказания, едва ли были бы достаточны для предупреждения подобных преступлений в будущем, тем более что одна только личная ответственность, после первого времени горя в некоторых семьях, оставила бы в населении лишь впечатление, что люди пострадали во имя ислама, за что они, по убеждению единоверцев своих, найдут награду в раю Мухаммада и сохранять по себе славу героев, столь заманчивую для фанатиков мусульманства. Ввиду всего этого казалось бы целесообразным к наказаниям, которые будут определены отдельным преступникам по суду, присовокупить еще и следующую меру общего характера: зачислить в собственность казны земли владельцев, по участкам которых проходила мятежная шайка ишана Мадали от кишлака Мин-Тюбе (Таджик и Кашгар) до подгородного у города Андижана кишлака Дон, включительно, переселив всех поголовно жителей сих мест на жительство в другие части Империи. Переселение это, заменив собою смертную казнь, каторжные работы и ссылку в Сибирь, явилось бы, таким образом, мерой гуманной и в то же время не оставляющей без наказания жителей территории, где явно готовилось восстание и проходила вооруженная шайка ишана. Кроме того, мера эта, разрушив насиженные гнезда, переходившие от отцов к детям, и заставив покинуть родину, которая для всех дорога, навсегда осталась бы в памяти населения, причем напоминанием о ней явилась бы полоса земли от кишлака Мин-Тюбе до Андижана, изъятая из пользования туземцев и отданная впоследствии русским крестьянам. Поселение же последних на этой полосе имело бы весьма полезное значение в политическом отношении, создав прочное усиление русского элемента в Фергане; с другой стороны, выселение туземцев, этих природных ирригаторов, в те местности Европейской России, где производятся оросительные работы, принесло бы существенную пользу этому делу. Если же выселение в сих размерах признано было бы неудобным, то полагал бы, во всяком случае, применить его относительно жителей кишлака Мин-Тюбе, состоящего из двух селений Таджик и Кашгар, где жил ишан Мадали, и кишлака Куля, где был убит мятежниками мещанин Бычков.

Причина мятежа и внезапности нападения на Андижанский лагерь. По соображении всех обстоятельств и событий, сопровождавших действия ишана Мадали и его сообщников, можно безошибочно сказать, что главнейшая причина рассматриваемого мятежа заключается в мусульманском фанатизме, повсеместно значительно оживившемся в последнее время и нашедшем в данном случае такого влиятельного ревнителя, каким был мин-тюбинский ишан. Весьма возможно, что к нему примкнули и люди, имевшие личные неудовольствия против русской власти, но никаких общих или частных жалоб и даже сетований обвиняемыми заявляемо не было. Указания главы мятежа, ишана Мадали, на запрещение паломничества в Мекку, отмену закята и хераджа и упразднение некоторых вакуфов является выражением недовольства[589], имеющего религиозный характер, т.е. сводятся к той же указанной выше причине восстания. Это последнее могло быть предупреждено задолго до 18-го Мая, если бы власти имели сведения о готовившемся религиозном движении и придавали ему надлежащее значение и если бы затем у них своевременно были сообщения о заговоре для нападения на русские войска, так как в таком случае сборище мятежников было бы настигнуто в Мин-Тюбе и нападение на роты 20-го Линейно-кадрового батальона не имело бы места. Но среди населения, в большинстве сочувствовавшего замыслам ишана, и даже среди лиц туземной администрации не нашлось никого, кто бы своевременно предупредил о планах фанатика Мадали.

Это обстоятельство заслуживает серьезного внимания. По покорении края и особенно со времени завоевания Коканского ханства мятежные шайки появлялись часто, и до 1885 года не проходило почти ни одного года, чтобы где-нибудь в Ферганской области не бродили банды мятежников или разбойников. Условия для существования их были в то время особенно благоприятны: бывшие ханские армия, дворцовая челядь и чиновники без дела и средств к жизни представляли каждому фанатику, авантюристу или разбойнику готовый материал для составления отряда или шайки. Но до настоящего года никогда не было случая, чтобы русская власть не получала своевременно сведений о готовившемся восстании. Такая разница в положении вещей прежнего и нынешнего времени вполне соответствует разнице в порядке нашего управления краем до и после 1887 г. Первый Туркестанский Генерал-Губернатор К. П. Кауфман, на опыте познавший слабые стороны действовавшего тогда Проекта положения об управлении Сыр-Дарьинской и Семиреченской областями, ввел при образовании Зеравшанского округа, а затем и Ферганской области, значительно измененный порядок управления этими новыми нашими территориальными приобретениями в Средней Азии, заменив прежде всего выборное начало системою назначения на должности по туземной Администрации. Избрав уездных Начальников (и их помощников) из выдающихся войсковых офицеров, Константин Петрович обеспечил их значительным содержанием, облек своим доверием и по Высочайше предоставленной ему власти дал им большие полномочия, в том числе право председательствовать в Съездах народных судей и право разбирать и решать семейные и брачные дела туземцев. Эти высокопоставленные в глазах населения, привыкшего повиноваться только сильной власти, уездные Начальники избирали, в свою очередь, на должности волостных управителей, где это было возможно, лиц, пользовавшихся в своей туземной среде общим доверием и уважением. Так как волостным управителям назначено было сравнительно большое содержание (до 1200 р. в год), прекрасно обеспечивавшее их благосостояние, то у них не было побудительных причин для поборов с народа. Обеспеченность в материальном отношении и полная независимость от населения в связи с почетным положением, а также огромная разница в нравственном отношении между русскими начальниками и корыстолюбивыми чиновниками Ханского Правительства, заставляли волостных управителей не только крепко дорожить своими местами, но и признать нравственное превосходство русской власти, причем большинство лиц туземной администрации искренно привязалось к своим начальникам и стало дорожить установившимся порядком. Атак как волостные управители, как уже упомянуто, в большинстве пользовались, в силу личных качеств своих, уважением и доверием населения, то около них образовалась русская партия, предпочитавшая наше, русское, управление всякому другому, и из среды этой партии мы всегда своевременно получали сведения о всякого рода брожениях и движениях в массе народной, а также о замыслах фанатиков или авантюристов, и благодаря этому мятежи прекращались большею частью в самом зародыше и никогда не были для нас вполне неожиданными.

С введением в действие Положения 1886 г. об управлении края обстоятельства скоро изменились существенным образом – к сожалению, в неблагоприятную сторону. Положением этим власть и значение уездных Начальников, на коих, главным образом, лежали обязанности по сохранению спокойствия в крае и установлению уважения и привязанности к Русскому Правительству, без всякой нужды умалены, причем значительно увеличена письменная деятельность в Канцелярии, чем сокращена до минимума возможность объезда вверенных им обширных территорий. Число чинов русской уездной Администрации, бывшее и до того времени недостаточным, уменьшено в 1887 году далеко более возможного. Достаточно упомянуть, что в Ферганской области с населением в 1½ миллиона, число уездных Начальников, их помощников и участковых приставов, ограничено 17 человеками, тогда как в подходящей к ней по составу населения Елисаветпольской губернии с 800 000 душ населения этих чинов состоит 43 человека, причем обязанности их гораздо менее сложны, чем в Фергане. Такое чрезмерное сокращение личного состава русской Администрации, сделав исполнение возложенных на нее обязанностей непосильным, естественно привело к тому, что она стала относиться к ним не с достаточным вниманием. Все это и к тому же появление в крае новой, независимой и нередко недружелюбной к чинам администрации судебной власти повело весьма скоро к умалению в глазах населения значения власти вообще. Затем, вместо назначения на должности волостных Управителей лиц по избранию и представлению уездных Начальников Положением введено выборное начало. Вследствие этого волостные Управители стали в отношении получения и сохранения за собою должностей своих вне зависимости от уездных Начальников. Личный состав волостных Управителей изменился, как хорошо всем известно, к худшему в поразительной степени. Выборные волостные управители естественно стали заботиться не столько заслужить одобрение русской власти, сколько о том, чтобы приобрести расположение к себе населения, и особенно той его части, которая имеет наибольшее влияние на результаты выборов, т.е. разных мироедов, эксплуататоров, влиятельных ишанов, мударрисов, мутаваллиев и тому подобных элементов, большею частью относящихся к русской власти враждебно или, по крайней мере, недоброжелательно. Русская партия при таких новых условиях скоро рассеялась сама собою, зато выборная горячка с подкупами, кляузами, доносами и прочими неблаговидными для устранения соперников приемами вошла в нравы населения, до того с нею совершенно незнакомого. Все это повело к печальным явлениям в жизни народной, и люди, вроде ишана Мадали, действительно имеют основание утверждать, что установленными порядками портится народная нравственность не только в узкомусульманском, но и в общем смысле[590].

Слабые стороны Положения 1886 г. этим, к сожалению, не ограничиваются. Оно, сверх того, резко провело разделение власти судебной от административной во всех инстанциях до Народных Судов включительно. Такое разделение, явившееся для туземца непонятным двоевластием, также весьма сильно способствовало упадку значения Администрации. Туземец, в течение веков привыкший к единоличной власти, не мог понять наступившего с 1886 года бессилия уездных Начальников в защите его от притеснений и неправды и, видя в них с этого времени простых только исполнителей решений не только русских, но даже и туземных судей, хотя бы решения эти были возмутительными по своей несправедливости, перестал смотреть на уездного Начальника как на ближайшего своего заступника и радетеля. Вместе с тем он заметил, что рядом с потерявшим прежнее значение уездным Начальником стоят сильные, хотя и исполненные неправды, Народные Суды с обширнейшей компетенцией и менее властный русский Мировой Судья, в камеру которого он попадал, если судился или с русским человеком, или с туземцем другой народности, а также когда привлекался к ответственности Администрацией. В этом последнем случае он часто терял последнее уважение к русской власти вследствие странных иногда решений Мировых Судей, часто не знакомых с туземным бытом, нередко увлекающихся взглядами, не применимыми в недавно покоренной мусульманской стране, и – что еще прискорбнее – нередко стоящих в антагонизме с уездным Начальником. Этот антагонизм, доходящий иногда до крайних пределов и пронизывающий все судебный инстанции, особенно способствовал потере уважения к русской власти. В прилагаемой к сему отчету записке Полковника Арванитаки, образцового уездного Начальника, 20 лет несущего эту трудную службу, приведен список некоторых решений Мировых Судей и Областного Суда, наглядно подтверждающий только что изложенное. Какое, например, впечатление оставалось в умах туземцев о значении ближайших к ним представителей русской власти и о достоинстве русского суда, когда последний, рассмотрев дело о буйстве на выборах с избитием сельских властей и оскорблением действием участкового пристава, капитана русской армии, дело прекращал, а виновных оправдывал?

Что должен был подумать туземец и какой урок он получал, когда за оскорбление уездного Начальника на словах и насильственную остановку его экипажа Областной Суд приговаривал виновного всего к 10 руб. штрафа[591]. Всем, кто знает Восток, а в особенности Среднюю Азию, хорошо известно, что представитель власти должен высоко стоять над туземцем. Между тем после введения в действие Положения 1886 года у нас в Туркестане бывали примеры, что в камеру Мирового Судьи вместе с различным сбродом вызывался в качестве свидетеля уездный Начальник и показания заслуженного и почтенного штаб-офицера, представителя русской власти, сличались, проверялись и контролировались показаниями иногда самых низменных и преступных туземцев, причем необходимо заметить, что все это иногда делалось для того, чтобы унизить уездного Начальника и выставить высокое сравнительно с ним значение Судьи. К сожалению, такая рознь и антагонизм замечались, как уже сказано, и в высших инстанциях не только в Фергане, но и в других местах; так, например, в Ташкенте в 1892 г., после июньских беспорядков, окончившихся разгромом правительственного учреждения и нападением на Начальника города, бывший в то время Военным Губернатором Сыр-Дарьинской области, ныне Приамурский Генерал-Губернатор, Генерал-Лейтенант Гродеков, стремясь выяснить истинный характер этих беспорядков и определить, не было ли причин политического характера, встретил противодействие со стороны Областного Прокурора, который старался не допустить ареста одного из главных виновников беспорядков и выпускал из тюрьмы туземцев, заключенных в нее по распоряжению Военного Губернатора. Кроме этого особенно выдающегося случая систематического противодействия можно было бы привести немало примеров не столь резких, но имеющих общую тенденцию умалить значение административной власти всех видов; так, были Областные Прокуроры, принимавшие жалобы туземцев даже на Губернаторов, чем, естественно, вселяли в умы населения убеждение в известной подчиненности им Начальников областей[592].

Немало вреда приносит при этом узкий корпоративный дух, существующий, к сожалению, в судебном ведомстве. Еще весьма недавно вКоканском уезде был мировой судья, неудовлетворявший своему назначению и державший при себе, в прямой ущерб делам и значению суда, осужденного за мошенничество переводчика. Ввиду этого и других неудобных действий сего судьи бывший Генерал-Губернатор, Генерал-от-Инфантерии барон Вревский обратился к Министру Юстиции с просьбою о перемещении из края этого вредного должностного лица, но прошло, однако, два года, прежде чем судья этот был переведен, и, таким образом, даже лицо, которому вверена Государем Императором обширная окраина Русского Царства, было бессильно сразу прекратить вредную деятельность сравнительно невысокого по служебному положению чина судебного ведомства, и в населении края невольно стало устанавливаться убеждение об умалении власти Генерал-Губернатора, заявления которого два года остаются без уважения и для проверки которых оказалось достаточным прислать из Петербурга Товарища Обер-Прокурора Сената. Это настойчивое стремление отстоять во чтобы то ни стало самостоятельность суда даже от надзора главной власти в крае, происходя на глазах туземцев, принесло горькие плоды в виде сильного понижения уважения к Русской Власти вообще, ибо туземцы, смотря на все это, пришли к самым неблагоприятным заключениям о нашем уменье править краем и скоро приобрели способность ловко пользоваться для личных целей такими странными в их глазах отношениями русских властей между собою.

Таким образом, результатом Реформы 1886 года явились: во-первых, двоевластие и сильное понижение значения уездных и других Начальников, что уронило в глазах туземцев Русскую Власть вообще, а административную в особенности, а во-вторых, рассеяние русской партии и разрыв тесной связи между русской и туземной администрацией, что повело к разрушению прекрасно созданного моста для установления доверия и уважения к русским властям. Около туземца, уже привыкшего к доброжелательной и заботливой, но крепкой и единой русской власти, не стало такого близкого и сильного попечителя, каким был прежний уездный Начальник, на смену которого явился другой – сравнительно слабый, переутомленный, не обладающий достаточными правами и средствами для защиты и воздействия на туземное население. Все это в связи с другими выше упомянутыми обстоятельствами отняло у русской административной власти прежнее обаяние, столь необходимое в полудикой азиатской стране с фанатичным мусульманским населением, и лишило нас в среде туземного населения преданных людей, которых не может вполне заменить самое лучшее устройство сыскной части с лазутчиками и шпионами. Этим именно и объясняется неслыханная дерзость и внезапность нападения на Андижанский лагерь 18-го Мая текущего года.

Меры к устранению мятежей в будущем. Для устранения в будущем подобных ужасных случаев, роняющих высокое достоинство русского имени в Средней Азии, и для восстановления прочного и благодетельного порядка в управлении Русским Туркестаном, полагал бы желательным:

1) Отменив совершенно выборное начало, назначать на должности волостных Управителей и Народных Судей туземцев по избранию Начальников уездов с утверждением их в сих должностях Начальниками областей, а сельских и аульных старшин – по избранию участковых Начальников с утверждением избрания Начальниками уездов.

Необходимость избавиться от выборной туземной администрации с достаточною подробностью выяснена выше. Что же касается до народных судей, то нынешние выборные казни и бии, как хорошо известно, являются крайне неудовлетворительными органами правосудия, так как большею частью они корыстолюбивы, пристрастны и невежественны; а те, которые более или менее свободны от упрека в этих недостатках, обыкновенно фанатические хранители постановлений шариата и ревнители ислама, что легко можно видеть уже из того факта, что в числе народных судей немало ишанов. Как те, так и другие судьи, очевидно, крайне вредны. Между тем они обладают обширнейшею компетенцией и почти полной независимостью, так как суд русский их не касается, а уездные Начальники не более как исполнители решений народных судей, если только при постановлении приговора последние не вышли из пределов предоставленной им власти или не приняли к рассмотрению дел, им неподсудных. Такое положение вещей совершенно ненормально и ничем не оправдывается. Если в настоящее время даже в Европейской России бывшие выборные мировые судьи заменены назначаемыми городскими и уездными судьями, то тем более, и особенно ввиду политических соображений, необходимо это сделать в Средней Азии относительно народных судей, компетенция которых настолько велика, что их ведению подлежат все гражданские дела, а также и все дела о преступлениях и проступках туземцев, за исключением особенно важных в государственном отношении. Если в народные судьи в настоящее время выбираются, как упомянуто, весьма часто люди подкупные, пристрастные и иногда даже безграмотные, то предполагать, что лица, назначенные на эту должность по представлению уездного Начальника, будут менее удовлетворительны, едва ли возможно, тем более что назначение будет совершаться Военным Губернатором, который всегда может иметь достаточные сведения о нравственных и других качествах лица, представляемого уездным Начальником к назначению в судьи.

2) Предоставить председательствование в съездах народных судей Начальнику уезда или, по его назначению, участковому Начальнику.

Необходимость этой меры обусловливается предыдущей. Назначая народных судей, власти должны иметь за ними контроль и нести ответственность за их действия, а так как съезд судей рассматривает жалобы на решения единоличных судей, то отсюда и вытекает необходимость председательствования в нем уездного или участкового Начальника, которые, кроме того, будут при этом иметь возможность близко знакомиться с познаниями и достоинствами каждого отдельного судьи и нравами и обычаями народа, а также постепенно и где нужно указывать туземцам на преимущества русских законов, что, конечно, имеет важное значение.

3) Восстановить в полной мере прежнее высокое значение уездной Администрации и предоставить ей возможность близко стоять к народу и хорошо знать ее жизнь, для сего:

а) Восстановить права уездных Начальников по разбору брачных и семейных дел туземцев.

Бесправное и унизительное положение мусульманской женщины общеизвестно, также как и грубый, почти первобытный взгляд на нее туземцев. При таких условиях киргизки, а в особенности сартянки ни у кого в туземной среде, не исключая народные суды, не находят себе защиты против крайнего своеволия, дикого самодурства и варварского обращения с ними мужей, отцов и братьев. Прийти к ним с необходимой помощью является нравственною обязанностью нашей власти. В прежнее время проектируемое право было предоставлено уездным Начальникам и, как показал бывший опыт, они пользовались им умело, снискивая благодарность Русскому Правительству со стороны женской половины туземного населения, т.е. матерей, воспитывающих будущих подданных Белого Царя. И теперь еще нередко случается, что к уездным Начальникам обращаются с самыми вопиющими просьбами по делам этого рода, но одно нравственное влияние уездного Начальника является в большинстве случаев уже недостаточным даже для смягчения решений народного суда по брачным делам. Не подлежит сомнению, что восстановление этого права окажется весьма полезной мерой. Религия туземцев при этом будет затронута всего менее, так как по вероучению мусульман брачный союз не составляет таинства, а имеет все признаки гражданского договора, причем его расторжение почти не требует ни религиозных, ни юридических формальностей.

б) Освободить уездных и участковых Начальников от личного исполнения некоторых полицейских обязанностей, что иногда совершенно поглощает время у сих должностных лиц, вследствие чего неизбежно происходят упущения, иногда весьма серьезные, в отправлении остальных отраслей службы, и, сверх того, ставит весьма часто тех же должностных лиц в положение, несоответствующее их назначению, напр. при описи имуществ, арестах, буйствующих нетрезвых людей и т.п.

в) Вместо нынешних участковых приставов иметь участковых начальников, с возложением на них прав и обязанностей земских начальников, и довести число их по крайней мере до размеров, предположенных в представленном уже по сему предмету ходатайстве, т.е. иметь 48 вместо ныне существующих 18 участковых приставов.

Мера эта наиболее способствовала бы доставлению Русской Власти высокого значения и дала бы туземцу близкого к нему начальника в форме наиболее для него понятной и естественной. Почитаю, впрочем, излишним доказывать полезность сей меры, ибо она в последнем отчете по Туркестанскому Генерал-Губернаторству уже удостоена Высочайшей отметкой: «Желательно».

Из Всеподданнейшего доклада Туркестанского Генерал-Губернатора за 1895—1897 гг. видно, что состав Администрации гораздо малочисленнее, чем в значительно меньших по размерам и количеству населения благоустроенных губерниях Европейской России и Кавказа; так, в Тифлисской губернии уездная Администрация состоит из 52, а в Эриванской – из 44 чинов, тогда как в Ферганской области, по территории и числу населения гораздо большей, их только 17; в Сыр-Дарьинской области, по числу населения почти равняющейся вместе взятым Дагестанской и Терской областям, но с территорией в пять раз большей, административно-полицейских чинов имеется только 18, а в двух названных областях их – 92; в Самаркандской области чинов этих всего 11, а в Елисаветпольской губернии, по числу населения почти равняющейся, а по территории значительно меньшей, чем Самаркандская, их имеется 43.

г) Возложить заведование Канцелярией уездного Начальника на его помощника.

Из находящихся в приложениях записок Маргеланского и Андижанского уездных Начальников с достаточною убедительностью подтверждается тот общеизвестный факт, что уездные Начальники настолько обременены ответственной, сложной и чрезмерной канцелярской работой, что почти всецело заняты ею и не имеют времени выезжать в уезд, что должно, однако, быть главнейшею обязанностью их службы. Действительно, если Начальнику уезда приходится ежегодно исполнять около 14 000 входящих и 18 000 исходящих бумаг, вести 23 шнуровые книги, следить за правильностью поступления налогов и податей и давать объяснения сотням сельских старшин, являющихся в Канцелярию уездного Начальника с требованием переводов и разъяснений по различным недоразумениям в сдаче податей и пр. и пр., то нельзя не признать, что уездный Начальник не может в необходимой мере знакомиться на месте с положением различных частей вверенного ему уезда. В прежнее, до 1887 г., время уездный Начальник был гораздо свободнее, так как ответственность за Канцелярию лежала на помощнике Начальника уезда. Казалось бы настоятельно необходимым снова возвратиться к этому порядку.

д) Ввиду весьма значительного вздорожания жизни в Туркестанском крае, увеличить содержите уездных и участковых Начальников, а также усилить отпускаемые им средства на разъезды и на наем джигитов, часть которых особенно желательно иметь из надежных запасных нижних чинов.

4) Объединить в лице Военных Губернаторов военную и гражданскую административные власти в областях.

До 1896 года власть военная и административная в Ферганской и Самаркандской областях была сосредоточена в руках Военных Губернаторов, а в настоящее время в их командовании оставлены лишь местные и резервные войска, что повело к разделению военной власти, могущему создать также антагонизм, хотя далеко не столь сильный, как существующий между Судом и Администрацией, но тем не менее все же нежелательный, особенно в местностях с не вполне еще умиротворенным и большею частью враждебным Русской Власти населением. Поэтому является желательным объединение в областях военной и гражданской власти в лице Военных Губернаторов.

Но имея в виду сложные обязанности Военных Губернаторов по гражданской части, казалось бы возможным, не делая для них обязательным подробно входить в хозяйственную часть и производство смотров, дать им права и обязанности, предоставленные начальникам Терской и Кубанской областей, или, если бы и это было признано для них слишком обременительным, то подчинить им войска области только в командном отношении без возложения на них ответственности за состояние хозяйственной части образования войск.

5) Несколько исправить дислокацию войск в Ферганской области в смысле усиления некоторых гарнизонов.

Последние события показали необходимость усилить гарнизон г. Андижана, туземное население коего, понесшее при занятии края тяжкую кару за упорное сопротивление нашим войскам, всегда отличалось ненадежностью. Город с 50 тысячами жителей таких свойств не может быть в достаточной мере охранен от случайностей двумя ротами слабого состава. Казалось бы, что в Андижанском гарнизоне должно было бы быть, по примеру прочих больших городов области, не менее батальона. Кроме пехоты в Андижане необходима и кавалерия, хотя бы в составе ¹/₂ сотни для преследования, в случае надобности, разбойников, которые весьма часто появляются в Андижанском уезде. Такое же количество казаков желательно было бы расположить и в Оше.

6) Установить, чтобы назначения на высшие в крае судебные должности происходили не иначе как с предварительного на то соглашения Генерал-Губернатора, а смещение со всех должностей – по первому его требованию, а также предоставить Главному Начальнику края право требовать к себе для просмотра всякого рода переписку Судебной Палаты и ее Прокурора с Министерством Юстиции.

Ферганский мятеж и другие признаки неприязненного отношения туземного населения к Русской Власти показывают, что Туркестанский край находится еще в таких условиях, при которых возможны самые серьезные беспорядки и даже восстания. Поэтому он неизбежно требует исключительного порядка управления, при котором, между прочим, не должно быть не только антагонизма между представителями различных ведомств, но даже и признаков несогласного их действия. Ввиду этого необходимо, чтобы по крайней мере Главный Начальник края, как особо доверенное лицо Государя Императора, имел возможность немедленно прекращать вредную деятельность любого должностного лица. Только при этом условии возможно будет достичь скорого и необходимого согласия в действиях представителей различных отраслей управления и суда, направляя их к дружной и совместной деятельности для развития и укрепления русского дела в Средней Азии и скорейшего органического соединения ее с коренными частями Империи, когда это соединение и широкое развитие русской колонизации установит на незыблемых основах русское владычество в сих странах и устранит потребность в исключительных мерах по управлению краем.

7) Предоставить Туркестанскому Генерал-Губернатору безапелляционное право выселять из пределов края навсегда или на известный срок ишанов и всех вообще вредных в политическом отношении туземцев.

8) Предоставить ему же право воспрещать татарам и сартам жительство и торговлю в Киргизской степи.

Мера эта желательна ввиду прекращения дальнейшего омусульманивания киргизов, чем ревностно занимаются сарты и татары, в особенности последние. Те и другие кроме религиозной пропаганды ставят еще номадов в полную от себя экономическую зависимость. Вредная деятельность татар обратила на себя внимание вскоре после осязательного умиротворения Киргизской степи, и еще первый Туркестанский Генерал-Губернатор, озабоченный успехами мусульманства в степных областях, проектировал некоторые меры для противодействия татарской пропаганде. В этих же именно видах действующее ныне Туркестанское положение (ст. 262) воспрещает русскоподданным нехристанских исповеданий приобретать земли и вообще недвижимые имущества в Туркестанском крае. Закон этот является, однако, недостаточным, так как татары, приобретая земли и имущество на чужое имя, обходят его, и во всяком случае он не мешает им так же, как и сартам, жить в степи и держать киргизов в духовной и материальной кабале. Вследствие сего желательно именно предоставить Генерал-Губернатору право безусловного воспрещения как татарам, так и сартам жить и торговать в Киргизской степи.

9) Не назначать мусульман на должности уездных и участковых Начальников, дабы не ставить их в фальшивое положение относительно находящегося в их ведении туземного населения, и потому, что по своим религиозным убеждениям они не всегда могут быть полезны на сих должностях.

10) Не назначать классных чиновников на должности уездных и участковых Начальников.

Туркестанское положение установило назначение на эти должности классных чиновников, и если в настоящее время все уездные Начальники и почти все участковые пристава – офицеры, то это объясняется только тем, что бывшие Генерал-Губернаторы Генерал-Адъютант Розенбах и Генерал-от-Инфантерии барон Вревский, а также и Военные Губернаторы держались взгляда, что во главе уездной Администрации должны стоять военные чины. Мятеж ишана Мадали и признаки почти повсеместного в Туркестанском крае брожения среди туземного населения показывают, что его нельзя еще считать умиротворенным, и, таким образом, подтверждают правильность вышеприведенного взгляда. Дабы не было, под влиянием различных обстоятельств, отступлений от этого установившегося, но необязательного порядка, казалось бы полезным его узаконить.

Все вышеизложенные меры, относясь, собственно, до способа и порядка управления краем, не касаются или касаются весьма немного культурного воздействия на туземцев, которое, однако, должно входить в программу нашей деятельности в Средней Азии, как в видах возможно скорого ее обрусения, так и в целях выполнения той высокой миссии, к которой призван историей русский народ в этих странах. К сожалению, до настоящего времени культурное воздействие на туземцев не составляло предмета специального нашего внимания, если не считать некоторых шагов в этом направлении в смысле забот о народном просвещении и устройстве лечебных заведений, в особенности амбулаторий для женщин и детей с женщинами-врачами во главе. Что же касается до необходимого в целях обрусения края усиления русского элемента, то в этом отношении дело ограничивалось почти одной Сыр-Дарьинской областью, в которой крестьянская колонизация достигла довольно значительного развития и окрепла. На всей же остальной территории края, если не брать во внимание нескольких еще весьма молодых поселков в Ферганской и Самаркандской областях, русское население, весьма небольшое, состоит почти исключительно из войск, служащих и торговцев, и обе эти области являются, таким образом, занятыми сплошь туземцами, почти не имеющими общения с русскими людьми. Казалось бы, что такое положение вещей в особенности должно составлять побудительную причину для неослабного наблюдения за духовно-религиозной жизнью туземного населения, исповедующего ислам, и для принятия особых мер, которые были бы направлены к ослаблению и искоренению вредных сторон мусульманского вероучения. Нельзя, к сожалению, не признать, что вся наша до сего времени деятельность направлялась главным образом только к достижению личной и имущественной безопасности туземца, а моральная сторона его жизни мало обращала на себя наше внимание, и потому неудивительно, что, достигнув значительного подъема экономического благосостояния населения, мы неожиданно встретились с крайне враждебными в отношении нас проявлениями мусульманского фанатизма, развитие которого, как оказалось, шло рядом с нашими успешными трудами по улучшению материальнаго быта туземца. Становится поэтому очевидной необходимость энергично и систематически приступить к воздействию на духовную сторону его жизни, для чего казалось бы полезным:

11) Обязать народных судей и волостных управителей по истечении приблизительно пятилетнего срока вести всю служебную переписку на русском языке, а лет через пятнадцать назначать на эти должности только лиц, хорошо владеющих русским языком.

Мера эта заставит туземцев отдавать детей своих для обучения в русско-туземные школы и городские училища, где они будут воспитываться в русско-культурном духе. Необходимо при этом будет названные школы улучшить в учебно-воспитательном отношении главным образом путем назначения достойных во всех отношениях русских учителей, для привлечения которых на службу следовало бы увеличить их содержание и дать им возможные привилегии, а при всех городских и русско-туземных училищах иметь интернаты, в которых одна часть воспитанников состояла бы из русских детей, а другая – из детей туземцев.

Независимо от вышеизложенного можно надеяться, что мера эта побудила бы туземцев просить ввести в медресе, в которых обучаются лица, желающие быть казнями, преподавание русского языка, что открыло бы двери этих учебных заведений русским учителям. Назначая последних с строгим выбором, можно бы было достигнуть внесения освежающей струи в эти схоластические школы, развивающие и укрепляющие в учениках мусульманский фанатизм, и вместе с тем иметь постоянный и надежный надзор за тем, что делается в стенах медресе, в которые стекаются мусульманские ученые, фанатики и всякого рода столпы ислама.

12) Предоставить серьезные привилегии детям туземцев, с успехом окончившим курс в русско-туземных школах и городских училищах.

Определение таких привилегий могло бы быть выяснено особою комиссией из знатоков края. Если бы, например, молодые люди, окончившие успешно курс в русско-туземных школах и городских училищах, приобретали права личных почетных граждан или права на занятие должностей сельских или аульных старшин, а затем, по испытании на службе, волостных управителей и старших аксакалов, то такие привилегии естественно явились бы побудительной для туземцев причиной отдавать детей своих в названные учебные заведения.

13) Учредить для изучения духовной жизни туземного населения и наблюдения за нею: а) должность особого чиновника при Главном Начальнике края, б) особые отделения при областных правлениях с возложением на них и заведования вакуфами (ст. 267 Туркестанского Положения) и в) должности особых чиновников в уездах по мусульманским делам.

Изучение духовной жизни туземного населения, как замечено выше, до сего времени не входило в круг правительственных действий, а было предоставлено любознательности интересующихся этим предметом лиц, которые, принадлежа к среде служащих, редко имеют надлежащую научную подготовку и не располагают в достаточной мере временем для занятий, выходящих за пределы их прямых обязанностей. Между тем близкое знание народной жизни необходимо как для суждения о степени приложимости и наилучших способах введения проектируемых Правительством мероприятий, так и для выработки программы постоянного активного воздействия на туземца в смысле сближения его с русской культурой. В видах приобретения этого необходимого знания, находящегося ныне в зачаточном состоянии и не имеющего для себя специального органа, полагалось бы особенно желательным применить вышеозначенную меру. На проектируемых должностных лиц и особые отделения при областных правлениях естественно было бы возложить и наблюдение за духовной жизнью народа, без, однако, вмешательства в нее, а на названные отделения, сверх того, и заведование вакуфами, так как для разумного ведения этого сложного дела требуется близкое знакомство с местной мусульманской жизнью. Ввиду того, что должности сии учреждаются в целях административного и политического характера, чиновники по мусульманским делам в уездах должны бы состоять при уездных Начальниках, а не в ведении учебного ведомства.

14) Установить способы и правила для постоянного усиления русского элемента в крае, путем русской колонизации и другими средствами, для достижения скорейшего обрусения наших Среднеазиатских владений.

Естественно, что колонизация должна распространяться не только на земли, вновь орошаемые, но и – дабы разрядить сплошные туземные населения – на занятые уже оседлостями путем покупки участков крестьянами при помощи крестьянского поземельного банка и лицами других сословий при помощи долгосрочных правительственных ссуд.

15) Прилагать особые заботы для учреждения возможно большего числа амбулаторий, в особенности женских, с женщинами-врачами во главе.

Благотворная деятельность наших лечебных заведений и врачей на туземное население, не столько при том в смысле охранения народного здравия, сколько культурного воздействия на туземцев, общеизвестна. Воздействие это, происходящее беспрерывно и без малейшего стеснения населения, особенно важно: оно вселяет уважение и благодарность к русским людям, рассеивает в народе многие заблуждения и внушает почтение к познаниям врачей, а следовательно, и вообще к просвещенно. Так как пользование врачебной помощью – почти единственный вид соприкосновения туземной женщины, воспитывающей подрастаюшие поколения, с русской культурой и с русскими людьми, то учреждение возможно большого числа женских амбулаторий особенно желательно. В видах же привлечения на службу в край женщин-врачей, плодотворной деятельности которых Туркестан давно уже является свидетелем, было бы весьма полезно учредить при женском медицинском институте несколько стипендий для дочерей жителей Туркестанского края, с обязательством для воспользовавшихся ими прослужить в крае определенное число лет.

16) Привлечь православное духовенство к делу культурного воздействия на туземцев в русско-православном духе без преследования, однако, миссионерских целей.

Страницы нашей истории, в особенности ранней, украшены многочисленными красноречивыми сказаниями о самоотверженном просвещении светом веры Христовой инородцев нашим духовенством и потому, при применении различных способов культурного воздействия на туземцев, было бы большим просмотром не озаботиться привлечением к этому делу просветителей силы православного духовенства. Необходимо, однако, принять при этом во внимание, что мусульманство особенно неподатливо и даже весьма враждебно к христианской проповеди. Известно, например, что в Индии многочисленные миссионерские общества, ревностно занимающиеся в течение целого века религиозной пропагандой, обратили в христианство едва 1% туземного населения. Известно при этом, что бывших мусульман между обращенными весьма мало. Ввиду этого, а также и малоуспешных отечественных опытов по обращению наших мусульман в христианство казалось бы полезным просить духовенство, не преследуя пока миссионерских целей, которые могут только усилить враждебное к нам отношение со стороны мусульман, воздействовать на туземное население в духе православно-русской культуры, в смысле самоотверженной деятельности на пользу жителей края, путем всяческой посильной помощи им при телесных и душевных невзгодах. Такая деятельность может быть наиболее ожидаема от черного духовенства, отрекшегося от суетных житейских благ.

Но так как мужчины-туземцы мало вообще доступны просветительному на них воздействию, а туземные женщины ведут затворническую жизнь, то деятельность мужского монашеского духовенства едва ли может дать в нашем крае обильные плоды, что и необходимо заранее предвидеть. Зато деятельность образованных инокинь, ясно понимающих особенности святой миссии воздействия на женщину-мусульманку и желающих самоотверженно прийти ей на помощь, могла бы дать благие и неисчислимые последствия. Темна и нерадостна жизнь туземной женщины, заключенной в тесные пределы гарема и снискивающей расположение мужа путем соперничества с другими женами. Внести в эту жизнь неволи, бесправия и суеверий светлый луч иных понятий и стремлений может только тесное и постоянное общение туземки с женщиной-христианкой, живущей рядом с ней и являющейся истинным ее другом и утешительницей. Тогда постепенно познавая иные, лучшие формы жизни, в которых находится русская женщина, и проникаясь исподволь христианскими воззрениями на отношения к людям безотносительно их веры и национальности, она легко поддастся желанию обновления туземного быта, что несомненно и отразится на воспитании ею своих детей. Сыновья и дочери такой женщины уже не вырастали бы в понятиях нетерпимости и враждебности ко всему немусульманскому, а это одно уже было бы громадным шагом вперед в деле духовного просвещения инородцев Туркестанского края и развития в нем русского дела. Поэтому было бы в высшей степени желательно ознакомить наши женские монастыри с великим делом необходимости воздействовать на туземную женщину в смысле привития к ней русско-православных понятий и стремиться к привлечению в наш край инокинь, готовых посвятить себя этой тяжелой, но богоугодной деятельности, равно необходимой меньшим братьям, какими являются туземцы, и православно-русскому делу на окраине с населением, погруженным во мрак мусульманского фанатизма.

Заключение. Заключая настоящий отчет, почитаю долгом доложить, что, сурово покарав виновных в восстании, поднятом ишаном Мадали, и выселив в Европейскую Россию жителей театра наибольших беспорядков, мы произведем на туземное население устрашающее впечатление, действие которого будет достаточно на довольно продолжительное время, чтобы предохранить край от повторения мятежа, подобного происшедшему в Мае сего года в Ферганской области; усилив же русскую колонизацию и введя коррективы в порядок и систему нашего управления среднеазиатскими владениями, восстановим упавшее значение нашей власти и поставим ее на надлежащую высоту, при которой станут немыслимы мятежи, дошедшие уже до открытого нападения на наши войска, а мерами культурного воздействия на туземца постепенно сделаем его верным русским подданным, вполне готовым стать под действие общих в Империи законов.

Приложения: 1) Приказ по Туркестанскому краю от 30-го Мая 1898 г. за № 89; 2) Кроки лагеря[593]; 3) Рапорт Андижанского Воинского Начальника (копия); 4) Записки Коканского, Маргеланского, Андижанского и Наманганского уездных Начальников (в копиях), и 5) Сведения Уратюбинского участкового Пристава (копия).

Генерального Штаба Генерал-Лейтенант Корольков.

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 2-17. Копия. Типографский экземпляр.

ПРИКАЗ

по Туркестанскому краю. 30-го Мая 1898 г. № 89, г. Андижан

Копия

В дополнение приказа за № 87 объявляю при этом обязательное мое постановление для населения Ферганской и Самаркандской областей и уездов Ташкентского, Чимкентского и Аулизатинского Сыр-Дарьинской области, состоящих на положении усиленной охраны:

1) Дела о лицах, обвиняемых: а) в бунте и заговоре против верховной власти и в государственной измене; б) в вооруженном сопротивлении властям; в) в нападении на войска, часовых, караул, на чинов полиции и на всех вообще должностных лиц при исполнении ими обязанностей службы или вследствие исполнения сих обязанностей; г) в убийстве; д) в разбое; е) в грабеже; ж) в умышленном повреждении железной дороги и подвижного состава, и з) в умышленном повреждении телеграфов, – представлять мне для предания виновных суду и суждения их по законам военного времени.

2) Охрану железнодорожного пути и телеграфных линий в населенных местностях вне городских населений от порчи злоумышленниками возложить на обязанность и ответственность волостей, по которым эти пути и линии проведены.

3) Всякого рода слухи о заговорах, нападениях туземцев, злоумышленном повреждении ими железнодорожных путей и о появлении шаек, не разглашая, сообщать местной полицейской власти.

4) Хозяевам гостиниц, домов и квартир, в течение первых же суток сообщать местной полицейской власти о посторонних лицах, останавливающихся в гостинице, доме или квартире.

5) Воспретить всякие сборища туземцев без разрешения местной полицейской власти (кроме установленных молитвенных собраний) не только в публичных местах, но и в частных домах, причем наблюдение за исполнением сего вменяется в особую обязанность городской и сельской полиции.

6) Туземцам, при отлучках из района своей волости, иметь при себе удостоверение о личности от своего городского или сельского полицейского начальства.

За нарушение постановления в пунктах 2—6 виновные будут подвергаемы, согласно ст. 15 Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, аресту до трех месяцев или денежному штрафу до пятисот рублей. Аресты и штрафы в указанных размерах предоставляется налагать военным губернаторам, с донесением о всяком таком взыскании главному начальнику края.

Предлагаю обязательное постановление это объявить всему населению местностей, объявленных в положении усиленной охраны.

Подлинный подписал: И.д. Генерал-Губернатора, Генерал-Лейтенант Корольков.

Верно: Подполковник (подпись не приводится)

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 17 об. Копия. Типографский экземпляр.

Рапорт Воинского Начальника и Начальника Андижанского гарнизона Командующему войсками Туркестанского военного округа.

20 Мая 1898 года. № 637, г. Андижан

Копия

Командующему войсками Туркестанского военного округа РАПОРТ

Восемнадцатого сего Мая, перед рассветом, около трех часов утра, при совершенной темноте, со стороны Дон-Кишлака, прилегающего своими садами к правому флангу лагеря, шайка туземцев от полутора до двух тысяч человек, при полной тишине, подкралась к лагерю; впереди двигались конные, а за ними пешие туземцы. Подкрались к крайнему бараку, занятому первыми тремя взводами 4-й роты 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона; они сразу окружили барак, бросились в проходы, стали вскакивать со всех сторон в пролеты между столбами, поддерживающими крышу барака, и начали бить и резать спавших нижних чинов при тихих возгласах «ур, ур!» Первый увидел туземцев стоявший дневальным на фланге барака рядовой той же роты Тютин, который не своим голосом вскрикнул и тотчас же был убит. Дневальный с другого фланга рядовой Масленников, а также дежурный по 4-й роте рядовой Жернов и дежурный по двум ротам старший унтер-офицер Степанов, перед этим читавший книгу при лампе в 3-м взводе, бросились на шум с криком: «Вставайте, в ружье!» Туземцы же, вскакивая со всех сторон, моментально заняли весь барак; дежурный по 4-й роте и дневальный были тотчас же убиты; дежурный по двум ротам, получив вскользь удары в голову и в плечо, бросился обратно, к 5-й роте; те из нижних чинов, которые успели схватить винтовки, старались пробраться к 5-й роте, отбиваясь прикладом и штыком. Унтер-офицер Степанов, вбежав в помещение 5-й роты, стал кричать: «Петлица (фамилия фельдфебеля 5-й роты, который встал раньше и перед этим только что разговаривал с унтер-офицером Степановым), буди людей, режут!» Фельдфебель 5-й роты Петлица стал будить нижних чинов и кричать: «В ружье!» Одновременно с этим не спавший в то время подпоручик 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона Карселадзе, остававшийся временно за командира 5-й роты, уволенного в город Маргелан, и ночевавший в бараке, отведенном для околодка и расположенном шагах в тридцати позади бараков передней линии, между бараками 4-й и 5-й рот, услыхав возгласы «ур, ур!», схватил из-под подушки револьвер, выскочил из барака и, увидев, что барак 4-й роты весь окружен конными туземцами, сделал последовательно в туземцев четыре выстрела и бросился за 5-й ротой. Услыхав выстрелы, дежурный по 5-й роте ефрейтор Лясковский, писавший в это время письмо в 3-м взводе, также стал кричать: «Вставайте, в ружье!» Около половины роты выскочили с ружьями перед бараком и, наступая с обеих сторон барака, штыками стали отбивать туземцев, а в это время фельдфебель и дежурный по роте раздавали другой половине роты караульные патроны, хранившиеся в ротной канцелярии в количестве одного ящика. Подпоручик Карселадзе с этими людьми бросились на туземцев с криком «ура» и барабанным боем, открыв по ним учащенный огонь. Туземцы отбивались шашками, кинжалами, батиками, копьями и серпами. Когда туземцы были выбиты из лагеря, нижние чины остановились у крайнего фаса барака 4-й роты, продолжая стрелять учащенным огнем; при отступлении туземцы также начали стрелять из имевшихся у них револьверов, карабинов и других ружей. Когда местность перед бараком очистилась, то нижние чины увидели стоявшего шагах в пятнадцати от барака муллу, который держал перед собою Коран и что-то читал с поднятыми к небу глазами; около муллы с обеих сторон стояло человек десять туземцев с двумя небольшими значками красного и белого цветов; все эти туземцы были вооружены револьверами, из которых и стреляли в нижних чинов, но все эти люди были тотчас же убиты нижними чинами. Туземцы отступали очень быстро, подхватывая своих раненых и убитых. Нижние чины за неимением патронов преследовать туземцев не могли. При наступлении подпоручик Карселадзе выстрелом из револьвера сбил с лошади знаменщика с шелковым зеленым знаменем, а другим убил под знаменщиком лошадь; тогда рядовой 4-й роты Титов воткнул штык в падавшего знаменщика, и знамя было взято подпоручиком Карселадзе. От начала нападения туземцев до их бегства прошло не более десяти или пятнадцати минут. Когда еще слышны были выстрелы на правом фланге лагеря, прибежали в лагерь подпоручики того же батальона Глуздовский и Юрасов; их окружили человек двадцать нижних чинов с просьбой дать патронов; подпоручик Глуздовский с этими людьми бросился в пороховой погреб, отстоящей от лагеря в шагах около тысячи, сбил замок, взял патроны и, оставив для охраны погреба шесть человек, с остальными нижними чинами побежал в лагерь, дав два залпа вверх, чтобы показать туземцам, что подходит подкрепление. Я, услыхав первый выстрел, полагал, что бежали с гауптвахты арестанты, и стал одеваться, но через несколько минут прибежал кто-то из нижних чинов и сказал, что туземцы напали на лагерь и режут солдат. Я бросился в лагерь и прибежал, когда нападение было отбито. Тотчас же было послано за молодыми солдатами, с вечера выступившими из лагеря, в составе двадцати двух человек и пяти учителей 4-й роты на стрельбище, находящееся от лагеря в десяти верстах, для начала прохождения подготовительной стрельбы, которые и прибыли благополучно в лагерь под командой подпоручика 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона Розалюн- Сашальского.

Отряд вверенного мне гарнизона состоял из двух рот 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона в составе одного штаб-офицера, семи обер-офицеров, и в 4-й роте: унтер-офицеров и рядовых сто тридцать девять человек, из которых больных— девять человек, казенной прислуги и писарь – девять человек, на стрельбище – двадцать семь человек, в карауле на гауптвахте в крепости, при гражданских арестантах – двадцать шесть человек, домашний расход, как то: хлебопеков, поваров, конюхов, нестроевых и уволенных из лагеря в город на ночь – шестнадцать человек, – итого в 4-й роте ночевали в лагерях пятьдесят два человека; в 5-й роте: унтер-офицеров и рядовых сто тридцать шесть человек, из них больных – двенадцать человек, в домашнем расходе с казенною прислугою – тринадцать человек, итого ночевало в лагерях в 5-й роте – сто одиннадцать человек. Из этого состава выбыло из строя: убитыми два унтер-офицера и девятнадцать рядовых; тяжело раненными – четырнадцать нижних чинов, из числа которых один умер на другой день; легко раненных – пять нижних чинов. Винтовок не оказалось тридцати одной, которые могли быть унесены бунтовщиками, но эта цифра не вполне точна, так как винтовки раздавались для защиты русскому населению города и пока не все еще собраны. Пропавших патронов не было.

Ввиду вышеизложенного происшествия мною были сделаны следующие распоряжения: патроны в количестве двадцати трех тысяч перенесены в крепость, больные из лазарета поставлены были в строй, раненые перенесены были в крепость, куда я поместил гарнизон в количестве шестидесяти человек, считая в том числе караул, охраняющий гражданских арестантов, и выставил на барбеты имеющиеся в крепости два орудия; с оставшимися людьми в течение дня я охранял два фаса города, с которых можно было ожидать нападение туземцев, так как проволока правительственного и железнодорожного телеграфа в город Маргелан была обрезана, а сообщение с городом Ошем оказалось в исправности, то я сообщил телеграммой командиру 4-го Туркестанского линейного батальона о случившемся для предупреждения его и, не зная, будет ли восстановлено сообщение с городом Маргеланом, просил командира 4-го батальона, если он может, прислать одну роту на подкрепление. Когда сообщение с городом Маргеланом было восстановлено, я донес о случившемся Вашему Превосходительству и командующему резервными и местными войсками Ферганской области и получил через Начальника Андижанского уезда извещение, что на подкрепление высланы из города Маргелана одна рота 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона с двадцатью охотниками того же батальона и что командующий резервными и местными войсками Ферганской области выезжает в город Андижан. Узнав, что телеграфное сообщение города Маргелана с городами Коканом и Ташкентом прервано, я предположил, что восстание может принять большие размеры и, имея в своем распоряжении, за вычетом караула, гарнизона, оставленного в крепости, и десяти охотников, отданных в распоряжение участкового пристава штабс-капитана Атабекова для поимки ишана, – только сто пятнадцать штыков, в числе которых пятьдесят шесть молодых солдат, не проходивших стрельбу, – я решил сосредоточить к вечеру весь отряд в крепости, где и защищаться; так как для защиты города мне пришлось бы дробить роту на мелкие отряды, в которых за стойкость молодых солдат я ручаться не мог, и, кроме того, малые отряды ночью могли быть задавлены численностью восставших, которые могли воспользоваться нашими винтовками против нас же, – почему я и приказал перевезти деньги уездного казначейства и почтовой конторы в крепость, объявил жителям, чтобы они отправили в крепость женщин и детей и что в крепости мужскому населению будут выданы свободные винтовки; в крепость на всякий случай приказал наносить воды; с наступлением сумерек, когда все жители были уже в крепости, я стал стягивать весь отряд в крепость, которую и занял; в одиннадцать часов ночи прибыла из Оша одна рота 4-го Туркестанского линейного батальона и из Маргелана с поездом одна рота и двадцать охотников 20-го Туркестанского линейно-кадрового батальона. Тогда я тотчас двумя ротами и охотниками оцепил город, чтобы не могли расхитить имущество жителей. При таком расположении отряд оставался до утра, до прибытия Командующего резервными и местными войсками Ферганской области. Об изложенном происшествии мною донесено на Высочайшее имя таковым же рапортом от 20-го сего Мая за № 633. Подлинный подписал Подполковник Михайлов.

С подлинным верно: Подполковник (подпись не приводится)

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 18-19. Копия. Типографский экземпляр.

Доклад Начальника Коканского уезда. 31 Мая 1898 года.

№ 42, г. Кокан

Копия. Секретно

Его Превосходительству господину временно И. д. Генерал-Губернатора Туркестанского края Генерал-Лейтенанту Королькову Во исполнение личного приказания Вашего Превосходительства имею честь изложить в настоящем своем докладе те обстоятельства, которые, по моему мнению, частью послужили причиною, а частью содействовали проявлению в крае последнего печального события.

Прежде всего я считаю необходимым доложить, что все население в смысле политической благонадежности возможно разделить на три группы.

1. Недовольные Русскою Властью и Русским Правительством – группа, как полагаю, немногочисленная. К ней принадлежат: духовенство, между ними ишаны с многочисленными при них мюридами, затем ученые, воспитанные в духе мусульманства, и фанатики.

2. Сознательно довольные Русским Правительством и Властью – группа почти равная первой, может быть, несколько больше, несколько меньше – определить трудно. К этой группе принадлежат: все почти торговцы, вполне освоившиеся с нравами и обычаями русских, особенно побывавшие в России, все почти состоятельные классы, не зараженные фанатизмом, все почти лица, состоявшие на службе у русских, и, наконец, большинство городского населения.

3. Не имеющие причин быть недовольными русскими, но и не утратившие мысли о самостоятельности – группа самая, по моему мнению, многочисленная, к которой принадлежит почти вся масса сельского (кишлачного) населения, часть городского и на сторону которой становятся все безразлично относящиеся к мысли о самостоятельном существовании и готовые принять чужеземное правительство, лишь бы оно было мусульманское.

Первая группа воспитана на Коране и на изучении мертвой буквы мусульманского закона. Такое воспитание и образование, получаемое учеными этой группы, способны извратить и недюжинные умы, развивают фанатизм, отупляют мозг и питают ложные представления о силе и могуществе мусульманства и конкретных его представителей – мусульманских владык.

Духовные и ученые, принадлежащие к этой группе, недовольны своим настоящим положением, потому что влияние их на массу с каждым годом падает все более и более, с этим вместе падает и имущественное положение, разные вакуфные доходы отнимаются из его безотчетного распоряжения и подвергаются правительственному контролю. Разные казни, власть которых в былые времена была только в зависимости от ханов, видят себе стеснения от Русского Правительства в сменяемости их и в возможности отмены их решений, а также в ограничении пределов подсудности им дел, равно и в ограничении доходов. Наконец, баи, нажившиеся эксплуатацией народной массы, видят стеснения к беспощадному обиранию этой массы во вмешательстве администрации и русского суда в их темные делишки.

Все представители этой группы единственную возможность к поправлению своих дел видят в восстановлении мусульманского владычества, хотя бы при помощи сопредельных ханств. Фанатизм, узкость кругозора, развитого полученным ими воспитанием, и ложные представления о могуществе мусульманства мешают им понять всю ничтожность собственной силы и силы соседних ханств.

И вот эта группа начинает пропагандировать в среде третьей группы, которая находится в положении нерешительном. Масса населения еще не утратила воспоминания о самостоятельности своей под владычеством единоверного хана; она не потеряла еще чувство уважения к своему духовенству и своим ученым; широкая власть, предоставленная народному суду, поддерживает уважение к казням; богатство, поддержка со стороны духовенства и казиев дают полную возможность баям держать эту массу в полной зависимости от себя, и вот благодаря всем этим факторам масса, пожалуй, и не прочь бы отложиться от Русского Правительства, если бы к этому нашлись подходящие условия.

Первое время по занятии края народ был поражен русским могуществом. Привыкнув во времена ханов безусловно подчиняться существующей власти, привыкнув видеть в каждом непосредственном начальнике маленького хана, жалобы на действия которого или не принимались во внимание, или не достигали цели, привыкнув, словом, к полному произволу начальствующих и фатально подчиняясь этому произволу, масса ожидала видеть и действительно видела в первое время по занятии края, что Русское Правительство, принявшее их под свое покровительство, отличалось твердостью и силою, а высшие его представители были облечены большими полномочиями и властью, как в делах судебных, так и административных. А это вполне гармонировало со взглядами туземцев; отделение власти судебной от административной при частых проявлениях антагонизма между представителями этих отраслей государственного управления совершенно было непонятно для населения, привыкшего почитать лишь власть сильную и единую, а потому подобный порядок казался народу умалением власти, ими правящей, и, породив недоверие к ней, уронило престиж русского имени.

Но со временем престиж русской власти, особенно на низших ступенях, стал падать, и прежде всего падение началось с туземной администрации при исключительном положении выборного начала, постановившего должностных лиц в зависимость от народных представителей не только при выборах, но и при назначении им содержания.

Затем начинается и падение престижа власти уездной Администрации, почти низведенной на степень уездной полиции, которое в последнее время благодаря некоторым неблагоприятным обстоятельствам стало особенно заметным. Военная Администрация, некоторыми своими действиями по отношении лиц уездной Администрации, уронила значение таковой в глазах туземцев; к числу таких действий надлежит отнести большое значение, придаваемое ложным доносам, по которым не только производились гласные дознания, но даже повальный опрос туземных должностных лиц и населения; кроме того, оскорбления, наносимые в доносах административно-полицейским чинам, оставаясь иногда безнаказанными, что можно подтвердить следующими мерами: 1) оскорбление, нанесенное в прошении полицейскому приставу Тушеву и 2) по поводу анонимного доноса на взяточничество вольнонаемного переводчика при участковом приставе – производится гласное (фактически) дознание и огульно опрашиваются все народные судьи участка, все волостные управители и сельские старшины. Само же дознание выясняет, что донос вызван не самым взяточничеством, а оскорбленным самолюбием народных судей, которым этот переводчик не вполне оказывал требуемое ими почитание, и тем не менее история об этом раздувается более и более. Уездная Администрация чуть ли сама не становится в глазах народа причастной этому взяточничеству, а в довершение всего явные оскорбления, допущенные в анонимном доносе, по отношению к уездной Администрации, остаются безнаказанными, что ставит Уездного Начальника в необходимость обратиться к надлежащему начальству с просьбой или наказать виновных в оскорблении, или назначить следствие по поводу действий уездной Администрации, другими словами, предать последнюю суду. Но в описанном случае огульному допросу подвергаются только должностные лица туземной администрации и народного суда, достоинство уездной Администрации роняется в массе населения только чрез посредство этих лиц, но бывали примеры всенародного унижения, когда высшая власть на многолюдном базаре многолюдного города, устранив предварительно появление там низшей власти, производила огульный опрос всего присутствующего на базаре народа: не имеется ли претензии на кого-либо, нет ли недовольных и проч., и проч.

Понятно, что подобные действия, роняя достоинство Администрации, подрывают доверие к ней и дают возможность разным кляузникам чрез посредство ложных доносов причинять служащим непоправимый вред, явно показывая полное недоверие к ним со стороны высшей власти.

Как бы в противоположность этому в глазах народа высоко держат свое знамя мусульманское духовенство и мусульманские ученые. Первое ни от кого почти не зависит. Оно никем не назначается и никем не сменяется. Ишаны, имамы, муллы, ходжи, бродячие мусульманские святые и всякий сброд не только по домам, но и в мечетях, в медресе и других молитвенных ученых и учебных заведениях могут почти беспрепятственно проповедовать, что им заблагорассудится. Ни один слушатель-мусульманин, не имея особенной выгоды, их не выдаст, а держать тайных агентов для собрания сведений о действиях и речах помянутых лиц уездная Администрация не может по неимению к тому средств. Но и проповедями действие означенных лиц не ограничивается, так как в руках своих они имеют активную силу, которой предоставлена вся масса мусульманского населения.

Сила эта – народный суд, состоящий из закоренелых знатоков мусульманского закона, другими словами, – из цвета антирусской партии.

Власть этого суда страшна, так как толкование разных постановлений шариата, адата и тому подобных редкому ведомых сборников мусульманской мудрости, а равно и обычного народного права в устах ловкого знатока или мошенника беспредельно разнообразно, и такое толкование может служить к господству полного произвола со стороны народных судей, а чрез них того же духовенства и разных баев.

Простому, темному туземному населению, да и русской Администрации и суду, все тонкости мусульманского писаного и неписаного права почти неизвестны, а населению, кроме того, мало известно и Положение об управлении Туркестанского края, тогда как судьям известно то и другое. По гражданским искам пределы подсудности народному суду по делам, возникающим между туземцами, имеющими одинаковые суды, не ограничены, по уголовным – расширены также в значительной степени, так что по делам той и другой подсудности народные суды поставлены выше (по гражданской неизмеримо) мирового суда, и такая власть находится в руках изуверов, не имеющих ни общеобразовательного развития, ни сознания глубокой нравственной ответственности даже пред собственной совестью, руководимых в большинстве случаев только своекорыстными видами, а иногда просто животным эгоизмом, так как при отупел ости и односторонности, навеянных самым полученным ими образованием, у многих из судей только корысть и произвол являются всемогущим руководящим началом. Но лицемерие, иногда даже ложная, напускная святость, ложное толкование вымышленных законов могут придавать вид справедливости их решениям в глазах народа, а незнание подсудимым, истцом или ответчиком сроков и поводов к апелляциям и умение судей изворачиваться становят бесполезной или прямо невозможной всякую апелляцию. За примером ходить недолго: коканским баем (по состоянию отца) Салихджаном-Алимфиановым у бывшего, ныне умершего, народного судьи Ходжентской части гор. Кокана предъявлялась к разным лицам масса исков, все или почти все выигрывались, некоторые решения даже опротестовывались, отменялись областным судом, отмена которая по одному из таких дел утверждена даже Правительствующим Сенатом, и тем не менее это же дело тем же судьей вновь было перерешено по-старому. Другой пример: в угоду тому же Салихджану и тот же народный судья несколько раз не исполнил требование Администрации, выждав время, постановил решение, после которого означенное требование оказалось неисполнимо.

Во всем этом принимал участие даже весь городской съезд народных судей, и уездная Администрация не могла добиться, чтобы виновные в неисполнение ее требований судьи были наказаны высшей Администрацией.

Таким образом, перед массой народа стоят: с одной стороны, почти ни от кого фактически независимое духовенство, имеющее на него нравственное влияние, и народный суд, почти независимый от Администрации, а с другой стороны – туземная администрация, бессильная и по своей зависимости от той же народной массы и представителей Русской Власти.

Нет нужды подробно доказывать бессилие туземной администрации; она бессильна нравственно, так как, происходя из народа и будучи тесно связана с ним по понятиям, происхождению, верованиям, предрассудкам, идеалам, она являлась бы отступницей и в своих глазах, и в глазах народа, если бы всецело заботилась только об интересах русской власти; она бессильна и по своему служебному положению, так как избирается народом и от него зависит назначение ей содержания, зависит сравнительно с судом неизмеримо больше от уездной Администрации и вполне от областной.

Вследствие всех этих причин никакого особенного уважения в глазах народа туземная администрация иметь не может, но и уездная Администрация при настоящем положении ее вряд ли может много иметь значения в глазах народа, который даже для защиты от произвола судей почти не может прибегнуть к ней, так как фактически эта защита ничтожна.

Какие же средства имеет уездная Администрация для борьбы с духовенством и другим недовольным русскою властью элементом? Очень небольшие.

Уездный Начальник имеет в своем распоряжении туземную администрацию, под его ведением находятся прочие чины административно-полицейского управления в уезде, но выбор и утверждение волостных управителей зависит не от него; на назначение к должностям чинов уездной Администрации он почти не имеет влияния, так как представления его в этом случае почти не имеют значения и даже канцелярские чины управления могут назначаться помимо его желания. Примеры по отношению чинов уездной Администрации налицо: на должность полицейского пристава представляется сотник Полюдов, назначается сотник Васильев, представляется Дылевский, назначается Полюдов, представляется тот же Дылевский, хорошо знакомый с городом и обязанностями полицейского пристава, назначается никому неизвестный человек, совершенно из другой области, никогда не имевший понятия об обязанностях полицейского пристава, поручик Бычков.

О назначениях помощников и участковых приставов мнение начальника уезда даже и не спрашивается. Зато ответственность за неправильные действия подведомственных лиц возлагается всецело на уездного Начальника, но чтобы он не упустил этого из вида, его уведомляют об этом конфиденциальными письмами после того, однако, когда человек уже назначен на должность, а чтобы придать вид справедливости в этом случае, ему предлагалось донести немедленно о способностях назначенного к нему лица, когда по краткости времени, истекшего с прибытия этого лица к должности, не возможно составить даже ясного понятия о личности его, не только что о его способностях. Если бы даже канцелярский чиновник оказался неспособным к отправлению должности и об этом было бы сделано представление, то потребовали бы таких обстоятельных объяснений, что гораздо легче выносить на месте совершенно неспособное лицо, чем вступать по этому поводу в переписку.

Сознается недостаточность штатов хотя бы нижних чинов полиции, делается по этому поводу представление Начальником уезда о необходимости увеличить число этих чинов, описывается действительное, неприкрашенное положение города и уезда, предвидятся и выставляются дальнейшие последствия от недостаточности штатов, результатом является обвинение Начальника уезда в слабости, в отсутствии энергии, почти в неспособности.

Последствия всего этого ясны: уездный Начальник вполне сознает необходимость увеличения каких-либо средств, сил, необходимость каких-либо улучшений, но, чтобы избежать нежелательных выводов из своего ходатайства, оставляет таковое без движения, несмотря на ясно сознанную необходимость этого ходатайства. В таком положении обстоит дело по отношению к назначению и смене подведомственных чинов и к исходатайствованию средств.

Далее необходимо следить за состоянием умов в уезде. Для этого имеется в ведении Начальника уезда опять-таки та же туземная администрация, но о ней уже говорено выше и непригодность ее на это вряд ли может быть оспариваема. Кроме нее в уезде имеются участковые приставы, в уезде и городе помощник Начальника уезда и в одном городе полицейские приставы и подведомственные им нижние полицейские чины.

Помощник начальника, участковые и полицейские приставы имеют массу таких обязанностей, что одна канцелярская работа, по недостатку отпускаемых им средств, способна поглотить всю их деятельность, а потому им и нет времени внимательно следить за состоянием умов населения в их участках.

Нижних полицейских чинов наполовину меньше, чем требуется, а потому и на них надежды возлагать нельзя. Нанять для этого особых агентов – нет средств, а потому приходится довольствоваться лишь случайно дошедшими через третьи, а иногда десятые руки слухами.

Уездной полиции совершенно нет, а потому из уезда и слухи могут быть в весьма редких случаях.

Собственные поездки Начальника уезда по уезду также не дадут ощутительных результатов, так как на время поездок население невольно подтянется, будет настороже и постарается скрыть все то, что может броситься в глаза и раскрыть неблагонадежность положения. Да и самые эти поездки могут совершаться весьма редко, так как и Начальник уезда одинаково завален работой. Таким образом, население, предоставленное самому себе, невольно подпадает более и более влиянию лиц 1-й группы, которая для достижения своей цели может пустить в ход даже и письма (действительные или подложные) от лица мусульманских представителей сопредельных ханств или даже от лица турецкого султана. Привыкшее исполнять безусловно волю своих бывших повелителей, привыкшее в деспотизме видеть признак силы, население, видя, что даже уездные Начальники для наложения наказания на кого-либо должны обращаться или к высшей административной власти или к суду, заключает по этому о бессилии не только уездной, но и областной Администрации, в особенности ввиду того, что последнее время даже войска не подчинены представителю областной Администрации.

В сущности, уездная Администрация непосредственно может наказывать только по ст. 64 Положения; во всех же остальных случаях должна оставлять проступок или безнаказанным, или передать дело в суд. Но ст. 64 далеко не предусмотрены все случаи, в которых жизненная практика указывает необходимость непосредственною властью налагать наказание, а передача дел в суд, при существующем между ним и Администрацией нежелательном антагонизме, влияет еще более вредно на умы населения, так как суд в большинстве случаев не считает нужным налагать наказания по обвинениям Администрации.

Мне кажется, что я достаточно изложил общие причины, вызвавшие недавнее печальное событие, и те побочные обстоятельства, которые способствовали его проявлению. Такими, по крайней мере, я представляю себе эти причины, придавая в числе их особенно важное значение ослаблению престижа власти лиц, стоящих в ближайших, почти непосредственных сношениях с народом, а затем сильно ощущаемой малочисленности штатов уездной Администрации, лишенной к тому же и необходимых средств к управлению народом и к возможности следить за его нравственными и умственными интересами. Не беру на себя роли особенно компетентного судьи, не выдаю такое решение вопроса единственно верным и неоспоримым, вполне сознаю, что на этот вопрос одинаково справедливо можно взглянуть и со многих других сторон, но вполне уверен, что в ряду всех возможных решений и мой взгляд принесет некоторую пользу.

В заключение нахожу нужным доложить, что я не считаю возможным ожидать когда-либо общего массового антиправительственного движения, но пока остается неизменным существующий порядок вещей, то повторение таких вспышек, как Ташкентская во время холеры и Маргелано-Андижанская последнего времени, не невозможно и представляться невероятным не может. Подлинный подписал: Начальник уезда Полковник Дзердзиевский.

С подлинным верно: Подполковник (подпись не приводится).

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 19 об. – 22. Копия. Типографский экземпляр.

Записка Маргеланского уездного Начальника Полковника Брянова

Копия

Со времени занятия Сыр-Дарьинской и Самаркандской областей там никогда уместного туземного населения не бывало попыток к провозглашению «газавата», тогда как в Фергане это есть часто повторяющееся явление.

В Ферганской области, можно сказать, постоянно чувствуется брожение идеи «газавата».

Дела этого рода со времени занятия нами области до сего времени не прекратились и с некоторыми промежутками во времени постоянно появляются в том или другом уезде.

Не считая разных захваченных Администрацией дел этого рода в своем первоначальном зародыше, они открыто выражались: в 1878 году дело Джетым-хана, во главе с Маматом, повешенным за это в Андижане; в 1882 году и в год приезда Генерала Черняева был объявлен «газават» с ханом во главе, и виновные по этому делу были повешены вМаргелане и Андижане; в 1885 году было заметное движение в Маргеланском и Андижанском уездах, созданное Дервиш-ханом; в 1893 году попытку объявления «газавата» сделал Сабыр-хан, из Коканского уезда, тоже собравший около себя шайку и развернувший зеленое знамя, и, наконец, ужасная по своим серьезным последствиям последняя вспышка шайки ишана Магомед-Али-Хальфа.

При одинаковых, обоснованных на Положении об управлении Туркестанским краем, условиях жизни этих трех областей является естественный вопрос: в чем причины такой особенности Ферганы? Объяснить это одним фанатизмом нельзя, так как фанатизмом заражены одинаково мусульмане всех трех областей.

Для разрешения этого вопроса надо взглянуть, как появлялись здесь случаи объявления «газавата» и как затем жизнь входила в свою колею.

Обыкновенно у бунтующих отсутствуют план и цель действия, нет правильной организации шаек, на сформирование шайки требуется несколько часов, так как в шайку поступают полураздетые люди без всякого оружия, не считая, конечно, батиков, а на расформирование шаек требуется несколько минут, так как при малейшем неуспехе люди шайки прячутся среди окрестного населения, что, в свою очередь, у участников беспорядков поддерживает сознание возможности остаться безнаказанными.

Заговор обыкновенно производится тайком, путем словесного обмена мыслями нескольких влиятельных в этом направлении лиц.

Все это, взятое вместе, говорит за то, что, насколько бунтующим легко организоваться, настолько нам русским трудно предусмотреть это.

Все вышеперечисленные беспорядки в Фергане на почве «газавата», не исключая и последнего, производились всегда небольшой кучкой людей – это всегда подтверждалось дознанием. Все прочее население оставалось спокойным зрителем происходившего, так как в противном случае оно всегда имело возможность прикончить всякое подобное движение в своем зародыше, если не открытой силой, то путем своевременного донесения Русской Власти.

Кажущееся наружное спокойствие в этом случае населения объясняется, с одной стороны, глубоким его фанатизмом, который внушает населению относиться сочувственно к каждому движению с целью «газавата», не ожидая даже успеха, а с другой стороны – сознанием, что пассивное отношение населения к таким случаям останется безнаказанным.

Нынешняя вспышка произведена с особой дерзостью: ишан вышел с шайкою и со знаменем открыто из Таджик-кишлака, в селении Ахчи совершил в мечети намаз, в селении Куля публично окроплено в русской крови зеленое знамя, и между тысячами людей этих кишлаков не нашлось ни одного, который дал бы знать русской власти о совершающемся открыто преступлении.

Затем шайка в 400—500 человек, по меньшей мере, проходит версты четыре густонаселенным кишлаком Хакент Андижанского уезда, и опять-таки никто из мусульман этого не слышит, и не случилось на этот раз существующих во всех кишлаках области ночных караульщиков.

Наконец, днем 17-го Мая неподалеку от селения убивают на очень бойко проезжей дороге джигита, посланного капитаном Еникеевым в Андижан с извещением о готовящемся движении, и никто этого не видит до следующего, 18-го числа, когда уже совершилась ужасная катастрофа.

Вся эта обстановка действия действительно небольшой кучки мюридов ишана не говорит ли за то, что кучка эта действовала за свой страх, но при немой гарантии глубокого молчания всего мусульманского населения, если бы кому-нибудь из них случайно пришлось проникнуть в эту тайну шайки.

Ни одному из перечисленных движений в Фергане в пользу «газавата» не удавалось открыто продержаться более нескольких часов, и на подавление этих движений ни разу не пришлось употреблять военную силу. Достаточно было появиться на месте происшествия нескольким казакам, как шайка и зеленое знамя исчезали.

Нельзя не отметить того факта, что выразившаяся смелость населения напасть на сонный гарнизон безусловно объясняется уменьшением войск в Андижане и неимением на руках у людей боевых патронов.

По окончании каждого из движений происшедших беспорядков население, со свойственным азиатам коварством, высказывает свое сожаление о случившемся, уверяет, что минувшее событие для населения также было неожиданно, и затем жизнь как туземного, так и русского населения скоро вступает в обыденную колею.

Между тем ни одно из подобных движений не должно оставаться безнаказанным для населения.

Предоставив населению выборную сельскую полицию, Администрацию и суд, само собою разумеется, оно и должно всей массой отвечать за этих лиц.

В отношении последнего движения дознанием выяснено, что о готовящемся намерении ишана было известно нескольким должностным лицам, и ни в ком из них не обнаружилось страха ответственности, если ишан действительно приведет в исполнение свое сумасшедшее намерение. Казалось бы, что такой страх непременно должен жить в населении, такой страх только и может быть единственным залогом нашего спокойствия в крае.

В день катастрофы, т. е. 17-го Мая, Миньтюбинский волостной Управитель в полдень доложил Ассакинскому приставу, что будто бы до него, волостного Управителя, дошли слухи, что ишан Магомед-Али-Хальфа не сегодня-завтра намерен объявить «газават» в Андижанском уезде. Доклад этот не носил окончательной формы, и волостной высказывал даже сомнение в вероятности этого слуха. Словом, он доложил в такой форме, чтобы в случае надобности снять с себя ответственность и вместе с тем не вызвать со стороны пристава решительных распоряжений по этому делу.

Мусульмане особенно умеют быть скрытны и лживы, когда им это нужно. Подтверждением этого может служить последнее движение, о котором, как показало дознание, за несколько дней до катастрофы знало значительное число мусульман, однако в районе наибольшего влияния ишана проживало 9 русских семейств, имеющих постоянно столкновение с местным населением и владеющих прекрасно языком, тем не менее ни одному из них не было известно о готовящемся намерении ишана объявить «газават» и напасть на Андижанский гарнизон. По базарам ездят для торговли евреи, которые, безусловно, одинаково с нами дорожат спокойным состоянием населения, однако они тоже ничего не знали о готовящихся беспорядках до последнего дня, когда обнаружилось намерение ишана открыто, что подтверждается тем, что 17-го Мая 6 человек евреев были на базаре в селении Куля, откуда в этот день было движение ишана на Андижан.

Резюмируя изложенное, должно прийти к заключению, что бывшие непрерывные движения в Ферганской области в пользу «газавата» производились лишь незначительным числом лиц, но при немом одобрении массы населения.

Здесь должно оговориться, что между торговым классом местного мусульманского населения, конечно, есть люди, сознательно не сочувствующее проявлению фанатизма и идее «газавата», но грубая масса населения не останавливается размышлять над этим вопросом далее учения на этот счет Корана.

Народное волнение само по себе не страшно, с какой бы силой оно ни проявилось, но страшна для нас возможность пассивного протеста населения, когда оно, заявляя нам свою покорность, не будет в одинаковой с нами мере заботиться о спокойном состоянии края.

Укажу на факт: в 1896 году в Алты-Арыкской волости приютилось человек шесть разбойников, и мы никак не могли их поймать. Разбойники эти пользовались спокойствием до тех пор, пока главному из них не вздумалось потребовать себе в жены дочь одного влиятельного лица, после чего население само стало ловить разбойников, и они покинули Алты-Арык.

Останавливаясь на высказанном уже положении, что степень мусульманского фанатизма, вероятно, во всех трех областях края в массе населения одинакова, и так как в Фергане масса населения тоже не принимала активного участия в «газавате», следовательно, особенность ее против тех областей заключается в том, что в ней всегда откуда-то готов контингент смельчаков, с дикою удалью бросающихся на смерть за идею «газавата».

Как ни мало у нас исторических сведений о политической жизни Ферганы, тем не менее положительно известно, что Фергана всегда была ареной междоусобий, тесно сплотившихся здесь на небольшой культурной площади разных народностей. Народности эти, потеряв свой патриархальный строй, всегда и всюду являющийся лучшим залогом крепкой дисциплины в массах, не имеют внутренней крепкой связи и живут в вечной ссоре между собою. Здесь народный суд и Администрация завалены тяжебными делами. При этом народ здесь настолько всегда возбужденный, что по пустому обстоятельству сразу подается об одном и том же предмете три-четыре жалобы в разные инстанции.

Дух произвола еще не выродился в Фергане, и главным образом на левой ее стороне, и он старательно поддерживается сосредоточившимся в Фергане ханским служилым людом.

По мере занятия нами провинций бывшего Коканского ханства сподвижники хана, теряя свое служебное положение, переселились сюда, в Фергану. Здесь и теперь еще живут чуть не в каждом кишлаке бывшие токсаба, пансаты и юзбаши. Люди эти, вспоминая о приятном для себя прошлом, рассказывают легковерной молодежи разные басни о привольном житье в ханское время. Вспоминают, как восторжествовавшие партии той или другой народности забирали в свои руки все должности в ханстве, и, подзадоривая таким образом в мыслях народа дух своеволия, лелеют надежду встать опять у власти. Они ведь помнят, что зачастую пустая народная вспышка поднимала народное волнение, обращавшееся в междоусобие всей страны.

Эти-то праздные, полуголодные мечтатели и их легковерные, недисциплинированные духом слушатели и составляют тот неспокойный элемент, который всегда готов во имя больной идеи броситься безрассудно в огонь, чем пользуются люди, болезненно зараженные фанатизмом.

Ишанство тоже, конечно, способствует возможности негласного распространения в народе вредных для нас идей. Ишаны пользуются особыми симпатиями и доверием своих последователей (мюридов) потому, что избрание себе ишана не есть религиозный обязательный догмат, а есть выражение добровольной духовной потребности: не каждый мусульманин избирает себе ишана.

Из бывших в Фергане беспорядков наиболее выдающимися по массе участников были движения, объявленные Дервиш-ханом и ишаном Магомед-Али Хальфа. Оба эти лица пользовались известностью и большим уважением в народе.

Вступая на скользкий путь «газавата», они, конечно, не могли свое намерение приводить в исполнение, не дорожа народной памятью о себе в случае неудачи и не рассчитывая на сочувствие в случае удачи движения. Отсюда тоже надо прийти к заключению, что люди эти, поднимая «газават», опираясь на полуголодную голь, отлично знали настроение в свою пользу сытой массы.

Особое доверие населения к ишану Магомед-Али-Хальфа подтверждается найденным в его мечети документом, приложенным к делу о последнем движении. Документ этот выдан за печатями одного народного судьи и кандидата его, двух волостных управителей, семи сельских старшин и трех влиятельных жителей Кулинской волости. В выдаче этого документа сознались два волостных управителя. Документ этот, повестствуя о том, что общественная нравственность пала, заканчивается так: «Ввиду вышеизложенных обстоятельств, мы, нижеприложившие печати, для направления всех на путь истинный, для разъяснения и растолкования повеления Божьего каждому и всем, назначаем ишана Магомед-Али-Хальфа Мулла Сабыр Суфиева с тем, чтобы с лицами, кто не послушается его, он пусть с ними поступит по шариату, т.е. прикажет ли ему шариат сечь, или заключить куда-либо, или еще что-либо другое. Свое уполномочие он (ишан) может передать и другим лицам. Пусть все веруют в Бога и Его Пророка». 1312 г., месяц «сафар» мусульманского летоисчисления.

Появление упомянутого документа лучше всего рисует то хаотическое состояние Ферганы, в котором она пребывает. Волостные управители, сознаваясь в приложении к документу печатей, даже не видят в этом преступления; они убеждены, что вопрос этот касается лишь их внутренней мусульманской жизни, до нас не касающейся.

Такая странность взглядов у туземной Администрации могла лишь породиться благодаря нашему удалению от внутренней жизни управляемого нами населения.

По занятии нами Ферганской области она была разделена на семь уездов с отдельным Начальником города Кокана и имела 25 человек уездной Администрации. Затем постепенным сокращением числа уездной Администрации мы довели разделение Ферганы на 5 уездов и при 17 чинах уездной Администрации.

Положением 1886 года устранено всякое влияние Администрации на народный суд. Установили и строго поддерживали невмешательство уездной Администрации в дело выборов чинов туземной администрации (ст. 88 Полож. об управ, краем). Так что Ферганская область в деле русского влияния на жизнь туземного населения шла путем регресса, и потому неудивительно, что мы, проведя железную дорогу, опасаемся очутиться в осадном положении у туземного населения.

У нас до сих пор не урегулирована паспортная система, имеющая особо важное значение для Ферганы с ее густым населением на незначительной культурной площади. Насколько движение населения здесь развито, может служить наглядным доказательством весовой сбор в уезде. Например: Маргеланский уезд, при сборе по 1 копейке с пуда за взвешивание на общественных весах желающими покупаемых продуктов, в базарные дни от сельских хозяев собирает свыше 25 тыс. руб. весового сбора в год.

За недостатком чинов уездной Администрации в Фергане много еще не упорядочено. Например, состав волостей у нас держится со времени образования области.

Согласно Положению об управлении краем волость должна заключать в себе от одной до двух тысяч дворов, в действительности по последней переписи оказывается, что, например, в Маргеланском уезде из 18 волостей только 2 волости имеют не свыше 2 тыс. дворов, 10 волостей заключают в себе от 2 до 4 тыс. дворов и 6 волостей – от 4 до 5 тыс. дворов.

Само собою разумеется, что при указанном составе волостей и отсутствии волостных управлений волостной Управитель не может следить за прибылью и убылью людей.

Много еще есть невыгодных условий, так или иначе влияющих на спокойствие населения. К главнейшим из них следует отнести:

1) понижение дисциплины в населении с переходом от грубого деспотизма ханского времени к широко гуманному управлению;

2) разнузданность населения во время выборов;

3) замкнутость жизни туземцев и свободное отправление им своих обычных празднеств и поминок, тогда как в ханское время на все это испрашивалось разрешение подлежащей административной власти;

4) отсутствие всякого надзора за имамами мечетей;

5) отсутствие полиции в уезде и отсутствие всякого влияния уездной Администрации на выбор туземных должностных лиц. Это особенно вредно отражается на успехе влияния нашего на туземную жизнь. Это подорвало власть уездного Начальника, лишило его возможности группировать около себя людей, в нем заискивающих, и потому у уездной Администрации, при отсутствии полиции, не стало людей в уезде, которые наперерыв друг перед другом старались бы возбудить к себе доверие;

6) недостаток чинов уездной Администрации и чрезмерное делопроизводство по Канцелярии уездного Начальника. В Канцелярии уездного Начальника состоит один секретарь и два письмоводителя.

В Канцелярии Маргеланского уездного Начальника исполняется: 1) около 14 тыс. входящих и около 18 тыс. исходящих бумаг (справка взята из журнала 1897 г.), 2) пятнадцать бухгалтерских книг разных отделов, заключающих в себе около 10 тыс. приходно-расходных статей, 3) независимо денежных книг, при управлении ведется восемь книг разных наименований: на записку паспортов, книга арестованных, книга постановлений, приказов и т.п., 4) проследить правильность поступлений государственных городских и земских податей и налогов на сумму свыше 725 тыс. рублей, 5) по поступлении податей нужно заготовить и скрепить около 700 книг, раздать около тысячи окладных листов, отметить по книгам и в каждом окладном листе свыше 3 тыс. квитанций казначейства, 6) по ассигновкам уездного Начальника ежегодно расходуется свыше 140 тыс. рублей, содержащих в себе 90 разных подразделений денег по §§ смет, 7) представлять ежемесячно одиннадцать отчетных ведомостей и три годовых отчета и 8) уездная ссудная касса в 24 тыс. рублей.

Этот короткий перечень наглядно характеризует степень заботливости уездного Начальника об исправности канцелярии и говорит за то, что по уезду он может лишь скакать в чрезвычайных случаях, а не изучать нравы, обычаи, экономическое состояние уезда, раскладки податей и повинностей, в чем, конечно, и должно выражаться его практическое знакомство с населением уезда и чем только уездный Начальник и приставы могут познакомить население с русскими началами гуманности, справедливости и заботливости Царя о населении. Тогда только население поймет, что мы действительно для них полезны.

Следует также восстановить в глазах туземного населения престиж власти уездной Администрации. В настоящее время в уездах пребывает много чинов разных ведомств, и каждый из этих чинов не ограничивается лишь заявлением туземцам, что он чиновник самостоятельный, не подчиненный уездной Администрации, но каждый из таких чинов старается внушить населению, что он прислан наблюдать за действиями чинов Администрации.

Таким образом, итоги 23-летнего управления Ферганою в смысле знакомства нашего с населением неуспешны, факт повторяемости в течение этого времени объявления «газавата», ипритом последнее объявление «газавата» сделано человеком, несомненно стяжавшим себе в высшей степени почетное общественное положение, несомненно говорит за то, что есть что-то ненормальное в сношениях Администрации и населения и это что-то, несомненно, должно быть теперь же выяснено и устранено.

1898 года 15-го Июня г. Н. Маргелан. Подлинную подписал: Маргеланский уездный Начальник, Полковник Брянов.

С подлинной верно: Подполковник Коминович.

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 22 об. – 25. Копия. Типографский экземпляр.

Записка Начальника Андижанского уезда Подполковника Коишевского

Копия

Необычайное, неслыханное в Туркестанском крае, дерзкое нападение на лагерь Андижанского гарнизона и возмутительная резня нижних чинов, хотя на первый взгляд и имеет вид неорганизованного дела, а простой как бы случайности вследствие религиозной нетерпимости, доктрин ислама и фанатизма местного населения, но относясь к этому происшествию хотя бы только с некоторым вниманием, нетрудно убедиться, что кроме вышеперечисленных причин кроются и другие, не имеющие никакого отношения к резне[594]религиозной. Причины эти, на мой взгляд, должны быть отнесены к двум категориям: к первой категории принадлежат причины основные и ко второй – частные. В разряд первых входят: 1) переход к убеждению, что край совершенно умиротворен и 2) несвоевременный переход от Положения по управлению Туркестанским краем 1867 года к такому же Положению, введенному здесь в 1887 году. Ко второму разряду принадлежат: крайне неудачный выбор на должность Военного Губернатора и командующего войсками в Ферганской области в лице Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского и сокращение Андижанского гарнизона. В пояснение только что сказанного обращаюсь к рассмотрению каждого из пунктов в отдельности. Что край далеко не умиротворен, видно из того, что население не потеряло еще надежды освободиться из-под власти ненавистных ему гяуров, и потому от времени до времени вспыхивали и имеют место до настоящего времени смуты в виде бессильных попыток к изгнанию русских из края, так, в 1884 г. один из ишанов, собрав своих мюридов в числе нескольких сот человек киргиз в верховьях Ак-Бура Ошского уезда, решил помериться с нами силами. В 1885 году были продолжительные беспорядки во всех уездах области под предводительством Дервиш-Хана-Тюри; в 1891 году тоже формировались шайки, но благодаря принятым мерам, были быстро рассеяны, и, наконец, те же попытки тяжело отозвались на Андижанском гарнизоне в ночь на 18-е Мая этого года. Все это, несомненно, свидетельствует, что никто пока не вправе утверждать об умиротворении края.

Если обратиться затем к правилам воспитания своих детей туземцами и подкрепившись бесчисленным множеством фактов бросания, при всяком удобном случае, детьми местных жителей грязи и камней в проезжающих русских, с посылкою по их же адресу четырехэтажных избранных ругательств, то и это обстоятельство ведет к отрицательному разрешению вопроса об умиротворении, а вместе с тем и нет надежды на выполнение этой задачи не в отдаленном будущем, тем более что молодое поколение, достаточно наэлектризованное против русских дома, попадает затем в местные высшие учебные заведения, где общими силами мулл и мударрисов свила себе прочное гнездо пропаганда против всего русского, основанная, по их мнению, на тех легальных началах, на коих зиждется ислам.

Уверенность в умиротворении края сама по себе могла бы быть невинным заблуждением, если бы она не отразилась на способах управления краем, но, к сожалению, вопрос этот тесно связан с децентрализацией власти. Порядок этот признан необходимым для расширения и прочного установления гражданственности, но в этом и заключается крупная ошибка, вытекающая из ложного убеждения об умиротворенности края. Не буду настаивать на неумиротворенности Сыр-Дарвинской и Самаркандской областей, зато твердо убежден, что Ферганская область находится еще в состоянии сильного брожения, и в этом нет ничего удивительного, так как территория последней области присоединена позднее других и население ее состоит из сброда массы народностей, в виде узбеков, таджиков, киргиз, тюрков, кашгарцев, каракалпаков, кипчаков, калмыков, татар и евреев, в числе коих значительный контингент пролетариата, образовавшегося из бывших сипаев, пользующийся всяким удобным случаем пограбить и этим путем добывать хоть кое-какие средства к существованию. Знаток края и искусный администратор Генерал-Адъютант фон Кауфман, разрабатывая Положение об управлении Туркестанским краем, придавал огромное значение отделу административному и потому, обратив на него особенное внимание, разработал его в совершенстве. Наименовав управление края «Военно-народным», Генерал-Адъютант фон-Кауфман счел необходимым централизовать власть, привлечь к делу лучшие силы наших войск путем обеспеченного содержания, привилегированного положения службы в крае, сравнительно широкими полномочиями и правами уездной Администрации, сохранив за ней инициативу, самостоятельность и направив деятельность представителей уездной Администрации к делу живому, среди вверенного им населения, оставив дело канцелярское, бумажное на помощниках уездных Начальников. Затем проектом Положения 1867 года предусмотрено, что сельская Администрация должна быть в строгой зависимости от Администрации уездной, и потому главные деятели, ближе других стоящие к населению, в лице волостных управителей и народных судей, были назначаемы не по выборам жителей, а по представлениям уездных Начальников. При вышесказанных условиях и возможности пользоваться лучшими силами армии успех в делах по управлению краем не заставил себя ждать, чему вполне содействовали полное доверие к уездной Администрации свыше и безусловное уважение снизу.

В восьмидесятых годах положение дел резко меняется: приходят к убеждению о полной умиротворенности населения и необходимости широкого применения к управлению краем начал гражданственности, что послужило исходным пунктом разработки нового Положения, введенного здесь в 1887 году, – и с этого же времени начинается регресс, давший отрицательные результаты в общем ходе управления краем. Власть децентрализована, население, воспитанное веками на началах совершенно противоположных, не сумело понять цели децентрализации, но, видя, что в одном и том же районе заведуют делами несколько лиц и учреждений, объяснило это себе нашей слабостью и неумением справиться с делом при власти централизованной. Суд и судебные учреждения совершенно выделены и получили полную самостоятельность и независимость, ревниво охраняя их от какой бы то ни было прикосновенности административных лиц и учреждений, в свою очередь и Администрация заняла как бы оборонительное положение от рекогносцировок судебных лиц и учреждений в область административную. Такое положение вызвало недоразумения и столкновения, шедшие в ущерб интересам дела и дурно повлиявшие на население в отношении доверия как к суду, так и к Администрации. Народный суд, основанный на выборном начале, сделался продажным и остался вне всякого влияния Администрации. Народные судьи получают ответ только в том случае, если заручатся большинством голосов, путем подкупа избирателей. О таком положении вещей знают все, не исключая Администрации, и все же бессильны противодействовать этому укоренившемуся злу, развращающему население, потому что все попытки обнаружить это преступление путем расследования не приводят ни к чему, так как ни той, ни другой стороне нет расчета дать в своих показаниях что-либо похожее на правдивый ответ. Разъяснения, делаемые населению о безнравственном отношении к себе же и фиктивности заработка при выборах, потому что народные судьи, занимая свои места в течение трех лет, не только должны будут вернуть, путем поборов, все то, что они заплатили избирателям, но и прожить еще эти три года, да и основать некоторый фонд в обеспечение быть избранным на следующее трехлетие, – все эти разъяснения и втолковывания остаются гласом вопиющего в пустыне, и в то же время каждый из них предполагает, что не будет иметь надобности сталкиваться с народным судом, а следовательно, и расходоваться, совершенно так, как всякий, садящийся за карточный стол, рассчитывает выиграть. При таком положении дела в народном суде прав тот, кто может больше заплатить. Положим, единоличное решение народного судьи может быть обжаловано съезду народных судей, но что в том проку, когда стремления других судей ничем не разнятся от хищнических наклонностей судьи, постановившего неправильный приговор. Случается, разумеется, что противозаконные решения постановляются и без взимания крупной мзды, если надо привлечь на свою сторону влиятельное среди избирателей лицо, но это не идет в ущерб интересов того или другого народного судьи, так как в каждом селении заправил всех дел и коноводов 2—3, остальные же действуют под влиянием табунного свойства. В совершенно тождественном положении находится сельская Администрация в лице старшин и волостных управителей. Те и другие попадают на места тоже не иначе как путем подкупа избирателей, разница только в том, что волостным управителям приходится платить гораздо больше, чем народным судьям и сельским старшинам, но зато и деятельность их шире, разнообразнее, а потому и способов наживы тоже больше. Гонорар за избрание на должность волостного управителя доходит до 7 000 рублей. Сколько же должно быть при таком расходе нелегальных доходов, чтобы покрыть все нужды избранного, когда волостные управители получают из земского кредита только 1000 рублей в год. Все это ведет к тому, что волостные управители поглощены изысканиями способов наживы и доходят в этом до виртуозности. Но и с этим злом, как ни гадко оно, все же можно было бы помириться, если бы представилась возможность устранить страшную зависимость сельской Администрации от населения, зависимость, ставящую уездную Администрацию в безвыходное положение при отправлении возложенных на нее обязанностей. Пример активного участия некоторых из волостных управителей в шайке ишана бесспорно свидетельствует, что уездная Администрация бессильна предупреждать возникающие беспорядки в виде скопищ неразумной толпы, преследующей антиправительственные цели. Волостные управители, получившие назначения при помощи подкупа, вынуждены злоупотреблять, чтобы прожить и пополнить расходы, произведенные перед выборами; все злоупотребления, совершенные волостным, известны населению, а при этом условии он настолько связан зависимостью от него, что при всем желании не может быть настойчивым в распоряжениях, не нравящихся населению, и потому не в состоянии быть полезным органом как ближайший посредник между уездной Администрацией и туземным населением. Малейшие попытки волостного управителя идти в разрез с желаниями населения, ведут к застращиванию обнаружить целый ряд злоупотреблений, и волостной смиряется, зная, что доказательств его преступных деяний тьма. Что же удивительного после этого, если уездной Администрации приходится нередко заменять волостных управителей, лично настаивая на выполнении того или другого распоряжения, и можно ли рассчитывать и требовать, чтобы Администрация знала обо всем, совершающемся в уезде и заблаговременно предупреждала бы возникающее беспорядки, хотя бы в виде сборищ шаек. Статистическими данными за последние 8 лет устанавливается, что выборное начало действует на население растлевающе; в годы выборов сельской Администрации число убийств увеличивается на 50 и даже на 100% сравнительно с остальным временем. Объясняется это тем, что волостные управители, не рассчитывающие быть вновь избранными, несут свои обязанности нерадиво, вновь же избранные не умеют сразу войти в круг своих обязанностей. Теперь перейдем к положению уездной Администрации: одно уже переименование «военно-народного управления» в «административно-полицейское» и введение оранжевого канта в обмундирование сокращает число желающих оставить военную службу и занять места по административно-полицейскому управлению, а если и есть еще желающие занять подобные места, то, во всяком случае, нельзя рассчитывать при выборе на лучшие силы армии, так как идут преимущественно лица, к строю непригодные, или же ошибочно рассчитывающие покрыть прорехи своего бюджета призрачным усиленным окладом, оплачивающим службу Администрации уездной. Если же ко всему этому добавить, что привилегии службы в крае значительно сокращены, благодаря чему никто из служащих не может рассчитывать на обеспеченную пенсию по прослужении узаконенного срока, что дальше места уездного Начальника нет движения, что права уездной Администрации низведены почти что до нуля, что инициатива, полномочия и доверие свыше сделались призрачными, что чиновники сравнены с военнослужащими в правах быть назначенными на должности уездной Администрации и что первые пользуются несравненно высшими преимуществами, опережая последних, потому что офицеры производятся за отличия, тогда как производство чиновников идет безостановочно, по выслужении определенного срока, положенного для классных чинов, и в то же время награждаются соответствующими регалиями. Кроме того, дело живое, основанное на непосредственном и постоянном сношении с населением, превратилось теперь в дело мертвое, чисто канцелярское, потому что Положение 1887 года возложило ответственность в канцелярском деле на уездного Начальника, тогда как на основании Положения 1867 года, ведение канцелярской переписки было возложено на помощника, а уездный Начальник оставался совершенно свободным и посвящал свое время делам наиболее серьезным, вызывающим необходимость быть не в Канцелярии уезда, а на месте, среди населения. Беспрерывные поездки уездного Начальника давали ему возможность изучить уезд во всех мельчайших подробностях, знать население и населению знать его, – тогда как теперь уездный Начальник завален канцелярской работой, получая 12 000 номеров в год и столько же выпуская в виде рапортов, отношений, предписаний и всяких иных форм деловых сношений. Он должен приложить непосильный труд справиться с такой огромной перепиской, потому что служба его оценивается не общим положением, в каком находится уезд, а преимущественно исправностью своевременного представления всевозможных отчетностей и быстрого ответа на поступающие запросы, – иначе говоря, порядком канцелярским. Правда, что у него есть Канцелярия, снабженная секретарем, двумя письмоводителями и вольнонаемными писцами, но на их долю выпадает только черная работа, да иначе и быть не может, потому что в большинстве все они люди малограмотные, привычные только к шаблонной работе. Для полноты представления, как велик труд уездного Начальника по ведению канцелярского дела, приведем некоторые цифровые данные, свидетельствующие, что уездный Начальник или должен оставить службу за физической невозможностью выполнить возложенные на него обязанности, или же вести дело с постоянным риском подвергнуться начетам или быть преданным суду не только по своей вине, но и по вине других. Управление уезда выпускает 12 000 номеров исходящих и получает столько же входящих, следовательно, всего 24 000 номеров. Если принять в расчет, что присутственных дней в течение года 280 и что на каждую бумагу потребуется времени только 10 минут, что составляет в действительности крайний минимум, так как некоторые из бумаг хотя и потребуют менее 10 минут, но зато многие другие потребуют несколько часов и даже дней, – но и по этому скромному расчету выходит, на основании простой арифметической выкладки, что если уездный Начальник приложит старание быть аккуратным и исправным исполнителем возложенных на него обязанностей, то только для того, чтобы своевременно провести те 24 000 номеров, ему придется просидеть за письменным столом, не разгибая спины, 14¹/₂ часов в сутки. Принимая же во внимание, что уездный Начальник председательствует в Городском хозяйственном Управлении, он же Председатель в Поземельно-податной Комиссии и в Городском больничном Комитете, под его председательством производится масса всевозможных торгов, что уездный Начальник обязан встретить Генерал-Губернатора, Губернатора и проводить их, по крайней мере два раза в год объехать уезд, выехать в течение года много раз по неотложным надобностям, вызванным какими-либо серьезными беспорядками, в виде наводнений, заговора мятежников и т.д. без конца, то выйдет, что если бы он располагал способностью заниматься по 24 часа в сутки, то и тогда не успел бы добросовестно выполнить всех лежащих на нем обязанностей. Правда, что штатами предусмотрена должность помощника уездного Начальника, заменяющего его в случае отсутствия, но помощник, в сущности, носит только это звание, в действительности же он несет совершенно те же обязанности, как участковый пристав, и притом завален работой. Ему некогда быть в курсе дел, ведущихся в управлении уезда, не имеет на то физической возможности и, заменяя уездного Начальника, за отсутствием его, поневоле должен ограничиваться самыми невинными занятиями в виде подписывания бумаг шаблонного содержания, так как для выполнения бумаг более или менее серьезных надо старательно ознакомиться с предшествовавшей перепиской, на что требуется время, а его нет, потому что с помощника, заступающего место уездного Начальника, за отсутствием последнего, не слагаются обязанности участкового пристава.

Такое положение дел ведет к тому, что уездный Начальник, вернувшись из уезда, застает на письменном столе ворох неисполненных бумаг с лаконической резолюцией: «доложить Начальнику уезда». Чтобы рельефнее показать ненормальность условий, при которых приходится работать в уездном управлении, достаточно сопоставить работу последнего с работой Областного Правления. Это учреждение выпускает и принимает столько же номеров исходящих и входящих, как и уездное управление, и занято исключительно канцелярским делом, между тем штаты Областного Правления почти в пять раз больше управления уезда. Чтобы показать ненормальность условий прохождения службы уездным Начальником, просится на бумагу весьма характерный пример нижеследующего содержания: Начальник Маргеланского уезда, как и другие уездные Начальники, заведует хозяйством русского города. Ему подчинены жители всех селений того же уезда, но если те же жители сидят в лавках русского города, приезжая сюда для торговых целей из окрестных кишлаков только днем и возвращаясь на ночь обратно в свой кишлак, – то все те, которые ведут свои дела в русском городе, хотя бы только днем, уже не подчиняются Начальнику уезда, и в отношении их он не имеет никаких прав дисциплинарных, тогда как, встретившись с теми же туземцами в ближайшем селении, находящемся в полуверсте от города, он становится их непосредственным начальником. Отсюда вытекают обстоятельства, не выдерживающие никакой критики: туземец, житель одного из ближайших окрестных селений, сидя за прилавком, встречает уездного Начальника, посетившего базар по надобностям служебным, не только непочтительно, но и грубо, зная, что он здесь неуязвим, и потому с нахальством проявляет это, как бы кичась перед другими, что в обыкновении всякого туземца, сознающего свою независимость от того или другого должностного лица. Несдержанный уездный Начальник ставит это на вид провинившемуся перед ним лавочнику, но без всяких полезных результатов для поднятия своего престижа, более же скромный благоразумно ретируется и, пользуясь единственным исходом, переносит дело в мировой суд. Что же из этого получается? Уездный Начальник не имеет свидетелей, торговец же, силою свидетельских показаний, купленных за ничтожное вознаграждение, убеждает судью, что он не только не проявлял грубости в отношении уездного Начальника, но что, наоборот, последний оскорбил его на словах или действием. Подобное положение заставляет изыскивать способы не встречаться с туземцами, где на законном основании власть парализована.

Как сказано было выше, к числу частных причин беспорядка должны быть отнесены: 1) крайне неудачный выбор на должность Военного Губернатора Ферганской области в лице Генерал-Лейтенанта Повало-Швыйковского и 2) слишком маленький гарнизон, оставленный в Андижане. Дадим и этому некоторые объяснения. Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский, незнакомый ни с Туркестанским краем вообще, ни с Ферганской областью в частности, не был подготовлен, по-видимому, к широким взглядам и твердым принципам, необходимым всякому высокопоставленному администратору, в руках которого сосредоточены все нити необычайно сложной машины, в составную часть которой входят живые, одаренные разумом существа со всеми жизненными проявлениями, свойственными человеку, в виде добра, зла, хороших и дурных наклонностей, самолюбия и разных других начал как плод законов физических и естественных. Как бы то ни было, нельзя не признать, что и в гражданском отношении Туркестанский край обоснован главным образом выдающимся администратором Генерал-Адъютантом фон Кауфманом, его ближайшими помощниками и всеми лицами, принимавшими деятельное участие в проведении начал, послуживших основами управления краем, и что задачи дальнейшей деятельности заключались в поддержании и развитии престижа русского имени и власти путем целесообразных жизненных мероприятий; Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский был чужд этой идеи. Не зная ни состава служащих, ни достоинств и недостатков их, он огульно смотрел на Администрацию предвзято и предубежденно, не стесняясь говорить, что корень зла в «старых туркестанцах». Администрация не могла видеть в нем поддержки, потому что он пользовался всяким случаем компрометировать ее такими, например, поступками, как опрос населения, встречающего его в том или другом селении, не притесняет ли его Администрация, не обижает ли, не поступает ли противозаконно, и заявлял при этом, чтобы не стеснялись в ответах, что всем просителям у него двери всегда открыты и что он с удовольствием выслушает каждого приходящего к нему. Входил в семейные дела служащих, преследуя внебрачные союзы и придавая значение всяким городским слухам и разговорам, лично и через полицеймейстера расследовал их; принимал анонимные доносы и, несмотря на категорические указания закона, тоже проверял путем расследования. Самолюбие уездных Начальников не щадил, посылая телеграфические распоряжения такого содержания: «Уездному Начальнику. Приеду тогда-то, остановлюсь там-то, буду есть бульон и разварное мясо. № телеграммы». Ставил служащих своими распоряжениями в крайне неловкое положение; телеграфирует, например: «Подрядчик такой-то нуждается в перевозочных средствах, оказать содействие, если арб не найдется, – сделать наряд». Не исполнить подобного распоряжения – значит нажить врага, исполнить – нарушить закон с риском попасть под суд. Оценку службы делал по успешности переписки и потому имел обыкновение обусловливать ответы самыми короткими сроками, хотя сам зачастую не отвечал очень долго и по переписке очень спешной. Понятие о человеколюбии отсутствовало, чему неопровержимым доказательством служит наказание кнутом даже раненых, задержанных из числа туземцев, участвовавших в шайке ишана, тогда как простой рядовой к побежденному врагу относится с добродушием, свойственным русскому солдату вообще. Словом, Генерал-Лейтенант Повало-Швыйковский был не на своем месте.

Теперь остается только сказать по поводу малочисленности Андижанскаго гарнизона, послужившей, на мой взгляд, причиной происшедшей катастрофы. Туркестанский край, а Ферганская область в особенности, пережили массу мятежей, но никогда не было еще сколько-нибудь похожего на последнюю возмутительную резню. Шайки формировались часто в очень большом числе и одновременно в разных пунктах, предводительствуемые ишанами или провозглашаемым инсургентами ханом, но никогда смелость их не доходила до нападения на русских, ограничиваясь нападениями и грабежами на своих же сородичей или на одиночных проезжающих. Много, по обыкновению, шума, как у разнузданной и разношерстной толпы, посул и застращивания вырезать население всего города, свергнуть русскую власть, восстановить ханские времена, но никто этому не придавал никакого значения, каждый спокойно занимался своим делом, зная, что сотня казаков, данная в распоряжение Администрации, быстро водворит порядок. Выше есть некоторые доказательства, что Администрации крайне трудно знать, с кем придется ей иметь дело в случае возникновения беспорядков, но зато шайки прекрасно знают, в каком положении находится наша внутренняя охрана. Нет никакого сомнения, что ишан и его приближенные сделали точный подсчет Андижанскому гарнизону и основательно знали подступы к неблагоустроенному лагерю. Им было известно, конечно, что в Андижане всего 2 роты, кавалерии – ни одного всадника. Знали также, что из этих двух рот приблизительно около половины – молодые солдаты, не успевшие еще научиться владеть оружием и совершенно не обучались стрельбе. Знали также, что больше ¹/₂ роты будет отсутствовать, ночуя на стрельбище в нескольких верстах от города, что число войск значительно сокращено больными, домашним нарядом и караулом в крепости, что в случае неудачи преследовать некому, потому что вся кавалерия находится на подножном корме, в ста слишком верстах от Андижана, и что, таким образом, число защищающихся будет очень невелико и успех возможен, тем более если удастся напасть врасплох на сонных; впереди же, в случае успеха, поголовное уничтожение почти что беззащитных городских жителей, а затем столь заманчивая нажива путем грабежа как в обывательских домах, так и в казенных учреждениях, всегда располагающих крупными суммами. Ни минуты не сомневаюсь, что вышесказанный подсчет привел ишана к решению напасть на Андижан; поднять же толпу легко не только влиятельному ишану, но и всякому самозванцу-хану, так как в Ферганской области очень велик контингент праздного, безземельного пролетариата, начало которого положено бывшими ханскими сипаями. Этот отброс ничего не имеет ни впереди себя, ни сзади, живет впроголодь, преимущественно воровством, конокрадством и грабежами, жизнью нисколько не дорожит, хотя и трус по натуре, и охотно идет всюду, где есть хотя намек на возможность пограбить. На основании вышеизложенного можно смело утверждать, что будь в Андижане войск вдвое больше, то хотя это и не остановило бы беспорядка, поднятого ишаном, но, во всяком случае, не было бы происшедшей весьма печальной катастрофы, а ограничилось бы свойством и размерами многих десятков предшествовавших беспорядков.

В заключение скажу, что следовало бы, по моему мнению, предпринять, чтобы привести местное население Ферганской области к полному умиротворению. Ответить легко: 1) отказаться от идеи, что край уже умиротворен, 2) переименовать «административно-полицейское управление» в «военно-народное» и изъять из формы одежды оранжевый кант, введя форму Военного Министерства, 3) привлечь к занятию должностей уездной Администрации лучших офицеров войск путем восстановления привилегии службы в крае и назначением пенсии в размере оклада по последней занимаемой должности, 4) освободить уездных Начальников от ответственности по канцелярии, дав им возможность войти в живое дело, 5) власть централизовать и расширить дисциплинарные права Администрации, 6) выборное начало в отношении волостных управителей и народных судей отменить, замещая эти должности по назначениям, 7) держать в каждом из городов не менее батальона и пол сотни казаков, 8) принимать строгие репрессивные меры в случае новых беспорядков и попыток к ним, что вызывается необходимостью приурочения этих мер к народу, веками воспитанному в этом духе, 9) ввести в городах охрану значительным увеличением числа полицейских и 10) иметь фактический контроль над муллами и их наставниками во всех медресе, значительно сократив число медресе путем постепенного недопуска увеличения доходов медресе и ремонта зданий тех из учреждений, кои желательно было бы закрыть. Подлинную подписал: Подполковник Коишевский.

С подлинной верно: Подполковник Комантович.

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 25 об. – 29. Копия. Типографский экземпляр.

Записка Начальника Наманганского уезда Арванитаки. 30 Июня 1898 года. № 6340, г. Наманган

Копия

Генерал-Лейтенанту Королькову Население Ферганы за последнее столетие ханского владычества, не имея твердой государственной организации и сильной власти, постоянно переживало смутное время борьбы партий, которые, низвергая одного хана и подымая на белой кошме другого, всякий раз пользовались недовольными лицами, которым нечего терять, и главным образом менее обеспеченным, ипритом наименее уловимым в горах и неуязвимым в горах кочевым населением, всегда готовым пограбить безнаказанно оседлых, а затем уйти с добычей, даже и при неуспехе восстания, в труднодоступные горы. Один Худаяр-хан был раньше угольщиком[595], провозглашен киргизами ханом, три раза принужден был бежать, уступая свою столицу другому, и снова три раза был провозглашаем ханом. После занятия ханства русскими войсками Фергана оказалась переполненною массою служивших и имевших значение и влияние лиц, на которых опиралась прежде ханская власть, оставшихся совершенно не у дел, потеряв и свое значение в народе, и средства к жизни; кроме того, потеряло свое первенствующее значение и большую часть доходов мусульманское духовенство.

Понятно, что масса всех этих лиц не могла скоро примириться со своим новым положением, так же как и кочевники – отвыкнуть от грабежей, и потому в начале русского владычества, имея и опытных руководителей, служивших прежде в войсках и кое-какое оружие, многие пробовали несколько раз подымать восстание под именем того или другого хана, облекая это восстание иногда в священную войну противу неверных. Все подобные беспорядки длились только по нескольку часов; попытки произвести восстание оставались или вовсе безрезультатны, или ограничивались обыкновенно убийством одного-двух мусульман и были подавляемы в самом своем зародыше и почти без участия войск, если не считать восстания, бывшего в Марте месяце 1878 года, Итым-хана, против которого действовал небольшой отряд в 40 казаков. Итым-хан был провозглашен ханом в Минь-тюбе в ночь с 7-го на 8-е Марта, а 8-го в 8 часов утра уже был разбит, потеряв до 40 убитых и 35 раненых.

В начале при управлении Ферганской областью приняты были за основание статьи проекта Положения об управлении в Семиреченской и Сыр-Дарьинской областях, дополняемых и разъясняемых Главным Начальником края, сообразно местным обстоятельствам и потребностям области, причем как в руках господина Военного Губернатора во всей области, так и в руках уездного Начальника в уезде, сосредоточивалась как военная, так и гражданская власть, представляя, таким образом, в себе единство власти. Как Губернатор, так и уездный Начальник были действительными представителями вверенных им районов и могли нести полную ответственность за спокойствие и благосостояние заведуемых ими районов. В материальном отношении чины Администрации были обставлены прекрасно[596], им было предоставлено право при отставке получать в пенсию то жалованье, которое они получали по последней должности, ими занимаемой.

Такое почетное положение чинов Администрации в настоящем, при хорошем обеспечении их пенсией в будущем, привлекало к себе лучших из войск офицеров, имевших за собой и образовательный ценз, и служебный, и боевые заслуги, знакомство с местным населением и его обычаями, почему и в выборе соответствующих своему назначению лиц затруднений не представлялось.

Результатами рациональных начал, положенных в основание управления в области, явилось быстрое умиротворение населения, устройство беспрерывного почтового и телеграфного сообщения, организация уездов, волостей и сельских обществ, организация податного дела и порядка сбора податей, которые поступали почти безнедоимочно: заброшенная во время смут и беспорядков сельская культура, промышленность и торговля быстро восстановились, разбежавшееся население по соседним областям и ханствам стало собираться на родные места, население, несмотря на горсть войск, расположенных в Ферганской области, не достигавших 5000 человек, сразу почувствовало себя под покровительством сильной и прочной власти, на что и отозвалось с полным доверием, развивая быстро сельскую культуру и промыслы, чему и дало осязательные доказательства, увеличив с 1876 года по 1882 год количество вносимых с валового дохода и оброк податей почти на 100%.

С 1884 года под влиянием отчасти личных симпатий Генерал-Лейтенанта Черняева, а главным образом под влиянием Тайного Советника Гирса, командированного по Высочайшему повелению в Туркестанский край для производства ревизии и определения оснований для составления Положения об управлении краем – основной задачей своей миссии Тайный Советник Гире положил: 1) во чтобы то ни стало доказать несостоятельность существовавшего порядка и 2) несмотря ни на какие местные условия, доказать необходимость установления однообразия в порядке управления краем с внутренними губерниями Империи, при сокращении расходов на содержание областной и уездной Администрации.

Насколько не удалось достигнуть выполнения первой задачи, настолько была достигнута вторая составленным проектом Положения об управлении Туркестанского края, ныне действующего.

Идее однообразия порядка управления и экономии были принесены в жертву потребности края, суд отделен от исполнительной власти, уездная Администрация осталась только по названию таковою и то только отчасти, будучи всецело по регламентированным правам и даже обязанностям сведена на степень чисто уездной полиции, хотя по существу дела, фактически, административные обязанности земские, по крестьянским делам, хозяйственные и многие другие, вызываемые потребностями народной жизни и хозяйства, за неимением других органов, которые ими бы ведали, все-таки остались на обязанности этой Администрации, но без прав и средств к их выполнению[597]. При этом в видах экономии, устанавливая штаты представителей уездной полиции, забыли проектировать штаты ее низших, но необходимых органов, установленных не только на окраинах Империи, среди чуждых и отчасти враждебных нам по религиозным идеям мусульман, но даже и среди коренного русского населения средних губерний. Военно-народное управление Туркестанского края, организованное на единстве власти, сосредоточенной в руках его представителей, вполне соответствовало представлениям, созданным

О власти среди туземного населения: в его понятиях совершенно не укладывается подразделение ведомств и особенно часто встречаемое на практике при этом подразделении возбуждение антагонизма и устройство государства в государстве. Власть, которая не имеет влияния на все ведомства известного района, в глазах туземцев теряет всякое значение как такая власть, которая не может во всех случаях его жизни оказать ему справедливость, скорую помощь и защиту, к чему он стремится с незапамятных времен в своей несладкой жизни и чем он широко пользовался в течение первых 11 лет после того, как попал под охрану единой Самодержавной власти Белого Царя. При введении нового Положения население при столкновениях с разными ведомствами по привычке обращалось к уездной Администрации, которая не всегда имела возможность ни сама помочь в его справедливых жалобах, ни ходатайствовать об удовлетворении их чрез господина Военного Губернатора, из ведения которого эти ведомства были удалены.

Статьей 59 Положения хотя и говорится, что административно-полицейское управление уездом сосредоточивается в лице уездного Начальника, но которому присваиваются все права и обязанности, принадлежащие, по общему закону, уездному исправнику. Раз таким образом определены права и обязанности уездного Начальника, то перед лицом закона он, имея только их, и обязан нести и ими пользоваться; для большего же и наглядного указания того, что уездные Начальники и их ближайшие помощники, пристава, должны иметь только полицейское значение, им была присвоена и полицейская форма одежды. Сведя, таким образом, значение уездной Администрации на степень уездной полиции, в уездах Положением об управлении краем не установлено ни одного чисто полицейского чина, с помощью которого уездные Начальники и приставы могли с пользой исполнять эти обязанности, ни земской стражи, как это установлено на окраинах Империи, ни даже и урядников, имеющихся во внутренних губерниях. Все, на что может опереться уездная полиция, это выборные волостные управители, заведующие районами, в общем вдвое и втрое большими, чем во внутренней России (волости достигают до 4 000 дворов), но без волостного правления и волостного писаря (в Европейской России писаря получают обеспечение более, чем волостные старшины, и хорошо знакомы с делопроизводством, которое ведется на родном языке), без земской почты, рассыльных и десятских (на мирзу, т.е. писца и рассыльных, от 300—400 руб., ст. 91, а содержание самого рассыльного обходится до 220 руб. в год) и четырех-пяти сельских старшин, которые в то же время несут и обязанности сборщиков податей, а потому должны уделять из своего содержания, достигающего редко 200 руб., еще и на писца.

Волостные управители, так же как сельские и аульные старшины получают содержание в размере, определенном избирающим их населением, и, таким образом, всецело находятся в зависимости от населения, совершенно чуждого и русским требованиям, и русским интересам и враждебного нам по религии. Кроме непригодности по существу к местным условиям выборного начала, оно еще вредно тем, что выборы всегда сопровождаются большим стечением народа, который, в случае разделения партий, принимает активное в них участие, производит насилие, побои и часто оказывает неповиновение и даже оскорбление присуствующим при выборах чинам уездной Администрации (примеры: с приставом Абдурахмановым в Наманганском уезде и Шарыгиным в Андижанском уезде). Всякие выборы сопровождаются массами ложных доносов и жалоб, что, в общем, имеет весьма плохое воспитательное и развращающее влияние на население.

Районы участков, которыми заведуют участковые приставы, как по населению, так и территории равняются и иногда превышают уезды внутренних губерний. В Наманганском уезде на 32 000 кв. верст и 260 000 жителей – два участковых пристава, помощник уездного Начальника и городской пристав, причем ²/₃ уезда лежит в горах, достигающих 11 000 футов высоты.

Суд, поставленный в полную независимость от Администрации, без ближайшего над ним надзора, имея в своем составе лиц, совершенно незнакомых ни с краем, ни с народом и его обычаями, прежде всего стал стараться сохранить во что бы то ни стало свою абсолютную самостоятельность и значение, причем зашел слишком далеко в этом направлении: стал игнорировать не только уездную и областную, но даже и высшую в крае Администрацию, не только идя вразрез с нею, но часто профанируя ее власть перед населением, не соображаясь даже с важностью переживаемых населением моментов (холерная эпидемия, возбуждение страстей при выборах) народной жизни. Примеров такого действия суда имеется целый ряд, для наглядности может служить перечень в прилагаемой справке наиболее характерных в этом отношении дел. Идя в этом направлении, судебная власть достигла в глазах населения некоторого значения административной власти, но в то же время, руководствуясь буквально ст. 141, 142, 144, благодаря многим пробелам в Положении, не зная обычаев и потребностей народа и не желая присматриваться к окружающей среде их и обстановке в крае, окруженные недобросовестными и часто совершенно невежественными, но весьма алчными ходатаями по делам, и постоянно пререкаясь с Администрацией, судебная власть не приобрела себе популярности. В народе установилось понятие, что самое важное перед русским судом не самое дело, а уменье поставить его перед судом, а потому адвокату многое можно повернуть так, как ему хочется, и избежать заслуженной кары. Еще хуже, что благодаря новому Положению ослабла вера в высокое значение и твердость принципов русского законодательства, пред лицом которого русские граждане равны и все одинаково могут получать удовлетворение. Положение об управлении в крае совершенно не установило согласования общего (русского суда) с народным, установило в них разность принципов и допустило много пробелов. Так, брачные и духовные дела, особенно у киргизов, остались совершенно вне закона; затем, одни и те же преступления между туземцами и совершенный туземцами не в русских поселениях, как бы они тяжки ни были, подлежат народному суду, могут быть подвергнуты не более как восемнадцатимесячному аресту без всяких ограничений прав, хотя как по общим законам, так и по шариату, они должны были бы караться иногда даже каторжными работами по первым и подлежать смертной казни по второму (ст. 141, 142 и 219); кроме того, в Положение введен развращающий принцип примирения в уголовных делах (ст. 219), совершенно не соответствующий духу законов Империи и лишающий возможности ближайшим властям возбуждать законное преследование. Народные суды оседлых совершенно в принципе освобождены от всякой ответственности за заведомо неправильные решения, так как их обязывает Положение решать дела по обычаям, которых при существовании ислама, предусматривающего даже способы и количество омовений, выработаться не могло, да у оседлых обычного права и нет: вся их жизнь, не говоря уже о суде, зиждется на указаниях мусульманского права-шариата и главного применения к тому, чтобы иметь возможность его обходить в невыгодных или неудобных случаях. У киргизов Ферганской области, состоящих из обрывков больших родов, сплоченных административными подразделениями в аульные и волостные общества, тоже не имеется твердых оснований кодекса, и тем более потерявшего в Фергане свое значение и определенность, что при ханском владычестве, в более важных делах, семейных и духовных, они подчинялись шариату, казням.

Все это дало крайне печальные результаты в народной жизни.

Народный суд, не ответственный, безнадзорный и бескровный, потерял значение суда и вызвал массу неудовольствий, но приобрел самостоятельность и почти независимость. Тайный Советник Гире рассчитывал, чем хуже будет народный суд, тем туземцы скорее обратятся к русскому суду, но и русский суд не занял пред лицом народа подобающего места вообще, а по многим пробелам в Положении оказался даже в невозможности отвечать на опросы народной жизни.

Как уже сказано, духовные дела, организация духовенства, составляют полный пробел в Положении, и прежде выбираемые и сменяемые по несоответствию или неблагонадежности приходские имамы, муллы, ишаны, мударрисы, мутаваллии, аглямы и муфтии остались вне закона и вне надзора.

При новом, ныне действующем, Положении об управлении в крае уездные Начальники оказались во главе увеличенных районов (Наманганский увеличился вдвое), заведуемых ими уездов с теми же штатами канцелярских чиновников, но с меньшими средствами на канцелярские надобности, уменьшением средств на рассыльных (вместо бывших 1800 руб. на 800 руб.) с меньшими средствами на переводчиков (по новым штатам словесный переводчик один для уездного Начальника и его помощника, причем помощнику определено заведовать пригородным участком), с уменьшенными средствами на разъезды (вместо 750 – 500 руб.) и полное отсутствие средств на собирание сведений среди населения негласным путем. Участковым приставам определено на рассыльных и разъезды всего по 300 руб., что при существующих ценах на фураж и наем людей дает возможность держать одного конного рассыльного за 240 руб., от которых остается всего 60 руб. Разъезды, особенно в горах, обходятся не менее трех рублей в сутки. Вся ответственная деятельность уездных управителей под влиянием отчасти ревизии тайного советника Гирса, частью с требованиями массы новых формальностей, поступивших со стороны судебного ведомства и Областного Правления, последнего – как чисто бюрократического учреждения, всегда склонного к расположению переписок, сводилась в одну формальную сторону дела и удручающую бесконечную и бесплодную переписку, совершенно невыполнимую для существующих штатов и средств. То же направление приняла и деятельность участковых приставов, в ущерб живому и действительно необходимому делу, так важному в деле народного управления везде вообще, а тем более на таких далеких окраинах Империи, как Фергана, среди чуждого нам населения и притом так еще недавно принявшего русское подданство. Исполняя более 20 лет обязанности уездного Начальника, я ни разу не получал порицаний начальства за живое дело, но за последние шесть лет за канцелярскую неаккуратность, недонесение в срок получаю почти с каждой почтой понуждения, замечания и даже угрозы[598].

При таком направлении дела уездная Администрация, заваленная перепиской и бесконечными кляузными дознаниями, которые поощрялись вначале даже судом, а в последнее время вызывались и самой высшей властью в области, все более и более удалялась от живого дела, от народной жизни и самого народа.

Наряду с этим частые попытки дискредитировать престиж чинов уездной Администрации и уездного Начальника перед лицом населения (население само по себе кляузное и склонное к подаче всевозможных жалоб; Губернатор обходит лавки на базарах, выспрашивает жалобы на уездного Начальника, советуя не бояться и обещая впредь его удалить) служащих и общества, например: отказ принять провозглашенный тост на обеде по случаю прибытия первого поезда в Кокан.

Полное отсутствие доверия к лицам уездной Администрации, вызываемое всевозможными способами, часто крайне оскорбительными, не могло действовать благотворно на дела управления и не подрывать значение в области власти и притом не одной только уездной Администрации, но и вообще всякой власти, а в том числе и высшей, которая, возвышаясь по степеням, всегда отражается на ближайшую – нижестоящую.

Назначение за последние годы помощников к уездным Начальникам участковых приставов в большинстве случаев не только производилось без всякого участия в выборе уездных Начальников, но часто нарочито шло вразрез с их представлениями, имеющими иногда серьезные основания, как назначение татар, не одобряемое бывшим Генерал-Губернатором фон Кауфманом (назначение Штабс-Капитана Еникеева приставом; назначение Войно-Аран-скаго помощником покойного Подполковника Мамлеева). Постоянные задержки и недоверие к уездным Начальникам при ходатайствах о смещении несоответствующих должностных лиц туземной Администрации. При таком положении уездной Администрации, обремененной канцелярской перепиской, без достаточных средств на разъезды для личного наблюдения за населением, без средств не только к собиранию сведений о настроении умов (помимо источников, исходящих от волостной и сельской Администрации), но даже и без средств к легальной и своевременной рассылке своих распоряжений во все части заведуемых районов, отсутствие в участках каких бы то ни было воинских команд, или земской стражи, при общем подрыве значения и уважения к административной власти, опасные пробелы в Положении об управлении краем и внесение заведомо разлагающего начала[599] в народный суд установлениями Русского Правительства, полное отсутствие органов низшей полиции и недоверие к уездной Администрации, стоящей ближе всего к населению, а также поселившийся антагонизм между войсками с одной стороны, Администрацией областной, уездной и населением – с другой, производит массу осложнений, крайне вредных и нежелательных.

Все это, взятое вместе, служило в пользу такого ловкого вполне авантюриста, каков был ишан Мадали-Хальфа, человек даже неграмотный, но вполне обладавший свойством владеть умами, по крайней мере, наименее развитых мусульманских масс, угощая их излюбленным пловом, да еще приготовляемым чудесным образом без огня, что давало надежду без труда получать такой плов на правах последователей ишана. Ишан отлично сумел воспользоваться легендарной частью мусульманских преданий и пророчеств, которые сам применял, изменял и дополнял, смотря по обстоятельствам, как ему хотелось, действуя на фантазию своих слушателей, склонных подчиняться и верить скорее всему самому невероятному, чудесному, чем разумному[600]. Отуманенный легким успехом в наборе себе мюридов и имея два случая убедиться в бессилии Администрации и суда[601], ишан сам поверил в свое призвание и задумал нелепое, но давшее печальные, небывало грустные результаты восстание.

Подготовляя свое дело несколько лет совершенно открыто, ишан Мадали-Хальфа, бывший прежде простым токарем-веретенщиком, сумел найти капиталы, замаскировать свое дело перед Губернатором и вполне воспользовался безличием ближайшей уездной Администрации и ее поверхностным, чисто формальным отношением к делу, каковое только и требовалось от нее за последнее время. Трудно допустить иначе, чтобы такие сборища, как в несколько сот человек, почти беспрерывно толпившихся вокруг ишана в последний год, остались без тщательного надзора и строгого исследования причин таких сборищ со стороны участкового пристава.

Чтобы фокусы ишана (приготовление плова без огня, на воде, проведенной из Мекки), морочившие публично народные массы несколько лет подряд, оставались без наказания за мошенничество, если бы не существовало 141 и 142 ст. Положения об управлении краем. Подлинную подписал: Полковник Арванитаки.

С подлинной верно: Подполковник (подпись не приводится).

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 29 об. – 32 об. Копия. Типографский экземпляр.

СВЕДЕНИЯ

Уратюбинского участкового пристава, Штабс-Капитана Скварского, относительно причастности населения этого участка к общему мусульманскому движению вообще и к движению, поднятому ишаном из Мин-тюбе в частности

Из лично моих наблюдений во время моей поездки вскоре после Андижанской резни и из донесений лиц, коим я доверяю, для меня совершенно ясно, что простой народ, чернь, совершенно не знал о готовящемся в Андижане нападении и узнал о совершившемся факте только по рассказам проезжих из Ферганы людей.

Но так как выясняется (по газетным сведениям), что к призыву на «газават» приложены печати разных лиц из других уездов и областей, то весьма возможно, что из каждого уезда наберется несколько человек именитых, имеющих значение, людей из туземцев, которые осведомлены о положении дел по возбуждению всеобщего «газавата». Для открытия таких лиц в Уратюбинском участке предприняты мною меры, но пока еще нет указаний на преступный замысел со стороны того или другого лица, кроме одного сведения о нескольких туземцах из аула Турк.

По заявлению некоторых, по моему мнению, преданных туземцев, нужно опасаться предательства со стороны родственников бывшего в Уратюбе последнего бека Абду Гафарбека, который умер в Афганистане, оставив после себя многочисленное потомство, члены которого живут и жили частью в Афганистане на службе эмира Афганского, частью остались в Туркестане. Из числа лиц, оставшихся в Туркестане, Уаллямибек, сын повешенного в Уратюбе Ахбутабека, сына Абду Гафарбекова (18 лет тому назад), ездил год тому назад в Мазар-и-Шериф и возвратился. Это факт, который подтверждают многие, лично мне известные, туземцы, которые при надобности могут это доказать свидетельствами других людей. Кроме того, два года тому назад ездил в Афганистан Аттабек Каттабеков.

Кроме прямых потомков Абду Гафарбека может возбуждать подозрение ишан Авлия-джан Махмуд Ходжаев, живущий в Андараке (Исфанийской волости), сестра которого была замужем за повешенным Ахдутабеком. Эта женщина умерла в Уратюбе год тому назад.

Сам ишан Авлия-джан сидел четыре года в тюрьме за укрывательство Акбутабека, но распоряжением генерала Черняева был освобожден. Ишан Авлия-джан, весьма чтимый ишан, имеет мюридов в Мачинской волости, в Аучи, в Учуке и окрестностях Андарака. Этот ишан имеет сыновей в Маче (Обурдане), в Уратюбе, в Яны-кургане (Наусской волости) и других местах и при себе.

Возможно, что имена вышепоименованных лиц могут встретиться при следствии об Андижанских беспорядках.

Что касается участия Афганистана в подстрекательстве к восстанию, то я имею только сообщение полесовщика Заметова (в Шахристане), что ему осенью прошлого года говорил прохожий мачинец, какой – он не помнит, что будто бы афганцы приглашали мачинцев стать на их сторону в случае войны, но мачинцы якобы ответили, что это им невыгодно, ибо они все получают из Уратюбе: муку, соль и все жизненные припасы, что без русских им жить нельзя, что они помрут с голода, если русские их не станут пропускать к себе чрез перевалы.

Так как весьма возможно, что афганские эмиссары бродят по Туркестану, то я нахожу важным особенно допросить препровождаемого при сем афганца Абдул Вахаба Гуль Махмадова, задержанного Тюрякулом Нарбаевым (бывшим Шахристанским старшиной) в Фальгарской волости Пенджекентского участка. Названный афганец дает совершенно сбивчивые показания о своем путешествии, хотя он и курит анашу, но совершенно не имеет вида помешанного. Язык его наши туземцы не совсем хорошо понимают, а по-моему, он умышленно путает свою речь. Никакого письменного вида этот афганец не имеет, говорит, что недавно был у гиссарского кушбегия Астанакулбека и жил у него несколько дней, имел с ним разговор о какой-то грамоте турецкого султана.

При афганце, который ехал на ишаке, есть три собаки: одна простая, одна хорошая борзая и один английский бульдог.

Затем мне сообщил полесовщик Заметов, что к нему явились два туземца из аула Турк Дальянской волости, Раджаб Али Иганбердыев и Алла Мурад Шамуратов, и заявили ему при Туракуле Норбаеве (бывшем Шахристанском старшине, который был тут у Заметова случайно), что они двое, в четверг, 4 Июня, проходили мимо мазара Чиз-Худыери за Шахристаном, когда их позвали находившееся там в сборе жители того же аула Турк Акылбай Абдухалыков, брат его Алимбай, брат Надыр и Мулла Хаким (казий), тоже их брат. Тут же были Касым Рахманбердаев, Дунан Назаров, Искандер Дунганов, Ходжа баба Мулла Мумынов, Иснабай Мулла Кушев и Рахмет Раджапов. Когда Раджап и Алла Мурат подошли к компании, то их спросили так: «Говорят, что ишан Духчи поднял голову, что начал войну с русскими. Мы идем, а вы пойдете или нет». Те ответили, что не согласны идти против русских. Затем я, получив от Заметова это извещение, ездил сам в горы, и эти два туземца подтверждали мне, что это именно так и было, что, затем, из числа названных лиц Азимбай в прошлом году ездил в Андижан и водил туда лошадь, но, кажется, не доехал, а вручил лошадь по дороге в Исфане киргизу Кушваку или его сыну. Из них еще Исхан ездил в Андижан и тоже видел лошадь. Туракул Норбаев говорит, что из этой группы турков (род Ходжибай «Ходжибай-тупы») все суть мюриды Миньтюбинскаго ишана и что родом эта группа (около 50 семейств) не отсюда, а из селения Анзоб на Ягнобе, что там жили их предки. Дальше Туракул говорит, что эти турки уже давно имеют сношения с ишаном Дукчи, т.е. ходят к нему на поклонение и носят подарки.

Раджаб и Алла-Мурад сами слышали, как Исхан говорил что видел, как ишан варит плов без огня.

Акылбай Абду Халыков недоволен русскими, как он говорил тем же туземцам, потому что он истратил на выборы 18 000 тенег, а его не утвердили, что вместо него был назначен младший по числу голосов Мулла-Хаким, который был заменен по назначению теперешним Дальянским волостным управителем Сеид-Омаром.

Ввиду того, что между туземцами, часто вследствие выборной вражды, возникают ложные обвинения, эти два доносителя были предупреждены Заметовым о неуместности таких ложных жалоб именно в видах важности дела, но они заявили, что никакой вражды личной не имеют, а говорят это только, чтобы предупредить русские власти.

Так как эти двое туземцев обещались доставлять еще другие сведения, в случае какого-либо активного действия со стороны вышеназванных людей и так как, по малочисленности группы подозреваемых турков, нет причин опасаться чего-либо серьезного, то я не арестовал лиц, на которых было дано указание, в расчете, что скоро получу более подробные сведения о их действиях. Во всяком случае, я наготове их арестовать, когда последует распоряжение.

Пока вот все сведения, какие я имею по сие время (14-го Июня).

К сему считаю нужным присовокупить, что считаю положительно необходимым восстановить прежние бесплатные должности «аминов» (сельских старост), ибо нынешний сельский старшина, имеющий наблюдение за 20, даже более, кишлаками, не может, строго говоря, быть привлечен к ответственности за незнание интимной жизни своих людей. Ответственно выборные «амины» были бы весьма пригодны для этой цели: будет с кого спрашивать, и они-то уже не могут отговариваться незнанием.

Дополнительные сведения, какие получатся, будут предоставляться немедленно.

Доносители: Раджап и Алла-Мурат просили вести, в случае надобности, допросы так, чтобы им не подвергнуться мести со стороны остальных турков, замешанных в деле. Подлинное подписал: Уратюбинский участковый пристав Штабс-Капитан Скварский.

С подлинным верно: Подполковник (подпись не приводится).

ЦГА РУз. И-1. Оп. 25. Д. 73. Л. 34-35. Копия. Типографский экземпляр.

Записка о причинах восстания против русской власти мюридов минтюбинского ишана

Копия

Проследив исторический ход событий присоединения к нам народов нынешнего Туркестанского края, нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что этот край с его кочевым и оседлым населением присоединен к Империи помимо прямых видов и предварительных соображений на то центральной власти.

После 1734 года, когда под наше подданство были приняты Средняя и Малая киргизские орды, по просьбе самих ханов этих народов мы занимали край вынужденно, будучи каждый раз поставлены в необходимость открывать военные действия против пограничных народов для охраны спокойной гражданской жизни у себя на этой окраине, нарушаемой нашими сорубежниками.

Расширяя таким образом вынужденно свои владения в Средней Азии и притом всегда исключительно по инициативе местной высшей пограничной власти, при постоянных протестах против таких завоеваний со стороны высшей в Империи центральной правительственной власти, постоянно указывавшей на то, что, присоединяя этот край к Империи, мы безрезультатно и безвозвратно для Империи затрачиваем государственные деньги, невольно ставило высшую пограничную власть в крае в необходимость заботиться о том, чтобы внутреннее административное устройство этого края не вызывало значительных денежных расходов.

К тому же военное занятие нами этого края производилось главным образом при каких-нибудь внутренних, партийных раздорах правящих классов между собою в занимаемой нами стране, и потому огромная часть населения занимаемой нами страны всегда встречала нас дружелюбно, что породило в нас сознание, с одной стороны, о бессилии этого народа, а с другой – о желании будто бы самого народа подчиниться нашей власти.

Исходя из этих четырех главных положений, а именно: 1) постоянного нежелания центральной правительственной власти присоединить к Империи этот край; 2) сознание наше о бессилии и трусости этого народа; 3) воображение наше о желании самого народа подчиниться нашей власти и 4) постоянное желание наименьшей затраты денег на Администрацию края, мы дали местному населению сельское устройство с самоуправлением по образцу нашего сельского устройства во внутренней Империи, оставили населению существовавшее у них судоустройство, для ведения всех гражданских дел населения между собою по обычаю и суда над населением по обычаю за все правонарушения между собою, за исключением грабежей, убийств и преступлений против порядка нашего управления, и учредили в крае русскую полицейско-административную власть, которая могла бы лишь наблюдать за деятельностью выборных органов местного сельского самоуправления.

Учреждая русскую наблюдательную полицейско-административную власть в крае в лице уездных Начальников и крайне ограниченного числа участковых полицейских приставов, по девяти—двенадцати волостей на одного пристава, мы так были убеждены в преданности к нам этого, чуждого по культуре и враждебного по духу своей религии населения, что непосредственный надзор за политическим настроением населения возложили на тех же представителей местного сельского самоуправления в лице волостных управителей и сельских старшин, не учреждая для сего особых низших агентов полиции, на что потребовались бы, конечно, лишние денежные расходы, чего мы всегда старались избегать при организации русского управления в крае.

С другой стороны, мы так всегда были настроены против присоединения частей этого края к Империи, что, например, по занятии нами Самарканда с его округом вопрос о присоединении этого округа к Империи был разрешен утвердительно только спустя семь лет, – мы все думали возвратить эту область Бухаре. Такая наша нерешительность при разрешении вопросов о присоединении к Империи занимавшихся нами частей края тоже, конечно, влияла на установление в крае лишь наблюдательного гражданского русского управления, не вызывавшего значительных денежных расходов.

Такое спокойное настроение наше относительно политического настроения умов местного населения укреплялось в нас все более и более, по мере постепенного занятия нами этого, однородного по духу религии и складу жизни населения, так как во всех занимаемых нами областях мы устанавливали одинаковое вышеупомянутое административно-полицейское устройство, и население жило при этом чрезвычайно покойною жизнью, не осмеливаясь никогда высказать в каком-либо виде протест против нашего владычества в крае.

Ввиду сказанных соображений, давая такую организацию административного устройства края, мы не хотели иметь в виду, что, снимая с населения оковы векового рабства, мы невольно разовьем в нем сознание собственного достоинства, и когда это, враждебное нам по духу своей религии население обсядется, обстроится и успокоится от внутренних смут и даже забудет о недостатках ханского управления, то подумает о том, не идет ли оно по должному религиозно-нравственному пути, мирясь с иноверной высшей властью в крае.

К развитию такого сознания в населении есть готовый материал в лице бывших ханских служилых людей, которые внушают своим детям о потере ими прав, благодаря новому режиму управления, на привилегированное положение в крае, а также в лице фанатичных представителей религиозно-нравственного мусульманского культа.

Более закоснелые и сильнейшие духом, эти враждебные нам два класса людей, по мере занятия нами края не находя для себя деятельности и средств к жизни в занимаемых нами областях, удалялись в соседние, одинаковые по складу жизни населения и управлявшиеся еще ханами владения, где они встречались, конечно, с распростертым объятиями, как крепкие ненавистники надвигавшейся опасной для ханской власти силы и вернейшие защитники господства мусульманского культа.

Само собою разумеется, что эмиграция злейших наших ненавистников из пределов занимавшегося нами Туркестанского края тоже способствовала спокойному состоянию населения под нашим управлением в занятых нами частях края.

Такими враждебными для нас людьми, убегавшими из занимавшихся нами частей Туркестанского края, переполнялись Фергана и Бухара, так как за пределами этих областей живут хотя и мусульмане, но уже с значительно иным складом жизни, и потому вышеупомянутым двум классам людей идти далее Ферганы и Бухары являлось непривлекательным, они не чувствовали бы себя там дома.

С другой стороны, по мере занятия нами частей Туркестанского края жизнь в соседних Коканском и Бухарском ханствах принимала более легальные формы, уменьшался произвол и право находило защиту для себя в суде.

К этому способствовало, во-первых, то, что ханская власть сама по себе делалась прочнее в глазах соуправителей ханских – беков, которые уже не смели открыто выражать своего неповиновения ханам, боясь вмешательства русских в защиту ханской власти, чему уже были примеры в Бухаре, и наша защита Музафар-Этдин-хана против возмутившегося его сына и возвращение Музафар-Этдин-хану отложившихся от него Китабского и Шахрисябзского бекств, а во-вторых, также и то, что наша высшая пограничная власть в крае всегда требовала от ханов более кроткого и справедливого управления своим населением и постоянно напоминала им об этом.

Таким образом, ко времени занятия нами Ферганы, во-первых, там уже скопилась огромная масса сильного духом ненависти против нас людей, укрывшихся там из ранее занятых нами частей этого ханства, во-вторых, население этой области при занятии ее нами не испытывало тяжелого режима бесправного ханского управления, и, в-третьих, самое-то движение в Фергане против царствовавшего там в то время Худояр-хана было поднято одним из ханских царедворцев кипчаком Абдурахманом Автобачи, хотя из личной мести, но освященное во имя идеи газавата, то есть войны с неверными, как против человека, стремившегося к тесному единению с русскими и склонного вводить в стране порядки по русскому образцу.

Что движение 1875 года в Фергане было направлено исключительно против русского владычества в крае, безусловно подтверждается тем, что область эта, состоя из крайне разноплеменного населения и потому всегда занятая междоусобиями из-за власти до царствования Худояр-хана, во все время поднятого движения Абдурахманом Автобачи проявляла замечательное единомыслие и не возбуждала партийных вопросов из-за того, кто должен стоять во главе государственной власти.

При занятии нами всех крупных оседлых частей Туркестанского края мы сразу, можно сказать, на другой же день после занятия известных городов, становились там если не вполне желанными, то, во всяком случае, всеми признаваемыми властными хозяевами. Происходило это оттого, что, как изложено выше, мы всегда имели дело не с народом, а с известною партией, властвовавшей, и притом обидно и тягостно для населения, в занимавшейся нами стране.

Не то мы встретили в Фергане в 1875 году.

По объявлении Абдурахманом Автобачи, в местности оседлости кипчаков, в пределах нынешнего Андижанского уезда, священной войны, Худояр-хан сразу понял захватывающее значение этого призыва для всех мусульман, без различия партий, и потому, не ожидая успеха от возможности борьбы со своими войсками против Абдурахмана Автобачи, сразу сделавшегося симпатичным народным героем, бежал в наши пределы вместе с бывшим в то время в городе Кокане нашим посольством, направлявшимся в Кашгар, и под защитою нашего военного конвоя при этом посольстве.

Вместо Худояр-хана был объявлен владетелем ханства и защитником ислама сын его Наср-Этдин-бек, и неприятельские ватаги двинулись в наши пределы на всем огромном пограничном пространстве от Ходжента до Аблыка, убивали и брали в плен захваченных врасплох по границе русских людей, разрушили и разграбили несколько наших пограничных почтовых станций, обложили своими ватагами Ходжент и укрепление Теляу и угрожали спокойствию населения в наших пределах.

Результатом такого положения вещей были двинуты наши войска в Фергану через город Ходжент на столицу страны – гор. Кокан. На этом пути у коканцев была расположена довольно сильно вооруженная крепость Махрам, которую защищал Абдурахман Автобачи с своими нестройными, но действительно несметными ватагами.

Нужно заметить, что Абдурахман Автобачи перед объявлением священной войны только что совершил хадж в Мекку и, как говорили в то время, привез оттуда зеленое знамя Пророка и благословение Турецкого Султана на объявление священной войны, вследствие чего он пользовался у населения огромной популярностью и доверием к его военным дарованиям. Это обстоятельство и сильно вооруженная и хорошо защищавшаяся с флангов – рекою и горами – крепость Махрам поддерживали в населении сознание своей силы и задорный воинственный пыл. Но когда, тем не менее, крепость Махрам была взята нами, как говорится, в лоб, открытою силою, без всяких каких-либо осадных подготовлений к тому, и город Кокан, боясь за свои богатства, не решился оказать нам вооруженное сопротивление под защитою отступивших из-под Махрама воинственных ватаг Абдурахмана Автобачи, то казалось бы, по примеру прежних наших военных действий в крае, и войне должен был бы быть конец, но не то получилось в действительности. В стране не могло создасться преобладающей партии, которая могла бы послужить оплотом для восстановленной ханской власти заключить с нами мир после махрамского погрома.

С своей стороны Наср-Этдин-бек, тотчас же по занятии нами Махрама, выслал к нам взятых в плен русских и просил пощады и мира, ссылаясь на то, что не он вел войну против русских, а Абдурахман Автобачи, но ближайшие советники Наср-Этдин-бека, как Исса-аулие и другие, не согласились подписывать мирного договора при условии занятия нами правого побережья Сыр-Дарьи в пределах ханства, то есть не соглашались на передачу нам Наманганского, Чустского и Бабадарханского бекств, как мы того желали, вследствие чего Исса-аулие, по просьбе хана, был выслан нами в Сибирь, и тогда прочие сановники хана подписали вместе с ним мирный договор с нами, согласно которому нами было занято правое побережье в ханстве и временно занят Махрам специально для поддержки в стране власти Наср-Этдин-бека.

Тем не менее вопреки нашему ожиданию, как в занятых нами частях правого побережья страны, так и на левой ее стороне, порядка не установилось, и высылка Исса-аулие не укрепила власти Наср-Этдин-бека и не создала около него сильной партии даже между жителями торгового города Кокана, всегда дорожившего спокойствием ради сохранения своего имущества, и Наср-Этдин-бек должен был поселиться в Махраме под защиту наших войск в то время, как он все-таки признавался ханом над городом Коканом и всем населением, расположенным между этим городом и Махрамом, и они платили ему подати.

Этот последний факт характерен главным образом тем, что Абдурахман Автобачи не препятствовал коканцам платить подать Наср-Этдину, хотя уже в то время был объявлен владетелем Ферганы Пулат-хан, понимая, что коканцы должны были вести себя так, чтобы не привлечь в свой богатый город русских.

В занятой нами части страны на правом берегу Сыр-Дарьи, вопреки ожиданиям, тоже не установилось порядка. Нас постоянно беспокоили вооруженные шайки, и прекратилась возможность сообщения с Ходжентом иначе как с военной оказией, причем мы так долго не замечали, что по дорогам режут наших джигитов, отправляемых из отряда в Ходжент для направления распоряжений в Ташкент от находившегося в Фергане Генерал-Губернатора, что в Ташкенте родилось сомнение о целости нашего отряда в Фергане, и в обществе вероятие о возможности этого создалось столь серьезное, что Генерал Эйлер из Ташкента телеграфировал об этом Военному Министру.

Здесь надо еще обратить внимание на то характеризующее местное население обстоятельство, что в то время, когда население начало убивать высылавшихся с пакетами наших джигитов из отряда, то в первое время оно пропускало в отряд высылавшихся джигитов с пакетами из Ходжента и не нарушало спокойного движения почты между Ходжентом и Ташкентом, поэтому в отряде нескоро стало известно, что посылавшихся из отряда джигитов вырезают.

Во время этого военного похода мы потеряли убитыми одного штаб-офицера, четырех обер-офицеров, более пятидесяти нижних чинов и значительное число раненых офицеров и нижних чинов. Такая упорная, продолжительная и настойчивая борьба против нас населения Ферганы не замедлила сказаться и в наших частях Туркестанского края попыткою Мумына, одного из почетнейших жителей Ташкентского уезда, лично известного Генералу Кауфману, поднять восстание среди населения Ташкентского уезда и открытым вооруженным восстанием некоторых нагорных тюменей в Заравшане, при усмирении которых с нашей стороны был убит офицер и несколько нижних чинов. Последствием такого напряженного против нас настроения в Фергане было окончательное присоединение этой страны к нашим владениям в 1876 году. Кампания эта недешево обошлась и Фергане; кроме действительной огромной массы убитого населения в военных действиях с нами, были выжжены Андижан, Наманган, Пойток, Шайдан, Ашаба и масса других поселений и было выслано в ссылку значительное число самых влиятельных фамилий с Абдурахманом Автобачи во главе. Претендент на ханский престол Пулат-хан был повешен.

После таких репрессалий с занятием нами всей Ферганы, страны относительно чрезвычайно богатой и потому, естественно, умеющей ценить и дорожить миром, спокойствием и порядком, казалось бы, мы должны были встретить в этом населении достаточное число лиц, которые должны были бы способствовать нам к поддержанию необходимого для благосостояния самого населения порядка в стране. Но не то показала и показывает действительность.

После восстановления нашей Администрации во всех городах края, расположения значительной силы войск во всех бойких пунктах области и учреждения туземной сельской Администрации из лиц, усиленно показывавших нам свою преданность, в том же 1876 году под свежим впечатлением перенесенных населением репрессалий, было сделано вероломное нападение в 20 верстах от гор. Оша на наше посольство, отправлявшееся во главе с Капитаном Куропаткиным, нынешним Военным Министром, к правителю Кашгара Якуб-Беку, причем Капитан Куропаткин получил опасную огнестрельную рану.

Затем в том же 1876 году было открытое движение против нас кочующих на Алайской долине киргизов, причем они выказали упорное сопротивление нам при движении отряда Генерала Скобелева по ущелью речки Гульчи на урочище Янги-арык и при движении отряда князя Долгорукова по ущелью реки Сох. Наши войска, конечно, прошли на Алайскую долину и там еще раз показали свою несокрушимую силу даже в недоступных киргизских кочевьях.

Это последнее движение наших войск, казалось бы, должно было окончательно убедить местное население, что у него нет таких мест, откуда оно могло бы проявлять нам свою силу, и потому оно не должно бы было проявлять попыток к выражению открытого протеста против нашего владычества в крае.

Тем не менее во все время управления нами этой областью население постоянно проявляет попытки свергнуть наше правление в крае. Не считая разных захваченных Администрациею дел этого рода в области в своем первоначальном зародыше, они открыто выражались: в 1878 году дело Джетым-хана, во главе с Мамыром, повешенным за это в Андижане, в 1882 году, в год приезда Генерала Черняева на пост Генерал-Губернатора, был объявлен газават с ханом во главе, и виновные по этому делу были повешены в Маргелане и Андижане; в 1886 году было заметное движение в Маргеланском и Андижанском уездах, созданное Дервиш-ханом; в 1892 году попытку объявить газават сделал Сабир-хан из Коканского уезда, тоже собравший около себя шайку и развернувший зеленое знамя, и, наконец, ужасная по своим последствиям последняя вспышка, произведенная шайкою мюридов Минтюбинского ишана.

Враждебно-фанатическое к нам настроение местного населения можно также характеризовать нижеследующими тремя случаями:

1) в 1883 году в гор. Андижане один сарт бросился с шашкою в руках на вооруженную команду солдат, шедшую под командою Подпоручика, ныне Капитана, Домбровского.

2) в 1884 году на базаре гор. Андижана один сарт днем, всенародно, подбежал сзади к шедшему солдату и перерезал ему горло, от чего тот солдат тут же на месте и умер.

3) в 1893 году один из киргиз без всякой причины бросился с ножом в руках на работавшего в поле чиновника-землемера.

По двум из этих дел было признано, что виновные совершили свои преступные деяния в умоисступлении, под влиянием непомерного потребления наркотиков, вследствие чего они были освобождены и сданы на поруки, но тем не менее ведь они не бросились же на своих сородичей, и потому в них, конечно, жило враждебное настроение против русских, которое и высказалось открыто в болезненном экстазе. По первому из этих дел бросившийся туземец с шашкою на солдат был убит на месте солдатами.

Присоединив к этим, отчаянным по своей смелости, открытым протестам против русской власти, происходившие и происходящее в области грабежи, разбои, нападение на таможенную стражу и вооруженное сопротивление разбойниками русской власти (таких было четыре случая), нельзя не прийти к выводу, что в Ферганской области сильно еще тлеет дух искони известного здесь своеволия и недоброжелательства к нам, и в населении не вымирает еще контингент людей, склонных к серьезным восстаниям против нас, если найдутся для них опытные руководители и доставят им оружие и боевые снаряды.

Со своей стороны, Администрация края, в пределах предоставленной ее законом власти, принимала строгие меры к обузданию не в меру развившейся у населения склонности к своеволию, доказательством чего может служить то, что в Ферганской области в последнее только десятилетие пятнадцать раз назначались военно-полевые суды для суда обвиняемых по законам военного времени, не считая действий военного суда по делу восстания мюридов Минтюбинского ишана. В политических беспорядках против нас принимает участие отнюдь не беднейшая, ищущая беспорядков ради хлеба часть населения, а хорошо обеспеченные люди, доказательством чего может служить то, что почти у всех лиц, принимавших участие в шайке Минтюбинского ишана, оказалась земельная собственность и движимое имущество, солидно обеспечивавшие их материальный достаток.

Все перечисленные с 1876 года беспорядки в Фергане на почве газавата, не исключая и последнего, действительно производились всегда небольшой кучкой людей, это всегда подтверждалось дознанием, а также и в шайке Минтюбинского ишана под Андижаном было не более пятисот человек.

Все прочее население оставалось как бы спокойным зрителем неожиданно для него происходивших беспорядков, но спокойствие в этом случае населения являлось лишь кажущимся, в действительности же оно душою стояло за восставших, и это объясняется с одной стороны, глубоким его фанатизмом, который внушает населению относиться сочувственно к каждому движению с целью газавата, с другой стороны, сознанием, что пассивное отношение населения в таких случаях останется безнаказанным в силу требования по русским законам доказательства в виновности каждого в отдельности.

Если бы население относилось намеренно равнодушно к таким проявлениям протеста против русской власти, то оно не находилось бы в преступном бездействии в таких случаях и всегда имело бы возможность прикончить всякое подобное движение в своем зародыше, если не открытой силой, то путем своевременного о том донесения русской власти.

Последнее злодейское нападение на Андижанский гарнизон приведено в исполнение с особой дерзостью: ишан вышел с шайкой и со знаменем открыто из Таджик-кишлака, в селении Ахчи совершил намаз, в селении Куля публично зарезал одного русского, и в его крови окроплено зеленое знамя, и между тысячами людей этих кишлаков не нашлось ни одного преданного нам человека, который дал бы знать русской власти о совершающемся открыто преступлении.

Затем шайка в 400—500 человек проходит версты четыре очень густонаселенным кишлаком, вплотную прилегающим к войсковому лагерю в Андижане, и опять-таки никто из мусульман этого не слышит, тогда как это прилегающее к Андижанскому лагерю население своим криком «дат» (караул) разбудило бы Андижанский гарнизон и горожан, и если бы это прилегающее к лагерю селение не было предупреждено о том, что совершит шайка ишана, то население, спавшее на крышах своих домов, проснувшись от шума движения шайки по улицам, конечно, испугалось бы, приняло бы эту шайку за разбойников и огласило бы воздух криками «дат», чтобы разбудить все население, как обыкновенно проделывает это местное население при появлении шайки разбойников.

Наконец, днем 17 Мая, неподалеку от селения, на очень бойкой проезжей дороге убивают джигита, посланного ассакинским приставом Капитаном Еникеевым в Андижан с извещением о готовящемся движении, и никто этого не видит до следующего дня, когда уже совершилась ужасная катастрофа.

Вся эта обстановка вероломного заговора действительно небольшой кучки мюридов ишана не говорит ли за то, что кучка эта действовала за свой страх, но при немой гарантии глубокого молчания всего мусульманского населения, если бы кому-нибудь из мусульман хотя бы случайно пришлось проникнуть в эту тайну шайки.

Такое политическое неблагонадежное состояние умов населения для нас само по себе крайне опасно, так как хотя открытое народное восстание против нас местного населения нам не страшно, но страшна для нас форма скрытого протеста населения, когда оно, заявляя нам свою покорность, не будет в одинаковой с нами мере заботиться о спокойном состоянии края, а напротив, будет тайно помогать восставшим.

Мусульмане особенно умеют быть скрытными и лживыми, когда это им нужно. Подтверждением этого может служить последнее движение в Фергане, о котором, как категорически выяснено дознанием, знало за несколько дней до Андижанской катастрофы значительное число мусульман, не принимавших активного участия в этом деле, посвящены были в это намерение ишана значительное число волостных управителей, однако никто ни из населения, ни из волостных управителей не проболтался, несмотря на то, что в районе наибольшего влияния ишана проживало девять русских семейств, имевших постоянное столкновение с местным населением и владевших прекрасно туземным языком.

Из бывших в Фергане беспорядков с политическими целями наиболее выдающимися по массе лиц, принимавших открытое участие, были движения, объявленные Дервиш-ханом и ишаном Мухамед-Хальфа, оба эти лица носили звание ишанов, пользовались известностью и большим уважением в народе. Вступая на скользкий путь газавата, они, конечно, не могли свое намерение приводить в исполнение, не дорожа народной памятью о себе в случае неудачи и не рассчитывая поднять все население в случае удачи движения.

Отсюда также надо прийти к заключению, что лица эти, поднимая газават с небольшой кучкой людей, отлично знали настроение в свою пользу всей массы населения, да оно и естественно, потому что шпаны имеют порабощающее влияние на местное население.

Общение ишана с его мюридами, свободно его избирающими, не есть мусульманский догмат, и не каждый мусульманин избирает себе ишана, а есть явление индивидуальной высокой религиозной потребности мусульманского культа, малопонятной для нас, христиан, и потому дает ишану такую над мюридами духовную силу и явление, что они становятся нравственно его рабами и беспрекословно исполняют каждое его требование. В свою очередь ишаны, люди, несомненно, односторонние, постоянно занятые мыслью, как бы своим образом действия, проповедями и жизнью распространить о себе славу и тем приобретать больше мюридов, сами начинают верить, что они избранники Божии, и, став на этот скользкий путь, они незаметно для самих себя приходят и влекут за собою частью ищущих у них религиозных истин людей, к таким нелепым и сумасбродным положениям, которые порождают перечисленные выше против нас попытки поднять все население на священную войну.

Война с неверными есть догмат мусульманской религии, и притом такой, за исполнение которого обещается лучшая загробная жизнь, а потому мы не должны сомневаться, что идея священной войны среди ишанов тлеет непотухающей искрой надежды закончить свое земное бытие этим путем, и потому с нашей стороны нужна большая бдительность, чтобы не упустить того момента, когда из этой искры может появиться пламя в виде восстания мусульман против нас. Для этого не нужно составлять заговор – заговорщики всегда готовы в лице мюридов ишана, горячо исповедующих идею священной войны. Изложенное достаточно говорит за то, что население Ферганской области требует более, чем все прочие области края, непосредственного управления собой русскою властью. Население этой области искони привыкло к разнузданности, так как Фергана всегда являлась ареной междоусобий из-за власти тесно скученных здесь на большой культурной площади разных народностей. Народности эти, потеряв свой патриархальный строй, всегда являющийся лучшим залогом крепкой дисциплины в массах, не имеют внутренней связи и живут в вечной ссоре между собою.

Настоящий очерк бывших уже событий в Фергане и развившихся исключительно на почве идеи священной войны мусульман против неверных не выражает ли того, что мы здесь имеем дело с народом, жизнью которого нужно управлять, а не ограничиваться лишь надзором за самоуправлением этого народа.

При нашей системе управления краем русская власть не может фактически управлять населением, и потому весь строй общественной жизни контролируется, опирается и направляется исключительно волостными управителями. Поскольку же эти лица пригодны к выполнению этой многообъемлющей власти, может сказать та масса жалоб, которые подаются населением на волостных управителей, и все перечисленные в Фергане беспорядки на почве газавата, о которых русская власть всегда узнавала лишь после их публичного проявления. В такой же мере волостные управители являются бесполезными, а иногда даже вредными в деле преследования грабежей и разбоев, которые в Фергане, имеющей разноплеменный состав населения, проявляются с особыми зверствами и дерзостью.

Все это, взятое вместе, не укрепляет в умах населения сознания о полезности для него нашей власти, которая бы откликалась и вникала серьезно в его нужды.

Мы в корне изменили веками установившуюся податную систему населения, несомненно являвшуюся одним из самых ощутительных факторов народной жизни, и не взяли на себя обязанности смотреть, чтобы общественные вожди[602], в лице тех же всесильных, в обиходе народной жизни, волостных управителей, не обижали, не обкрадывали население, пользуясь незнакомым для него приемом разверстки податей.

Такое положение вещей развивает присущую местному населению способность искать для себя нравственных руководителей по всем вопросам жизни у ишанов. Русский чиновник законом не поставлен в такое положение, при котором он мог бы явиться опекуном народной жизни, и потому при настоящем положении вещей он никогда не приобретает к себе доверия и симпатии у населения, и при таком положении вещей волостные управители и ишаны всегда будут иметь преобладающее вредное для нас влияние на население.

Поэтому было бы желательно дать участковым приставам права и обязанности земских Начальников, усилить права Администрации к более широкому наблюдению за деятельностью народных судей, поставить участковых приставов в возможность фактически наблюдать за деятельностью ишанов, а не через волостных управителей, которые часто являются мюридами тех же ишанов, а также иметь действительный контроль за мюридами и туземными школами.

Ведь жизнь местного населения развивается, растет, и потому нам нужно иметь верный глаз для наблюдения: на каких дрожжах развивается жизнь местных мусульман.

Что в жизнь эту вливаются дрожжи из Стамбула – это не подлежит никакому сомнению, но ведь при настоящем положении вещей мы можем не подметить, как местная народная жизнь будет сдабриваться дрожжами из Лондона.

В настоящее время весь секрет нашей силы в крае заключается в зажиточности местного населения, в том, что здесь почти сплошь все население является земельным собственником; здесь нет рабочего пролетариата, но мы, в нашем бессилии иметь правильный надзор за жизнью населения, легко доживем до того, что здесь среди самого же населения, из волостных управителей и других мироедов, образуется класс людей крупных землевладельцев за счет обнищавшей части населения от вопиющей хищной деятельности этих же мироедов, и таким образом мы сами создадим контингент людей, которым в сей жизни терять будет нечего, и люди эти станут еще отзывчивее к идее газавата, так много обещающей мусульманам в загробной жизни.

Резюмируя настоящий очерк, следует прийти к выводу, что в организации местного управления в оседлых частях края или, по крайней мере, в организации управления Ферганской области, есть существенные вредные для нас недостатки, и так как прототипом для организации управления в оседлых частях края послужили основания, выработанные так называемою Степною Комиссией, имевшей назначение составить главным образом положение об управлении кочевым населением[603], являвшимся тогда преобладавшим в наших владениях Средней Азии, то Положение 1887 года об управлении Туркестанским краем в отношении полицейско-административной его части следовало бы пересмотреть.

До распространения на Туркестанский край действия Положения 1887 года чины уездной Администрации фактически пользовались значительно большими правами над населением, нежели им на то предоставлялось право проектом Положения об управлении в Семиреченской и Сыр-Дарьинской областях, так как Генерал-Губернатору предоставлялось право видоизменять этот проект положения настолько, насколько того потребует положение дел в крае.

В силу этого чины уездной Администрации, будучи проникнуты сознанием постоянного стремления Генерал-Губернатора развивать в населении доверие, любовь и уважение к русской власти, не останавливались ни перед какими пределами своей власти, когда нужно было показать населению, что уездный Начальник всегда имеет возможность поддержать обиженного, зная, что такое превышение власти будет одобрено Генерал-Губернатором, и потому тогда хищнической деятельности мироедов, всегда и везде действующей разлагающе на общество, не могло практиковаться безнаказанно, чему мы теперь не только бываем всесильными свидетелями, но, подчиняясь закону невмешательства в гражданские решения народного судьи по существу, являемся на основании того же закона вынужденными приводить в исполнение эти вопиющие своею наглою несправедливостью решения, так как, на основании Положения об управлении краем, на уездной Администрации лежит обязанность наблюдать, чтобы туземная Администрация не медлила приведением в исполнение решений народного суда.

Этот последний закон, конечно, дает ишанам прекрасный материал втолковывать населению, что русская власть корыстно поддерживает их обидчиков.

До сих пор, к сожалению, наша власть здесь только страшна, но не имеет нравственного влияния на население. Наши лучшие мероприятия в отношении населения истолковываются ему ближайшими его руководителями – волостными управителями – в ущерб нам.

Всякая же власть, как бы ни была значительна ее материальная сила, будет прочна лишь тогда, если на ее стороне будет нравственная сила.

27 Марта 1899 года. Гор. Наманган. Подлинную подписал Полковник Брянов[604].

С подлинной верно: Советник (подпись).

Сверял: за Делопроизводителя (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 18. Д. 29. Л. 2-9 об. Копия. Машинопись.

Записка Помощника Начальника Чимкентского уезда Капитана Лыкошина о современном положении мусульманского населения Пригородного участка Чимкентского уезда в духовном отношении

Население вверенного мне участка в духовном отношении в немногих лишь чертах разнится от всего мусульманского населения Туркестанского края. Подробно описанные в 1-м выпуске «Материалов по мусульманству» органы служения религии существуют в том же виде и имеют то же значение для мусульман вверенного мне участка, как и в других местностях, с тою только разницей, что кочевники-киргизы, и вообще уступающие оседлым туземцам в отношении развития, довольно равнодушно относятся к религиозным вопросам.

Напротив, оседлые туземцы в гор. Чимкенте и в пунктах сартовский оседлости в уездах ревниво оберегают свои религиозные верования от влияния киргизского индефферентизма и пережитков язычества, сродных кочевникам. При содействии более развитых в духовном отношении ученых и ишанов гор. Ташкента и Ферганской области сарты всеми силами стараются привить кочевникам если не сущность вероучения, то хотя бы обрядность ислама.

Религиозный формализм ислама с высшей, обрядовой стороны, с пятикратными молитвами, соблюдением поста в месяц Рамазан и паломничеством в Мекку, плохо вяжется с укладом жизни вольного кочевника, и потому миссионерская деятельность мусульманских фанатиков оказывает мало влияния на духовную сторону киргизского населения, и воздействие сартов на киргиз обыкновенно ограничивается тем, что кочевники приучаются носить чалму вместо принятой у киргиз шапки и, в редких случаях, прочно усваивают себе привычку к пятикратным молитвам.

Мне приходилось нередко замечать, что киргизы крайне неаккуратно молятся, когда поблизости, в их кругу, нет рабски преданных исполнению обрядностей сартов, но стоит только появиться между кочевниками сарту, провозгласить «азан», и значительная часть вовсе не думавших о молитве пожилых киргиз принимает участие в исполнении намаза, нередко упустив совершить необходимые омовение.

Влияние мусульманских суфиев, или ишанов на киргизскую массу несравненно сильно. Ишан своим загадочным видом, рассказами о чудесах и амулетами против всяких болезней действует устрашающим образом на суеверную, боязливую ко всему таинственному душу непросвещенного киргиза, но и тут отношения между мюридом и пиром никогда не достигают той степени зависимости первого от второго, какая наблюдается среди прозелитов ишанства в оседлом населении и рекомендуется толкователями взаимных отношений наставника и мюридов, например, в книге «Адабу-с-салихын[605].

Ишан обыкновенно не живет среди кочевников постоянно, он только посещает аул своих приверженцев изредка по приглашению одного из наиболее почитающих наставника киргиз, в большинстве случаев – для лечения молитвами одного из членов киргизской семьи. Кроме отдельных поездок, ишан иногда, раз в год, совершает общий объезд своих учеников, но при разбросанности кочевий, при отсутствии на летовках даже примитивных зданий для общей молитвы, ишан в большинстве случаев лишен возможности даже соединить своих мюридов в круг для общего радения и должен ограничиться лишь исполнением пятикратных молитв с киргизами, чтениям на непонятном арабском языке нескольких глав Корана да раздачей амулетов с молитвами от дурного глаза, или стеганых, конической формы тюбетеек, обладающих, по молитве ишана, свойством предохранять носящего эту шапочку от головных болей. Мюриды, в свою очередь, стараются как можно лучше угостить приезжего наставника и сопровождающих его приближенных учеников, подносят ишану халат, лошадь или барана… Этим обменом наставлений со стороны ишана и подарков со стороны учеников и ограничиваются сношения ишана и мюридов до следующего его посещения или до поездки кого-нибудь из киргиз по своим делам в местожительства пира.

Все киргизское население подверглось уже воздействию со стороны ишанов, и почти каждый киргизской род, или аул, признает своим пиром одного из Ташкентских, Ферганских или Бухарских ишанов. При посещении города, где постоянно живет ишан, киргизы считают долгом посетить своего наставника, пользуются в его доме гостеприимством, но зато и сами привозят ишану подарки по своему усмотрению. В тех случаях, когда посещение ишана совпадает с периодически совершаемым в доме наставника радением (зикры, сухбат, чилля, дага, тавадмуг)[606], приезжий принимает участие в общих молитвенных собраниях, едва ли отдавая себе отчет, в чем состоит сущность собрания, в котором он присутствует.

Таким образом, чисто внешние сношения представителей суфизма с их приверженцами пока не кладут на массу киргиз прочного отпечатка, и нет оснований предполагать, чтобы ишаны вообще оказались в силах произвести какое-либо брожение в киргизском народе; если же и удалось бы кому-либо из видных представителей ишанской святости с преступной целью поднять часть кочевого элемента, то инициатор движения рисковал бы, что его адепты станут грабить без разбора и мусульман, живущих оседло, и последователей других религий, считая что это и есть угодный Богу путь газавата.

Андижанское восстание произвело глубокое впечатление на население участка, особенно кочевое. Всякие сношения с ишанами были временно совершенно прекращены из страха быть заподозренными в соучастии с руководителем Андижанского восстания, и киргизы в своих партийных счетах старались пользоваться для опорочения своих врагов оговорами в сношениях их с минтюбинским ишаном, на самом же деле я не имею никаких данных, чтобы высказать даже в форме догадки, что такие сношения Мадали-ишана с жителями вверенного мне участка были до или после Андижанских беспорядков.

Во всем участке, не исключая и пунктов сартовской оседлости, кроме гор. Чимкента, который не входит в состав моего участка и здесь не описывается, нет ни одного выдающегося ишана, который пользовался бы известностью и влиянием за пределами нашего уезда, нет также пользующихся популярностью учебных заведений, священных мест, куда ежегодно двигались бы массами паломники (вроде, напр., могилы Хазрет Султана в гор. Туркестане), муи-мубораков и пр. <…>

24 Августа 1899 года. Гор. Чимкент.

Помощник Начальника Чимкенского уезда, Артиллерии Капитан Лыкошин

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 18. Д. 29. Л. 27-71. Подлинник. Рукопись. Извлечение.

Письмо Начальника Андижанского уезда Начальнику Скобелевского уезда. № 156.16 Мая 1911 г.

Совершенно секретно

Я получил совершено негласные сведения о том, что в селении Куля Араванского участка Скобелевского уезда образовалась какая-то организация из туземцев под руководством иностранцев-мусульман, подготовляющая восстание против русских, причем будто бы в названном селении идет открытая пропаганда газавата.

Сообщая о изложенном Вашему Высокоблагородию для сведения и с просьбою распоряжения о проверке, добавляю, по моему мнению, необходимо обратить внимание на настроение умов туземцев: в годовщину Андижанского восстания 18-го Мая и в день рождения Магомета (кажется, 26-го Июня).

Начальнику Туркестанского районного охранного отделения. Для сведения, с копией отношения моего Начальнику Скобелевского уезда Ферганской области.

И. д. Начальника уезда, Подполковник Иванов.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Л. 8-8 об. Копия. Машинопись.

Донесение Начальника Скобелевского уезда Начальнику Туркестанского районного охранного отделения.

№ 67.10 Июня 1911 г.

Секретно

По сообщению Андижанского уездного Начальника от 16 Мая сего года о том, что в селе Куля Кувинского участка открыто пропагандируется газават, были собраны сведения через должностных лиц и частных агентов.

Как и следовало ожидать, никаких данных к тому, чтобы можно было предполагать наличность какой-либо противоправительственной организации, не было добыто.

Напротив того, указание Начальника Андижанского уезда, основанное на сведениях негласной агентуры, на то, что наиболее ясное настроение умов должно выразиться 28 Мая – день проявления в Андижане в 1898 г. мусульманского фанатизма – и 26 Июня – день рождения Магомета, – не соответствовало действительным моментам сих событий, с одной стороны, а с другой – то обстоятельство, что село Куля населено туземцами, носящими название «тюрков», причем агенты, давая знать Начальнику Андижанского уезда, что пропаганда ведется «иностранцами-мусульманами», по-видимому, впали в ошибку, свидетельствует о малой осведомленности означенной агентуры, вероятно, предположившей по названию местных жителей наличность иностранцев- агитаторов.

Об этом сообщено Подполковнику Иванову на предмет разъяснения, но ответа не получено.

Дальнейшие наблюдения ведутся и о последующем сообщение последует. Начальник уезда, Полковник И. д. секретаря.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Я. 12-12 об. Подлинник. Машинопись.

Преимущественно негативные представления об исламе и его институтах, закрепленные в общественном сознании империи, и в особенности в представлениях колониальных властей, отразились также и в имперском дискурсе о легитимных (допущенных властью) исламских институтах. В качестве примера мы предлагаем публикацию документов, в которых обсуждаются вопросы о создании в Туркестане самостоятельного Духовного управления мусульман. Эти документы включают в себя протоколы заседаний, фрагменты переписки, имеющей отношение к одному из самых широко обсуждаемых вопросов по поводу о создании в Туркестане институтов, подобных Магометанским Духовным управлениям, уже существующим в других частях Российской империи, где проживали мусульмане[607]. Эти документы сопровождены разного рода инструкциями, справками о деятельности похожих мусульманских учреждений империи. Представленные справки и переписка интересны не только тем, что отражают разнообразную палитру мнений значительного числа высокопоставленных чиновников и экспертов по отношению к исламу и его институтам, но и тем, что в них отразились масса других явлений и проблем, которые, как считалось тогда, были связаны с негативными представлениями об исламе и мусульманах вообще.

Известно, что первый генерал-губернатор Туркестана фон Кауфман считал, что создание Духовного управления мусульман Туркестана совсем необязательно, поскольку это выходило за рамки поддержанной им стратегии невмешательства в дела религиозных учреждений (упомянутая выше «политика игнорирования ислама него учреждений»). Согласно статье 1344 «Устава Иностранных Исповеданий» (Свод Законов Российской Империи. Т. И. СПб., 1896), мусульмане Туркестана формально находились в подчинении Оренбургского духовного собрания (ОДС). Ссылаясь на эту статью в Законе, муфтий ОДС иногда подавал запросы в «окраинные губернии» Туркестана с требованием предоставить сведения о количестве культовых учебных и прочих учреждений. Реакция фон Кауфмана была вполне ожидаемой. Судя по публикуемым ниже документам, он настойчиво просил министра внутренних дел (письмо от 11 декабря 1879 г.) «о воспрещении Оренбургскому Магометанскому Собранию и Оренбургскому Муфтию всяких прямых и непосредственных сношений с духовными магометанскими лицами и учреждениями Туркестанского края, помимо местной Администрации». В результате получилось так, что Оренбургское духовное собрание (ОДС), не желая, очевидно, конфликтов с именитым генералом, перестало интересоваться положением мусульманства в Туркестанском крае, хотя указанная статья «Устава» оставалась в силе.

Следующий генерал-губернатор, М. Г. Черняев (1882-1884), инициировал обсуждение вопроса о создании самостоятельного Духовного управления, но, судя по известным нам документам, без прямых указаний из «Центра», то есть из Петербурга. Внутренним приказом по администрации генерал-губернаторства была создана «Особая комиссия» по выработке предложений по функциям «Духовного управления» (ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 11. Д. 326). В нее вошли исключительно мусульманские духовные авторитеты, кто сотрудничал с царской властью (см. публикуемый ниже его «Приказ» № 23 от 19 января 1884 г.). Комиссия успела выработать предложения по функциям, структуре, составу проектируемого Управления, определила конкретные учреждения, которые ему должны были подчиняться (судебные и образовательные учреждения, мечети и иные ритуальные заведения, их вакуфные институты), возрастной ценз «служителей культа» и т.п. (там же, л. 3-25, 28-67). Однако после отставки М. Г. Черняева временно замещавший его генерал Гродеков приостановил деятельность Комиссии (там же, л. 25-26). В соответствующем приказе Гродеков крайне отрицательно высказался о деятельности «Комиссии туземцев» и счел, что ее деятельность – «предел мечтаний мусульман относительно полного обособления мусульманства от всякого контроля русской власти». На самом деле, как следует из этого и других документов, любое назначение на «мусульманские должности» и всевозможные постановления Комиссии (из которой предполагалось составить самостоятельное Духовное управление») должны были утверждаться в службе генерал-губернатора. Так что о полном «обособлении от контроля русской власти» речи не шло.

Тем не менее временный преемник М. Черняева Н. И. Гродеков и особенно назначенный после них на должность генерал-губернатор Н. О. Розенбах увидели в попытках создания подобных институтов мусульман нежелательные явления, апеллируя, в числе прочих аргументов, к рекомендациям знаменитой Комиссии графа Игнатьева. Последний, опираясь на группу своих экспертов, настаивал на возрождении былых направлений «магометанской политики». Комиссия указала «четыре главных пути»: «Постепенное подчинение туземцев общим государственным судебным учреждениям, образование туземного юношества в правительственных школах, обязательное распространение государственного языка среди туземного населения и русская колонизация края» (см. опубликованные здесь документы)[608].

Андижанское восстание 1898 года стало знаковым событием, которое вновь заставило вернуться к вопросу о создании более эффективных, с точки зрения колониальных властей, методов управления мусульманами. Несмотря на свою локальность и массовую критику Дукчи Ишана со стороны местных богословов и историков[609], восстание обострило исламофобию в среде колониальных чиновников и экспертов[610]. Это особенно заметно по публикуемому здесь документу – «Доклад по Канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора» (декабрь 1898 г.) на имя военного министра.

В предисловии Доклада мы видим обычную для того времени характеристику восстания и, соответственно, мусульман. Как полагают его составители, «мирное процветание …не ослабило в местном населении исконного мусульманского изуверства, неустанно возбуждающего фанатиков к священной борьбе с иноверной властью во имя господства ислама». Более всего достается суфизму, поскольку глава восстания Дукчи Ишан декларировал свою принадлежность к цепочке накшбандийа-муджадиййа. То что это было сделано через поддельные «документы», уже забылось. Называя суфизм «ересью», составители документа видят в нем главную опасность, в смысле негативного влияния на мусульман Русского Туркестана «иноземных фанатиков», в число которых отнесены Бухара и Османская Турция. Эти страхи тоже были надуманными, поскольку Дукчи Ишан и его окружение сами создали миф о поддержке султаном их «газавата» (которого Дукчи Ишан безосновательно включил в собственную цепочку муджадиййа), желая переложить ответственность на «внешних подстрекателей» (см. также выше).

Как сказано, чиновники предложили отказаться от политики невмешательства в религиозную жизнь «туземцев» и ужесточить контроль. Одним из способов контроля рассматривалось создание Духовного управления мусульман Русского Туркестана.

Составители документа (подписанного генерал-губернатором Духовским), возможно не без основания, обрисовали создавшуюся ситуацию, в которой оказались мусульмане Русского Туркестана после падения ханской власти. В результате былая «стройная организация духовного быта мусульман была нарушена изъятием населения из подчинения мусульманским владыкам, а на место ее не введено было никакой новой». Далее приводится пример упомянутых выше «округов», в которых после создания в них духовных управлений серьезно ослабло влияние «фанатичного суфизма»[611]. Авторы вновь апеллируют к прямым и косвенным влияниям (нравственным, духовным и политическим) «внешних подстрекателей», видя в них причину «возбуждения фанатизма», «неблагонадежности» и т.п. Излагая такого рода аргументы, составители делают ожидаемый вывод в том смысле, что создание автономного учреждения по управлению «делами мусульман Туркестана» «оградило бы [Туркестанский] край от влияния мусульманства не только русского[612], но главным образом, иноземного», и усилило бы локальный контроль властями за мусульманами. При этом в текст включена ссылка на мнение фон Кауфмана, который якобы в перспективе желал создать автономное для Туркестана Духовное управление. Как своеобразное резюме в документе емко и показательно сформулирована необходимость создания духовного управления в одном из последних абзацев: «… в настоящее время, после данного нам мусульманским населением урока [т.е. Андижанского восстания.– Б. Б.], показывающего, что оставлять его духовный мир без надлежащего надзора невозможно, становится совершенно необходимым установить, по примеру Закавказья и других окраин Империи, известный порядок духовного управления местного населения, который помог бы …зависимость туземной духовной жизни от заграничных мусульманских центров, наблюдать за проведением в жизнь требований центральной власти, ввести порядок в управление обширными вакуфными имуществами и, по указаниям русской власти, включать в программы туземных школ русский язык и другие предметы, которые сделали бы эти обеспеченные в материальном отношении учебные заведения действительными рассадниками просвещения, а не мусульманского изуверства и исключительности».

Следующий документ, представленный в виде Доклада по Канцелярии туркестанского генерал-губернатора и подготовленный (судя по содержанию) для Министерства иностранных дел заведующим Канцелярией генерал-губернатора[613]. Во вводной части Доклада почти полностью повторено содержание и аргументация предыдущего документа (на имя военного министра). Составитель сообщает, что на Доклад генерал-губернатора военному министру ответ не получен, и предположил, что министерство связалось с Департаментом иностранных исповеданий, ожидая их реакции. В докладе есть ссылка на «Правительственный вестник» (номер не указан), где выражена позиция военного министра относительно организационных институтов мусульман империи, в том числе и в Туркестане (с обширными заимствованиями из отчетов и уголовных дел по Андижанскому восстанию 1898 г.). Министр, судя по цитате из его статьи, также связывает активность «мингтюбинского ишана» (т.е. Дукчи Ишана) с влиянием «иностранного дервишизма / ишанизма / суфизма. В заключение министр соглашается с мнением, что для предупреждения беспорядков целесообразно усилить контроль «за развитием мусульманских учений», «присматривать за заведованиями вакуфами», для чего необходимо учредить «особый орган при Главном Начальнике края».

Судя по содержанию, генерал-губернатор Духовской ожидал такого же положительного резюме от Департамента иностранных исповеданий. Однако он настаивал, что не стоит калькировать структуру ОДС или Закавказских духовных управлений, не создавать должности муфтия (или его аналогов), а поручить управление русскому эксперту по исламу, кто «хорошо знает ислам и туземные обычаи».

Далее это же архивное дело включает в себя обзор мнений военных губернаторов Туркестана, или как формулируется в документе, «свод мнений местной Администрации» (военных губернаторов Самарканда, Ферганы и Сырдарьинской области). На самом деле доклады готовили известные на то время эксперты по исламу (В. Наливкин, В. Вяткин, А. Смирнов и, видимо, Н. Остроумов и др.), фамилии которых иногда фигурируют в докладе. Изложенные мнения неодинаковы. Кроме того, они не были знакомы с упомянутым «Докладом», подписанным Духовским и уже отправленным в МВД и Департамент иностранных исповеданий. Однако все три указанных проекта легли на стол генерал-губернатора. Есть смысл прокомментировать их более подробно, поскольку публикуемый текст заключает в себе ряд важных для исследователя контекстов.

Проект самаркандского губернатора (составлен Наливкиным и Вяткиным[614]) характеризируется в записке Федорова как самый полный. В нем предлагалось создать окружные и областные инспекции («меджлисы»), относительно независимые, но с полным подчинением генерал-губернатору и военным губернаторам. Более низкие ступени в этой иерархии— имамы, мударрисы и мутавалли. Их кандидатуры могли выбираться из среды мусульман (не старше 35 лет и окончивших медресе), однако утверждались в канцеляриях областей. Из иерархии «духовных лиц» исключались суфийские шейх и и кадык что мотивируется желанием изолировать первых из них (т.е. суфиев) от «духовных потреб» мусульман, а кадиев классифицировать как сословие, «не имеющее по закону никакого отношения к делам духовным». В самаркандском Проекте имелась историческая справка о вакуфных имуществах, которые предлагалось передать в ведение Инспекции, однако при полном контроле Канцелярии генерал-губернатора и подчинении мутаваллиев областным губернаторам. Автор аналитической записки глава Канцелярии Г. Федоров (?) полагал, что эта часть самаркандского проекта аморфна и не содержит конкретных предложений.

Такую же критику глава Канцелярии высказал относительно предложений в самаркандском Проекте по поводу мусульманского образования, полагая, что только частичное переподчинение медресе проектируемой Инспекции / меджлису (вместо ведомства Народного просвещения) не решит основной их проблемы, то есть не устранит «узкорелигиозный, фанатический характер медресе». Поэтому Федоров предложил полностью подчинить медресе Духовному управлению (или похожей структуре), поскольку в этом случае введение в их программу русского языка (как «единственный способ поставить их на путь полезности с точки зрения русских интересов») и расширение их программы за счет изучения имперской истории будет воспринято «местным населением спокойно». Тогда как инициирование этих предметов со стороны властей «возбудило бы в населении серьезное неудовольствие».

Составители самаркандского Проекта в той или иной степени (как заметил Начальник Канцелярии) следовали похожему тексту Положения о Духовном управлении Закавказья, однако перепоручая управление проектируемой организацией председателям «меджлисов» в каждой области, лояльных к русской власти и подчиненных «Главной инспекции» при Канцелярии генерал-губернатора.

Кроме того, в структуре Кавказского или Оренбургского духовных управлений в той или иной степени сохранилась сложившаяся традиционная иерархия духовного сословия, включая муфтиев, кадиев, имамов, махаллинских мулл и т.п. Составители же самаркандского Проекта поставили целью кардинально изменить (точнее, предельно упростить) эту структуру, в которой, как с одобрением отмечает Г. П. Федоров, «вместо целой иерархии из Муфтия, Казиев двух степеней, Мулл, Хатыпов, Имамов и т.д. установляет только один разряд духовных лиц – Имамов приходских мечетей»[615]. Кроме того, самаркандские эксперты (Наливкин и Вяткин) сочли, что из этой структуры следует исключить и кадиев, которые «в Туркестане считались просто народными судьями».

Самый главный аргумент в предлагаемых самаркандскими экспертами «структурных упрощениях» институтов духовенства состоит в том, что ислам в Русском Туркестане потерял политический статус. Стало быть, нужда в столь сложной структуре сословия богословов (вроде ихайх ал-исламов, кадиев разных уровней, а′ламов, садров и т.п.), не только в контексте духовного, но и политического их статуса, отпадает сама собой. В таких аргументах были свои резоны. Более того, оба самаркандских эксперта высказали вполне уместную мысль о том, что в исламе нет «церковной организации». Такое понимание и достаточно корректные оценки сложившихся организационных структур ислама – большая редкость в среде колониальных экспертов. Тем более странным на этом фоне выглядит желание все-таки «церквизировать» идо крайности упростить организационные структуры «духовных пастырей», искусственно отделив от них суфиев и службы кадиев. И здесь авторы высказали свои резоны, отметив: «В стране, где нет учреждения, объединяющего деятельность приходского духовенства, последнее силою вещей принуждается обращаться за руководительством и получением инвеституры к иноземным главам данной религии и единственное условие, при котором возможно избежать зависимости иноверного населения от иноземного религиозного влияния, заключается, несомненно, в создании центрального для данной местности духовного учреждения внутри страны».

В такого рода пассажах слишком заметна «христианская» (отчасти ориенталистская) характеристика ислама. Одновременно для нас особенно важно то, что в них ясно выражены обычные на то время точки зрения и фобии экспертов и колониальной администрации, усилившиеся после Андижанского восстания, когда призраки суфизма / дервишизма и внешних влияний рассматривались как главные причины «мусульманского фанатизма». И потому едва ли не самые главные резоны в создании «меджлисов» связаны не только с попытками облегчения контроля, но и с ожиданиями, что подобная относительно самостоятельная структура «сама позаботится о том, чтобы избавиться от посторенней [иностранной] зависимости».

Другой Проект с предложениями по созданию «Комитета по мусульманским делам» подписан военным губернатором Ферганы генерал-майором Чайковским (8 дек. 1898). Создание организации подобно Духовным управлениям мусульман в других частях Российской империи Чайковский полагал преждевременным, и потому упомянутый «Комитет» должен стать «переходной и пробной организацией»[616]. Руководство этого «Комитета», как полагал Чайковский, должно находиться исключительно «под председательством русского чиновника, членов-мусульман назначаемых по одному от каждого из уездов области». По сути, ферганский Проект предлагал создать контролирующий орган с правом вмешательства в любое дело местных мусульман, вплоть до мест проведения и форм традиционных ритуальных собраний. Создание же Духовного управления, «подобно Таврическому» (то есть относительно автономному самоуправлению мусульман, однако под контролем властей), военный губернатор Ферганы Чайковский счел совершенно нецелесообразным, хотя внятных объяснений этому не предложил.

Рецензент ферганского Проекта Г. Федоров резонно заметил, что неоправданный и тотальный контроль, предложенный в ферганском Проекте, лишь только усилит «ненависть к русским». Он же отметил, что перепоручение управления проектируемой организацией не муфтию, а «лицу русского происхождения, пусть даже хорошо знающему ислам и туземные условия», «кроме презрения ничего в глазах народа не заслужат». Следовательно, такой Комитет не способен «изъять Туркестанское мусульманство от заграничного влияния».

Как ожидалось, ферганский Проект в категоричной форме не допускал введение в состав «духовных и приходских сословий» членов суфийских групп («недозволенными правительством обществами или учениями: мюридизмом и дервишизмом»). Слишком свежо было воспоминание об Андижанском восстании 1898 года, предводитель которого Дукчи Ишан стал прочно ассоциироваться с суфизмом. Такое же отношение к суфизму заметно и в самаркандском Проекте. Однако рецензент отметил, что одновременно деятельность таких «суфийских» групп, вроде ишанов и маддахов, допускается в предложенном уставе Комитета. Иными словами, ясного определения о том, кто же подпадает под определение «недозволенные общества», в том числе «суфиев», «ишанов», не предложено.

В остальных пунктах ферганского Проекта (касательно образования и вакфов) рецензент увидел те же недостатки, что и в самаркандском Проекте. Например, он не разделил оптимизма составителей проекта из Ферганы, которые полагали, что полное игнорирование вакуфных имуществ, «погрязших в коррупции и кражах», приведет к тому, что они естественным образом придут в упадок, а вместе с ними и те религиозные учреждения, которые финансировались за счет этих фондов пожертвований. Правда, Г. Федоров критикует такой оптимизм в обычном на то время контексте, навеянном Андижанским восстанием. Иными словами, он открыто говорит, что в исламском обществе «на глазах русской власти» появляются новые «вакуфные фонды», которые вполне успешно действуют и даже заменяют уже пришедшие в упадок прежние вакуфные хозяйства.

Еще больше критических замечаний рецензент адресовал «Рапорту», подготовленному сырдарьинским военным губернатором Корольковым. Его «соображения» рецензент называет «общими и известными соображениями». Действительно, вводная часть рапорта составлена в обычном миссионерском духе под сильным влиянием публикаций Н. И. Ильминского (на мнения которого имеются ссылки). Составитель вновь апеллирует уже к знакомым утверждениям о том, что «русская власть должна лишь изыскивать лучший способ борьбы с мусульманством, а не вернейший путь к примирению с ним». Этих способов / путей автор видит два: «неуклонное преследование или полное игнорирование». Далее предлагается следовать первому пути, «подавляя лишь прямые антигосударственные проявления» и выражается надежда, что «шариат потеряет практический смысл, утратит прямое приложение к жизни», а ислам «развалится сам» в результате внутренних дискуссий и расколов.

По сути, рапорт не предлагает ничего, кроме как «энергическое и деятельное наблюдение над духовным и религиозным бытом туземного населения, возложив на всех чинов русской Администрации местной, по всем ступеням службы, обязанность неусыпно следить за религиозною стороною жизни туземцев, для предотвращения всего, что может почитаться вредным и противным интересу государственному в брожении, переживаемом мусульманством».

Рецензент не соглашается с таким упрощенным подходом и приводит свои контраргументы, в частности заметив, что «несмотря на применяемую в течение четверти века систему полного игнорирования их, [ислам] не переходит на почву религиозных прений, расколов и толков[617]. Неуклонное применение игнорирования мусульманства в Туркестане привело только к оживлению связей с заграничными центрами…». Доказательств таких связей, кроме обычных ссылок на полумифических «эмиссаров Османской Турции», либо на ссылки предводителя Андижанского восстания Дукчи Ишана (подтасованные им же) о своих «связях с Османским халифом», в документе нет.

Одновременно Федоров вполне резонно обосновывает призывы многих экспертов отказаться от навязываемых миссионерами фобий в отношении ислама и мусульман. Однако его дальнейшие замечания показывают, что он и сам не был свободен от последствий информационной паники после Андижанского восстания. Как ожидалось, главным врагом империи в глазах рецензента стал суфизм, поскольку он «свил себе прочное гнездо в Туркестане, поработил смирного, трудолюбивого туземца, .. .внушил ему, что он не должен удовлетворяться материальными благами нового порядка, а обязан стремиться свергнуть господство гяуров. И вот этот мирный туземец берет дубину и идет следом за ишаном бить спящих русских солдат…»[618]. Федоров продолжает, что не стоит «убаюкивать себя мечтой о том, что ислам, предоставленный самому себе, близок к распадению». Продолжая эту мысль и обращаясь к историческим контекстам периода создания «Духовных управлений» – времени Екатерины II, он настаивает на том, чтобы найти союзника в «наименее вредной части мусульманства» в борьбе с «другой [очевидно враждебной] его отраслью». В этом смысле Духовное управление, по мнению Федорова, – самый надежный и испытанный инструмент. Возможно, поэтому он отдает предпочтение самаркандскому Проекту, хотя и указывает на его недостатки, естественно, со своей точки зрения.

Завершая обзор представленных документов военных губернаторов, Федоров показывает, что взгляды на создание Духовного управления в Туркестане «для парализации вредных сторон мусульманства» неодинаковы. Они также не совпадали с аргументацией составленного ранее в Канцелярии генерал-губернатора Проекта о создании Духовного управления и подписанного Духовским. Еще до того, как были получены названные документы из областей, проект был отправлен (8 августа 1898) в Военное министерство, а оттуда в МВД для экспертной оценки. Оба учреждения, равно как и Департамент иностранных вероисповеданий, предложили весьма противоречивые и весьма пространные замечания[619], выдающие полную неосведомленность экспертов названных учреждений в ситуации на месте, в тонкостях проблем создания Духовного управления в Туркестане, тем более в вопросах ислама[620]. Однако ни одно названных учреждений не поддержало идею о создании Духовного управления в Туркестане, хотя фактически окончательное решение было оставлено за местной администрацией.

Между тем эта не вполне ясная позиция, как в административных округах Туркестана, так и в министерствах и Департаменте духовных дел иностранных вероисповеданий свела на нет все обсуждения экспертов[621], которые еще больше проявились во время обсуждений на особых заседаниях, членов которых позже назвали «Особой комиссией»[622]. Собрания прошли под руководством помощника генерал-губернатора Иванова, который фактически уже выполнял обязанности начальника края в связи с болезнью генерала Духовского. В течение двух месяцев на пяти заседаниях (январь-февраль 1900 г.)[623] обсуждался вопрос о создании Духовного управления мусульман Туркестана, либо похожей организации, а также иные вопросы функционирования других мусульманских институтов (вакуфное хозяйство, образовательные учреждения). Из упомянутых экспертов в нем участвовали Н. Остроумов и военный востоковед Н. Лыкошин.

Уже на первом заседании (22 янв. 1899 г.) стало ясно, что, вопреки обширной критике и предложениям Г. Федорова, за основу будущего решения были взяты Проект и Рапорт военных губернаторов Ферганы и Сырдарьи, доказывавших нежелательность создания Духовного управления для мусульман Туркестана. Одновременно частично использовалась аргументация самаркандского Проекта. Однако на выводы и протоколы собранной Комиссии, скорее всего, повлияло фактически отрицательное решение, которое следовало из обмена мнениями в названных министерствах и Департаменте иностранных вероисповеданий (см. публикуемые письма). Иными словами, нежелательность создания Духовного управления была уже сформулирована как «мнение высшего начальства», и действовать вопреки ему генерал Иванов не стал. Видимо, поэтому эксперты и чиновники, склонные поддержать создание Духовного управления, на собрание не были приглашены.

Аргументы и резоны «отказа» были сформулированы уже на первом заседании и были заимствованы из представленных проектов и особенно из сырдарьинского Рапорта. Здесь почти слово в слово повторяются штампы предисловий этих документов, с обязательными обвинениями в адрес «мусульман-фанатов», которые, будучи «обласканными властью», проявили обычные для ислама фанатизм и нежелание «присоединиться к благам цивилизации». Очевидно, что заданные «высоким начальством» цели явно повлияли на подбор аргументации, которая представляла собой смешение вполне резонных причин[624], с такими, которые вновь выдавали страхи перед возможным восстанием «мусульман-фанатов», отражали нескончаемые и бесплодные попытки догнать и «нейтрализовать» ускользающие тени «панисламизма». Так, составители упомянутого заключения полагали, что с созданием Духовного управления в Туркестане ислам «получит руководителя[625] …который необходим сторонникам панисламизма, стремящимся примирить идеи европейской культуры с укладом магометанского вероучения (там же, пункт 3)»[626]. Из этого пункта видно, что Андижанское восстание 1898 года внесло неожиданные контрасты в обсуждения «надобности» или «ненадобности» Духовного управления. Власть берет на вооружение еще одну сконструированную страшилку – «панисламизм». Речь идет о реформаторском движении, которое позже было названо «джадидизмом». Будучи относительно «свежим» для местных реалий явлением, реформаторское движение среди части мусульманских интеллектуалов стало восприниматься (с подачи экспертов вроде Остроумова или Наливкина) едва ли не самой главной угрозой для власти Туркестана. Получалась парадоксальная ситуация: опасность мусульман оказалась как в их «фанатичном нежелании принимать блага [европейской] цивилизации», так и в том, что часть из них стремилась к тому, чтобы достичь сочетания европейской культуры и «магометанского вероучения», а для ускорения этого процесса якобы может использовать возможности планируемого Духовного управления. Более того, составители заключения были уверены, что эта организация, управляемая как «консервативными мусульманами», так и реформаторами, станет инструментом «для сокрытия истинного настроения умов [мусульманского] населения» (пункт 5).

Еще одна фобия русских чиновников была связана с постоянными опасениями того, что Духовное управление будет использовано «внешними эмиссарами». Как утверждается, попытки последних «установить сношения с туркестанскими мусульманами с разнообразными целями, до организации газавата включительно» якобы «разбиваются об отсутствие центра, с которым можно было бы установить сношения, тогда как с учреждением такового появится определенный адрес для всех эмиссаров, не говоря уже об облегчении объединения исламистов Туркестана с единоверцами соседних стран» (там же, пункт 4). В этом пункте также заметно прямое влияние самого устойчивого мифа Андижанского восстания 1898 года, созданного ее предводителем Дукчи Ишаном, утверждавшим, что действует по прямой указке турецкого султана, от которого он якобы получил «зеленое знамя газавата» и кольцо[627].

В последних пунктах «рабочей резолюции» утверждается, что созданные в Российской империи духовные управления мусульман дали «отрицательный результат», поскольку помогли мусульманам получить «духовную организацию», а значит, укрепить свою религию, особенно в среде киргиз (казахов), которых по-прежнему считали «безразличными к делам религии». В заключение было предложено воздержаться от «государственной поддержки ислама», с повторением знакомых формул о том, что «борьба всякого христианского государства с мусульманством должна заключаться в постепенном умалении влияния ислама на жизнь населения» (пункты б, 7). Одновременно было предложено усилить контроль за функционированием исламских институтов.

На остальных заседаниях Комиссии обсуждались конкретные формы контроля, обсуждались проекты инструкций и дополнений к уже имеющимся положениям «по управлению духовными делами магометан», особенно в отношении связей с «зарубежными эмиссарами», с тем чтобы препятствовать сбору денег для них и т.п.[628] Особое внимание было обращено на вопрос о мусульманских учебных заведениях. Как ожидалось, в преамбуле проекта конфессиональное образование характеризовалось в обычных штампах, вроде «рассадники узкомусульманской науки», в целом само образование – «вредное интересам государства» и т.д. Управление мусульманскими учебными заведениями предлагалось вывести из подчинения Министерства народного образования и передать под контроль губернаторов областей с правом назначать попечителей имуществ (мутаввали) и преподавателей или отстранять их. Хотя окончательных правил в этом вопросе, которые бы приняли вид нормативного предписания, так и не было выработано[629]. Особое внимание предлагалось обращать на функционирование вакуфных хозяйств учебных заведений и мечетей. Предлагалось воздерживаться от контроля за распределением их доходов, препятствовать передаче новых имуществ (в виде пожертвований – вакуфов) в пользу религиозных заведений. Одновременно предлагалось не вмешиваться в учебный процесс и воздерживаться от любых форм воздействия на него, «в смысле реформ и улучшения», с выражением надежды, что при таком подходе образование потеряет актуальность в первую очередь для самих мусульман[630].

Некоторые из публикуемых ниже документов показывают, что Совет при генерал-губернаторе принял не все предписания министерств и департаментов, формулируя свои поправки обычными бюрократическими штампами вроде: «Совет не признал возможным согласиться… (с тем-то, тем-то)» (см. публикуемый ниже протокол Совета № 32 от б июля 1900 г.).

Таким образом, повторная попытка (точнее, предложение) создать Духовное управление мусульман вновь закончилась бумажными «резолюциями», «проектами». Это же касается проектов с дополнительными инструкциями и положениями (в виде поправок и корректур похожих документов), которые обсуждались на заседаниях названной Комиссии и затем на заседаниях Совета при генерал-губернаторе. Как видно из публикуемых ниже документов, такого рода изменения коснулись преимущественно форм контроля за назначением мударрисов, мутаваллиев, имамов мечетей, новых подходов в контроле за вакуфными имуществами, определяли конкретных чиновников, ответственных за разные направления в контроле за религиозными учреждениями и т.п. Предлагаемые изменения предполагалось ввести в «Положение об управлении Краем».

Трудно сказать, насколько такого рода инструкции сделали эффективным собственно контроль за деятельностью мусульманских учреждений. Однако решающего влияния на религиозную жизнь мусульман они, похоже, не оказали. Например, предложенные Комиссией и выработанной Советом инструкцией изменения в «управлении» традиционным мусульманским образованием так и не были воплощены в жизнь. Это же касается и самого сложного и запутанного вопроса о вакуфных имуществах. Мнение министерств, выраженное в специальных рапортах и докладных записках с приложениями, фактически свело на нет большинство предложенных Комиссией изменений в управлении «делами магометан»[631]. Серьезное влияние на обсуждаемые вопросы оказало мнение тогдашнего министра финансов С. Ю. Витте, который, как показано выше, резко критиковал упомянутую записку Духовского и обвинил туркестанскую администрацию в подчеркнуто «отрицательном отношении к мусульманству», резонно заметив, что Андижанское восстание вызвало к жизни призраки панисламизма[632]. В целом единого мнения по поднятым проблемам «магометанского вопроса» не было ни в местной администрации, ни в министерствах и их ведомствах. Единственное, что объединяло эту разноголосицу, – это очевидный конфессиональный (православный) подход, что видно из доминирующих и почти одинаковых штампов, выдающих восприятие ислама и мусульман как неизбежное зло.

Такая разноголосица фактически возлагала всю исполнительную и «разрешительную» функцию по контролю на местные административные подразделения, как это видно из публикуемых «Положений» и «Инструкций» по вопросам образования, вакуфов и др. учреждений. На деле администрация на местах редко использовала такого рода документы, ибо всегда воздерживалась раздражать общину мусульман, опасаясь повторения Андижанских событий.

В вокабуляре текстов переписки министерств и проектов / резолюций Совета и Комиссий при генерал-губернаторе заметны весьма ограниченные представления о «чистом» (или «приемлемом») исламе, его задачах и т.п. Это проявляется не только в обычном переложении церковного (православного) словаря в определения статусов и функций мусульманских иерархов и институтов (вроде: «приходское духовенство» = имамы, соответственно «приходские мечети»; «духовная инвеститура» и т.п.). Упомянутые письма, докладные, а затем и похожие «Инструкции» и «Положения», касающиеся «магометанской политики», составлялись наспех, без реального знания (исследования) ситуации и тем более особенностей функционирования упомянутых в них исламских институтов, специфики ритуальных предписаний и т.п.[633] Это также заметно в отношении к суфийским шейхам и их обычным организационным структурам. Отрывать их от местной религиозной, ритуальной и даже культурной традиций (как раз тех ритуалов, которые классифицируются в проектах как «духовные потребы» мусульман) неправомерно. Негативное отношение к суфизму, очевидно, тоже можно рассматривать как последствия Андижанского восстания 1898 года, поскольку лидер восстания Дукчи Ишан считался суфийским предводителем.

Названные подходы и заданные штампы в оценках «магометанской угрозы», помимо обычных фобий, подозрений и комплексов в отношении мусульман отражали неуверенность в собственной гегемонии или власти, ожидание сопротивления и восстаний. Как писал упомянутый В. Наливкин как раз по поводу Андижанского восстания 1898 года: «…Мы, несомненно, должны спокойно и обдуманно ждать общемусульманского газавата…»[634] Такую же мысль он внес в упомянутый «Всеподданнейший доклад» от имени Духовского: «Позывы среди мусульман к восстаниям, подобным Андижанскому, возможны и в будущем»[635].

Таким образом, и в этом случае мы видим, что Андижанское восстание послужило оживлению давних негативных стереотипов, отчуждения и фобий в отношении ислама и породило новые (в виде «панисламизма», или «антиишанизма»).

Нельзя сказать, что имперская власть не пыталась преодолеть взаимное отчуждение или враждебность с «туземным населением», хотя бы административными мероприятиями. Так, по инициативе Н. Иванова (исполняющего дела генерал-губернатора) был создан Туркестанский Инородческий Комитет, задача которого состояла в том, чтобы «дать инородцам Туркестанского края правдивое и точное понятие о России, ее Правительстве и народе». Для этого предполагалось организовать издание популярной литературы «на туземных наречиях» с изложением истории Российской империи, а также брошюры, «рисующие быт, религию, экономическое состояние и политическое могущество России в ряду прочих Европейских держав». Судя по публикуемому ниже соответствующему решению, эта деятельностъ Комитета названа «просветительской», хотя по функциям и задачам выглядела идеологической и политической. Сейчас пока трудно сказать, каков был эффект от такого рода изданий. Однако к позитивной оценке разного рода технических достижений или, скажем, политических структур «неверных» местные богословы и историки приходили самостоятельно, что действительно вносило серьезную долю толерантности в их конфессиональные оценки, мировоззрения и т.п.[636]

Б. М. Бабаджанов

ПРИКАЗ

по Военно-Народному Управлению Туркестанского Генерал-Губернаторства. № 23.19 Января 1884 г., г. Ташкент

Этот раздел – также один из самых больших в главе и включает в себя несколько обширных документов, значительная часть которых публикуется впервые. Они появились в период серьезных перемен как в мире, так в исламских странах. Русско-японская война (1904-1905), революция 1905 года и последовавшие затем глубокие политические и социальные реформы привели к серьезным переменам в пестром российском обществе. Российские мусульмане не остались в стороне от этих перемен, которые повлекли за собой возникновение новых и расширение былых общественно-политических движений в мусульманских общинах империи. В первую очередь это касается реформаторства (джадидизма[669], или, согласно вокабуляру приведенных документов, «панисламизма»). Как писал выдающийся российский реформатор Абдурашид Ибрагимов, имя которого неоднократно упоминается в публикуемых ниже документах, война с Японией разбудила мусульман России и дала им шанс на свободу. Однако он же с разочарованием пишет, что мусульмане инертны и готовы остаться в составе империи «за небольшой кусок свободы»[670]. Действительно, не все идеи «мусульманских революционеров» вроде Абдурашида Ибрагимова были восприняты мусульманами, масса которых была далеко не однообразной. Подавляющее большинство из них действительно было готово довольствоваться малым, предпочитая «большой смуте» обычные послабления[671].

Перемены в настроениях и поведении мусульман не могли быть не замечены чиновниками разного ранга и экспертами. В их оценках ислама и мусульман и особенно перемен в их среде усиливаются былые фобии и, как следствие, воспроизводятся старые штампы. Это заметно во всех представленных в разделе документах. Одновременно здесь же мы видим новые клише, которыми стал обогащаться имперский ориентализм. Так, в аналитическом документе (открывающем раздел) с оценкой «положения среди мусульман края», ее составитель пишет, что события последних лет «всколыхнули древний Восток, который, казалось, так сладко дремал, грезя лишь о своем великом прошлом и отнюдь не помышляя

О будущем. …несчастья наших поражений принесли свою переоценку отношений к нам восточных народов. Переоценка эта была, разумеется, не в нашу пользу, и от былого обаяния русской мощи на Востоке осталась лишь жалкая тень».

Еще одна новая черта подобных экспертных записок – расширение масштабов и контекстов в оценках «брожения умов мусульман». В первую очередь мы видим обязательное обращение к международному контексту. Например, авторы записок пытаются оценить цели и действия мусульманских революционных групп в Иране, Индии, Турции и других странах, резонно отмечая в них начало масштабной антиколониальной борьбы. С такой же тревогой говорится, что лидеры иранских реформаторов находят себе приют в Тифлисе или на юге Азербайджана. Авторы почти всех представленных записок опасаются, что эта революционная идеология найдет благодатную почву среди мусульман Кавказа. Параллельно оживляются старые подозрения относительно «коварных замыслов» Турции, готовой якобы броситься на Кавказ и готовящей почву для интервенции посредством засылаемых эмиссаров, чтобы найти там поддержку мусульман.

Такое же расширение оценок «состояния мусульман» заметно во взглядах на взаимное влияние идеологии мусульманского реформаторства в Российской империи. В этом смысле наблюдения экспертов того времени или материалы внутренней разведки будут весьма полезны и интересны современным исследователям, не исключая, конечно, тех данных, которые публикуемые документы предоставляют для наблюдений за переменами в идеологии колонизации. Эти документы показывают, что идеи о «цивилизаторстве», просвещении «фанатичных мусульман» почти не звучат. Напротив, самостоятельный порыв реформаторов к первым шагам навстречу той самой «цивилизации» оценивается как самое опасное для империи явление. Речь идет о движении по распространению образования в европейском стиле, инициированном Исмаилом Гаспринским[672]. Таким же опасным для империи неожиданно представлено довольно маргинальное движение Ваисовцев[673], которое нашло небольшое количество своих последователей в Закаспийском крае.

Перечисление такого рода глобальных контекстов революционного брожения среди мусульман в исламском мире и в России составители представленных записок и докладных считают достаточным основанием для усиления «широко поставленного разведочного (!) дела в Туркестане» с расширенными полномочиями, «дабы вовремя упреждать появление смут». Местная администрация обвиняется в том, что не способна собрать нужные данные и правильно оценить ситуацию. Обращение к Андижанскому восстанию 1898 года, которое, как считается, администрация «проглядела», стало «дежурным примером» в такого рода документах.

Таким образом, авторы документов предлагали усилить (или создать вновь) службы не только внешней, но и внутренней разведки. Оба направления предлагалось скоординировать, ориентируя работу на «внешних эмиссаров» и «внутренних смутьянов». Как правило, такого рода документы заканчивались примерными сметными расходами (на агентов и проч.). При этом дороговизна предлагаемых мероприятий вновь оправдывается привычной страшилкой, которая в записке полковника В. А. Мустафина, например, формулируется знакомым аргументом: «… мы бы были избавлены от возможности повторения печальных опытов в виде Андижанского восстания 1898 года».

Упомянутая в докладе туркестанского генерал-губернатора Специальная комиссия приступила к обсуждению «умственных настроений мусульман и отрицательных сторонах …управления туземцами» в августе—сентябре 1908 г. В ее работе (это особенно интересно!) участвовали видные в то время ориенталисты (директор Туркестанской учительской семинарии Н. П. Остроумов, полковник И. Д. Ягелло, коллежский асессор А. А. Семенов и др.). Протокол одного из заседаний этой Комиссии (7 августа 1908 г.) публикуется в этом разделе. До заседания участникам были разосланы: 1. Секретная записка Ягелло («Об умственном движении среди туземцев»). 2. Упомянутый выше доклад управляющего Канцелярией генерал-губернатора полковника Мустафина («Об организации центрального бюро разведки вне и внутри края»).

В первом докладе повторены знакомые аргументы об угрозах со стороны «панисламизма» (то есть реформаторства), «ишанизма и ишанов», «Хаджиев (то есть, совершивших хадж), мударрисов, маддахов, татар и так далее»[674]. Н. П. Остроумов сделал добавления к этому докладу, также вновь повторяя свои хорошо знакомые (даже на то время) идеи об особой опасности татарских «панисламистов» и «вредной идеологии И. Гаспринского», турецких эмиссаров на мусульман Туркестана и т.д. Особо отмечено влияние на мусульман реформаторской печати, зараженной, как полагали докладчик и его комментатор Остроумов, революционными идеями. Оба настаивали на том, чтобы более пристально изучать ислам, как это делает Британия, Франция и Германия.

Таким образом, в списке «подстрекателей» оказались почти все мусульманские иерархи (мударрисы, имамы, маддахи, суфии, особенно ишаны и прочие «фанаты»), татарские, турецкие или местные реформаторы и т.д. Получалось, что мусульмане прочно закрепили за собой статус «уважаемых врагов империи»[675].

Докладчик также приводит аргументы в пользу того, что мусульманское реформаторство охотно заимствует левацкую идеологию русских революционеров из их легальной и нелегальной печати. Отсюда предложение – воспрепятствовать включению в Государственную думу депутата от мусульман, чтобы среди них не появились «свои социал-демократы и социал-революционеры».

В протоколе весьма интересными представляются комментарии Председателя комиссии, помощника туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенанта Кондратовича. Так, по поводу замечания Остроумова о том, что ошибки администрации исходят из «незнания ими языков и обычаев туземцев», Кондратович резонно заметил: «…знание языка, основ религии, обычаев, характера мусульман вообще …необходимо… Однако дело не в знании, а во вдумчивом отношении к жизни туземного населения и в нашем собственном поведении в крае, где забота об устройстве бытовых условий, способствующих благосостоянию туземцев, справедливое уважение их собственности, религии, обычаев, семьи, рядом с бьющими в глаза доказательствами превосходства нашей гражданственности, заставили бы их …стать приверженцами нашего Государства… Переселенцы-крестьяне явились сюда не с культурным превосходством, а нищими, и устройство их здесь построилось не на завоевании пустыни, а на отнятии у местных жителей им необходимого. Заботясь о благоустройстве наших крестьян, мы игнорировали потребности аборигенов. Уже значительная их часть находится в кабале у капитала, большой процент безземельных[676]. …Вот над этими вопросами надо задуматься. Страшен не фанатизм, а экономическое недовольство и лишение мусульман того, что с давних времен они считали своею собственностью».

Кондратович разделяет тревоги своих коллег, и особенно ориенталистов, по поводу растущего недовольства среди коренных жителей властями. Однако он категорически против искусственного нагнетания панических настроений, которые следовали из доклада и комментариев знатных ориенталистов. На соответствующие комментарии Ягелло и Остроумова по поводу всех упомянутых «революционных факторов» Кондратович заметил: «Пора нам перестать благовестить о революции без революции. Сами мы подняли против себя Финляндию, Польшу, евреев, кавказские народы, а ныне будируем и на Среднюю Азию».

Предлагаемые в докладе принудительные нововведения в программу Мадраса (русский язык, основы географии, истории) по былой инерции названы единственно возможным путем «более правильного воспитания и развития», а самое главное «культурного воздействия», отвечающего «общегосударственным целям». Однако такие же попытки ввести изменения в консервативный учебный процесс со стороны джадидов (введение истории, математики, географии и т.п. предметов) некоторые члены Комиссии категорически отвергли. Во всяком случае, в упомянутом выше Докладе начальника края военному министру, чтобы во всех учебных заведениях, особенно в конфессиональных (мадраса, мактабы), «живою нитью проходило руководящее начало в занятиях со стороны Русского Правительства …в противном случае будущие граждане-туземцы, выходя из своих узкосхоластических школ, где их учат не тому, что пригодно в жизни, останутся навсегда нам враждебными». Таким образом, точка зрения «блюсти повсюду государственный интерес» (понимаемый в строго имперском и ориенталистском контексте) оставалась доминирующей, чему в немалой степени способствовали некоторые ориенталисты.

В этом отношении особенно интересна, в контексте накапливаемой информационной паники по поводу «неблагонадежности мусульман», дискуссия, возникшая на втором заседании Комиссии между двумя чиновниками образовательных учреждений Н. П. Остроумовым и С. М. Граменицким (Протокол № 2). Первый из них, особенно известный своими паническими настроениями в отношении мусульман, настаивал на усилении контроля над мусульманскими образовательными учреждениями. С. М. Граменицкий заявил, что такая настороженность не имеет под собой оснований, ибо «до сего времени мусульманские школы в Туркестане не давали повода подозревать их в распространении каких-либо антигосударственных взглядов и сепаративных стремлений среди инородцев Туркестана. Несомненно, что принятая здесь политика невмешательства в духовную жизнь инородцев и, в частности, в их школьные дела, не создала нам из них врагов».

Граменицкий не видел так же никакой опасности в распространении новометодного образования, инициируемого джадидами; участие в нем татар или турок (которых считали носителями революционных идей), как он полагал, тоже не будет эффективным в силу языковых барьеров. Он так же призвал не опасаться возникающих политических организаций. Остроумов, естественно, возразил против всех доводов своего оппонента.

Если обратиться к наследию Остроумова и подобным выступлениям, то его можно считать едва ли не инициатором информационной паники в отношении мусульман Средней Азии. Значительная часть публикуемых здесь документов подтверждает это. Особенно заметна его крайняя неприязнь в отношении татар[677], которых он считал носителями «освободительных идей».

На пятом заседании спор Граменицкого и Остроумова был продолжен. Остроумов не изменил себе и продолжал настаивать на усилении контроля за «туземным образованием», пытался по-новому толковать формулу «игнорирования ислама». Речь (как и десять лет назад) также шла о русско-туземных школах,

О проблеме введения русского языка в программы Мадраса и т.п. Против его доводов выступил так же Главный инспектор народных училищ Ф. М. Керенский, который тоже заявил, что «в мусульманских школах нет ничего опасного» и что насильно против воли самих «туземцев» вводить изменения в их учебную программу не стоит. И добавил как резюме: «Сарты обладают все тем же миролюбием[678], ничего враждебного незаметно. Возможно, Андижанское восстание подорвало доверие к ним. Но оно не может иметь серьезного значения: это была вспышка безумца». Тем не менее как резюме на заседании было принято решение отказаться от концепции «игнорирования ислама и его учреждений», с примечательной формулой: «В государстве ничего не должно оставаться вне правительственного контроля». Одновременно, решено было отказаться от «резких подвижек», например, от насильственной реформы мусульманских школ.

Упомянутые дискурсы, включающие в себя одновременно позитивные и негативные оценки ислама и мусульман[679], в концентрированном виде вошли в доклад генерал-губернатора военному министру (14/19 марта 1909 г.). В преамбуле доклада признается, что за сорокалетнее владычество мусульманами в Средней Азии привело к тому, что знакомство «с массами туземцев-мусульман было только поверхностным». Это обстоятельство постоянно актуализировало вопрос об «изучении языков и религии туземцев». Докладная записка вновь ставит вопрос об организации специальных курсов и выделении субсидий. В качестве аргументов необходимости более активного «познания края» приводятся почти все перечисленные выше проблемы, которые, как полагал генерал-губернатор, могли бы быть оценены и решены «в нужном русле», если бы чиновники обладали необходимыми знаниями. Знания квалифицируются как один из самых необходимых способов эффективного управления. Поэтому было предложено создать различные курсы, школы для офицеров и чиновников и т.п.

В докладе предложены и пути реформации русско-туземных школ, интернатов, а так же традиционного образования. Хотя отмечено, что вопрос о последних спорный, поскольку вызывает сопротивление «туземцев».

В докладе отмечены проблемы с переселенческой политикой в крае. В числе главных проблем (наряду с «низким культурным уровнем переселенцев», их конфессинальной неприязнью к местному населению и т.п.), стремительно накапливающих недовольство местного населения, назван насильственный захват переселенцами «культурных земель и пастбищ». Несмотря на законодательство, согласно которому земля принадлежала государству и передана в «бессрочное пользование» номадам, они считали ее исконно своей. Резюме начальника края показательно: «Поэтому всякий захват этих земель, хотя бы и в целях государственных (как, например, колонизационных), несомненно, создает почву, благоприятную для идей противоправительственных, к тому же согретых религиозным фанатизмом на почве исконной розни и ненависти "правоверных" к "неверным"».

В таком же критическом тоне генерал-губернатор обрисовал тему «падения нравственности туземцев». В документе приводятся примеры, когда пивные заведения, рестораны или публичные дома стали местом посещения преимущественно местного населения. Эти примеры оцениваются местными богословами и духовными предводителями как результат целенаправленной политики империи. Генерал-губернатор видит в этом еще одну угрозу «русскому имени и престижу власти», а потому предлагает ввести ограничения в открытии таких заведений. Интересны примерно такие же критические ремарки по поводу «падения нравственности» в рядах низшей и иногда высшей администрации Туркестана. Предлагается усилить контроль и административную ответственность чиновников и военных.

В этом же докладе начальника края вновь повторяются прочно устоявшиеся фобии. Составитель документа уверен, что видит «скрытую в глубине сердец народных тайную надежду, что рано или поздно пробуждение воинствующего Ислама сметет затерявшуюся здесь горсть неверных».

Из информации этого же документа, особый интерес вызывают перечисление петиций мусульман разных областей (в том числе на имя министра графа Витте) с требованиями уравнять их в правах в выборах в Государственную думу, в правах приобретать недвижимость, предоставить «полную автономию во всех религиозно-просветительских делах, чтобы был приостановлен в крае приток русских поселенцев и земля бы была отдана в полную собственность местного туземного населения, а при мечетях существовали также школы для преподавания современных общеобразовательных предметов на родном языке» и т.д.

Генерал-губернатор сделал из этих фактов вполне ожидаемое заключение: «В строго правоверном миросозерцании мусульман произошел крупнейший переворот, и мы стоим накануне последствий этого переворота, загадочных своею неизвестностью, и, судя по некоторым признакам, возможно даже грозных для нашего теперешнего положения в крае». Очевидно, что к такому «перевороту в миросозерцании мусульман» начальник края не был готов, как не готовы другие чиновники и эксперты.

С точки зрения начальника края и Специальной комиссии, опасные порывы мусульман к свободам должны стать достаточным основанием для организации в Туркестане и соседних ханствах органов специальной разведки. Параллельно предлагалось усилить административный контроль. Как самое эффективное решение обозначенных в докладе проблем предлагается внести поправки и специальные дополнения к имеющимся выводам прежних комиссий (прежде всего к комиссии графа Палена), а также в «Положение об управлении краем». Именно эти предложения были главной целью доклада генерал-губернатора военному министру.

Итак, публикуемые в разделе документы – продукт логики и мышления военно-административных чиновников и местных экспертов, их видения проблем. В их представлениях причудливо соединились консервативный ориентализм, почти открытая неприязнь к исламу и масса других искусственно нагнетаемых фобий, создающих упомянутые штампы информационной паники. Одновременно звучат противоположные (более прагматичные и трезвые) мнения и голоса.

Важно также, что в протоколах Специальной Комиссии мы видим прямое, надо сказать, редкое, соединение (на совещаниях) носителей власти и экспертов. Границ между ними не было, поскольку каждый эксперт (ориенталист) был облечен чином. Тем не менее ситуация оказалась необычной. Пессимистические прогнозы ориенталистов по поводу возможного единения всех мусульман «против неверных» или паника в связи с усилением их революционности вызывали более трезвые оценки военных. Соглашаясь на предложения усиления «бдительной разведки», военные чины предпочитали сохранять хладнокровие, не поддаваться панике. Две разные категории чиновников как бы поменялись ролями. Ориенталист-чиновник сеет панику и без всякого оптимизма смотрит в будущее. Военный, напротив, сохраняет спокойствие, трезвый расчет. А самое главное, он видит более резонные причины недовольства «мусульманских масс», рассматривая их возможные «движения» преимущественно в контексте экономических и социальных проблем[680] и предлагает отвлечься от упомянутых конфессиональных контекстов (панисламизм, ишанизм и т.д.), которые в глазах экспертов превратились едва ли не в единственный стимул освободительной борьбы мусульман.

Предложенные здесь документы наводят и на другие размышления. Если признать известный тезис о «знании Востока» как способе доминирования, то надо также признать, что на деле (точнее «на местах») картина оказалась много сложнее. Реальная политика в колониях не всегда могла пользоваться пресловутой «матрицей колониальных знаний». Ситуация «на местах» оказывалась неоднообразной, изменчивой, зависела от множества обстоятельств, от сложной внутренней борьбы, столкновений мнений и взглядов, как это мы видели в протоколах. Критические обсуждения и способы приложения разных видов экспертных знаний «к делу» были обычным явлением.

Все представленные случаи показательны в том смысле, что колониальные знания служили не как способ доминирования (согласно хорошо известному концепту Мишеля Фуко, поддержанному и развитому у Эдварда В. Саида), а скорее как откровенное выражение слабости власти и даже ее невежества[681].

Б. М. Бабаджанов

ДОКЛАД

по Канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора. 3 Июля 1908 г.

Нельзя выдавать на руки

Знаменательные мировые события последнего времени до основания потрясли не только самосознание цивилизованных народов, но и до глубин народных всколыхнули древний Восток, который, казалось, так сладко дремал, грезя лишь о своем великом прошлом и отнюдь не помышляя о будущем. Это началось со времени последней нашей войны, когда несчастья наших поражений принесли свою переоценку отношений к нам восточных народов. Переоценка эта была, разумеется, не в нашу пользу, и от былого обаяния русской мощи на Востоке осталась лишь жалкая тень. Но поражения русских принесли несчастье не им лишь одним: возможность освободиться от гипноза европейских народностей повела к открытой революционной пропаганде в Индии, где освободительные идеи вскружили головы едва ли не всем 250 миллионам индусов и проч. народностей. Былая «дружба» англичан и афганцев грозит превратиться в открытую распрю, чему доказательством служат последние события на границах Индии и Афганистана.

Со времени Надыр-Шаха[682] угасший в смысле боевой мощи, Иран ныне, с введением пресловутой «конституции», охваченный невообразимой анархией, вместе с тем посылает проклятие на головы европейцев, и во многих местах этой страны существование европейских колоний ныне подвержено довольно значительной опасности.

Империя Османов, этот традиционный «больной человек» на Босфоре, за последнее время также почувствовала прилив древней мощи и стала бряцать оружием на границах Закавказья, а эмиссары Султана, как духовного главы мусульманского мира, стали чаще, чем когда-либо, появляться среди наших магометан. <…>

Главным вдохновителем современного панисламизма состоит небезызвестный Исмаил-Бек Гаспринский, крымский татарин, в течение 25 лет издававший в Бахчисарае газету «Переводчик / Таржиман» и ныне перенесший свою «просветительную» деятельность на почве ознакомления своих единоверцев с вышеназванными идеями в более безопасное место, в Египет.

Злобу дня в губерниях Казанской, Оренбургской и Уфимской за последнее время составляет мусульманская секта последователей Ваизова Божьего полка[683].

Возникшая еще в шестидесятых годах прошлого столетия, она, однако, не получила в то время надлежащего распространения, и основатель ее умер в сумасшедшем доме. Времена и настроения были другие, мало благоприятствовавшие распространению этого учения… Но теперь на сцену выступил его сын Хаджи-Багауд-Динов, долгое время живший в Закаспийской области, в Иол-Отане, где за пропаганду своих идей в связи с нападениями на пристава привлекался к судебной ответственности, но опять-таки, по неведению Администрации и чинов судебного ведомства[684], кончилось довольно благополучно для Багауд-Динова. Ныне он проживает в Казани и возобновил свою деятельность с небывалым фанатизмом и крайней настойчивостью. Не вдаваясь в подробности этого учения, следует отметить, что, признавая только Коран, последователи Ваизова Божьего полка решительно все отвергают: всякую власть, всякое правительство, всякие законы и распоряжения правительства. Отрицая военную службу, последователи этой секты также учат, что не следует платить никаких налогов, так как-де ими поддерживается не настоящее правительство[685]. Верховным главою секты является выше доложенный Хаджи-Багауд-Динов, именующий себя «Начальником Ваизова Божьего полка» и выдающий за своею подписью и печатью паспорта, являющиеся единственными документами, которые признает эта секта. Курьезно и грустно то обстоятельство, что казанская цензура в 1906 году разрешила к печати бланки этих паспортов, составленные на русском и татарском языках, что, разумеется, сильно вводит в заблуждение простой народ, который поэтому думает, что в этой секте нет ничего противозаконного, раз бланки печатаются открыто.

Кавказ в отношении пробуждающегося мусульманства представляет собой в настоящее время тот центр, где под покровом русского господства мирно проживают главные и наиболее активные деятели персидской революции, тесные и близкие отношения персидских федаи (активные исполнители кровавых приговоров революционных комитетов) с кавказскими революционными кружками давно уже установлены с несомненной достоверностью, причем Тифлис является, по-видимому, главным сосредоточием подобных революционных идей. Многие прокламации, распространяемые в Персии от имени Центрального Мусульманского Комитета (Иджимайун-е Омиун), помечены Батумом. В начале этого года в Энзели был задержан персиянин, провозивший из России детонаторы для бомб; другой перс, Шейдаев, долгое время живший в Тифлисе, был арестован в Тегеране по подозрению

в экспроприациях на революционные цели у разных сановников, которым он посылал подметные письма. Наконец, приведение в исполнение разных революционных актов на Кавказе заранее было известно в Баку и Тифлисе, например, в №№ 4 и 7 за текущий год юмористического журнала «Мола-Насред-эд-Дин»[686], издаваемого в Тифлисе, в иносказательной форме описывалось с часу на час ожидающееся появление ныне царствующего в Персии Шаха в Геенне огненной[687].

Несомненно, живая связь той революционной пропаганды, которая ныне потоком разлилась по всему Ирану, не ограничивается одним лишь Кавказом. <…>

За последнее время, когда во всей России миросозерцание народных масс потрясено до самых заветных глубин, несомненно, и настроение наших туземцев[688] должно быть сильно взбудоражено.

Недавно вернувшийся из двухлетней поездки в Среднюю Азию французский Майор Лякост опубликовал во французской прессе некоторые из наиболее существенных положений, заключающихся в его докладе Министру Колоний. Например: 1. Русско-японская война сильно расшатала положение в Средней Азии не только России, но и Англии. Несмотря на неподвижность азиатских масс и кажущуюся их неотзывчивость ко всем отдаленным событиям, успехи маленького японского народа отразились на настроении буддийских и мусульманских народов и подорвали в их глазах престиж русских и англичан. 2. В русском Туркестане существует очень влиятельная партия молодых сартов[689], которая, подобно кавказским татарам, имеет свою национальную программу и способна оказать сопротивление прежнему режиму систематических притеснений.

Правда, на запросы Канцелярии Губернаторов Сыр-Дарьинской, Ферганской и Самаркандской областей по поводу указаний Лякоста на существование партии молодых сартов гг. Военные Губернаторы отозвались, что во вверенных им областях подобной партии не существует. Но цена подобным уверениям слишком невелика, чтобы принимать ее безусловно, ибо исторические примеры большинства восстаний подчеркивают именно неосведомленность ближайших административных властей в подготовлении подобных восстаний.

Несомненно, чтобы знать все это и иметь определенное и ясное представление, что делается в среде подвластных нам здесь мусульманских масс и по ту сторону нашей границы в Персии и Афганистане, необходимо установить правильную и планомерную разведку, каковой, к сожалению, несмотря на некоторые печальные уроки минувших лет, до сего времени непростительно пренебрегали. В самом деле, что представляют собою данные административного сыска

О настроении и внутренней жизни туземцев, какова цена донесениям наших разведчиков в Персии, Афганистане и на Памирах? На этот вопрос не может быть двух ответов. Чины уездной Администрации, в подавляющем большинстве не знающие ни языка, ни религиозно-бытового уклада туземной жизни, всецело находятся в руках туземцев-переводчиков, крайняя и вопиющая неблагонадежность которых слишком очевидна, чтобы о ней распространяться, и общераспространенное мнение, что в Туркестане народом управляет сплоченная корпорация переводчиков, к сожалению, глубоко справедлива. Благодаря такому ненормальному положению вещей, благодаря инертности и невысокому культурному уровню уездной Администрации, она просмотрела случившееся у нее под носом восстание Минь-Тюбинского Ишана в 1898 г., ничего не собрала и ничему не научилась за время последней греческо-турецкой войны, когда малейшие успехи Халифа кружили головы правоверному населению Средней Азии, или в последнее время, когда несчастная русско-японская война всколыхнула в сердцах народных тайные надежды на возможность при случае избавиться от тех, кого так долго считали непобедимыми во всей Азии.

Обращаясь затем к высшим административным лицам и учреждениям в крае, следует также констатировать печальный факт весьма пассивного отношения к наблюдению за настроением туземного населения. Ни личной инициативы, ни интереса вообще к этому делу со времен Генерал-Адъютанта Кауфмана не замечается. Поэтому если и случаются какие-либо заслуживающие внимания донесения чинов уездной Администрации в отношении тех или других явлений в среде народных масс, то они обыкновенно или принимаются «к сведению», или же, в лучшем случае, из-за них возникает бесплодная канцелярская переписка, в конце концов сводящаяся исключительно к подшитию исписанных бумаг «к делу». <…>

Резюмируя все изложенное, необходимо констатировать тот печальный факт, что ни опыт последней тяжелой для нас войны с Японией, ни воочию совершающиеся события в исламском мире нас ни чему не научили, и пассивное, безразличное отношение к подвластным нам местным народностям продолжает царить не только в среде низшей малоразвитой Администрации, но и в кругах высших ее представителей. Весь ужас такого равнодушия, всю глубину такой инертности, разумеется, придется тогда только признать, когда стрясутся какие-нибудь кровавые события. Тогда растерявшиеся местные власти, возможно, будут принимать те или другие экстренные меры, будут тратить огромные деньги, напрягать все свои силы, но все это едва ли сослужит тогда какую-либо службу[690], ибо позднее раскаяние не приносит пользы, гласит персидская пословица.

Единственным выходом из этого положения является строгая систематизация и сосредоточение в одном учреждении возможно широко поставленного разведочного дела, касающегося как внутренней жизни края, так и настроения сопредельных с ним стран. Таким учреждением могло бы быть «Центральное разведочное бюро при Главном Управлении Туркестанского края», которое могло бы, например, существовать при Канцелярии Генерал-Губернатора, как и недавно функционирующее местное охранное отделение. Непосредственными агентами этого бюро могли бы быть специальные разведчики-туземцы, нанимаемые уездными Начальниками. Их было бы пока достаточно по 2 на каждый уезд, разведчиками для Афганистана могли бы служить наши туркмены из Иолотанского и Пендинского приставств, нередко забирающиеся вглубь страны по тем или другим своим делам. Также не малую услугу могли бы оказать в этом деле и различные выходцы из Северного Афганистана, проживающие вблизи Бухарско-Афганской и Закаспийско-Афганской границы. Имея постоянные сношения со своими сородичами в Афганистане – они могли бы быть незаменимыми для нас передатчиками о всем том, что происходит в этой запретной для нас стране.

Разведчиков для Афганистана могло бы быть достаточно пять или шесть, два функционировали бы со стороны Закаспийской области и трое или четверо со стороны Бухары.

Ввиду того, что в Хорасане есть наши Представители Министерства Иностранных Дел и противочумные отряды, на обязанности коих лежит доставление разведочных сведений о стране со стороны Персии из Туркестана, можно бы ограничиться двумя разведчиками: один функционировал бы из Кара-Кала, а другой из Чикишляра.

Таким образом, бюро получало бы сведения о настроении умов и положении вещей как от перечисленных разведчиков, так и от всех представителей нашего Министерства Иностранных Дел в Бухаре и Персии и чинов противочумных отрядов из Астрабада, Гумбети-Кабуса, Мешхеда, Кочана, Турбети-Хойдари, Турбети-Шайхи-Джама, Бирджада и Сеистана. Район, обнимаемый такой разведочной сетью, простирался бы от берегов Каспийского моря до границ Китая и Индии и от Сыр-Дарьи до Белуджистана. Ради свежести собираемых сведений и быстроты их получения они могли бы быть посылаемы в Ташкент с мест их собирания без переводов на русский язык, в оригиналах. Здесь в Центральном бюро шла бы сортировка и перевод этих сведений, для чего, разумеется, на службе в бюро должны быть исключительно люди, знающие восточные языки: турецкий (с его наречиями: азербайджанским, туркменским и «джагатайским») и персидский (таджикское и собственно персидское наречия)[691]. Для освещения и подкрепления добываемых сведений необходимо, конечно, следить за текущими сведениями из жизни исламского мира, получающимся благодаря непосредственному знакомству с мусульманской прессой. Для этого должны в бюро выписываться наиболее распространенные периодические издания Турции, Персии, Поволжья и Кавказа на турецком и персидском языках[692]. Составленные на основании донесений разведчиков и сообщений восточных газет ежемесячные обзоры положения окружающих нас мусульманских народностей давали бы более или менее полную картину состояния умов на настроения современного исламизма. Во всякую минуту можно бы было в бюро получить сведения и разъяснения по тому или другому наблюдательному вопросу, во всякое время благодаря имеющимся под руками материалам возможно бы было дать самые последние сведения из жизни сопредельных с нами среднеазиатских государств.

Причем сведения касающиеся административно-гражданского управления краем, передавались бы для доклада Генерал-Губернатору Управляющим Канцелярией, а сведения военного характера поступали бы Начальнику штаба округа для доклада командующему войсками. Ввиду этого половина лиц, занимающихся в бюро, должны быть военными, а половина – гражданскими (сообразно тому, как это показано в штатах представляемой при сем примерной сметы расходов на бюро). Этим достигалась бы планомерность широких разведок и вообще ознакомление с теперешними умственными течениями и религиозно-политическими запросами Русского Туркестана, Бухары, Хивы, Афганистана и Персии.

Подобное общение с населением названных стран делало бы нас господами положения Средней Азии, и мы бы были избавлены от возможности повторения печальных опытов в виде Андижанского восстания 1898 года или последней нашей войны с Японией, неудачный исход которой талантливый французский корреспондент Людовик Нодо прекрасно охарактеризовал метким заглавием изданной им книги «Они не знали», т.е. русские не знали правды о положении Японии.

Конечно, сумма, потребная на организацию такого бюро, может показаться достаточно внушительной (30 т. рублей), как это видно из представляемого расчета. Но если принять в соображение то обстоятельство, что Военное Министерство могло бы обратить ныне ассигнуемые Штабу 2-го Туркестанского армейского Корпуса и Окружному штабу тысячные суммы на разведки, что из секретных сумм, отпускаемых в распоряжение Генерал-Губернатора, могло быть уделено[693] до 2 т. рублей и что, наконец, ввиду проектируемого упразднения должности состоящего при Генерал-Губернаторе дипломатического чиновника, получилась бы экономия в 5 750 рублей, то общая сумма дополнительного ассигнования из ресурсов Государственного Казначейства на эту надобность могла бы быть не более 6—7 т. рублей.

В общегосударственном бюджете, конечно, это величина крайне незначительная, между тем ее огромное значение для нашего положения в крае едва ли может быть учтено даже приблизительно. На эти сравнительно незначительные деньги мы можем предотвратить те неисчислимые неприятности и крупные убытки, примеры которых мы видим в ныне совершающихся событиях в Индии. Нет ничего удивительного, если «пробуждение» туземцев Индии повлечет за собою таковые же волнения и в наших среднеазиатских владениях, где неподготовленность к ним местной Администрации слишком очевидна, чтобы о ней распространяться.

Такова в общих чертах схема проектируемого «Центрального разведочного Бюро Туркестанского края», какую Канцелярия имеет честь представить на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства.

Управляющий Канцелярией Полковник Мустафин.

Делопроизводитель А. Семенов.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 540. Л. 5-12 об. Подлинник. Машинопись. Извлечения.

Протокол № 1

Комиссии по вопросу «0 разведке вне и внутри Туркестанского края»[694]

В[есьма] секретно.

В четверг, 7 Августа 1908 года состоялось первое заседание означенной Комиссии. На заседании присутствовали Председатель Комиссии Помощник Туркестанского Генерал-Губернатора и Командующего войсками Туркестанского военного Округа Генерал-Лейтенант Кондратович и члены ее: Начальник Штаба Округа Генерал-Лейтенант Рихтер, Окружной Генерал-Квартирмейстер Генерал-Майор Федяй, Управляющий Канцелярией Генерал-Губернатора Полковник Мустафин, Директор Туркестанской Учительской Семинарии Н. П. Остроумов, Полковник Ягелло, Коллежский Асессор А. А. Семенов и Генерального Штаба Капитан Муханов.

Заседание посвящено было выяснению вопроса об умственных течениях среди мусульман и отрицательных сторонах нашего управления туземцами.

С означенной целью были выслушаны доклады Полковника Ягелло от 23 Июля с.г. – «Об умственном движении среди туземцев» и Канцелярии Генерал-Губернатора от 3 Июля с.г. – «Об организации центрального бюро разведки вне и внутри края», а затем мнение Н. П. Остроумова, с 1870 года изучавшего ислам и до сих пор следящего за жизнью мусульман.

1. Общее положение дела.

На основании доложенного, историческая справка об умственном движении среди мусульман, в частности так называемом панисламском движении, представляется следующей: Исходной точкой панисламского движения должна считаться мусульманская доктрина «все мусульмане – братья»[695]. На этом тезисе всемусульманства, или панисламизма, основывались все усилия духовных вождей ислама объединить все религиозные течения (секты, философско-религиозные течения и проч.) в единую всемусульманскую религию.

Для более легкого и успешного вербования фанатических последователей панисламизма агенты его рисуют в устных проповедях и в печати яркими красками упадок ислама и необходимость восстановления его во всей чистоте первых веков гиджры, запугивая мусульман завоевательными стремлениями европейцев.

В странах с арийской культурой – в Персии, Афганистане и у нас в Средней Азии – ислам слился с религиозно-философским учением суфизма, распространившегося и в других странах и известного также в Средней Азии под имением ишанства, на Кавказе – мюридизма и в Африке, в Турции и Персии – дервишизма. Это учение влило в ислам новую струю в пользу усиления значения духовных наставников (ишанов, пиров, шейхов или муршидов) и полного послушания и обезличения в их руках мюридов, их учеников или последователей.

Ввиду огромного значения ишанов для единоверцев, с одной стороны, и для Русского Правительства – с другой, о них создалась значительная литература. Вообще мнения компетентных лиц сводятся к тому, что ишаны, пользуясь огромными влиянием и действуя незаметно для русской Администрации, фанатизируют толпу, имеют большое влияние на выборы желательных им казиев, волостных правителей и др. должностных лиц и становятся во главе каждого политического движения, как это было в Андижанском восстании.

На подогревание фанатизма среднеазиатских мусульман имеют также большое влияние:

1. Хаджии[696]. Хадж, т.е. паломничество в Мекку и Медину, служит отличным средством объединения мусульманских народностей.

Община мусульманских паломников была и будет настолько сильна, чтобы по своему усмотрению изменять даже ход политических событий.

Французский ученый Сент-Ил ер утверждает, что сигнал алжирских возмущений конца прошлого столетия вышел из Мекки.

Турция во время последней русско-турецкой войны обращалась за помощью кмеккским паломникам. Было даже командировано особое лицо из Константинополя в Мекку, чтобы переговорить с мусульманскими богомольцами из Индии, Афганистана и Средней Азии и повлиять на них в смысле, благоприятном для британской политики, враждебном России.

Кааба, святыня Мекки, служит во время хаджа центром религиозного возбуждения и содействует политическим переворотам и волнениям в магометанском мире.

Сфера влияния и политического значения Хаджиев простирается далеко за пределы Мекки и отражается на судьбах проходимых ими стран и их местожительств. Титул хаджия окружает мусульманина ореолом святости, а его фанатичное отношение ко всему иноверному служит для его соотечественников образцом веры и образа жизни.

2. Далили[697] – руководители Хаджиев и вакили – их доверенные. Эти лица постоянно наезжают в Бухару и Туркестан для приглашения наших мусульман предпринять паломничество в Мекку и для сбора пожертвований с религиозной целью, в том числе и на войну с неверными. Они переезжают из города в город, останавливаются у богатых и почетных туземцев, привозят им знаки признательности и внимания – грамоты и амулеты, – и речами своими возбуждают в среднеазиатцах религиозный фанатизм и ненависть к гяурам (неверным).

3. Мударрисы – профессора высших мусульманских школ и дамуллы – учителя школ грамотности, как лица непосредственно направляющие мусульманское просвещение.

4. Малдахи – народные проповедники из дервишей, ведущие проповедь на базарах в духе яркого фанатизма.

5. Татары[698]. Татары вмешиваются в дела не только бывших своих соплеменников (крещеных татар), но и язычников финского племени – чуваш, черемис, вотяков и др. и наших туркестанских мусульман. Деятельность их проявляется печатанием соответствующих книг, изданием левых газет, устройством благотворительных обществ, библиотек, читален, школ и мечетей.

Причем всем этим организациям татары придают свой панисламский характер, стремясь противодействовать русскому влиянию и привить свои татаро-турецкие взгляды и вкусы.

С помощью всех вышеперечисленных лиц панисламские идеи, имеющие своей конечной целью освобождение мусульман от порабощения и опеки христианских государств и народностей, находят распространение у нас в Средней Азии и создают связь мусульман Туркестана с мусульманами Европейской России и всего мира.

В дополнение к изложенному Н. П. Остроумов доложил: Вообще самыми вредными пропагандистами в Средней Азии являются татары. Они добиваются всевозможных прав и полномочий и действуют везде, где только можно, и в городах, и в степях. Многие богатые татары расходуют на это тысячи. При этом особенно нужно иметь в виду Измаила Гаспринского, который начал свою панисламскую деятельность в Бахчисарае в 70-х годах прошлого столетия и справедливо считается одним из самых влиятельных передовых борцов за интересы ислама во всех отношениях и может быть сравниваем с мадьярским патриотом Кошутом. Его (Еаспринского) неоднократно чествовали татары в разных местностях России, а в настоящее время он перенес свою деятельность даже в Каир. Во время пребывания Бухарского эмира в Ялте Еаспринский всегда является к нему как к покровителю среднеазиатского ислама.

Под влиянием татар Туркестанские мусульмане еще со времен Генералов Кауфмана, Колпаковского и Черняева, а также во время так называемого освободительного движения в России, не раз делали попытки освободиться в религиозном отношении учреждением духовного мусульманского собрания, подобного Оренбургскому собранию, учрежденному, вероятно, по недоразумению законодательным путем.

Не имея духовенства в нашем смысле слова, татары воспользовались русской терминологией и предъявляют соответственно свои права, как, напр., освобождение мусульманского духовенства от воинской повинности и пр.

Кроме татар на туркестанских мусульман имеют большое влияние разные турецкие эмиссары.

Во время греко-турецкой войны с почты получались картины сражений, где все турецкое приукрашивалось, а христианское представлялось в искаженном и обидном для него виде.

Внешними признаками турецкого влияния является также факт ношения туземцами турецких фесок, вместо обычного им головного убора, украшение куполов местных мечетей изображениями луны и большое распространение турецких гравюр религиозного характера в домах сартов, особенно в кельях при мадрасах.

Представление о том, насколько туземцы преследуют свои панисламские цели и выставляют в худшем виде все русское, может дать посещение Старого города во время праздника Рамазана. В это время, когда со всех окрестностей собираются тысячи народа, по базарам ходят маддахи и дервиши и устраиваются кукольные представления, и все это преследует свою цель пропаганды и дискредитирования русского имени и престижа[699]. До чего доходит иногда дерзость татар, руководителей нашими туземцами, видно из того, что при назначении некоторых Генерал-Губернаторов они представляли им докладные записки, в которых излагались программы действий этих правителей. А какими именно противоправительственными газетами, книгами, иллюстрациями снабжается Туркестан извне, могли бы дать данные местных почтовых контор[700].

Таким образом, влияние татарских пропагандистов, турецких эмиссаров, а также панисламских агентов вообще ведет, с одной стороны, к навязыванию нашим мусульманским подданным Средней Азии татаро-турецких взглядов и вкусов, с другой – к полному духовному обособлению туркестанских мусульман от русских завоевателей и объединения [с] мусульманами всего мира.

Происходит же это оттого, что Русские правительственные чиновники, находящиеся в непосредственном соприкосновении с туземцами Туркестанского края, не знают в большинстве[701] ни языка, ни верования и быта туземцев. Между тем они должны хотя бы в общих чертах быть предварительно ознакомленными с основными положениями мусульманского вероучения и законоведения, а также бытовыми условиями жизни туземцев. Для этого они должны иметь точное представление о Коране и шариате и уметь в нужных случаях ориентироваться в разных вопросах инородческой жизни (религиозных, правовых и бытовых) по книгам, касающимся Ислама и туземного мусульманства, как оригинальным, так и переводным. Убедительным примером для подражания в этом отношении могут служить для нас административные служащие Индии и Египта (англичане) в Алжире и Индо-Китае (французы) и на острове Ява (голландцы). Кроме того, немцы, очевидно готовящиеся к расширению своих торгово-промышленных предприятий в мусульманских странах (Турция и Персия), с давних пор занимаются всесторонним изучением ислама, а многочисленные работы их по исламоведению пользуются всемирной известностыо[702].

Для нас, русских, в настоящее время крайнее необходимо пополнить имеющиеся у нас руководящие книги по исламу переводом одной из новейших энциклопедий по исламу с английского или с немецкого языка, а равно продолжить предпринятое при покойном Генерал-Губернаторе Духовском издание Сборника по мусульманству, в котором могли бы печататься статьи местных авторов по разным вопросам мусульманства, как общим, так и местным, и между прочим о разных дервишеских обществах, их учении и степени распространения. С этой целью пришлось бы воспользоваться существующими в иностранной печати сочинениями.

Кроме выше разобранного панисламского движения вообще и татаро-отуречивания туркестанских мусульман в частности со времени освободительного движения в России обозначилось революционное движение как среди мусульман Европейской России, так и туземной Средней Азии. Участие их выразилось изданием целого ряда туземных газет крайнего направления в Петербурге, Баку, Тифлисе, Казани, Оренбурге и у нас в Ташкенте и помещением статей, сочувствующих революционному движению, в русских газетах крайнего левого направления. За время «освободительного движения» в одном Ташкенте зародились, но были постепенно закрыты распоряжением Администрации четыре таких левых туземных газеты. Печатались и прокламации на татарском и сартовском языках, а в Европейской России и до сих пор еще издаются левые туземные газеты, попадающие и к нам в Туркестан[703].

Хотя в настоящее время революционное движение вообще в России и затихло, но брожение среди русских мусульман не улеглось и неизвестно, какую еще примет форму. Весьма важное в этом отношении значение имеет революционное состояние в таких мусульманских государствах, как Индия, Персия, Турция и др.

Это началось со времени последней нашей войны, когда несчастия наших поражений принесли с собой переоценку отношений к нам восточных народов. Но поражения русских принесли несчастье не им лишь одним: возможность освободиться от гипноза европейских народностей повела к открытой революционной пропаганде в Индии, где освободительные идеи вскружили головы едва ли не всем 250 миллионам индусов и проч. народностей. Былая «дружба» англичан и афганцев грозит превратиться в открытую распрю, чему доказательством служат последние события на границах Индии и Афганистана.

Со времени Надыр-Шаха угасший в смысле боевой мощи, Иран ныне с введением пресловутой «конституции», охваченный невообразимой анархией, вместе с тем посылает проклятие на головы европейцев и во многих местах этой страны существование европейских колоний ныне подвержено довольно значительной опасности.

Империя Османов, этот традиционный «больной человек» на Босфоре, за последнее время также почувствовал прилив древней мощи и стал бряцать оружием на границах Закавказья, а эмиссары султана, как духовного главы мусульманским мира, стали чаще, чем когда-либо, появляться среди наших магометан. В Египте, где со времени восстание Араби-Паши и появления Махди в Судане, казалось, все успокоилось, ныне возникла страстная проповедь мусульман-националистов, стремящихся во что бы то ни стало освободиться от опеки англичан. Не так давно один из вождей этого движения Камел-бей произнес в Александрийском театре политическую речь, в которой доказывал, что Египет уже давно созрел для самостоятельного управления. Собрание постановило послать английскому правителю Египта протест против оккупации. Была послана телеграмма следующего содержания: «Шесть тысяч Египтян, собравшихся в Александрийском театре “Зизиния” выслушали речь своего вождя Камел-бея и энергично протестуют против английской оккупации; они напоминают английскому правительству его многократные обещания очистить Египет; весь египетский народ уповает на будущее, потому что это никому не запрещено».

В стране «Отдаленного Запада» Марокко, где идет борьба между двумя претендентами на престол, Абдул-Азизом и Мулай-Еафидом, также настроение не в пользу европейцев, являющихся в настоящее время, по мнению большинства населения, узурпаторами, поддерживающими, ипритом не особенно удачно, непопулярного Абдул-Азиза.

Таким образом, едва ли будет ошибкой сказать, что от границ Китая до берегов Атлантического океана мусульманский мир ныне находится в состоянии непередаваемого одушевления и под влиянием одной неотвязчивой идеи – во что бы то ни стало освободиться от порабощения и опеки христианских народностей. Е[одобными идеями охвачены и у нас в России даже те мусульманские народности, которые совершенно ничтожны по своей численности, например, поволжские и т.н. кавказские татары. Без сомнения, подобные идеи, культивируясь на почве так заметно развившегося за последнее время панисламизма, охватывают у нас территорию мусульманства гораздо более обширную, чем это представляется поверхностно скользящему взору. Несомненно, что желчь известного недовольства, обид огорчений на почве непонимания религиозных и бытовых интересов, на почве иногда допускаемого низшей Администрацией произвола, находит благодарную почву среди темных мусульманских масс. В недрах последних, несомненно, блуждают и созревают известные идеи, пропитанные если не явным сепаратизмом, то, во всяком случае, одухотворенные недовольством существующим положением.

Кавказ в отношении пробуждающегося мусульманства представляет собою в настоящее время тот центр, где под покровом русского господства мирно проживают главные и наиболее активные деятели персидской революции. Тесные и близкие отношения персидских федаи (активные исполнители кровавых приговоров революционных комитетов) с кавказскими революционными кружками давно уже установлены с несомненной достоверностью, причем Тифлис является, по-видимому, главным сосредоточением подобных революционных идей. Многие прокламации, распространенные в Персии от имени Центрального Мусульманского Комитета (Ижмайун-е Омиун), помечены Батумом[704]. В начале этого года в Энзели был задержан персиянин, провозивший из России детонаторы для бомб; другой перс, Шейдаев, долгое время живший в Тифлисе, был арестован в Тегеране по подозрению в экспроприациях на революционные цели у разных сановников, которым он посылал подметные письма. Наконец, приведение в исполнение различных революционных актов на Кавказе заранее было известно в Баку и Тифлисе, например, в №№ 4 и 7 за текущий год юмористического журнала «Мола Насред-эд-Дин», издаваемого в Тифлисе, в иносказательной форме описывалось с часу на час ожидающееся появление ныне царствующего в Персии Шаха в Геенне огненной[705].

Несомненно, живая связь той революционной пропаганды, которая ныне потоком разлилась по всему Ирану, не ограничивается одним лишь Кавказом. В значительной части граница Персии соприкасается с Закаспийской областью, южная часть которой прилегает к Хорасану и Астрабадо-Бостам-скому району на протяжении почти 1000 верст. Непосредственное и разнообразное общение поэтому существует между всеми нашими и персидскими пограничными пунктами. Города: Йезд, Нишапур, древний центр шиитского фанатизма, Себзевар, высокочтимый священный Мешед и др., несомненно, тяготеют к Асхабаду, Кизыл-Арвату и Мерву, и можно с достоверностью поручиться, что в последних также проживают деятели персидской революции.

Обращаясь затем к Русскому Туркестану, именно к тем его коренным областям и вассальным ханствам, Бухаре и Хиве, мы и здесь видим скрытую в глубине сердец народных тайную надежду, что рано или поздно пробуждение воинствующего Ислама сметет затерявшуюся здесь горсть неверных. На это наводят некоторые случайно встречающиеся примеры, так, Андижанское восстание 1898 г., происшедшее под непосредственным влиянием адептов халифа с берегов Босфора, указывает на возможность со стороны местных мусульман кровавым путем сбросить иго поработителей. Пожертвование в 1901 г. ста тысяч рублей Эмиром Бухарским с наследником, Кушбегием и другими сановниками всего в сложности до 200 т. рублей на постройку Хеджазской железной дороги до Мекки и Медины[706] было сделано с несомненными целями поддержания и процветания Ислама всего мира, даже обычная ежегодная поездка Эмира на Южный берег Крыма, в Ялту, возможно, вызывается стремлением быть ближе к Илдыз-Киоску, на службе венценосного хозяина которого состоят сыновья покойного любимца эмира, его переводчика, статского советника русской службы Шейха Али-Бекова. Даже необычное по своему чистосердечию признание одного старого туркестанского муллы из Закаспийской области во время забастовок конца 1905 г., что если так будет у русских продолжаться, то туркмены постараются взять обратно от них то, что русские взяли у туркмен, подчеркивает неугасаемую надежду сбросить иго неверных «урусов».

За последнее время, когда во всей России миросозерцание народных масс потрясено до самых заветных глубин, несомненно, настроение и наших туземцев должно быть сильно возбуждено.

Недавно вернувшийся из двухлетней поездки в Среднюю Азию французский майор Лякост опубликовал во французской прессе некоторые из наиболее существенных положений, заключающихся в его докладе Министру Колоний. Например: 1. Русско-японская война сильно расшатала положение в Средней Азии не только России но и Англии. Несмотря на неподвижность азиатских масс и кажущуюся их неотзывчивость ко всем отдаленным событиям, успехи маленького японского народа отразились на настроении буддийских и мусульманских народов и подорвали в их глазах престиж русских и англичан. 2. В русском Туркестане существует очень влиятельная партия молодых сартов, которая, подобно кавказским татарам, имеет свою национальную программу и способна оказать сопротивление прежнему режиму систематических притеснений.

Правда, Военные Губернаторы Сыр-Дарьинской, Ферганской, Самаркандской областей на запросы по поводу указаний Лякоста на существование партии молодых сартов ответили, что во вверенных им областях подобной партии не существует. Но основательность подобных отзывов не настолько доказана, чтобы принимать ее безусловно. Исторические примеры большинства восстаний подчеркивают именно неосведомленность ближайших административных властей в подготовлении подобных восстаний.

Несомненно, чтобы иметь определенное мясное представление, о том что делается в среде подвластных нам мусульманских масс и по ту сторону нашей границы, в Персии и Афганистане, необходимо установить правильную и планомерную разведку, каковою, к сожалению, несмотря на некоторые печальные уроки минувших лет, до сего времени непростительно пренебрегали. В самом деле, что представляют собою данные административного сыска о настроении и внутренней жизнь туземцев? На этот вопрос не может быть двух ответов. Чины уездной Администрации, в подавляющем большинстве не знающие ни языка, ни религиозно-бытового уклада туземной жизни, всецело находятся в руках туземцев-переводчиков, крайняя и вопиющая неблагонадежность которых слишком очевидна, чтобы о ней распространяться, и общераспространенное мнение, что в Туркестане народом управляет сплоченная корпорация переводчиков, к сожалению, глубоко справедливо. Благодаря такому ненормальному положению вещей, благодаря инертности и невысокому культурному уровню уездной Администрации она просмотрела случившееся у нее под носом восстание минь-тюбинского Ишана в 1898 г., ничего не собрала и ничему не научилась за время последней греческо-турецкой войны, когда малейшие успехи Халифа кружили головы правоверному населению Средней Азии, или в последнее время, когда несчастная русско-японская война всколыхнула в сердцах народных тайные надежды на возможность, при случае, избавиться от тех, кого так долго считали непобедимыми во всей Азии[707]. Обращаясь затем к высшим административным лицам и учреждениям в крае, следует также констатировать печальный факт весьма пассивного отношения к наблюдению за настроением туземного населения. Ни личной инициативы, ни интереса вообще к этому делу со времен Генерал-Адъютанта Кауфмана не замечается. Поэтому, если и случаются какие-либо заслуживающие внимание донесения чинов уездной Администрации в отношении тех или других явлений в среде народных масс, то они обыкновенно или принимаются «к сведению» или же, в лучшем случае, из-за них возникает бесплодная канцелярская переписка, в конце концов, сводящаяся исключительно к подшитию исписанных бумаг «к делу»[708].

Весьма возможно, что с предоставлением туркестанским мусульманам права иметь своего представителя в Государственной думе революционные идеи примут более определенную форму, и среди наших туземцев явятся свои социал-демократы и социал-революционеры[709].

При существовании революционного брожения среди Туркестанских мусульман непосредственная опасность краю угрожает именно с этой стороны, и панисламские движения отодвигаются на второй план. Поэтому, казалось бы, все меры наблюдения за населением и предупреждения опасности должны быть направлены главным образом на революционное и между прочим на панисламские движения.

Член Комиссии Капитан Муханов высказал противоположное мнение (мнение не приложено[710]).

II. Причины

Обращаясь к причинам успешного распространения среди туземцев Средней Азии панисламских и революционных идей, а также татаро-турецких взглядов и вкусов, нельзя не остановиться на следующих обстоятельствах, естественно влекущих за собой известного рода недовольство и вражду туземного населения:

1. Недостаточное понимание русскими высшими и низшими служащими в крае вообще и большей частью Администрации в частности религиозных и бытовых интересов населения, происходящее от недостатка офицеров и чиновников, знающих язык[711], верования и быт туземцев[712].

2. Инертность высших административных лиц и учреждений в крае к духовным запросам туземного населения, часто сводящаяся к простому подшитию к делу написанных по этому поводу бумаг.

3. Малый интерес русских к изучению и созданию литературы по исламоведению. Правда, у нас есть на русском языке такие достаточно ценные труды, как «Хидая» – мусульманское законоведение, переведенное с английского под редакцией Генерала Гродекова: «Киргизы» Гродекова; «Сарты» Шишова; «Мусульманское право» Торнау; «Ислам» Гаури-Иоганна, переведенный с немецкого П. И. Хомутовым; «Ислам» Шателье, перевед. с французского А. Калмыковой; «Коран и прогресс» Н. П. Остроумова; «Сарты» Н. П. Остроумова; «Мир Ислама и его пробуждение» Вл. Череванского и масса других более мелких трудов[713]; тем не менее очень многие произведения иностранной литературы о мусульманах совершенно не изучены, не переведены <…>.

Рассмотрение вышеизложенных причин ненормального положения вещей приводит Комиссию к заключению о существовании, собственно, трех основных отрицательных сторон нашего управления туземцами, подлежащих скорейшему устранению:

I. Почти полное отсутствие среди служащих в крае знающих языки и быт туземцев <…>.

Ввиду изложенного настоятельно необходимо учредить в Ташкенте на правильных и широких основаниях специальное учебное заведение для изучения восточных языков.

II. Неудовлетворительность штатных переводчиков по всем ведомствам. При незнании восточных языков служащими и отсутствии в крае специального учебного заведения для изучения восточных языков надобность в переводчиках при всех отрицательных сторонах их будет ощущаться еще долго[714]. Ввиду этого следовало бы принять меры к улучшению кадров переводчиков с помощью поднятия образовательного и нравственного ценза и увеличения содержания им.

III. Отсутствие наблюдения за умственным и политическим движением среди туземцев и предупреждения возможных беспорядков на национальной и религиозной почве. С этой целью следовало бы установить правильную и планомерную разведку внутри края учреждением при Канцелярии Генерал-Губернатора разведывательного органа[715].

III. Заключение

На основании вышеизложенного Комиссия пришла к следующим выводам по вопросу об умственных течениях среди туркестанских мусульман и отрицательных сторонах нашего управления туземцами:

I. Умственное движение среди туземцев Туркестанского края сводится: к движению панисламскому, имеющему конечной целью освобождение мусульман от порабощения и опеки христианских государств и народностей, революционному, еще ясно не обозначившемуся и к прогрессивному, характеризующемуся главным образом татаро-отуречиванием туркестанских мусульман.

II. Деятельными агентами распространения панисламских революционных и прогрессивных идей являются ишаны (духовные руководители), хаджи (паломники в Мекку и Медину), далил, вакили (меккские руководители Хаджиев), мударрисы идамуллы (учители туземных школ), маддахи (базарные

проповедники), татары (просветители русских мусульман) и турецкие эмиссары вообще, от времени до времени наезжающие Среднею Азию[716].

III. Распространение панисламских, революционных прогрессивных идей с помощью вышеперечисленных лиц ведет к полному духовному обособлению туркестанских мусульман от русских завоевателей и политическому объединению с мусульманами всего мира.

IV. При существовании революционного брожения среди туркестанских мусульман опасность краю угрожает именно с этой стороны, и панисламское движение отходит на второй план.

Y. Важное значение для развития революционного движения среди туркестанских мусульман имеет революционное состояние таких мусульманских государств, как Индия, Персия, Турция и отчасти Египет и Марокко, явившееся результатом наших поражений на Дальнем Востоке.

VI. Главные и наиболее активные деятели персидской революции проживают на Кавказе и в Закаспийской области и вошли в связь с местными революционными комитетами в Тифлисе, Баку, Батуме, Асхабаде, Кизыл-Арвате, Мерве и др. городах.

VII. В Русском Туркестане, если не зародилась, уже легко может зародиться партия младосартов со своей национальной программой и своими социал-демократами и социал-революционерами[717].

VIII. Причинами успешного распространения среди туземцев Средней Азии панисламизма революционных и прогрессивных идей являются:

1. Недостаточное понимание русскими высшими и низшими служащими в крае вообще и большей частью Администрации в частности религиозных и бытовых интересов населения, происходящее от недостатка офицеров и чиновников, знающих язык, верования и быт туземцев.

2. Инертность высших административных лиц и учреждений в крае к духовным запросам туземного населения[718].

3. Малый интерес русских к изучению и созданию литературы по исламоведению.

4. Отсутствие во всем крае переводчиков, удовлетворяющих своему назначению и целям Русского Правительства.

5. Частые несогласия заинтересованных министерств по разным вопросам, касающимся духовным потребностей туркестанских мусульман.

6. Частая смена лиц, стоящих у власти, не только по военному и административному, но также учебному и др. ведомствам.

7. Поверхностное наблюдение за мусульманскими школами, происходящее от того, что ведающие ими лица не знают ни местных языков, ни верований и быта туземцев.

8. Отсутствие в крае сколько-нибудь организованного наблюдения за умственным и политическим движением среди туземного населения.

IX. Для устранения вышеизложенных отрицательных сторон русского управления туземцами необходимо:

1. Учредить в Ташкенте на правильных и широких основаниях специальное учебное заведение для изучения языков, верований и быта туземцев.

2. Устраивать популярные лекции по мусульманству и для желающих лиц[719].

3. Принять меры по восполнению недостаточной русской литературы по исламоведению переводом необходимых соответствующих руководств с иностранных языков, особенно одной из новейших мусульманских энциклопедий, и продолжением издания сборника по мусульманству.

4. Принять меры по улучшению кадров переводчиков.

5. Установить более действенное наблюдение за мусульманскими школами.

6. Установить правильную и планомерную разведку внутри края с целью надзора за состоянием и развитием панисламского, революционного и прогрессивного движения среди туземцев Туркестанского края.

Председатель Комиссии: Генерал-Лейтенант Кондратович.

Члены (подписи всех присутствующих членов комиссии).

Делопроизводитель Полковник Ягелло.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 540. Л. 25-38. Подлинник. Машинопись. Извлечения.

Протокол № 2

Комиссии по вопросу «О разведке вне и внутри Туркестанского края»

В четверг, 14-го Августа 1908 года состоялось второе заседание Комиссии. На заседании присутствовали: Председатель Комиссии Генерал-Лейтенант Кондратович и члены ее: Начальник Штаба Округа Генерал-Лейтенант Рихтер, Окружной Генерал-Квартирмейстер Генерал-Майор Федяй, Управляющий Канцелярией Генерал-Губернатора Полковник Мустафин, Полковник Ягелло, Коллежеский Асессор А. А. Семенов и Генерального Штаба Капитан Муханов. Прежде всего Комиссии были доложены:

1. Докладная записка дипломатического чиновника при Туркестанском Генерал-Губернаторе от 21 Июля сего года о внешней политической разведке.

2. Доклад Штаба округа от 23 Июля сего года, составленный по поводу доклада Канцелярии Генерал-Губернатора об организации центрального бюро для разведки вне и внутри края.

3. Записка Полковника Ягелло от 7 Августа сего года о вопросах, возникающих по существу дела.

Дипломатический чиновник доложил, что сверх панисламского и революционного движения в Средней Азии необходимо считаться еще с новым течением, выдвинутым японцами, сущность которого заключается в положении «Азия для азиатов». Движение это выразилось наиболее полно в Японии, сравнительно слабо в Индии и приняло характер открытой борьбы в Персии и Турции.

Как ни мало благоприятна почва для такого движения в замкнутой и преданной старине жизни народов Средней Азии, но заразиться этим течением могут и здесь. Ввиду того, что источник этого движения находится вне наших пределов, а именно в Японии, Индии, Персии и Турции, а опору оно имеет в Париже и Лондоне, необходимо организовать внешнею политическую разведку. <…>.

Председатель Комиссии:

Генерал-Лейтенант Кондратович.

Члены (подписи всех присутствующих членов Комиссии).

Делопроизводитель Полковник Ягелло.

ЦГА РУз. Ф. № И-1. Оп. 31. Д. 540 Л. 39-39 об. Подлинник. Машинопись. Извлечение.

Протокол № 3

Комиссии по вопросу «О разведке вне и внутри Туркестанского края»

20 Августа 1908 года состоялось третье заседание Комиссии. На заседании присутствовали: Председатель Комиссии Помощник Туркестанского Генерал-Губернатора и Командующего войсками Генерал-Лейтенант Кондратович и члены ее: Начальник Штаба Генерал-Лейтенант Рихтер, Окружной Генерал-Квартирмейстер Генерал-Майор Федяй, Управляющий Канцелярией Генерал-Губернатора Полковник Мустафин, Начальник Охранного отделения Л. А. Квицинский, Полковники Ягелло, А. Д. Калмыков, А. А. Семенов, Генерального Штаба Капитан Муханов.

Рассмотрению подлежал проект Канцелярии Генерал-Губернатора от 20 Августа сего года «Об организации разведывательного дела внутри Туркестанского края». Сущность проекта заключается в следующем:

Разведывательная сеть должна обнимать все пять областей Туркестана, а равно и Бухарское, и Хивинское ханства. Разведчики должны быть подчинены непосредственно Охранному отделению. Доставляемые ими сведения, в связи с обычным административно-полицейским надзором уездных Начальников, полицеймейстеров и приставов дадут более или менее подробную картину настроения и умственного движения туземного населения Русского Туркестана.

Наблюдения следует вести преимущественно в городах и больших селениях, являющихся центрами экономических и духовных интересов мусульманского населения.

Разведчиков следует иметь:

Плата каждому в месяц по 50 руб. Всем 19 разведчикам в год 11 400 руб.

Начальнику Охранного отделения, для заведования этими разведчиками и для разборки и сортировки получаемых от них сведений, предполагается дать помощника с высшим образованием, специально изучившего Восток и практически знающего тюркский и персидский языки.

Для этой цели намечается специальный чиновник Канцелярии Генерал-Губернатора с откомандированием его для занятий в Охранном отделении на правах Помощника Начальника этого отделения. <…>.

Председатель Комиссии: Генерал-Лейтенант Кондратович.

Члены: Полковник Мустафин.

Делопроизводитель Полковник Ягелло.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 540. Л. 43-44. Подлинник. Машинопись. Извлечения.

Протокол № 4

Комиссии по вопросу «О разведке вне и внутри Туркестанского края»

26 Августа 1908 года состоялось четвертое заседание Комиссии. На заседании присутствовали: Председатель – Помощник Туркестанского Генерал-Губернатора и Командующего войсками Генерал-Лейтенант Кондратович и члены: Начальник Окружного Штаба Генерал-Лейтенант Рихтер, Окружный Генерал-Квартирмейстер Генерал-Майор Федяй, Главный инспектор учебных заведений края Ф. М. Керенский, Директор Туркестанской Учительской Семинарии Н. П. Остроумов, Директор народных училищ С. М. Граменицкий, Управляющий Канцелярией Генерал-Губернатора полковник Мустафин, Полковник Ягелло, А. Д. Калмыков, А. А. Семенов и Генерального Штаба Капитан Муханов.

Обсуждению комиссии подлежали вопросы: 1. О наиболее целесообразной организации русско-туземных училищ края, 2. О наблюдении за мусульманскими школами и 3. О переводчиках.

По первому вопросу С. М. Граменицкий доложил краткий очерк развития русско-туземных училищ края и характеристику их современного положения.

1) Русско-туземные училища.

Русская правительственная власть, тотчас по присоединении края к Русскому государству, была озабочена разрешением вопроса о надлежащей постановке образования местных инородческих племен. Последние имели весьма значительное количество своих школ, и грамотность среди них была очень распространена. Но образование, получаемое в этих школах, носило характер исключительно религиозно-схоластический. Как содержание программ, так и методы обучения в туземных школах не имели ничего общего с задачами и приемами современной педагогики. <…>

По обсуждении изложенного Комиссия признала желательным: 1) Прийти на помощь туземному населению в увеличении числа русско-туземных училищ <…>. Так как число этих училищ далеко не достаточно для огромной территории Туркестана, а между тем только в них дети туземцев получают правильное воспитание и основательное начальное образование и только эти училища находятся под фактическим контролем русской власти, от которого ускользают мусульманские школы. 2) Предоставить окончившим эти училища преимущественное право на занятие должностей по туземной Администрации. 3) Способствовать распространению русского языка среди туземцев открытием школ грамотности, устройством вечерних курсов для взрослых туземцев и учреждением курсов русского языка при некоторых мадрасах.

II. Наблюдение за мусульманскими школами.

По вопросу о наблюдении за мусульманскими школами С. М. Граменицкий доложил следующее.

С самого начала водворения в крае Русской Власти управление туземными школами было только внешнее. Хотя по инструкции оно находилось в ведении инспекторов народных училищ, но в действительности последние принимали некоторое участие в управлении только высшими школами «Мадраса», назначая и отчисляя в них мударрисов, разбирая их жалобы и споры и прекращая обнаруживающиеся в них непорядки. В отношении же низших школ, «мактабов», наблюдение было чисто фиктивное, так как не велась даже регистрация их, последние открывались с ведения и разрешения местной Администрации. В действительности и не было физической возможности исполнять какие-либо обязанности в отношении мактабов, число которых было всегда весьма значительно.

Некоторое время в Туркестане существовала отдельная должность инспектора инородческих школ, и для нее была составлена и утверждена особая инструкция; но эта попытка урегулировать управление туземными училищами не имела благих последствий и даже деятельность инспектора инородных школ была признана вредной в некоторых отношениях вследствие чего, по ходатайству Генерал-Губернатора, эта должность была упразднена. <…>

Высказанный Н. П. Остроумовым взгляд по необходимости особого надзора за мусульманскими школами в Туркестане, по мнению Г. Граменицкого, едва ли имеет за собой достаточные фактические основания. До сего времени мусульманские школы в Туркестане не давали повода подозревать их в распространении каких-либо антигосударственных взглядов и сепаративных стремлений среди инородцев Туркестана. Несомненно, что принятая здесь политика невмешательства в духовную жизнь инородцев и, в частности, в их школьные дела не создала нам из них врагов. Андижанское восстание не может служить доказательством противного, так как оно представляет лишь безумную попытку фанатика, увлекшего за собой таких же безумцев, чему благоприятствовали и некоторые внешние обстоятельства; во всяком случае, к школьному делу это событие не имеет никого отношения. В общем, благодаря невмешательству в духовную жизнь туземцев, в Туркестанском крае создались и до сего времени продолжаются такое хорошее отношение местного населения к русской власти и русскому народу, какое едва ли найдется в какой-либо другой местности Империи. Опыты иных отношений в других местностях Империи повели к обратному явлению и из татар, напр., создали почти враждебное нам население. Если наложить тяжелую властную руку на местные мусульманские школы и допустить в отношении них какие-либо репрессии, не оправдываемые государственной необходимостью, то последствием таких мероприятий явится враждебное настроение населения к русскому народу и русской власти, и возникнут тайные школы, деятельность которых будет, несомненно, носить враждебный нам характер. Наши туземные школы в настоящем своем виде не вызывают опасений: они только удовлетворяют религиозные потребности населения и подготовляют детей для целей местной практической деятельности, воспитания, но даже и общекультурного развития. Если татары или даже выходцы из Турции пропагандируют среди населения открытие новометодных школ и распространение образования при посредстве более совершенного наречия османли (турецого), то и в этих попытках нельзя усмотреть какой-либо опасности с политической точки зрения: Во-1-х, закон допускает участие инородцев в деле образования только в отношении к своему племени; поэтому всякие попытки татар или турок принять участие в деле преподавания среди туркестанских инородцев немедленно прекращаются местной Администрацией; во-2-х, если бы даже в действительности возникло такое стремление среди местных мусульман, оно не имело бы практических результатов: потратив значительное количество сил и средств, они сами быстро пришли бы к заключению, что никакого практического применения в жизни эти знания дать им не могут ни в области практической жизни, ни в деле дальнейшего своего образования, ибо не только высших но и средних школ они не могут организовать на этом наречии. Таким образом, сами мусульмане пришли бы к убеждению в необходимости изучать общераспространенный в Империи русский язык, необходимый как для практических целей жизни, так и для получения более законченного образования. Опасаться же возникновения таким путем политической организации, враждебной Русской Власти, и попытки освободиться от русского владычества – значит не доверять силе и могуществу Русского государства. Для подобных опасений, по крайней мере в настоящее время, нет оснований; и, если в предвидении их допустить какие-либо ненужные репрессии и стеснение инородческого населения, то тем самым можно только оттолкнуть его от себя и сделать подобную опасность в будущем <…>.

Н. П. Остроумов остался при особом мнении. Он считает необходимым строгое наблюдение за мусульманскими школами со стороны лиц, знакомых с мусульманской образованностью, так как одно внешнее наблюдение не только за мадрасами, но и за мактабами, не даст русской Администрации возможности предупреждать в этих школах безнравственные поступки и распространение антиправительственных стремлений. Он не согласен также с мнением, что мусульманские школы, будучи предоставлены самим себе, постепенно утратят свое влияние на туземные массы и свою жизнеспособность. Наоборот, эти школы, под влиянием современного панисламского движения, обновятся и окрепнут, что будет еще более для нас невыгодно и опасно.

III. Переводчики.

По вопросу о переводчиках Ф. М. Керенский доложил: Здесь хотели открыть курс драгоманов. Было все налажено, но желающих обучаться не оказалось, и дело заглохло до 1889 г. В этом году вновь был поднят означенный вопрос. Предполагалось устроить подобные классы при Семинарии, но потом решили, что Семинария имеет свои задачи и надо организовать это дело особо. Местное отделение общества востоковедения предполагало открыть в Туркестане институт восточных языков для удовлетворения потребности всех ведомств края в лицах, знающих местные языки, но такая мера стоит очень дорого и в настоящее время неосуществима. Поэтому, не создавая отдельного учебного заведения с восточными языками для переводчиков, следует требовать от желающих занять подобную должность сдачи экзамена на получение свидетельства в знании того или другого местного языка. Теперь берут переводчиков всяких, а тогда будет известная поверка. <…> Заключение.

II) По вопросу о переводчиках:

A) необходимо обязать кандидатов на словесных и письменных переводчиков сдавать при особой компетентной комиссии экзамен на получение соответствующего аттестата;

Б) желательно улучшить материальное и социальное положение переводчиков увеличением содержания им и повышением класса должности;

B) желательно туземных переводчиков постепенно заменить русскими. Председатель Комиссии, Генерал-Лейтенант Кодратович.

Члены: Полковник Мустафин.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 540. Л. 49-59. Подлинник. Машинопись. Извлечения.

Протокол № 5

Комиссии по вопросу «О разведке вне и внутри Туркестанского края»

26-го Сентября 1908 года состоялось пятое заседание означенной Комиссии. На заседании присутствовали: Председатель Комиссии – Помощник Туркестанского Генерал-Губернатора и Командующего войсками Округа Генерал-Лейтенант Кондратович и члены ее: Начальник Окружного Штаба Генерал-Лейтенант Рихтер, Окружный Генерал-Квартирмейстер Генерал-Майор Федяй, Главный Инспектор учебных заведений края Ф. А. Керенский, Директор Туркестанской Учительской Семинарии Н. П. Остроумов, Директор народных училищ С. М. Граменицкий, Управляющий Канцелярией Генерал-Губернатора Полковник Мустафин, Начальник Туркестанского районного Охранного отделения Л. А. Квицинский и Полковник Ягелло.

Заседание посвящено было: 1) окончанию прений по вопросу о наблюдении за мусульманскими школами и 2) обсуждению вопроса об учреждении курсов местных языков.

По вопросу по необходимости правительственного надзора за туземными школами (мактабами и Мадраса) Н. П. Остроумов, подтверждая мнение, высказанное им на предыдущем заседании, заметил, что мы неправильно ссылаемся на авторитет покойного Генерал-Губернатора К. П. Кауфмана в рассматриваемом вопросе, так как 40-летный опыт игнорирования названных школ, по мысли Генерал-Адъютанта Кауфмана, не привел к ожидаемому результату: школы эти не только не вымерли, а начинают обновляться под влиянием «освободительного движения», во главе которого стоят образованные татары, мечтающие о «Татаристане». Покойный Генерал-Губернатор не предвидел конституции в Турции, считая ее, согласно господствовавшему в прошлом столетии взгляду, больным, разлагающимся организмом, не имел, кроме того, в своем распоряжении людей, способных вести наблюдение за этими школами, и потому полагал, что влияние этих школ на туземное население постепенно само собой ослабеет и заменится влиянием русских правительственных школ. Но ни того, ни другого не случилось, и нам, в видах будущего, необходимо отказаться от взгляда 70-х годов истекшего столетия на мусульманские школы как на безжизненные, тем более что и русско-туземные, на которые мы теперь возлагаем, может быть, преувеличенные надежды, возникли совсем не по мысли Генерал-Адъютанта Кауфмана. Ошибка этого Генерал-Губернатора именно в том, что он надеялся вызвать к новой культурной жизни киргизское население, как нетронутое мусульманством, но и киргиз мы не сумели оградить от влияний татар, которых Генерал Кауфман совершенно правильно считал опасными фанатиками, и просмотрели в то же время усиливающуюся деятельность сартовских школ среди тех же киргиз, которые в настоящее время уже сами отказываются от своего «обычного» права и заявляют о желании считаться в глазах Правительства последователями общемусульманского шариата. Словом: мы должны считаться с такими неожиданными переворотами в мусульманском мире и принять зависящие от нас меры, чтобы происходящее вокруг нас «возрождение ислама» не застало нас врасплох.

На это С. М. Граменицкий возразил: «Я считаю неверной предпосылку Н. П. Остроумова, что у нас неправильно ссылаются на авторитет К. П. Кауфмана. Генерал Кауфман имел хороший опыт управления Польским краем, населенном инородцами, и принес с собой в Туркестанский край стройную систему управления, по существу не нарушенную и всеми его преемниками до настоящего времени. В основу этой системы было положено невмешательство в духовную жизнь туземного населения, в частности в их религиозные верования и жизнь их школ, тесно связанных с их религией. По этому вопросу неоднократно последующими Генерал-Губернаторами назначались особые Комиссии, и все они высказывали свои заключения в том же направлении, о чем подробнее было мною доложено в предшествующем заседании. Для того чтобы резко изменить эту политику в отношении местных инородцев в настоящее время, необходимо иметь очень серьезные основания, так как то, что возможно было сделать в первое время по завоевании края, когда подавленное силой русского оружия местное население и не подумало бы восставать даже против резких нарушений установившихся порядков его жизни, то невозможно совершить теперь без больших потрясений и волнений среди местного туземного населения, которое в течение долгого периода времени свыклось с установлением Русской Властью принципов невмешательства в его духовную жизнь. Подобная попытка к изменению была сделана правилами инородческого образования 31 Марта 1906 года, о которых было подробно мною доложено в прошлом заседании: в них были включены три пункта относительно реорганизации мусульманских школ, направленные к их развитию и усовершенствованию; сами по себе эти пункты были очень разумны и целесообразны, но их пришлось отменить в том же году, так как применение их грозило большими осложнениями в среде инородческого населения Империи. Нет сомнения в том, что мусульманские школы поставлены очень низко в культурно-образовательном отношении, что общеобразовательного значения они не имеют и преследуют задачи главным образом религиозно-просветительские. Но каким образом изменить их направление и сделать их более совершенными в культурно-государственном отношении? Попытки ввести в них обучение русскому языку встречают сильное сопротивление, и, чтобы не вызвать больших осложнений в жизни инородческого населения, их возможно продолжать лишь медленно и осторожно, придав этому делу характер покровительства и рекомендации, но не требования. Можем ли мы рискнуть на иной образ действия в этом вопросе? Заранее можно предвидеть, что при этом мы встретим со стороны населения очень серьезное сопротивление, которые может повести к большим осложнениям.

Другой путь развития инородческой массы – путь преобразования их школ в соответствии с общекультурными задачами развития – представляет еще больше затруднений, так как кроме таких же опасений за последствия такой принудительной меры здесь возникает вопрос: какое государственное значение может иметь стремление к развитию и совершенствованию инородческих наречий при посредстве общеимперских сил и средств. Мне представляется более правильным и целесообразным другой путь – распространение среди инородцев русского языка и сообщение при его помощи культурного и гражданского развития учащихся; для этой цели правительством создаются и распространяются соответствующие школы, направление и деятельность которых всецело находится в его руках. Путь этот, правда, медленный, но верный и рано или поздно приведет инородческие племена к слиянию в одно целое с общегосударственным организмом.

Генерал-Лейтенант Кондратович: «Нельзя ли принять меры, чтобы туземцы знакомились с нашей культурой на их родном языке в низших школах?»

С. М. Граменицкий: «А как заставить их принять нашу программу и учебники? В русско-туземных школах такие учебники постепенно вводятся, но насильно вводить их в мактабах и медресе невозможно. Здесь приходится довольствоваться только общим надзорам за ними».

Н. П. Остроумов: «С. М. Граменицкий ссылается все на Петербургскую комиссию. Я лично участвовал в этой Комиссии и утверждаю, что никому в голову не приходило распространить правила Комиссии на уже существовавшие мусульманские школы. Правила касались открытия новых школ».

С. М. Граменицкий: «Я ссылался не на Комиссию 1905 года, а на Правила 1906 года: они были предложены к руководству и в Туркестанском крае, но мы заявили протест против них ввиду вызываемых ими волнений в среде туземного населения края, и Министр собственной властью отменил упомянутые три пункта правил».

Н. П. Остроумов: «Да, но главным образом под влиянием протеста со стороны татар, подавших из разных мест России сотни прошений на имя Министра Внутренних Дел».

Генерал-Лейтенант Кондратович: «А какими средствами можно было бы провести в жизнь туземцев сознание[720] необходимости изучения русского языка?»

С. М. Граминицкий: «Я прошлый раз говорил – лишь при помощи поощрения».

А. А. Квицинский: «Я понять не могу, как угроза бунтом могла остановить меры, которые правительство нашло нужным принять».

С. М. Граменицкий: «Министерская комиссия разделила мусульманские училища на три группы: 1) Русско-туземные училища; 2) Туземные школы старого образца (мактабы и медресе) и 3) Новометодные школы, каковых имеется особенно много внутри России, например в Казани. Первые находятся целиком в наших руках, за вторыми решено установить только внешний надзор, порядок которого предполагалось определить по сношении с Министром Внутренних Дел. Все Комиссии находят, что надзор должен быть: но имея в виду огромное число мусульманских школ (285 медресе и 5572 мактаба в 3 областях края), учебное ведомство не может принять на себя этого надзора. Это легче сделать при помощи местной Администрации, как высказалась по этому вопросу и указанная выше Комиссия. Одно время был у нас особый наблюдающий за всеми мусульманскими школами, но деятельность его признана была неполезной. Затем сколько надо лиц, чтобы установить подобный надзор?»

Что касается третьих школ – очевидно: их нельзя оставить без внимания. Комиссия Министерства Народного Просвещения 1907 года высказала, что их следует закрывать на общих основаниях с частными учебными заведениями – т.е. с предварительным представлением данных, касающихся этих новых школ: программы учебного плана и пр. таких школ подлежали бы полному нашему контролю».

Ф. М. Керенский: «Я не понимаю, откуда все эти опасения. Насколько нам известно, в мусульманских школах нет ничего опасного. Порядки, науки и книги все те же, что [тридцать] лет тому назад были. Чем вызываются эти дебаты? Если есть новые данные, тогда другое дело. Но мы никакой опасности не видим. Сарты обладают все тем же миролюбием, ничего враждебного незаметно. Возможно, Андижанское восстание подорвало доверие к ним. Но оно не может иметь серьезного значения: это была вспышка безумца».

Генерал-Лейтенант Кондратович: «Вы считаете, что близко стоите к туземцам и знаете их. Я боюсь, что, наоборот, вы слишком далеко стоите от них. Вы сжились с прежними взглядами и не допускаете возможности нового направления. Но есть лица и факты, которые говорят как раз обратное. Вы говорите, что уже 30 лет в мусульманских школах все те же книги и учебники, тогда как имеются данные, что в школах этих вводятся и другие учебники, допущение коих едва ли желательно в наших интересах. Несомненно также, что среди туземцев проживают и наезжие лица и учат их, проводят свои взгляды».

Ф. М. Керенский: «Да, попадаются и другие книги и учебники, но как исключение, а не как общее правило. Уследить за тем, что делается среди них – невозможно. Но по тем данным, которые мы имеем, ничего нет опасного. Конечно, мы за это отвечать не можем».

С. М. Граменицкий: «В основу надо положить определенные данные, но этих данных пока нет. Пока никто доподлинно не установил, что в мусульманских школах идет пропаганда, что есть недопустимые учебники и пр.».

Весьма возможно, что мы ошибаемся, но выводы мы можем делать только на основании имеющихся у нас данных. Я не слыхал о таких фактах. Я слышал лишь разговоры, что есть неправильно допущенные книжки, потом по проверке оказалось, что на самом деле это была ошибка. Во всяком случае, мне кажется, необходимо прежде констатировать факты, а потом уже делать из них выводы и заключения. Во всяком случае, быть вполне осведомленными для нас физически невозможно».

А. Л. Квицинский: «Я позволю себе обратить внимание на аналогичное положение на Кавказе. Кавказ считался образцом преданности. Теперь же Кавказ оказался революционным – во всех трех его крупных народностях. Революция приняла серьезный характер и среди татар. Затем большое значение имеют персидские революционеры. Чем ответили армяне на желание Правительства подчинить нашему влиянию их школы? Мы проглядели организованную Армению».

С. М. Граменицкий: «Имела ли, однако, революционная организация армян связь со школами?»

А. Л. Квицинский: «Да, без сомнения. Через школы проводился самый узкий национализм».

С. М. Граменицкий: «Насколько мне известно, революционное состояние на Кавказе существует, но скорее среди самого населения, а не в школах; здесь же антигосударственного движения совсем не было. Наоборот. В 1905 году, во время наших беспорядков, само туземное население выражало готовность оказать Правительству помощь к подавлению этого движения среди русских».

Полковник Мустафин: «Это было в 1905 году, а после того разразилась революция в Персии, затем в Турции».

С. М. Граменицкий: «Если у нас нет данных, что произошла перемена и у нас, то новыми мерами мы рискуем только оттолкнуть туземцев от себя».

Таким образом, по вопросу о наблюдении за мусульманскими школами члены комиссии С. М. Граменицкий и Н. П. Остроумов, ближе других стоящие к этим школам, высказали совершенно противоположные взгляды. С. М. Граменицкий, поддерживаемый Ф. М. Керенским, находит, что до сего времени мусульманские школы в Туркестанском крае не давали повода подозревать их в распространении каких-либо антиправительственных целей и сепаративных стремлений и что потому и впредь нет надобности в установке особого наблюдения за этими школами в политических целях. Н. П. Остроумов, наоборот, находит: 1) что в мусульманских школах не изучается ни русский государственный язык, ни основы русской государственности; в этих школах не уделяется времени хотя бы для поверхностного изучения России и отсутствует интерес к русским порядкам и управлению,

2) что 40-летный опыт игнорирования мусульманских школ, по мысли Генерал-Адъютанта Кауфмана, не привел к ожидаемым результатам; так как школы эти не только не вымерли, а начинают обновляться под влиянием «освободительного движения», во главе которого стоят образованные татары, и 3) что поэтому за мусульманскими школами необходимо установление правительственного наблюдения со стороны лиц, знакомых с мусульманской школьной образованностью, так как одно внешнее наблюдение не дает русской Администрации возможности иметь правильное суждение об этих школах, о проходимом в них учебном курсе и употребляемых в них учебниках, руководствах, газетах идр. печатанных и рукописных сочинениях.

По всестороннем обсуждении вопроса Комиссия постановила: В государстве ничего не должно оставаться вне правительственного контроля, между тем, вследствие установившейся со времен Генерала Кауфмана политики невмешательства в духовную жизнь туземцев, а также вследствие незнания лицами, ведающими мусульманские школы, языков, верований и быта туземцев, эти школы оставались без фактического надзора с самого начала водворения в крае Русской Власти, и в настоящее время никто не может с уверенностью сказать, что в этих школах делается.

Считая такое положение ненормальным, Комиссия полагает, что для выяснения вопроса, не ведется ли в мусульманских школах противоправительственная пропаганда, и для того чтобы бороться с ней, если бы она действительно возникла, необходимо установить за мусульманскими школами действительный надзор со стороны лиц, знакомых с мусульманской образованностью, языками, верованиями и бытом туземцев.

Члены комиссии Ф. М. Керенский и С. М. Граменицкий остались при особом мнении, что:

1) Насильственная реформа существующих в крае мусульманских школ в настоящее время невозможна без сильных потрясении и волнений в среде местного населения, а потому приступить к ней возможно не иначе как по распоряжению Верховной Власти. К такому заключению пришло и Министерство Народного Просвещения, заменившее правила об инородческом образовании 1906 г. новыми, в которых не указано никаких требований в отношении конфессиональных мусульманских школ.

2) Что касается до надзора и наблюдения за этими школами и вообще за мусульманством, то было бы целесообразнее возложить это дело на органы местной Администрации, согласно постановлениям особых комиссий, учрежденных Туркестанским Генерал-Губернатором в 1898 и 1905 гг., с заключением которых был согласен и Н. П. Остроумов, состоявший членом этих Комиссий. Назначение же особых должностных лиц только для надзора за мусульманскими школами едва ли целесообразно, так как, во-первых, число таких лиц ввиду громадного количества мусульманских школ в крае, для установления фактического надзора за ними должны быть средства, и весьма затруднительно будет приискать достаточное количество компетентных в этом деле лиц; во вторых, как показал опыт существования в крае особой инспекции для мусульманских школ, такой порядок не только не принес пользу делу, но даже найден был вредным в некоторых отношениях, вследствие чего эта должность инспекция[721] была упразднена. Едва ли в настоящее время существуют достаточные основания для повторения подобного опыта, которое может повести к новым ошибкам в этом важном деле. <…>

Заключение

По обсуждении предложенных на рассмотрение вопросов Комиссия пришла к следующим общим выводам.

I) По вопросу о наблюдении за мусульманскими школами. Вследствие отсутствия фактического надзора за мусульманскими школами с самого начала водворения в крае Русской Власти дело дошло до того, что никто достоверно не знает, что в этих школах делается. Такое положение нетерпимо в благоустроенном государстве, а потому необходимо установить за школами действительный надзор, поручив его лицам, знающим языки, обычаи и верования туземцев.

II) По вопросу об учреждении в Ташкенте курсов местных языков Комиссия основалась на соображениях:

1) Опыт и время показали, что существующие в Европейской России (в Петербурге, Москве и Казани) учебные заведения с восточными языками не дают краю сколько-нибудь достаточного количества и необходимого качества знатоков среднеазиатских наречий и мусульманского права.

2) Нужда в крае в лицах, знающих языки, верования и быт туземцев, доведена до последней крайности, и мы можем вследствие этого оказаться в Средней Азии в очень тяжелом положении.

3) Желательно, чтобы изучали язык, верования и быт туземцев не только военные и служащие по Администрации, но также чины судебного, финансового, учебного и др. ведомств.

4) На курсе языка индустани[722] при Штабе Туркестанского Военного Округа хотя и введено с 1905 года преподавание языков персидского, сартовского и английского, но положение дела остается совершенно неудовлетворительным вследствие допуска на курс только офицеров, недостаточности прохождения на курсе одних языков, неопределенности дальнейшего служебного положения офицеров, окончивших курсы, и непредоставления им каких-либо служебных или материальных преимуществ.

5) Для удовлетворения всех ведомств края в потребности лиц, знающих местные языки, необходимо было бы учредить в крае высшее учебное заведение с восточными языками, но при настоящем стесненном положении Государственного Казначейства возбуждение этого вопроса едва ли своевременно.

Ввиду изложенного Комиссия находит, что для удовлетворения хотя бы Военного и Административного ведомств потребностью в лицах, знающих местные языки, настоятельно необходимо ходатайствовать об учреждении в Ташкенте курсов по представленному уже в Военное Министерство проекту 1906 года, но со следующими двумя поправками:

I) ввиду значительного числа чиновников, служащих по Администрации, допускать к приему в административное отделение курсов также и чиновников Военного ведомства,

II) для пропуска через курсы лиц, уже состоящих на службе по Администрации, организовать при курсах дополнительный курс для желающих на следующих основаниях:

а) срок обучения на дополнительном курсе одногодичный;

6) система преподавания предметная;

в) от каждой области Туркестанского края ежегодно командируется на курс по два служащих по Администрации из числа желающих, по назначению Военного Губернатора или Начальника области;

г) от поступающих на курсы требуются представление аттестата об окончании средне-учебного заведения;

д) путевое довольствие лицам, командированным от областей, выдается из общепрогонного кредита, отпускаемого по интендантской смете в распоряжение Военных Губернаторов и Начальника Закаспийской области;

е) сверх лиц, назначенных от областей, могут быть допущены и посторонние лица, окончившие средне-учебные заведения, но без удовлетворения путевым довольствием;

ж) комплект лиц, могущих быть принятыми на дополнительный курс, определяется в 20 человек;

з) лица, окончившие одногодичный дополнительный курс, подвергаются экзамену по предметам, ими излучавшимся;

и) служащие по Администрации, успешно окончившие одногодичный дополнительный курс, возвращаются на казенный счет к месту служения и получают с этого времени ежегодную прибавку к содержанию в размере 300 р. в год в течение всего времени, пока состоят на службе в крае по административно-полицейскому (военно-народному) управлению;

к) для сохранения права на эту прибавку бывшие слушатели дополнительного курса подвергаются раз в три года поверочным испытаниям в знании местных языков в Особой Комиссии из членов по назначению Генерал-Губернатора;

л) лицо, не явившееся на проверку, теряет заслуженное им право на прибавку. Расходы по поездке для держания экзамена заинтересованное в этом лицо совершает на свой счет.

Председатель Комиссии: Генерал-Лейтенант Кондратович.

Член: Полковник Мустафин.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 540. Л. 60-70. Подлинник. Машинопись. Извлечения.

Сведения о состоянии умонастроений туземного населения русской части города Ташкента и религиозно-бытовом укладе его жизни. 1909(?) г.

1. Туземное население русской части города Ташкента состоит исключительно из коренных жителей – ташкентских сартов, исповедующих мусульманскую религию суннитского толка, основанную на Коране, провозглашающем следующие основные догматы: единобожие и отрицание троицы; Магомет высший последний пророк; Коран высшее и последние открытие Бога людям; Бог управляет миром и судьбой человека; воскресение из мертвых и Страшный суд; спасение есть удел одних правоверных, и рай есть удел праведников, а ад – удел грешников.

Помимо этого коренного населения, незначительная часть туземцев составляют бухарскоподданные: сарты и татары. Всего в русской части города Ташкента мусульман 9325 душ, из этого числа 1314 татары. Образ жизни туземцы ведут только оседлый, главное занятие – торговля и отчасти сельское хозяйство. Туземец-сарт отличается коммерческой способностью, но пока к сложным торговым операциям еще не подготовлен. На границе он сталкивается с бухарским евреем – королем мануфактурного, а отчасти и хлопкового рынков. Так как свобода профессий и расширение умственного и географического горизонтов явились у сарта всего лишь 30 лет тому назад, а с другой стороны, успехи, им уже достигнутые в торговых делах, весьма велики, то несомненно, что, подчиняясь законам эволюции при наличности природной склонности, с течением времени сарт займет среди народностей известных коммерческою складкою своего ума. Степень экономического благосостояния, за весьма малым исключением элемента чисто рабочего (насчитывается до 500 душ), надо считать удовлетворительною.

2. Туземцы религиозны, строго придерживаются священных обрядов, почитают своих наставников и до некоторой степени – религиозные фанатики. Мударрисы получили образование в высших мусульманских учебных заведениях (медресе), некоторые в низших школах (мактабах). Водной из школ, основанной в 1873 г. и находившейся на Воскресенском базаре близ мечети, мударрисом, т.е. заведующим, состоит мулла Ахтямов с 1893 г., окончивший курс в высшем медресе Старой Бухары. Учитель этого медресе Садыков учился в городском училище, окончательное образование получил в Ташкентской учительской семинарии. Второй же учитель этого же медресе окончил Троицкое высшее медресе и состоит при местном медресе учителем 7 лет. Все они назначены на эти должности по распоряжению Директора народных училищ.

Учащихся сартов 92 и татар 82 человека, из них пришлых сартов нет, а татар 5. Учебные книги следующие: Магалими-Овакат[723] – первая книга, Бад-Уль магариф[724] – Закон божий, Тарих амбия[725] – история, Тажвид[726] – словарь и Евангелие. Вакуфных имуществ, кроме одиннадцати деревянных лавок, нет, приносит это имущество дохода 2 250 р. В городе мактабы помещаются на общественных землях и содержатся на средства общества.

3. Ишанов, дервишей и маддахов не имеется.

4. Мечетей 4, молитвенных домов 3[727], мазаров 2, муй-мурадов[728]. Священных деревьев и других почитаемых предметов нет, постройки новых мечетей и реставраций старых не замечается. Землю и воду мечетям, мазарам и почитаемым духовным лицам население не отводит.

5. Туземное население независимостью никогда не пользовалось, находясь до завоевания русскими под гнетом Хивинского ханства[729] и произволом последнего. Сочувственных воспоминаний об утраченных днях совершенно не замечается ни в частных разговорах, ни в местных преданиях и различных песнях среди местных туземцев в их бытовой жизни, ибо туземец-сарт в настоящее время не видит и не испытывает этого произвола, чувствуя свою независимость и равное отношение к населению без различия благосостояния со стороны Администрации.

6. Хранителями религии у сартов является духовенство, по Корану – оно должно рукополагаться. Должности эти замещаются по выбору, причем каждый грамотный имеет право на избрание. Духовные лица на туземное население имеют громадное влияние, выражается оно в духовном и нравственном наставлении. В духовных вопросах их убеждают в истине и святости веры и превосходстве ее в этих отношениях над другими религиями. В нравственном отношении им преподают вред лжи, пьянства и распутства; в более широкое учение они не вдаются, политических и социальных вопросов не касаются. Местное духовенство по обрядности и внешней форме – фанатики; среди местного населения пользуется мулла Муфдут Ахтямов, проживающий по Джизакской улице в собственном доме № 18.

7. Среди населения откуда-либо со стороны или заграницы светские и духовные лица, а также рассказчики, дервиши, фокусники и юродивые не появлялись здесь в русской части города Ташкента. За появлением этих лиц ведется строжайший надзор.

8. Туземцы, зараженные идеей революционного характера, из Персии, Турции, Кавказа и других мест, не появлялись и пропаганды не производили.

9. Татары-миссионеры, как поволжские, так и кавказские, собирающие вокруг себя народ для поучения или собеседования или влияющие на него посредством учреждения туземных школ нового типа, в массы туземного населения не проникают. Последователи татарской секты, так, например, Ваизова Божьего полка, основою учения которого является непризнание земных властей и отрицание необходимости уплаты податей и т.п., среди населения русской части [Ташкента] также не появляются. Имеющиеся татары все известны, живут в собственных домах, самой простой семейной жизнью, имеют побочные занятия, как то: мелочную торговлю и извозный промысел. Никакого влияния на население не имеют.

10. Новометодных школ для мусульман в районе русской части города Ташкента не существует.

11. Туземное население к русской Администрации относится в высшей степени почтительно, видимого непочтения или неудовольствия по отношению к Администрации совершенно не замечается.

12. Сближаясь с русским элементом, изучая язык последнего, некоторые туземцы побывали уже не только в России, но и заграницей, знакомясь там с торговыми операциями с целью улучшения и расширения последней у себя на родине. Прогрессивного направления среди молодого поколения мусульман пока не замечается, и если последнего и можно ожидать, то лишь по отношению развития той же торговли.

13. Туземцы получают и читают следующие газеты: местную туземную, оренбургскую «Вакт», в русском переводе – «Время», бахчисарайскую «Тарджиман», значит «Переводчик» с русского, казанскую «Юлдуз» – «Звезда». Торговля книгами открыта на Воскресенском базаре в декабре 1909 года. Продаются учебники, воинственные и другие исторические рассказы.

14. Печатных станков и гектографов, могущих служить к распространению в народе каких-либо известий, воззваний и т.п., не встречается.

15. Благотворительных обществ, братств и библиотек-читален у туземцев не имеется.

16. Собраний наиболее влиятельных туземцев и вообще не происходит.

17. Для каждого сарта идеалом жизненного благополучия является торговля, и к ней обращается он при первой возможности. Скопя пару рублей, он тот час же пускает их в оборот, превращаясь сначала либо в торговца фруктами, либо в старьевщика, и засим увеличивая свои торговые обороты, не встречая на пути своем конкурентов в лице других национальностей. Туземное население с прочими народностями живет в мире, недолюбливает лишь армян и евреев как конкурентов по торговым операциям. Как евреи, так и армяне – народ более смышленый и хитрый, поэтому туземцы, имея торговые сношения с последними, нередко попадают в невыгодные для них сделки.

18. Увеличение фабрик, заводов и возникновение различных промышленностей вызывают некоторое неудовольствие со стороны низшего слоя туземного населения, занимающегося кустарным промыслом, которое с открытием фабрик и заводов лишается заработка, ныне добываемого ручным трудом. Остальные же туземцы в открытии подобных заведений видят лишь улучшение производства и материальную выгоду, почему относятся к этому развитию доброжелательно. К распространению питейных заведений культурные туземцы относятся враждебно и таковых не посещают, но посещение этих заведений низшим классом с каждым годом увеличивается, отчего нравственные качества слабеют. Общения туземцев с пришлым населением нет, т. к. они относятся к ним враждебно и с недоверием.

Вообще настроение умов туземного населения русской части города Ташкента самое спокойное – мирное.

ЦГА РУз. Ф. И-462. Оп. 1. Д. 355. Л. 1-2 об. Черновик. Машинопись.

Донесение Туркестанского Генерал-Губернатора Военному Министру.

14/19 Марта 1909 г. № 549, г. Ташкент

Копия. Совершенно секретно.

Военному Министру

В течение более чем сорокалетнего владычества нашего в Средней Азии ближайшее и глубокое знакомство как местной Администрации, так и русского пришлого населения с окружающими массами туземцев-мусульман было, в общем, только поверхностное. Повседневные сношения с последними не шли дальше обычного официально-делового или торгово-промышленного характера. Прежняя, веками сложившаяся и обладающая известной стройностью организация туземного населения, основанная на неподвижной догме Корана, оставалась чужда победителям до самого последнего времени. Правда, в течение всего почти сорокалетнего периода управления нами Туркестаном были со стороны прежних Генерал-Губернаторов попытки ближе познакомиться с запросами и идеалами среднеазиатских мусульман, но эти попытки, как навеянные известными событиями, были непрочны и сколько-нибудь осязательных результатов не дали.

Первый устроитель Туркестана, покойный Генерал-Адъютант К. П. фон Кауфман, в своих разнообразных заботах об устройстве и процветании края, первый обратил внимание на необходимость для Администрации знать язык, быт населения, его нравы и историю. Неоднократные, настойчиво подтверждаемые им распоряжения в этом смысле по Туркестанскому краю, хотя и имели успех, но, разумеется, только частичный, ибо лишь сравнительно незначительная часть административных чинов Туркестанского края близко ознакомилась с языком и духовными запросами местных туземцев.

В январе 1884 года, чрез год с небольшим по прибытии в край, б. Генерал-Губернатор, Генерал-Лейтенант Черняев, образовал Особую комиссию для составления проекта правил об устройстве мусульманского духовного управления в Туркестане, заведования вакуфными имуществами и упорядочения учебной части туземных школ. К сожалению, состав этой комиссии исключал всякую возможность разумной разработки поставленных ей вопросов: она была составлена исключительно из одних представителей местного мусульманского духовенства и близко стоящих к нему казиев, этих столпов мусульманской обособленности. Выработав по всем вопросам предложенной ей программы проекты, совершенно не согласные с интересами русского управления Туркестанским краем, комиссия вскоре прекратила свои действия.

Другая попытка в этом роде относится ко времени управления краем Генерал-Лейтенанта Духовского, когда Андижанское восстание 1898 г. после целого ряда лет вполне мирной жизни края поразило своею неожиданностью и заставило с особенной внимательностью присматриваться к туземному населению, его быту и нравам. Для рассмотрения и разрешения вопросов как об устройстве в Туркестанском крае духовного управления мусульман, так и о возможно широком изучении чинами административно-полицейского управления быта, экономического положения и миросозерцания туземцев, Генералом Духовским была образована в 1898 г. Особая комиссия из административных лиц, знающих туземные нравы и обычаи и знакомых с местными наречиями. Но как занятия этой Комиссии, так и циркуляры Генерала Духовского, рекомендовавшие местной Администрации следить за литературой по мусульманству и изучать последнее практически, сколько-нибудь пользы самому делу не принесли, так как все это принималось к руководству и сведению только в то время, когда Генерал Духовской находился в крае.

Спустя семь лет после того б. Туркестанский Генерал-Губернатор Генерал-Лейтенант Суботич, вскоре по прибытии своем в край, счел необходимым вновь возбудить вопрос о необходимости изучения местных языков и быта туземцев чинами Администрации. В начале 1906 года была образована особая комиссия из разных чиновных лиц г. Ташкента для обсуждения более рациональной постановки вопроса об изучении местной Администрацией и другими служилыми людьми края языка тех туземцев, с которыми им более всего приходится иметь дело. Занятия комиссии, как и самый обсуждаемый ею вопрос, вызвали оживленный обмен мнениями на страницах различных краевых газет, причем в полемике по сему принимали участие даже профессора-ориенталисты. Сводка всех газетных статей по сему предмету, изданная по распоряжению Генерала Суботича отдельною книжкою, представляет крайне интересный материал[730]. На основании постановления Комиссии Генералом Суботичем были разрешены к открытию курсы местных языков в наиболее главных городах края; небольшие средства на это были отпущены из местных земских сумм. Ближайшим своим действием, в дополнение ко всему этому, Генерал Суботич полагал сделать представление о необходимости закона «об обязательности знания туземных языков для всех чинов гражданской Администрации Туркестана»[731].

Однако отъезд Генерал-Лейтенанта Суботича из края не дал возможности осуществить намеченные им мероприятия во всей их полноте, и открытые курсы языков впоследствии принуждены были закрыться. Заменивший Генерала Суботича Генерал-от-Инфантерии Гродеков также обратил внимание на крайне слабое знание местных языков чинами Администрации и, желая сделать это знание прочным, стоящим вне всяких случайностей и личных побуждений, также проектировал издать закон, как и Генерал Суботич, об обязательном знании местных языков состоявшими в крае на государственной службе лицами. Но проект этот, к сожалению, не встретил сочувствия со стороны Военного Министерства[732].

Современное настроение мусульманского мира. За последние 3—4 года произошли в разных странах мира события, потрясшие и захватившие своею неожиданностью народы, до сего времени, казалось бы, чуждые современной истории. Войны, изумительные по своим последствиям, и социально-экономические вопросы, неожиданно выдвинутые на сцену мировой жизни последнего времени, коснулись и косного мира мусульман. В его недрах также стала происходить своего рода эволюция: сначала идеи панисламизма или всемусульманства, затем резче стали проявляться стремления к национализму и, наконец, возникли в последнее время явно революционно-сепаратистские; все это коснулось мусульманства и переживается им в наши дни, все это до глубин народных всколыхнуло инертные до сего времени массы наших мусульман и вызвало среди них явное брожение идей о национальном единении

и личной свободе, а также идей социализма. Это началось со времени последней нашей войны, когда несчастья наших поражений принесли с собою переоценку отношений к нам восточных народов. Но поражения русских принесли несчастье не нам лишь одним: возможность освободиться от гипноза европейских народностей повела к открытой революционной пропаганде сначала в Индии, затем Персии и Турции, причем эмиссары Султана, как духовного главы всех мусульман мира, стали чаще, чем когда-либо, появляться среди наших магометан, принося к ним известия об успехах младотурецкого движения, поощряемого самим халифом и о необходимости тесного[733] единения всех мусульман[734].

Вообще теперь мусульманский мир пришел в состояние непередаваемого одушевления, причем наряду с идеями о социальном и политическом равенстве первенствующею мыслью стало сознание о необходимости во чтобы то ни стало освободиться от порабощения и опеки христианских народностей. Подобными идеями охвачены и у нас в России даже те мусульманские народности, которые незначительны по своей численности, например, поволжские и т.н. Кавказские татары[735]. Без сомнения, подобные идеи, культивируясь на почве так заметно развившегося за последнее время панисламизма, охватывают у нас территорию мусульманства гораздо более обширную, чем это представляется без внимательного изучения этого движения среди мусульман. Несомненно, что желчь известного недовольства, обид и огорчений вследствие непонимания религиозных и бытовых интересов или допускаемого иногда низшей Администрацией произвола, находит благодарную почву среди темных мусульманских масс. В недрах последних, несомненно, блуждают и созревают известные идеи, пропитанные если и не явным сепаратизмом, то, во всяком случае, одухотворенные недовольством существующим положением.

Кавказ в отношении пробуждающегося мусульманства представляет собою в настоящее время тот центр, где под покровом русского господства мирно проживают главные и наиболее активные деятели персидской революции. Тесные и близкие отношения персидских «федаи» (активные исполнители кровавых приговоров революционных комитетов) с кавказскими революционными кружками давно уже установлены с несомненною достоверностью, причем Тифлис является, по-видимому, главным сосредоточением подобных революционных идей. Многие прокламации, распространенные в Персии от имени «Центрального Мусульманского Комитета» (Иджимайун Омиун), помечены Батумом. В начале прошлого года в Энзели был задержан персиянин, провозивший из России детонаторы для бомб; другой перс Шейдаев, долгое время живший в Тифлисе, был арестован в Тегеране по подозрению в экспроприациях на революционные цели у разных сановников, которым он посылал подметные письма. Наконец, приведение в исполнение разных революционных актов на Кавказе заранее было известно в Баку и Тифлисе, например, в № 4 и 7 за прошлый год юмористического журнала, «Молла-Наср-эд-Дин», издаваемого в Тифлисе, в иносказательной форме описывалось с часу на час ожидающееся появление ныне царствующего в Персии Шаха в геенне огненной[736].

Несомненно, живая связь той революционной пропаганды, которая ныне потоком разлилась по всей Персии, не ограничивается одним лишь Кавказом. В значительной части граница Персии соприкасается с Закаспийскою областью, южная часть которой прилегает к Хорасану и Астрабад-Бастамско-му району на протяжении почти 1 000 верст. Непосредственное и разнообразное общение поэтому существует между всеми нашими и персидскими пограничными пунктами. Города: Йезд, Нишапур, древний центр шиитского фанатизма Себзевар, высокочтимый священный Мешхед идр., несомненно, тяготеют к Асхабаду, Кизыл-Арвату и Мерву, и можно с достоверностью поручиться, что в последних также проживают деятели персидской революции[737], что и подтвердилось последним расследованием местного жандармского управления.

Обращаясь затем к Русскому Туркестану, именно к трем его коренным областям и вассальным ханствам, Бухаре и Хиве, мы здесь видим скрытую в глубине сердец народных тайную надежду, что рано или поздно пробуждение воинствующего Ислама сметет затерявшуюся здесь горсть неверных. На это наводят некоторые случайно встречающиеся примеры: так, Андижанское восстание 1898 г., происшедшее под непосредственным влиянием агитаторов с берегов Босфора, указывает на возможность попыток со стороны местных мусульман кровавым путем сбросить иго поработителей; пожертвование в 1901 г. ста тысяч рублей Эмиром Бухарским с наследником, Куш-бегием, и другими сановниками, всего в сложности до 200 тысяч рублей, на постройку Хеджазской железной дороги до Мекки и Медины[738], было сделано с несомненными целями поддержания и процветания Ислама всего мира; даже обычная ежегодная поездка Эмира на Южный берег Крыма, в Ялту, возможно, вызывается стремлением быть ближе к Илдыз-Киоску, где на службе Султана состоят сыновья покойного любимца Эмира, его переводчика, статского советника русской службы, Шейх-Али-Бекова. Кроме того, нельзя не отметить сношения Эмира во время проживания в Ялте с одним из ревностных проповедников всемусульманства, Измаил-беком Гаспринским. Даже необычное по своему чистосердечию признание одного старого туркменского муллы из Закаспийской области во время забастовок конца 1905 г., что если так будет у русских продолжаться, то туркмены постараются взять обратно от них то, что русские взяли у туркмен, – подчеркивает неугасшую надежду сбросить иго неверных – «урусов».

За последнее время, когда во всей России миросозерцание народных масс потрясено до самых заветных глубин, несомненно, и настроение наших туземцев должно быть сильно взбудоражено.

Недавно вернувшийся из двухлетней поездки в Среднюю Азию французский Майор Лякост в отчете о своем путешествии, представленном Министру Колоний, высказался, что 1) русско-японская война сильно расшатала положение в Средней Азии не только России, но и Англии. Несмотря на неподвижность азиатских масс и кажущуюся их неотзывчивость ко всем отдаленным событиям, успехи маленького японского народа отразились на настроении буддийских и мусульманских народов и подорвали в их глазах престиж русских и англичан; 2) в Русском Туркестане существует очень влиятельная партия молодых сартов, которая, подобно кавказским татарам, имеет свою национальную программу и способна оказать сопротивление прежнему режиму «систематических притеснений».

Запрошенные по поводу приведенных в отчете Лякоста указаний о существований партии «молодых сартов» Военные Губернаторы Сыр-Дарвинской, Ферганской и Самаркандской областей ответили, что такой партии в крае не существует[739].

При этом справедливость требует отметить и то обстоятельство, что введение в Империи представительного образа правления в связи с Высочайшим Манифестом 17 октября 1905 г. также не осталось без известного отклика со стороны местного туземного населения. В то время, когда остальная Россия переживала революционное движение, были неспокойны и умы здешних мусульман.

В гор. Джаркенте Семиреченской области в начале 1906 г. башкир Уфимской губернии, Темиргалин, толкуя киргизскому населению Манифест 17 Октября о свободах, внушил местному мулле мысль что в Джаркенте необходим муфтий, что обществу необходима подача соответственных петиций и т.п. В результате получилась страшная вражда между доселе мирно жившими дунганами, сартами и татарами.

Киргизское население Казалинского уезда Сыр-Дарьинской области в конце 1905 г. и начале 1906 г. под влиянием киргиз Тургайской области, послало от себя представителей на происходивший в январе 1906 г. в Петербурге нелегальный всемусульманский съезд. При этом тургайские киргизы склонили киргиз казалинских, чтобы последние настаивали: 1) на закреплении за киргизами всех земель, занимаемых ими в настоящее время со всеми угодьями и доходными статьями; 2) чтобы все семейно-брачные дела решались по шариату; 3) чтобы мектебы и медресе учреждались беспрепятственно и чтобы при мечетях существовали также школы для преподавания современных общеобразовательных предметов на родном языке; 4) чтобы для киргизского населения был учрежден особый муфтиат.

Даже такое отдаленное место, как Аму-Дарьинский Отдел, не избежал народных волнений. В Чимбайском приставстве его распространялись прокламации, указывавшие правоверному населению на опасность быть обращенными в христианство при помощи православных миссионеров, которым в этом направлении сочувствует будто бы Государь Император.

Наконец, обратившись 24 января 1906 г. с петицией к Графу Витте, мусульманское население Аулиеатинского уезда Сыр-Дарьинской области гласно заявляло, чтобы ему дали полную автономию во всех религиозно-просветительных делах, чтобы был приостановлен в крае приток русских поселенцев и земля бы была отдана в полную собственность местного туземного населения, чтобы были сняты все чрезвычайные положения и население уравнено во всех правах с коренным русским населением, чтобы число представителей от мусульман в Государственной Думе было согласовано с общею численностью мусульман в Империи и чтобы всем мусульманам России было разрешено приобретать недвижимость в Туркестанском крае.

Вообще деятельность Государственной Думы (особенно первого и второго созыва) производит несомненное впечатление среди здешних мусульман, сознающих возможность отныне гласно заявлять о своих нуждах и тех «несправедливостях», которые проявляет по отношению к ним государственный режим. Как на подтверждение сего позволю сослаться на те документы, которые были недавно найдены у ныне арестованного (вместе с двумя другими мударрисами) бывшего члена 2-й Государственной Думы от туземного населения гор. Ташкента, Абду-Вахид-Карыева. Помимо прокламаций, распространявшихся среди населения от имени Карыева и призывавших мусульман к ниспровержению русского владычества, в бумагах Карыева найдено не мал о разных к нему писем от туземцев, в коих излагаются их нужды и просьба содействовать разрешению этих нужд. Для образца при сем представляю копии: с прокламаций Карыева и с двух ему писем (в переводах).

Все это, взятое вместе, находя столь живой отклик в сердцах правоверных, комментируется ими на разные лады, обсуждается с различных точек зрения. Чем все это закончится и в какие выльется формы, – трудно теперь сказать, очевидно, во всяком случае, что в строго правоверном миросозерцании мусульман произошел крупнейший переворот и мы стоим накануне последствий этого переворота, загадочных своею неизвестностью, и судя по некоторым признакам, возможно, даже грозных для нашего теперешнего положения в крае.

Чтобы до известной степени выяснить наши задачи по отношению к новым веяниям, новым течениям в местном мусульманском мире, по моему предписанию была образована особая комиссия из представителей от войск и чинов местной Администрации, интересующихся Востоком и наблюдающих его. Сущность результатов занятий этой комиссии с лично моими коррективами я считаю своим долгом доложить Вашему Высокопревосходительству.

Необходимость планомерной внутренней и внешней разведки. Все члены комиссии высказались за необходимость организации разведок, правильно и планомерно поставленных, в среде местного мусульманского населения, – чтобы особые тайные агенты доносили о различных наиболее выдающихся проявлениях интеллектуальной и духовной стороны среди туземцев, чтобы по разнообразным русским и иностранным газетам, посвященным востоковедению, регулярно составлялись особым отделением при Канцелярии Генерал-Губернатора обстоятельные своды собранных сведений, рисующие положение и настроение современного мусульманства, чтобы все чины местной уездной Администрации, чрез устройства специальных курсов, были ознакомлены с туземными языками, бытом, религиозными воззрениями и нравом.

Разведывательная сеть должна обнимать все пять областей Туркестана, а равно Бухарское и Хивинское ханства. Разведчики должны быть подчинены Туркестанскому районному охранному отделению, состоящему при Канцелярии Туркестанского Генерал-Губернатора. Доставляемые ими сведения в связи с обычным административно-полицейским надзором уездных Начальников, полицеймейстеров и приставов дадут более или менее подробную картину настроения и умственного движения туземного населения Туркестана. Наблюдения следует вести преимущественно в городах и больших селениях, являющихся центрами экономических и духовных интересов мусульманского населения[740].

Придавая же весьма важное значение объединению разведки – внешней для военных целей, внешнеполитической и внутренней, я считаю необходимым, чтобы лица, ведающие разведками (Начальник Штаба округа, Управляющий Канцелярией, дипломатический чиновник и Начальник Охранного Отделения), периодически собирались бы (хотя бы раз в два месяца) под председательством моего Помощника для обмена мнениями по разведкам и для составления Генерал-Губернатору особых по сим разведкам сводок. Последние, в копиях, могут, – смотря по их значению, – представляться по принадлежности Министрам: Внутренних Дел, Военному и Иностранных Дел.

Необходимость учреждения курсов по востоковедению. Ввиду крайне важного значения поднятия ориентальных знаний в среде местной Администрации члены комиссии высказались за необходимость устройства курсов туземных языков и востоковедения вообще для чинов уездной Администрации.

Необходимость учреждения курсов местных языков сознавалась давно, и попытки учредить подобные курсы в Ташкенте делались не раз еще со времен Генерал-Адъютанта Кауфмана I, но все эти попытки успеха не имели, так как Военное Министерство отказывало в ассигновании денег, а частные курсы не прививались. В 1897 г. по распоряжению Военного Министра были учреждены в Ташкенте для офицеров округа курсы языка «индустани» (т. н. «урду»). На этих курсах Штаб местного Военного Округа по собственной инициативе ввел в 1898 году (под влиянием Андижанского восстания) преподавание узбекского и персидского языков. Одновременно же был представлен в Главный Штаб проект об учреждении в Ташкенте курсов местных языков, но Военное Министерство не ассигновало потребной суммы на устройство курсов, и преподавание местных языков на курсах «индустани» прекратилось. Затем подробные проекты устройства курсов представлялись в 1902, 1905 и 1906 годах, причем одновременно с проектом 1905 г. на курсах «индустани» было снова введено преподавание языков: персидского, узбекского и английского, сначала на средства округа, а с 1908 г. – на субсидию Военного Министерства.

Подробно разработанным проектом устройства местных курсов является проект 1906 г., сущность его сводится к тому, чтобы обеспечить войска округа строевыми офицерами, знающими главнейшие языки туземного населения и сопредельных стран и дать соответствующую подготовку офицерам, желающим служить по Администрации. Для поступления на курс по проекту требуется экзамен, курс этот обнимает восточные языки и английский, мусульманское право, военно-статистический обзор края и сопредельных стран, историю Востока и полицейское право. Окончившие курс офицеры по строевому отделению возвращаются в свои части и имеют преимущество пред прочими кандидатами на офицерские должности в консульствах Ближнего Востока и Западного Китая, на должности Начальников пограничных постов, военных разведчиков и проч. Офицеры, окончившие курс по административному отделению, по проекту, командируются в распоряжение Военных Губернаторов для замещения должностей по Военно-Народному и административно-полицейскому управлению. Окончившие курс офицеры должны,

по проекту, получить при окончании ими курса денежную награду и на службе ежегодную прибавку к содержанию в 240 р. в год.

Но проект этот не получил осуществления и, как мне известно, Особая Комиссия, заседавшая в Петербурге в декабре 1908 г. под председательством Начальника Главного Штаба для выработки постановки дела по изучению восточных языков офицерами Приамурского, Кавказского и Туркестанского военных округов, взамен этого проекта остановилась на восьмимесячных поместных курсах с последующими затем командировками гг. офицеров на 1½ года за границу. По этому проекту чины местной Администрации совершенно игнорируются в предоставлении им возможности прослушать хотя бы восьмимесячный курс того или другого языка.

Объясняется это, по-видимому, тем обстоятельством, что ожидающийся переход управления Туркестанского края в Министерство Внутренних Дел затронет в свое время и этот вопрос.

Имея, однако, в виду, что переход управления краем в Министерство Внутренних Дел состоится неизвестного когда и затем едва ли этот вопрос в то время будет поставлен на первую очередь, Комиссия, заседавшая в Ташкенте по выработке и внутренней разведки, высказалась за крайнюю необходимость, чтобы и весь современный состав уездной Администрации прошел специальный курс востоковедения вообще.

Комиссия остановилась на одногодичном курсе при специально-военных курсах. Так как проект последних 1908 года предусматривает также одногодичный курс, то, казалось бы, нет особых затруднений слить два курса, военный и административный вместе, а выгоды от этого были бы громадны по сравнению с затраченными на это средствами[741]. Систематическое же изучение уездными Начальниками и приставами известных предметов курса, бесспорно, окажет самое благотворное влияние на их умственный кругозор; это освежит их знания вообще и познакомит их с другими горизонтами.

Однако ввиду того, что и осуществление военных курсов по проекту 1908 года может задержаться вследствие финансовых затруднений, я со своей стороны полагал бы крайне необходимым осуществить в настоящее время хотя бы только устройство местных курсов для чинов Администрации и служащих по судебной, финансовой, контрольной и др. частям по вышеприведенной программе. Расходы, вызываемые этими курсами, определяются следующими данными:

Лектору джагатайского языка (он же мог бы читать, например, мусульманское право)..................................100 р. в мес.

Лектору персидского языка (он же мог бы читать, например, историю Востока).....................................................100 р.

Лектору арабского языка, который мог бы вместе с тем читать, например, Географию и Этнографию Востока.............100 р.

Лектору административного, полицейского уголовного и гражданского права ...................................................................75 р.

Практиканту местного наречия джагатайского языка (т.н. сартовского) ..........................................................................25 р.

Практиканту персидского языка .................................................50 р. (разница в плате этим двум практикантам объясняется тем, что хорошего практиканта для персидского языка в Ташкенте вообще крайне трудно найти, т.к. интеллигентные персияне здесь встречаются редко).

Итого ежемесячный расход ........................................................ 450 руб.

Имея в виду, что занятия на курсах будут продолжаться с сентября до половины июня, т.е. в течение 9¹/₂ месяцев, общий расход на содержание преподавательского персонала выразится суммою в 4275 р. в год. Имея в виду, что помещение для курсов можно найти в одном из местных правительственных учреждений, все же будет необходимо иметь некоторые расходы на освещение и плату прислуге (подразумевая, что занятия на курсах будут происходить вечерами), на это следует добавить примерную сумму в 125 р. за все 9¹/₂ месяцев, итого общий годовой расход на организацию курсов достигает 4400 р. Такой расход в общем можно назвать довольно скромным, имея в виду, конечно, что опытных лекторов для курсов можно подобрать из различных служилых лиц Ташкента, в составе которых есть вполне знающие научно подготовленные ориенталисты. Курсы должны состоять при Главном Управлении Туркестанского края, и председателем различных совещаний по педагогическим и другим вопросам курсов является старший в чине из лекторов. По окончании учебного года лекторы курсов представляют Туркестанскому Генерал-Губернатору общий по курсам отчет за истекшей год.

Несостоятельность туземных переводчиков. В связи с планами распространения среди чинов уездной Администрации, ближайшей к местному населению, знания туземных языков и бытовых условий чрез устройство восточных курсов для них, наиболее важным в делах общего управления краем является вопрос об улучшении теперешнего контингента местных переводчиков. Плохо владеющие русскою разговорною речью, в большинстве совершенно безграмотно пишущие на этом языке, они по своим познаниям не выдерживают даже самой снисходительной критики. Присоединив к этому крайне невысокий нравственный уровень, грошовые оклады содержания[742], исключительное стремление к наживе всяческими способами, – получается тот отрицательный тип мелкой административной единицы, крайняя и вопиющая неблагонадежность которой всегда и везде в крае составляет страшное зло. Поборы и взятки с населения часто, будто бы от имени высших чинов Администрации, вымогательство, ложные доносы до провокации включительно – все это рисует крайне невыгодно тесно сплоченную корпорацию местных переводчиков, в силу этой сплоченности почти совершенно ускользающих от преследования Закона потому, что чины судебного ведомства, включая и следователей, совершенно не знают туземных языков. При этом весь трагизм положения заключается в том, что при теперешних окладах жалованья совершенно невозможно обновить современный состав переводчиков, заменив их интеллигентными русскими: до такой степени ничтожны штатные оклады переводчиков и классы занимаемых ими должностей. Благодаря этому в переводчики идут все, кому лень заниматься более тяжелым, хотя и верным, трудом: изгнанные из русских средне-учебных заведений туземцы, бывшие волостные писаря из туземцев, выучивших русский язык, приезжие татары-торговцы, сброд с Кавказа, являющийся сюда с разными подозрительными целями, и т.п. Все они, помимо вышеупомянутых отрицательных нравственных качеств, к тому же совершенно не знают ни русского литературного языка, ни туземного, ввиду чего к мало-мальски серьезным письменным переводам их следует относиться крайне осторожно, так как в большинстве они не выдерживают даже самой снисходительной критики.

Несомненно, единственным устранением в ближайшее время этого страшного зла была бы замена туземных переводчиков русскими, с образованием не ниже среднего, что возможно исключительно при двойном увеличении окладов содержания и при соответственном повышении класса должностей[743]. При таких только условиях возможен лучший выбор людей на столь ответственное по своему моральному значению места и будет возможно удержать на этих местах действительно честных и знающих свое дело тружеников. Только тогда может рушиться та, в сущности, непроницаемая стена между массами туземного населения и местной Администрацией, которую создала ныне существующая каста переводчиков, являющихся, в сущности, единственными полными правителями над туземцами.

Положение школьного вопроса среди туземцев. Все изложенные мною меры, как то: создание разведочных органов, изучение чинами Администрации туземных языков, истории и быта местного населения, улучшение состава переводчиков и т.п. – все они являются мерами предупредительными, которые дадут возможность своевременно узнать о настроении народных масс, их религиозном и политическом брожении, но для успешного управления краем нужны и меры положительного свойства, создающие такие условия, при которых невозможно было бы возникновение взрыва фанатизма, подобного Андижанскому восстанию, идей сепаратизма и т.п., надо путем целого ряда реформ в школе приучить туземцев, чтобы они с малых лет считали себя русскими гражданами, научить их русскому языку, дать сведения о русской истории, географии и т.д., создать для них такие экономические условия, которые приведут их к благосостоянию, и вместе со всей совокупностью внушать им идею о необходимости и выгоде для них русского владычества, сделают их полноправными русскими гражданами.

В смысле распространения грамотности туземцы обставлены неизмеримо лучше, чем население, например, Европейской России. Густая сеть многочисленных начальных училищ (мектебы, или мактабы) и средних, и высших учебных заведений (медресе, Мадраса) покрывает всю обширную территорию края[744]. Школы помещаются не только в специально построенных и отлично содержимых зданиях, но помещаются и в убогих хона (домах) и в бедных юртах кочевников, и даже в дуплах гигантских чинар и карагачей. В этом случае древняя культура народа, тысячелетия жившего умственной жизнью, сказалась наиболее ярко и определенно. К сожалению, постепенное одичание Средне-Азиатских государств, начавшееся задолго еще до прихода русских, вырождение наций некогда могущественных и приход на смену им диких степняков, монгольско-турецких племен остановили древнюю цивилизацию, а лет триста-четыреста тому назад выродившийся в неподвижную догму Коранских Сур и различных Хадисов (последующих канонических преданий) Ислам убил и то не менее живое, что оставалось от славных времен древности. Поэтому во всех местных мусульманских школах царит мертвящая рутина, питающая юные умы нелепой религиозной казуистикой и давно отжившими взглядами на те или иные элементарные понятия и науки. Коран и относящийся к нему кодекс шариата здесь изучается с усердием, достойным лучшей участи, воспитывается «навеки нерушимая» верность исконным традициям Ислама, враждебному по самой сущности оживляющей его идеи ко всему иноверному и вообще тому, что несогласно с основными его положениями. Эти школы, где угасла всякая свободная человеческая мысль, могут воспитывать только фанатичных бойцов Ислама, тех «Шегидов», которые умирают за веру в Бога и Его Пророка, не рассуждая и не помышляя ни о чем и не желая знать ничего лучшего, что не согласно с Шариатом. И в отношении выбора самого материала, который читается в местных мектебах и медресе, замечается поразительный регресс, так как много читается такого, что совершенно не следовало бы читать подрастающему поколению (туманное учение мусульманских мистиков, эротические стихотворения, иногда с выражениями крайнего любовного экстаза, поэтов-суфиев, весьма непристойные, с нашей точки зрения, рассказы и анекдоты и т.п.), так что невольно возникает вопрос, какое воспитательное значение имеют книги, какие нравственные устои закладывают они в душу юного мусульманина и что вообще дают они для всей его последующей жизни.

Комиссия, рассуждавшая о мусульманских школах, к сожалению, совершенно не коснулась упомянутой стороны дела и высказалась в своих конечных заключениях о таких школах за необходимость наблюдения за ними путем учреждения должностей специальных инспекторов мусульманских училищ, хорошо знающих местные языки. Это наблюдение за местными школами должно иметь целью недопущение распространения при посредстве их антиправительственных и сепаративных стремлений.

А между тем, казалось бы, гораздо важнее другой вопрос, что следует ввести взамен бессодержательного и часто вредного чтения в мусульманских школах, какие книги незаметно и осторожно, не показывая вида, что они идут из рук «неверных», необходимо распространить в этих школах, чтобы туземное юношество любовь своей неиспорченной натуры перенесло на эти книги. До сего времени, насколько мне известно, ни одна из инородческих комиссий не затрагивала этого больного вопроса и в противовес мектебам и медресе выставляла другие меры, постановляла устройство других школ взамен теперешних, с которыми, что бы ни говорили, население искони сжилось. Достаточно отметить для указываемой мною цели хотя бы пользующуюся в турецких мектебах книжку – три части, – «Талим-и-Караат» (обучение чтению); она вполне заслуживает того, чтобы ее широко распространить, в переводах на местные наречия, в местных школах. Ее автор, учитель Наджи, хотел дать ребенку ряд доступных детскому уму рассказов, стихов и басен. Каждая страница, каждая строка этих мастерски выбранных вещиц поучает относиться с уважением и горячею любовью к родителям, властям, всем людям и окружающей природе. Колоссальный успех этой книги породил многочисленные подделки ее в Персии, у нас на Кавказе и Крыму, но подделки и переделки эти весьма плохого качества. Тоже следует сказать и о почтенной хрестоматии, изданной по-персидски одним Темир-Хан-Шуринским ученым персом, «Сефиней-и-Талиби» («Корабли Знания»): она, в переводе, при возможности ее здесь распространения, могла бы быть весьма полезной книгой в местных медресе.

Несомненно, что передовая часть местных мусульман вместе с здешними магометанскими интеллигентными «культуртрегерами», поволжскими татарами, сознает узкосхоластическую и косную постановку учебного дела в туземных мектебах и медресе и взамен их старается распространить так называемые «новометодные мектебы». В них обучение производится (главным образом учителями-татарами) по звуковому методу, читаются и преподаются такие предметы, о которых в мектебах и медресе не имеют представления, например, современная география, история, арифметика, причем, и это самое главное, вместе с преподаванием этих предметов идет и насаждение идеи явно-сепаратистского и узконационального характера[745]. Едва ли может быть сомнение в том, что если подобные школы будут предоставлены сами себе, то они явятся в будущем рассадниками не только панисламизма (каковая привилегия пока остается за туземными мектебами и медресе), но и пантюркизма или паназиатизма. Особенно если принять во внимание то обстоятельство, что учителями в этих школах являются по большой части убежденные поборники современных социал-революционных идей с оттенком основной идеи панисламизма: «все мусульмане – братья».

За этими школами, как будящими дремлющую мысль местного мусульманства, действительно необходим надзор в лице особых инспекторов-ориенталистов, и вообще эти школы необходимо теперь же взять правительству в свои руки, сделав их проводниками в туземные массы желательных нам идей и насадителями не отживших знаний древности, а живой, потребной в современном обиходе, науки. Нет сомнения, что при надлежащем ими руководительстве, при соответственной программе и подборе учителей эти школы могут явиться в наших руках весьма могущественными рассадниками истинного просвещения среди туземцев. Ввиду сего я поручил Главному Инспектору училищ разработать те основы, по которым можно установить как наблюдение за этими школами, так и правительственную организацию этих школ.

Наиболее целесообразною мерою укрепления в среде туземного населения основ русской гражданственности и языка, а равно и нашей европейской культуры является распространение в крае так называемых русско-туземных школ.

Едва ли тотчас по присоединении края к России русская правительственная власть была озабочена разрешением вопроса о надлежащей постановке образования местных инородческих племен взамен получаемого в туземных школах религиозно-схоластического образования. Сначала были сделаны попытки реформировать эти школы в желательном направлении в соответствии с потребностями жизни культурных народов, пытались ввести в этих школах обучение русскому языку и при посредстве его достигнуть этой цели; но попытки эти не имели успеха, так как население крепко было привязано к своим родным школам и не соглашалось ни на какие реформы их. Поэтому в течение довольно значительного периода времени дело культурного воздействия на туземное население ограничивалось лишь тем, что для детей его был открыт свободный доступ в существующие русские учебные заведения. Однако туземцы подозрительно относились к последним, опасаясь за целость и неприкосновенность своих религиозных воззрений, а кроме того, обучение в русских училищах было для них весьма затруднительно вследствие незнания русского языка. По упомянутым причинам в этих училищах обучалось ничтожное количество детей туземцев, помещавшихся в интернатах при городских училищах и двух гимназиях. Ввиду этого решено было, отказавшись от попыток реформирования существующих и распространенных мусульманских училищ, создать рядом с ними для обучения детей инородцев особые школы, в которых они вместе с прохождением родной грамоты и основ мусульманского вероучения, соответственно установившимся потребностям местного населения, в то же время изучали бы русский язык, знание которого имеет для туземцев весьма важное культурно-образовательное и практическое значение. На основании возбужденного ходатайства 20 Июня 1886 г. Высочайше разрешено было открыть в крае для этой цели так называемые русско-туземные школы. Школы эти были организованы каждая в составе двух классов: в русском классе дети обучаются русскому языку и счислению под руководством подготовленных для этой цели в учительской семинарии учителей, которые вместе с тем состоят и заведующими школами; а в туземном классе, под руководством избранных из среды местных мулл, дети учатся туземной грамоте и основам мусульманского вероучения.

В первые годы существования русско-туземных школ они не имели большого успеха, так как население относилось к ним подозрительно, опасаясь покушения со стороны русской власти на свои религиозные верования; с другой стороны, и успехи обучения русскому языку в них в первое время, вследствие принятого в них переводного метода, были незначительны; обучение имело чисто книжный, отвлеченный характер, и население не видело практической пользы от таких познаний. Русским учителям было строго внушено, что школы эти отнюдь не должны иметь миссионерского характера, а должны преследовать исключительно общекультурные задачи; поэтому они должны с особой осторожностью относиться к религиозным верованиям учащихся и не допускать никаких действий и поступков, оскорбляющих религиозные и национальные чувства их. Через несколько лет практики было необходимым изменить и метод преподавания русского языка и придать этим занятиям более жизненной и практический характер; введен был наглядный метод обучения русскому языку, по которому он изучался не как мертвый книжный язык, но как живой разговорный, которым учащиеся должны пользоваться и для практических целей.

Успехи от такой постановки дела обнаружилась в скором времени, и население оценило их надлежащим образом. В то же время исчезли опасения покушений на религиозные верования учащихся, русско-туземные школы начали наполняться учениками, и число школ значительно увеличилось главным образом за счет местных сумм[746].

В школах открытых для кочевого населения занятия не могли идти правильно вследствие разбросанности населения и трудности сообщения учащихся со школами; ввиду этого учебное начальство рекомендовало открытие при таких школах интернатов, помещаясь в которых учащиеся могли бы правильно посещать занятия и более успешно обучаться. Опасения, что туземное население отнесется к этим интернатам недоверчиво и не будет помещать в них своих детей, оказались неосновательными: число желающих поступить в интернаты всегда превышало число свободных вакансий.

Современную постановку занятий в русско-туземных училищах следует признать правильной и целесообразной: изучение в туземном классе родной грамоты и основ мусульманского вероучения в тех размерах, какие установлены в начальных мусульманских училищах, мактабах, удовлетворяет установившимся потребностям населения и дает детям все необходимые в обстановке их жизни знания, без которых они не могли бы считаться грамотными и для получения которых были бы вынуждены посещать мактабы. Насколько позволяют обстоятельства, и в эти занятия вносится культурный элемент, улучшаются приемы обучения начальной грамоте и дополняется программа обучения чтением статей общеобразовательного характера. Наибольшее же внимание обращено на правильную постановку занятий в русских отделениях русско-туземных училищ, в которых дети туземцев с самого начала поступления изучают русский язык и при помощи него знакомятся с окружающей их обстановкой и природой, бытом, нравами людей, прочитывают значительное количество статей общеобразовательного содержания и получают важнейшие сведения из географии и истории России; кроме того, научаются русскому письму и на русском языке проходят курс начальной арифметики. В общем, в течение четырех лет обучения в этих школах дети проходят приблизительно ту же программу обучения, какая установлена для русских начальных училищ, и научаются понимать живую русскую речь и владеть этим языком в пределах доступного их возрасту и развитию содержания.

Таким образом, значение этих школ в деле воздействия на культурное развитие туземцев весьма важно, так как эти школы представляют единственный пока путь, через который дети местных мусульман получают более правильное воспитание и развитие, соответствующее общекультурным задачам образования и интересам государственной жизни. Правда, пока население отдает своих детей в эти школы только потому, что обучение их дает в будущем весьма реальные выгоды, именно окончившие курс делаются приказчиками, конторщиками, писарями и т. и., вообще легче избирают профессии интеллигентные и приобщаются до известной степени к «благородному сословию» победителей[747]. Однако в будущем, несомненно, население через эти школы сблизится с нами и в своих умственных идеалах и запросах высшей жизни. Поэтому желательно и необходимо всеми мерами содействовать развитию и распространению этих училищ в интересах как самого населения, дети которого при посредстве этих школ получают начальные основания для своего культурного развития и возможность продолжать его в других русских учебных заведениях, а также и в интересах общегосударственных, так как эти школы находятся всецело в ведении учебного начальства, которое может направлять их деятельность в соответствии с государственными задачами образования и не допускать уклонения в сторону антигосударственных тенденций.

К сожалению, число этих школ весьма незначительно, и количество учащихся в них детей инородцев ничтожно в сравнении с общей массой туземного населения края. Причиною этого является прежде всего замкнутость и косность самого населения, которое, будучи оторвано в течение многих веков от сношений с более культурными народностями, медленно и с большим трудом вступает на путь культурной жизни, стараясь сохранить веками укрепившиеся свои взгляды и обычаи. Только время и тесное соприкосновение с новым, более культурным, элементом русского населения в крае помогут вывести его из этого состояния косности и рутины.

Затем, другой причиной замедления в распространении русско-туземных школ является недостаток средств, необходимых на их содержание. Даже тем, где назрела потребность в них и само население сознает их пользу, организация их задерживается из-за недостатка необходимых на это средств. Школы эти обходятся сравнительно дорого, и если даже русское сельское население еще так мало развито, что с большим трудом соглашается принимать на себя какие-либо расходы по содержанию начальных училищ, назначенных для обучения его детей, то тем менее можно ожидать такого расположения от туземного населения к русско-туземным школам, устраиваемым иноверной правительственной властью, в которых обучение вверяется иноверным русским учителям. Поэтому указанные выше случаи принятия расходов по содержанию этих школ на средства самого населения следует всецело отнести к особо успешному обучению в этих школах, практическую пользу которых сознало само население. Но невозможно эти случаи считать за общее правило и требовать, чтобы русско-туземные школы содержались на средства местных жителей: если Русское Правительство находит необходимым приходить на помощь русскому населению в деле устройства и содержания для него начальных школ и отпускать для этой цели казенные и земские суммы, то точно так же необходимо оказывать эту помощь и туземному населению в деле устройства и содержания русско-туземных училищ. К сожалению, как из государственных сумм, так и из земского кредита Туркестанского края, на этот предмет ассигнуются очень небольшие средства. Было бы весьма желательно увеличить ассигнования на открытие и содержание русско-туземных школ в интересах развития туземного населения края и общегосударственных.

Наряду со всем этим, говоря вообще, необходимо, конечно, чтобы в школах конфессиональных (медресе имектебах), в новометодных и русско-туземных училищах живою нитью проходило руководящее начало в занятиях со стороны Русского Правительства, именно учебного ведомства, в противном случае будущие граждане-туземцы, выходя из своих узкосхоластический школ, где их учат не тому, что пригодно в жизни, останутся навсегда нам враждебными. Необходимо, чтобы за всеми туземными школами было установлено живое наблюдение со стороны особо для сего назначенных и хорошо к этому делу подготовленных инспекторов-ориенталистов; чтобы живая связь между ними и преподавателями-туземцами ни на минуту не ослабевала, чтобы при посредстве таких знающих инспекторов туземных училищ осторожно и толково проводились в школьную жизнь туземца желательные для правительства и с общечеловеческой точки зрения здоровые идеи и взгляды. Введение института вышеупомянутых инспекторов туземных школ не должно пугать своею стоимостью, ибо вся эта реформа должна быть осуществлена постепенно. На первых порах следовало бы учредить пока по одной должности инспектора туземных училищ на каждую область, а ближайшее же наблюдение за низшими школами (мактабами) возложить, за особую прибавку к жалованью, на ближайших по месту службы кмактабам учителей русско-туземных школ, из коих очень многие прекрасно владеют туземным языком и живо интересуются умственною жизнью туземцев.

Общие [выводы]. Причины всех перечисленных пожеланий слишком очевидны, чтобы их оспаривать. Однако вместе с тем необходимо, по моему мнению, также наметить и те меры, кои бы устраняли самую возможность проявления различного недовольства и противоправительственной пропаганды в среде местного туземного населения. В самом деле, экономически обеспеченное, свободное от различного произвола не только местных властей, но и от несправедливости нашего законодательства население, пользующееся достаточною автономией в своих религиозно-бытовых сторонах, туземная и русско-туземная школа, поставленная в более рациональные условия, чем ныне существующие узкотеократические мектебы и медресе, – все это могущественные помощники в деле осуществления важной государственной задачи – избежать того или иного недовольства народных масс.

Для более же детального пояснения сказанного приходится отметить следующее.

Среди экономических задач на первом плане следует поставить вопрос земельный, с каждым годом все более обостряющийся, благодаря переселенческому вопросу. Искусственное развитие последнего в ущерб насущным земельным потребностям, особенно местных номадов, крайне невысокий в нравственном отношений контингент переселенцев, устраивающихся здесь, а иногда деятельность чинов переселенческого управления, направленная только к узкому выполнению поставленной им задачи, – все это обостряет местный вопрос о земле и, к сожалению, с каждым годом приближает грозный призрак земельного голода в Туркестане. Огромные пустыри, хотя и покрытые плодоносным лёссом, но необводненные необъятные пространства под сыпучими песками и солончаками и тысячи верст в предгорных полосах, занятые галькой, через которую трава пробивается только весною, – вот те «свободные земли», где жизнь ни номада, ни оседлого туземца невозможны. И всякое отчуждение у местного населения культурных земель будет в несомненный ему ущерб, ибо в силу естественного прироста увеличиваясь год от году, местное население год от года же все более и более нуждается и в лишних запашках, и в свободных пастбищах. Поэтому всякий захват этих земель, хотя бы и в целях государственных (как, например, колонизационных), несомненно, создает почву, благоприятную для идей противоправительственных, к тому же согретых религиозным фанатизмом на почве исконной розни и ненависти «правоверных» к «неверным»[748].

Как на яркий пример начавшейся здесь земельной тесноты, вызванной именно попранием насущных нужд туземцев, позволяю указать на массовые переселения киргиз из Семиреченской области в Китай. Прилагаемое при сем в копии донесение нашего Генерального Консула в Кульдже от 18 Сентября прошлого года за № 1100 на имя вице-директора Первого Департамента Министерства Иностранных Дел служит тому подтверждением.

Нельзя забывать, что самая формула современного нашего законодательства, определяющая пользование землею кочевников, которая сводится к тому, что земли кочевников представляют собственность Государства и лишь переданы в бессрочное пользование кочевников, далеко не разделяется кочевниками. Последние всегда считали и считают эти земли своими, на всякую попытку отчудить их для тех или иных целей смотрят как на насилие, примеры которого не всегда встречались даже во времена наиболее непопулярных ханов. Если при этом принять во внимание отмеченные уже мною признаки надвигавшегося земельного голода среди местного населения, то трудно даже представить, какие последствия может иметь для нас использование усвоенного нами взгляда на земли кочевников, в особенности в таких областях, как Ферганская область, где кочевников, в полном смысле этого слова, почти нет и где число безземельных туземцев достигает 50% или же 60% в Закаспийской области. Совершено особые условия этой области, резко отличая ее от других областей Туркестанского Генерал-Губернаторства, как то исконное пользование колодцами в пустынях, кяризами (подземными каналами) в предгорной полосе Копет-дага и оросительными канавами повсюду, где возможно земледелие то на праве собственности, то на праве общинного владения, при строгом определении границ земельных участков отдельными родами и племенами, делают решительно невозможным зарегистрирование так называемых «свободных государственных земель» Закаспия без подробного и глубокого обследования экономического состояния туркмен и детального изучения основ их землеводопользования. При отсутствии же этого возможны будут кровавые столкновения недавно замиренного самого воинственного из среднеазиатских народов с победителями и, возможно, что создастся такое водно-аграрное движение, которое может вызвать немалое затруднение для местной Администрации и в худшем случае даже грозить гибелью немногочисленным русским поселениям области.

Помимо всего изложенного не следует забывать, что мы внесли в среду среднеазиатских народностей также и массу отрицательных сторон европейской культуры: пивные, рестораны, опиекурильни, публичные дома и прочие заведения расплодились не только в городах, но и в каждом мало-мальски большом городском селении. Туземная молодежь хлынула на эти приманки душевного и телесного разврата и, к ужасу и горю стариков, прославляет себя неслыханными нарушениями Корана и исконных вековых традиций Востока о благопристойности и воспитанности. Появились грабители, убийцы, явные развратники и хулиганы среди туземной молодежи; с поразительной быстротой исчезает вера в Бога, уважение к старшим и почет к властям. Если подобный упадок нравственности будет продолжаться и впредь, то трудно даже представить, во что обратятся последующие поколения туземцев. Теперешние старики-муллы, казни и старшины, с прискорбием взирая на такой упадок нравов, винят во всем русских[749] и, вероятно, в сердцах многих из них, как у Мадали, Мин-Тюбинского Ишана, в 1898 году, не раз зарождались тайные желания так или иначе свергнуть иго «неверных урусов». Эту сторону местной туземной жизни также необходимо учитывать, ибо чрез нее может произойти вспышка серьезного народного неудовольствия, глубокого по своим последствиям потому, что народ будет уверен в правоте дела.

Несомненно, что честная, развитая, способная глубоко понимать духовную и бытовую сторону туземцев уездная Администрация должна быть предпочтена неимеющей подобных качеств. К сожалению, развал нашей государственности за последние годы коснулся и Туркестана, где так же, как и в других местах Империи, в последнее время замечается упадок низшей Администрации, кадры которой за ближайшие годы пополняются часто людьми, совершенно игнорирующими высшие запросы как местной жизни, так и служебного долга. Единственным, по моему мнению, выходом из этого положения является пополнение местной Администрации толковыми и дельными офицерами из рядов Туркестанских войск с прикомандированием их временно, для ознакомления с делом, к Областным Правлениям. Состав прежней Администрации, что бы ни говорили, высоко стоящей по своим нравственным и служебным качествам, именно почти таким образом и формировался. Проектируемые же курсы туземных языков, истории, этнографии и мусульманского права, несомненно, еще более будут способствовать укреплению среди таких представителей Администрации административного опыта, трезвого и здорового на окружающую туземную жизнь с ее характерными чертами и особенностями и вдумчивого и бескорыстного отношения к своим служебным обязанности. При такой постановке дела, подкрепленной известными привилегиями за изучение ориентальных наук, смею думать, не будет страшна и та сплоченность корпорации местных переводчиков, которою, как я выше упомянул, часто от имени других лиц совершаются многие вопиющие деяния.

Затем, немаловажною задачей должно быть устранение того неимоверного ростовщичества, которое пустило глубокие корни в центрах, занятых преимущественно обрабатывающею промышленностью (хлопководством и шелководством); здесь богатые туземцы и бухарские евреи почти всегда за чудовищные проценты раздают под будущие сборы хлопка и шелка денежные задатки и делаются фактическими держателями местных промышленных рынков в своих руках и господами целых многолюдных округов и районов, безответное и забитое население которых почти всю жизнь исключительно работает на них. Только открытие по кишлакам учреждений мелкого кредита или сельских ссудо-сберегательных товариществ с совершенно понятною для населения программою может обуздать аппетиты местных пауков-ростовщиков и парализовать их пагубное влияние на производительные и духовные силы народа.

Наконец, взамен строго правоверных, по понятиям мусульман, должна быть постепенно увеличиваема сеть русско-туземных школ с программой не особенно обширной, но, тем не менее, такой, которая бы была в состоянии дать каждому посещающему ее юному мусульманину ясное и определенное представление о России и других государствах, научить его государственному языку и заложить в его детскую душу семена не розни и отчуждения, а благожелательства ко всем прочим немусульманским народностям, а в частности и к России. Такие школы должны бы быть в каждой волости; правильно раскинутая и организованная сеть их, несомненно, сослужила бы известную службу нашим здесь государственным задачам и в значительной степени парализовала бы как влияние фанатических туземных училищ в духе нетерпимо относящихся к прочим вероисповеданиям Шари’ата, так и современных новометодных мусульманских школ, пропитанных несомненными тенденциями революционно-сепаратистского характера.

Таковы те дополнения, которые можно ввести к трудам Комиссии, работавшей в прошлом году по разведке вне и внутри края. Прося покорно ходатайства Вашего Высокопревосходительства об осуществлении постановки разведочного дела, крайне важного и необходимого по переживаемому нами времени[750], я вместе с тем по долгу службы и совести считаю долгом высказать, что попутно с разведкою и безотлагательно проведение, хотя бы в мере возможности, и других намеченных мною мероприятий, так как всякое откладывание сего впредь до работ вневедомственной Комиссии или до выяснения результатов сенаторской ревизии лишь отдаляет на неопределенное время решение наболевших местных нужд и вопросов и тщетно останавливает неудержимо стремящееся вперед колесо жизни.

О всем этом я усерднейше ходатайствую пред Вашим Высокопревосходительством и покорно прошу Вас поддержать таковое ходатайство во имя живых и насущных интересов обширнейшего в России края.

Приложения[751]:1) Копия с письма флигель-адъютанта Турецкого Султана, Исмаил-Хакки-Бея, Абдур-Расулю-Рахман оглы в Ст. Маргелан, 2) Копия с письма и прокламации бывшего члена 2-й Государственной Думы, Абду-Вахид Карыева, 3) копии с двух писем неизвестных лиц на имя Карыева, 4) организация внутренний разведки в крае, 5) к вопросу об организации курса восточных языков для чинов местной Администрации, 6) перевод прокламации социалистов-революционеров к местным мусульманам, 7) копия с донесения нашего Генерального Консула в Кульдже от 18 сентября 1908 г. за № 1160, вице-директору 1-го Департамента Министерства Иностранных Дел, 8) извещение главы секты Ваизова Божьего полка Сыр-Дарьинскому Военному Губернатору.

Подписал: Генерал-адъютант Мищенко. Скрепил: Управляющий Канцелярией Полковник Мустафин.

Верно: Делопроизводитель (подпись).

Сверял: Пом. Делопроизводителя (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-2. Оп. 2. Д. 369. Л. 1-13 об. Копия. Машинопись.

Письмо Временно исполняющего обязанности Главного инспектора училищ Туркестанского края Н. П. Остроумова Управляющему Канцелярией Туркестанского Генерал-Губернатора. 3 Сентября 1910 г.

Секретно

Милостивый государь, Владимир Андреевич![752]

Препровождая при сем полученное мною анонимное туземное письмо, считаю нужным сообщить Вашему Превосходительству, что главная цель этого письма состоит в том, чтобы предупредить местную административную власть в антиправительственном настроении старшего учителя новометодного мактаба в г. Ташкенте Мунавар-кары, о котором при Генерал-Губернаторе Н. И. Гродекове была серьезная переписка между Канцелярией Генерал-Губернатора и Сыр-Дарьинским областным правлением.

В этом письме Мунавар-кары приписываются различные неблагоприятные для русской власти в крае сведения, появляющиеся в некоторых мусульманских газетах, не только русских, но и Константинопольских.

Примите уверения в моем совершенном почтении и преданности.

Ваш покорный слуга Н. Остроумов.

Перевод анонимного письма

Да будет известно его превосходительству генералу Остроумову о том, что Мунавар-кары и Салих-кары (сарты Старого города Ташкента), с целью принесения вреда правительству (русскому), издавали в разное время в городе Ташкенте четыре газеты, и все эти газеты вплоть до самого их закрытия распространяли в народе (в среде туземного народонаселения Туркестанского края) ненависть и вражду к правительству. Мунавар-кары и Салих-кары нарочно сами придумывали и приписывали правительству какие-то деспотичные деяния и о них в своих газетах доводили до сведения народа, – обо всем этом известно цензорам газет.

Названные лица, не достигнув своих враждебных по отношению правительства целей посредством газет (их газеты в виду крайне-левого их направления вскоре после выхода в свет закрывались), прибегли наконец для пропагандирования своих «идей» к помощи мактабов (новометодных школ), и в настоящее время эти туземцы очень довольны своими приемами. Они теперь имеют (между туземцами) немало единомышленников и постоянно заняты мыслью приглашать народ к неповиновениям (правительству, властям). Если только в иногородних газетах (мусульманских) помещаются статьи, выражающие неудовольствие по адресу должностных лиц Туркестанского края, то они пишутся Мунавар-кары. Так, например, он писал статью и о графе Палене.

В данное время Мунавар-кары, думая, что г-на Остроумова могут назначить на пост Главного инспектора училищ Туркестанского края, пишет и продолжает писать статьи в «Вакт» (газета издается в гор. Оренбурге) и других газетах, называя Вас (Н. П. Остроумова) неприличными эпитетами. Мунавар-кары многих (туземцев) приглашает ехать в гор. Константинополь, а некоторых даже отправил […]. Его цель заключается в том, чтобы увеличить число недовольных правительством лиц. Мунавар-кары постоянно собирает плохих людей и дает им непозволительные советы. Я все это знаю хорошо, так как принадлежу к числу обывателей мечети Мунавар-кары.

Удивительно то, что Абдувахид-кары (мулла Шайхантаурской мечети) за одно лишь подозрение его в распространении антиправительственных агитации, был сильно наказан [Прим.], а между тем Мунавар-кары и Салих-кары, старающиеся постоянно устраивать восстания против правительства в громадном Туркестане и действующие во вред государству, остаются до сих пор безнаказанными, – это чрезвычайно удивительно!

В настоящее время кроме них двоих в Туркестанском крае больше нет антиправительственных пропагандистов, а если и появились такие люди, то это

последователи их «учения», и что этих врагов правительства хорошо знают и видят лучше солнца и должностные лица (Туркестанского края) в этом нет никакого сомнения.

В данное время Мунавар-кары занят некоторыми «мятежными» делами. Мы боимся его затей. Подобных себе во взглядах лиц он назначил к нам в имамы. Не знаем, как нам быть. Муллы тоже их (Мунавар-кары и Салих-кары) боятся: они некоторых из мулл оклеветали при помощи своих сторонников и посадили в тюрьму, а между тем во всем Туркестанском крае кроме Мунавар-кары по адресу этих мулл никто плохого не скажет.

Переводил: состоящий в распоряжении Туркестанского Генерал-Губернатора надворный советник Т. Киясбеков.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 20-23. Подлинник. Машинопись.

Письмо Начальника Туркестанского районного охранного отделения и.д. Главного инспектора училищ Туркестанского края. № 3679. 22 Авг. 1910 г.

Лично.Секретно

Ваше Превосходительство милостивый государь Николай Петрович!

По встретившейся необходимости, имею честь просить Ваше Превосходительство не отказать поставить меня в известность, в какой степени частные новометодные мактабы подчинены правительственному учебному контролю, нет ли у последнего указаний на связь мактабдаров с Турцией и, в утвердительном случае, в чем таковая выражается и насколько интенсивна.

Пользуясь случаем, свидетельствую Вашему Превосходительству совершенное мое почтение и личную преданность. В. И. Андреев.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 10. Подлинник. Машинопись.

Письмо и.д. Главного инспектора училищ Туркестанского края Начальнику Туркестанского районного охранного отделения. № 5918. 24 Августа 1910 г.

Секретно

Милостивый государь Владимир Иванович!

На письмо, от 22 сего Августа за № 3679, имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что частные новометодные мактабы Туркестанского края не подчинены правительственному контролю, хотя такие мактабы находятся во всех областях края, за исключением разве Закаспийской области.

Что же касается связей мактабдаров с Турцией, то об этом в Управлении учебными заведениями никаких сведений нет и не могло быть; но я лично от себя заявляю свою уверенность в существовании такой связи, по крайней мере, некоторых мактабдаров новометодных мактабов и что таковая связь выражается если не в непосредственных сношениях с представителями турецкого просветительского комитета «Единение и прогресс», то в косвенной нравственной зависимости от последнего. Дело в том, что современное «прогрессивно-просветительское» движение российских татар ведет свое начало от известного татарского публициста Измаила Гаспринского (живет в Бахчисарае), из школы которого вышли первые мактабдары новометодных мактабов и в нашем крае.

Я не знаю, в каких целях Вашему Высокоблагородию необходимы указанные сведения, но со своей стороны полагаю, что затронутый Вами вопрос имеет, по моему глубокому убеждению, первостепенное государственное значение и что обратить на это внимание правительственных властей давно следовало. По Туркестанскому краю в настоящее время, благодаря особому вниманию к мусульманскому образованию Главного Начальника края Генерал-Лейтенанта Александра Васильевича Самсонова и Генерал-Майора Владимира Андреевича Мустафина, обращено внимание на существование новометодных мактабов в крае, но какая дальнейшая судьба ожидает эти мактабы, я сказать не могу.

Пользуюсь случаем засвидетельствовать Вам, милостивый государь, свое почтение и преданность. Ваш покорный слуга Н. Остроумов.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 948. Л. 11-11 об. Подлинник. Машинопись.

Донесение Начальника Отдельного корпуса жандармов Начальнику Туркестанского районного охранного отделения. № 176. 29 Февраля 1912 г.

Совершенно секретно

Сообщаю на распоряжение Вашего Высокоблагородия полученные мною нижеследующие агентурные сведения о панисламистском движении в Бухаре.

Сведения о Мухаммед-мурад эфенди даны были со слов Хаджи Дамулла Икрама, который рекомендовал его как одного из приближенных людей шейх Шарафиттида, наставника выдающихся лиц Турции. Местожительство этого шейха в настоящее время в Турции (Борсии); там находится и его храм, построенный на средства наследника султана и премьер-министра. Шейх Шарафиддин состоит Имамом (приходское духовное лицо) в мечети

«Султанье» и снабжает своих учеников грамотой «Иршад», предоставляющей им право занимать сан наставника. Шейх этот проповедует среди мусульман священную войну за веру (джихад); с этой целью он посылает своих людей с письмами к муфтиям и к просвещенным лицам разных городов с предложением всем мусульманам объединиться и действовать против врагов религии и таким образом освободить себя из-под ига неверных и избавиться от унижения. Посланцем его в Бухару и является упомянутый Мухаммед Мурад Эфенди, который привез с собой письма для передачи муфтиям, просвещенным людям и ишанам Бухары. Мухаммед Мурад Эфенди проживал в квартале Ак-мечеть в доме Мустаким-караулбеги. Выполнив поручение, он в настоящее время выехал оттуда.

Относительно Абдурашид Ибрагим Эфенди удалось выяснить, что он уроженец Бухары и считается человеком весьма просвещенным, сторонником прогресса и просвещенности и знатоком международных прав. Видя, что ислам с каждым днем слабеет, мусульманские цари не заботятся о своих подданных, чужды законов страны и народа, упоены тщеславием и эгоизмом, гонясь только за личными удовольствиями, просвещенные люди, казн и муфтии, занимаются вымогательством; люди, ищущие просвещения, и обитатели медресе, сбившись с правильного пути, чужды познаний и двигаются ощупью. Абдурашид Ибрагим Эфенди, видя все это, переодевшись простым дервишем, покинул свой родной город Бухару и пустился странствовать по всему свету, с целью повидаться со своими единомышленниками. Люди эти, будучи солидарны в деле прогресса ислама, устраивают тайные заседания миссионерского характера и ездят всюду для выполнения своей задачи. Более выдающихся прогрессистов насчитывается 14 человек. Главным руководителем этих лиц был некий афганец Джамалуддин[753], который проживал в Персии и, сочиняя книги, трактующие конституцию, восстановлял народы против правительства. Исфаганец Хаджи-Баба, Мирза Мульким-Хан Низамуд-Дауле и Абдурахим Тавризи, являясь единомышленниками, составили также труды в этом направлении. Ходжа Риза Кирманский, по предписанию этих господ, приехал из Константинополя в столицу Персии и умертвил Насреддин-ша-ха; также был умерщвлен в Тегеране тавризцем Аббас Агайем первый визирь Персии Мирза Али-Аскар-хан. Все это делалось и делается согласно выработанного прогрессистами плана. Имена этих лиц красуются в книгах как имена самопожертвователей за отечество. Абдуррашид Ибрагим Эфенди, будучи человеком этого направления, из Бухары направился в Турцию, а оттуда в Индию. Во время Русско-японской войны он ездил в Японию, пробыл там 2—3 года, познакомился с планом военных действий, а затем через Афганистан проехал опять в Турцию. В настоящее время он отправился в Триполи, чтобы следить за ходом военных действий между Турцией и Италией.

В мечети близ почтово-телеграфной конторы проживает Ишан Коканди, использующий популярность среди населения Бухары. Мюриды ишана Ша-Яхсия записались в его мюриды. По пятницам в этой мечети после утреннего Богослужения устраивается многолюдный зикр (произношение имени Бога, воспоминание о божестве). На этом сборище турецкие арабы, мюриды, шпаны и сам Хазрат-ишан в экстазе произносят молитву за Турецкого и Афганского царей, за мусульман Бухары и Туркестана и за дарование победы Султану Мухаммед Рашиду и эмиру Хабибулла-хану. Один приближенный ишана мюрид читает на распеве стихотворение Нигматуллы Вали[754]; при этом ишан, подняв кверху руки, молится, а мюриды произносят «Аминь». Настроение мусульман изменилось особенно с того времени, как итальянцы бомбардировали Бейрут и Александрию. Учащимся дают уроки из книги Джихад (война за веру). Муфтий и мударрисы ведут беседу только на тему обязательства «джихада» и по окончанию лекции молятся за дарование победы Константинопольскому царю и за поражение врагов.

Ротмистр Зазулевский.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1168. Л. 125-126 об. Подлинник. Машинопись.

Письмо В. П. Наливкина Туркестанскому Генерал-Губернатору С. М. Духовскому

Ваше Высокопревосходительство,

Милостивый Государь, Сергей Михайлович!

Та поспешность, с которой, в исполнение приказания, полученного мною через Н. П. Остроумова, составлялась мною представляемая при сем докладная записка, понудила меня, во-первых, не вдаваться в частности многих вопросов, а во-вторых, затронуть лишь те из последних, ознакомление с которыми, по моему мнению, в данное время представляется наиболее нужным.

Так, напр., я совсем умолчал о русско-туземных школах ввиду того, что о шатком положении многих из них мне неизбежно придется упомянуть в отчете по осмотру вверенных мне училищ за 1897/98 учебный год, который в непродолжительном времени я планирую представить Главному Инспектору Училищ и который не мог быть представлен мною своевременно к 1-му Июля. Во-первых, вследствие получения мною двух экстренных поручений от Вашего Высокопревосходительства йот Военного Губернатора Самаркандской области, и, во-вторых, по причине постигшей меня болезни глаз.

Вместе с тем, я опасаюсь – не коснулся ли я в своей докладной записке таких вопросов, моего мнения о которых Ваше Высокопревосходительство, быть может, и не желает знать.

Если это так, то я усерднейше прошу Ваше Высокопревосходительство верить, что не излишняя самонадеянность и самомнение, не желание блеснуть своими знаниями края и народного быта, ни другие какие-либо недостойные побуждения подвинули меня на это.

Приступая к исполнению возложенного на меня поручения, я позволю себе думать, что ныне, когда глаза всех благомыслящих людей устремлены на Вас в надежде, что Вы своей мощной рукой поднимете так низко павший в последнее время престиж русского имени в Туркестане, я, русский дворянин и старый русский офицер, обязан, не лицемеря и не подделываясь под чьи-либо взгляды и воззрения, оказать своему Начальнику, почтившему меня столь лестным доверием, всю правду, как я ее понимаю.

С чувством глубочайшего почтения, имею честь быть всегда готовым к услугам Вашего Превосходительства Наливкин.

11 Июля 1898 года. Г. Самарканд[755]

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 11. Д. 1725. Л. 1-2 об. Подлинник. Рукопись.

Как было отмечено выше, одним из последствий Андижанского восстания 1898 года стала ревизия благонадежности мусульманского духовенства, кланов суфиев, т.н «бродячего духовенства». И в этом случае к старым штампам, призванным доказать его «фанатизм» и «косность», добавлялись новые, навеянные Андижанскими событиями. В число ненадежных и фанатичных в первую очередь попали сословия «ишаков» (отпрыски из суфийских кланов) и маддахов (публичные декламаторы народных сказаний и поучительных эпических историй)[756].

Традиция их «хождений в народ» (в степи, отдаленных областях, на базарах, в кишлаках и прочих местах скоплений единоверцев) очень давняя, хотя нередко становилась предметом внутриконфессиональной критики пуристически настроенных суфиев и богословов[757], которые после завоевания Туркестана сами готовы были прибегнуть к помощи царских чиновников, дабы очистить ислам от такого рода «нешариатских» (с их точки зрения) обычаев. Однако эта традиция продолжала существовать, поскольку была частью духовной жизни обычных людей, среди которых традиция «бродячих / кочующих дервишей» и «бродячих сказителей» оставалась популярной, поскольку вполне удовлетворяла их нехитрые духовные или культурные запросы. Андижанские события перевели в разряд подозрительных (в глазах большинства чиновников) все незнакомые и потому непонятные виды духовных и культурных коммуникаций, популярных в среде простых верующих. А заодно в число подозрительных «противоправительственных проповедников» и фанатов были зачислены их носители, то есть названные сословия «кочующего духовенства» (как его называли в публикациях того времени). В это же число ненадежных попали мусульманские секты, вроде прикаспийских Бабидов.

В настоящем разделе представлено несколько документов (из сотен сохранившихся), которые как раз содержат информацию местных чиновников в рамках их наблюдений «за действиями в среде туземного населения влиятельных мулл и ишанов». Одним из интереснейших документов раздела является отчет Начальника Закаспийской области князя Туманова на имя Начальника азиатской части Генерального штаба Д. В. Путяты (от 27 июня 1898).

Автор отчета признается, что не может иметь достоверных сведений как «о благонамеренности и нравственном воздействии мулл и ишанов на местное население, так и о том, не проявляются ли в народе какие-либо вредные, противоправительственные идеи». Причем Туманов прямо ссылается на «возбужденную Андижанским событием неуверенность в благонадежности местного населения». Он также ссылается на появившееся подозрение относительно предоставляемых известий представителей местного самоуправления и наемных агентов из местного населения. Одновременно начальник области предлагает поменять состав осведомителей, усилить их финансирование, дабы «получать достоверные сведения».

В рамках этих мероприятий Туманов установил слежку за ишаном Мирзой Абду-л-Керимом Асадовым (из секты Бабидов). И хотя ничего подозрительного в его деятельности и распространяемой им брошюре он не отметил, слежку приказал все-таки не прекращать, вновь ссылаясь на возможность повторения «андижанской смуты». Перед нами еще одно свидетельство резонанса восстания под предводительством Дукчи Ишана, когда почти неуправляемая информационная паника побуждала искать врагов там, где их нет; слежка пожирала средства, которые де-факто работали на усиление взаимных подозрений и неприязни.

Повсеместные запреты на большинство ритуальных коммуникаций, составлявших часть повседневной религиозной жизни населения, стали еще одним последствием Андижанского восстания. В этом отношении любопытным представляется публикуемое прошение ряда маддахов (от 32 дворов) Ташкента на имя военного губернатора Сыр-Дарьинской области с просьбой разрешить им продолжать заниматься их профессиональным «промыслом», то есть публичным чтением разных эпических историй, фрагментов житийной литературы и т.п. на базарах и в селах Сырдарьи. Прошение «оставлено без последствий», то есть разрешения получено не было. Никаких разъяснений не приведено.

В таком же стиле написано прошение муллы Умара Мирзабаева на имя военного губернатора Ферганской области. Он сообщает, что читает в кругу «людей магометанского вероисповедания» популярные сборники стихов мистиков или житийную литературу. Мулла кратко говорит о содержании этой литературы и сообщает, что читает ее «между людьми, отличающимися религиозными видами и сознанием души в мире преклонности своих лет, чтущих [эти] чтения [как] беседы в качестве благоговения». Иными словами, как в самой традиции, так и в тех текстах, о которых он говорит, вряд ли можно усмотреть какую-то угрозу безопасности империи, даже в том виде, каком ее стали понимать после Андижанского восстания. Между тем краткая просьба, казалось бы, совершенно не имеющая отношения к безопасности области или края, вдруг получила серьезный резонанс, поскольку начальник Ферганской области разослал копию этого прошения всем начальникам уездов Ферганы с просьбой прокомментировать и высказать мнения – не превратится ли «проповедь муллы» в распространение антигосударственных идей (то же дело, л. 2).

Начальник Маргеланского уезда без объяснений высказался за то, чтобы просьба Умара Мирзабаева не была удовлетворена. Ошский уездный начальник предположил, что «Мулла Умар Мирзабаев, возможно, (!) будет делать проповеди не только суннитского учения, но даже и нежелательного направления». Туманная фраза «нежелательное направление» наверняка несла в себе политический смысл. Здесь же он ссылается на циркулярные распоряжения военного губернатора Ферганской области от 11 марта 1899 г. (за № 3883) в отношении маддахов, «деятельность которых весьма сходится с проповедниками, возбуждающими фанатизм населения»[758].

Начальник Кокандского уезда предложил разрешить Умару Мирзабаеву «проповедь», выставив, однако, ряд условий: доказать собственную лояльность, предоставив «справку» от начальника его родного города Ташкента, предоставить список книг, которые он собирался читать перед своей аудиторией, программу «чтения», возможность контролировать его. Ясно, что в сложившейся ситуации тотального недоверия неформальным духовным лидерам говорить о возможности преодолеть все эти препоны едва ли возможно.

Рапорт начальника Андижанского уезда по тому же вопросу написан с попыткой представить собственный анализ «тем проповедей», которые, как будто бы, «при полной невозможности для Администрации их контролировать», обязательно «фанатизируют темную невежественную толпу, рисуя перед ней блеск первых мусульманских халифатов и проводя параллель с теперешним угнетенным состоянием мусульманства, подпавшего под власть неверных русских и англичан». Каково действительно содержание таких «проповедей», кто их произносит, на какой традиции они основаны и, наконец, откуда черпаются эти данные – об этом ничего не говорится. А самое главное, в какой мере эти данные можно отнести к тому, что читал своим слушателям Умар Мирзабаев, которому вновь было отказано в его просьбе, не объясняется.

Такое же подозрительное отношение к «муллам», выезжающим в Закаспийскую и Сыр-Дарьинскую области для «духовного кормления местного населения», обнаруживается в деловой переписке между чиновниками генерал-губернатора и начальниками названных областей. В них изложены конкретные мероприятия, которые должны были быть введены «в видах охранения кочевого населения от вредного влияния мулл – сартов и татар, пропагандирующих между кочевниками фанатическую нетерпимость к иноверцам и при том эксплуатирующих доверчивость киргиз (казахов)». Причем «вредное влияние» этой давней традиции вновь объясняется недоказанными подозрениями их в фанатизме, «противоречащему русскому делу в крае», а также желанием оградить от поборов «темный люд в пользу фанатических проповедников». Мнения самого «темного люда» и их отношение к упомянутым «муллам», шиант и маддахш или лекарям, конечно, не приведено. Однако составители всех публикуемых отчетов признают «сильное влияние мулл, ишанов и маддахов на толпу», которая охотно слушает своих гостей, участвует в ритуалах, просит за них помолиться, излечить от недугов и охотно жертвует средства в их пользу.

Итак, подозрительность чиновников в отношении ритуальных коммуникаций, свободно и без обоюдных проблем практикуемых до Андижанского восстания, вдруг обрела тотальные формы, даже иногда превращаясь в театрализованный фарс. Так, например, кроме упомянутых «бродячих мулл» объектом слежки (как это видно из секретного резюме к упомянутой переписке полковника Путинцева) становились юродивые (в документе – «джинны»), от которых тоже почему-то ожидалась «антиправительственная пропаганда».

Переписка бюрократов со всей очевидностью показала крайне слабую осведомленность чиновников[759] в сути и традициях запрещаемых ими ритуалов. Во-первых, их рассуждения и заключения основаны на христианской (православной) традиции, которую они пытаются наложить на незнакомые им явления из повседневной религиозной и культурной жизни. Во-вторых, большинство из них действуют обычными для имперского чиновника методами – легче запретить, чем пытаться понять незнакомое явление. Парадокс, однако, состоял в том, что названные традиции «проповедничества» как раз были (и во многом остаются теперь) серьезным противовесом против «фундаментализации» ислама и всегда оставались предметом критики как пуристов из консервативных кругов богословов (особенно ханбалитов и позже ваххабитов), так и реформаторов.

Едва ли можно сказать, что давние традиции «духовных кормлений» Степи обходились без шарлатанов, лжесуфиев, лжелекарей и т.п. Возможно также, что забота колониальных чиновников оградить простолюдинов от поборов тоже была вполне искренней. Однако описанные традиции сложились задолго до вторжения

Российской империи, а их запрет едва ли мог быть эффективным. Как раз ограничение доступа представителей потомственных кланов тех же маддахов к своей постоянной аудитории, порождали массу шарлатанов на местах, способствуя профанации самой традиции «духовного кормления» той части общины, которая привыкла к подобного рода традиционным ритуальным собраниям и коммуникациям.

Реформаторское движение на территории Российской империи (джадидмзм) имеет сравнительно короткую (в хронологическом смысле) историю – чуть более трех десятков лет. А в истории Туркестана – и того меньше. Однако за это время количество изданных им газет, журналов, специальных книг и брошюр исчисляется сотнями названий. Еще больше названий публикаций (книг, обширных статей) посвящено исследованиям истории джадидов, их идеологии, биографиям отдельных личностей. Эти работы изданы во многих странах мира. Поэтому мы ограничили наши задачи и представили лишь часть тех документов, которые, во-первых, содержат оценку реформаторского движения со стороны чиновников и экспертов Туркестана, особенно в контексте восприятия их имперскими властями как опасное движение. Во-вторых, публикуемые документы показывают попытку властей и экспертов сравнить реформаторство с консервативными богословами (т.н. традиционалистами, как называли ханафитских богословов в тогдашней печати и документах). Из представленных выше документов видно, что традиционалисты, или консервативные богословы, всегда воспринимались имперскими властями по меньшей мере настороженно с точки зрения безопасности империи. Страсти подогрело Андижанское восстание, которое прочно закрепило за консервативными мусульманскими богословами определение «фанатики». Однако с появлением реформаторов новые веяния в исламе показались властям еще более опасными. Реформаторы тоже получили свой ярлык – «панисламисты» (позже «пантюркисты», «националисты» и т.п.). Многие чиновники и эксперты ставили вопрос о том, «какой ислам лучше» – консервативный или реформаторский? Эти сравнения приводили экспертов по исламу к неожиданным выводам и сравнениям, часть которых отражена в представляемых в этом разделе документах.

Собственно реформаторское движение начиналось на территории Российской империи с попыток изменить традиционное образование. Это касалось не только его методики (например, использование интерактивных способов подачи материала), но и введения новых для медресе предметов (география, история, математика ит.п.). Однако со временем, под влиянием нарастающего антиколониального движения, джадидтлзм превращается в идеологию, которая, однако, не сформировалась как единое движение или политическая партия на территории бывшей Российской империи. Хотя сразу после Октябрьской революции 1917 года именно левые джадиды вошли в состав ВКП(б) и составили основу новых национальных правительств.

Итак, представляемые здесь документы отражают взгляд экспертов, чиновников и департамента полиции на новое движение среди мусульман Туркестана. Большинство из них составлены специальными охранными службами (прежде всего полицейским департаментом), а потому содержат весьма полезный для исследователей материал. Кроме того, нам показалось важным представить часть тех документов (в основном чиновничья переписка), которые показывают попытки ташкентских джадидов легализовать собственные структуры (школы, благотворительные общества), пользуясь предоставленными политическими свободами после революции 1905 года. Однако на деле воплотить эти свободы оказалось крайне сложно, что тоже способствовало радикализации части джадидов и переходу их на платформу социалистов и революционеров[769].

К моменту проникновения влияний джадидмзш в Туркестане местные отделения Департамента полиции уже владели информацией о нем[770]. Поэтому их секретные донесения содержали знакомые сведения о новых веяниях и «умственных течениях», которые, как полагал директор Департамента полиции, «грозят расшатать весь многовековой уклад жизни свыше 14-миллионного мусульманского населения Русского государства» (см. первый документ в разделе). Директор Департамента полиции в своем запросе начальнику Ферганской области по поводу «новых веяний и течений» в области особое внимание обращает на тот факт, что «стародумы магометанства [т.е. консерваторы], по большей части муллы, выступили в защиту старых традиций». Он отмечает начало внутренней борьбы между сторонниками старых и новых традиций в исламе и ставит вопрос: удовлетворятся ли реформаторы, «победив сторонников старых традиций, пойдут далее»? Конечно, имеется в виду борьба с режимом.

Одновременно такую же настороженность директор Департамента высказывает относительно визави джадидов, которых он называет «сторонниками старых традиций», или «стародумной партией», «старотатарщиной». Последние также представлены как «ненадежные», со ссылкой на пример восстания 1898 г. в Андижане. Резюме главного чиновника от полиции сделано вполне в духе его службы: «С осторожностью и бдительностью следует относиться ко всяким движениям и настроениям в среде мусульманского населения России».

Ответы на запрос директора Департамента (см. ниже) были похожими в том смысле, что новые веяния среди мусульман империи еще не дошли до Ферганской долины, хотя некоторые мусульманские богословы выписывают знаменитую газету «Тарджиман», издаваемую Исмаилом Гаспринским, и читают другую литературу джадидов. Особенно интересен ответ городского головы Нового Маргилана. Он замечает, что реформаторы стремятся «разбить рутину старой школы, привить обучающимся идеи культуры и прогресса и, несомненно, разбудить в мусульманской среде идеи самосознания и общности последователей ислама, обещающим народиться в будущем идеей панисламизма». В этой связи ставится резонный для чиновника вопрос: «На сторону какой из этих двух школ должны склониться симпатии и поддержка Правительства»? Городской голова Маргилана замечает: «Косные идеи старой школы известны нам уже несколько веков; мы знаем, что она воспитывает …строгих исполнителей религиозных обрядов, но вовсе не расширяет умственного кругозора обучающихся, и должно напротив – сколь возможно суживать их заучиванием известного числа старых книг».

На этом фоне «новая школа» и реформаторство представлены как явление «опасное общегосударственным интересам». Резюме чиновника тоже составлено вполне в стиле трезвого политика: «Сохраняя положение покровителей и оставляя старую школу в ее рутинном положении – приобретается двойная выгода, во-первых, то, что за нами останутся симпатии населения, как за хранителями якобы мусульманских традиций и покровителей любимой ими старины, и, во-вторых, устранится опасность распространения новаторских идей, более вредных, нежели безжизненный, но громкий принцип священной борьбы с неверными».

Вторая группа публикуемых здесь документов представляет собой ряд прошений и административную переписку по поводу создаваемого мусульманского благотворительного общества «Помощь» в г. Ташкенте с филиалами в Сырдарье. Получив отказ в Ташкенте, учредители обратились с прошением в Сырдарьинский уезд. Интересно, что инициаторами создания общества выступили известные ташкентские кадии[771] и джадпды. Как ожидалось, прошение было отклонено после долгих обсуждений и переписки. Судя по публикуемому протоколу, вопрос об упомянутом прошении обсуждался на специальном заседании Сырдарьинского Комитета по делам об Обществах и Союзах[772]. И здесь нет ничего необычного в подборе аргументов, призванных обосновать отказ. Наряду с обычными бюрократическими придирками (неточно указанное количество постоянных членов, неясные формулировки некоторых параграфов и т.п.), отказ мотивирован тем, что действие Манифеста о политических партиях и союзах (4 марта 1906 г.) «не может распространяться на туземцев Туркестанского края, не обладающих полнотою политических прав, т.е. не имеющих представительства в Государственной Думе».

Еще более любопытен документ, составленный от имени начальника (коменданта) г. Ташкента полковника Калмакова. В нем он утверждает, что деятельность общества «Помощь» может «вызвать волнение среди туземного населения, ибо устав нарушает обычай и шариат 6-й и 8-й статьями». В этих статьях речь идет о том, что членом сообщества «Помощь» может стать любой человек «всех вероисповеданий», если он внесет соответствующий взнос или помощь в кассу общества (см. публикуемый здесь Устав общества). Казалось бы, именно это обстоятельство должно свидетельствовать о действительной толерантности и открытости общества, доказывающих, что оно никоим образом не может квалифицироваться как потенциально опасное. С другой стороны, совершенно непонятно, на каком основании эти статьи Устава толкуются как противоречащие шариату или адату. Хотя Калмаков уверяет, что это заключение сделано им «не единолично, а совещаниями из людей, знакомых с обычаями народа и шариатом». В заключение он заверяет, что привык относиться с осторожностью к вопросам шариата и стремится к общественной безопасности в Ташкенте.

Однако и эта попытка выставить себя защитником шариата и общественного спокойствия выглядит обычной отговоркой, за которой в действительности стояли новые фобии и «страшилки», которые уже по инерции сопровождали любые новые и старые формы социальных организаций мусульман.

Таким образом, совершенно очевидно, что реформаторство у большинства чиновников и экспертов скорее вызывало страхи. Хотя и те и другие крайне слабо представляли сущность реформаторского движения, которое к тому же было далеко не однообразно. Их искусственное подавление вызывало обратную реакцию, сближая часть джадидов с платформой социалистов, которые были гораздо более опасными врагами империи. Выбор между «консерваторами» и «джадидами» чиновники предлагали сделать в пользу первых, как уже «привычных врагов».

Между тем большую часть джадидов не следует рассматривать в качестве формы антирусского сопротивления, а скорее как попытку использовать (или копировать) достижения империи в области образования, наук, общественных и политических структур, которые через долгие муки нарождались в тогдашней России. Представленные ниже и многие другие документы показывают, что власти всячески старались воспрепятствовать реформаторам в их искреннем стремлении стать частью общественной и политической жизни империи, видя в этом еще большую опасность, чем в привычном «фанатизме» консерваторов.

Б. М. Бабаджанов

Отношение Департамента полиции Военному Губернатору Ферганской области.

31 Декабря 1900 г. № 13441

Совершенно секретно

Господину Военному Губернатору Ферганской области

Из имеющихся в Департаменте полиции сведений усматривается, что за последнее время в татарской литературе замечаются совершенно новые веяния, грозящие расшатать весь многовековой уклад жизни свыше 14-миллионного мусульманского населения Русского государства и дающие возможность предполагать о готовящемся в жизни сего населения серьезных переломов.

Первоначально эти новые веяния проявлялись в совершенно, по-видимому, невинной области нового метода обучения грамоте и вызваны были появлением изданного в 1884 году крымским мурзыком Исмаилом Гаспринским учебника татарской грамоты, составленного по европейской звуковой системе, значительно облегчающей усвоение татарскими детьми татарской и арабской грамоты и сокращающей время обучения. Вскоре, благодаря означенным достоинствам, учебник Гаспринского завоевал себе среди татар все права гражданства, отодвинув на задний план мулл, в руках коих до того времени сосредоточивалось обучение всего татарского населения; рядом с этим распространялись и новые прогрессистские веяния, не замедлившее превратиться в целое умственное и общественное движение, отразившееся в татарской литературе нарождением двух новых течений: одного – отстаивающего старые традиции, другого – следующего проводником в жизнь русского татарства новых идей прогресса и культуры.

Полемика между сторонниками этих двух течений сразу сильно обострилась и вместе с тем приняла национальный, общественный и культурный характер: стародумы магометанства, по большей части муллы, выступили в защиту старых традиций с такой страстностью, какую можно объяснить лишь испытываемыми ими страхом и смущением перед новым движением, грозящим отнять у них прежнее влияние и силу; новометодничество понимается ими как нововерие, угрожающее татарам отпадением от ислама и обращением в неверных, причем они помышляют даже о привлечении на свою сторону Администрации к делу распри с новаторами.

Сторонники же новых веяний в своих сочинениях призывают татарское население России к образованию, к приобретению практических познаний как в области ремесел и промышленности, так и в изучении иностранных языков, дабы оно было культурно и богато. При этом новаторы приглашают своих единоверцев не в единую общеобразовательную школу, т. е. русские гимназии и высшие учебные заведения, а в особые татарские рассадники высшей мудрости, где европейские науки должны сочетаться с Кораном и преподаваться на татарском языке. Они указывают на необходимость осмыслить свою веру, очистить ее от суеверий и невежественных толкований мулл и укрепить свою народность, расширяя область применения родного языка в литературной, научной и религиозной сфере, и вообще хлопочут о прогрессе на почве ислама и тюркской народности.

Ограничатся ли прогрессисты в своих стремлениях вышеуказанными целями, или они, победив сторонников старых традиций, пойдут далее, предрешить в настоящее время не представляется возможным, как равно нет возможности предугадать – какая из двух партий останется победительницей и какие будут с точки зрения интересов русской государственности результаты победы. С этой последней точки зрения старотатарщина, держащаяся старых преданий, составляет опору их благосостояния, не сможет быть признана надежною, причем не более надежна и партия прогрессистов, ввиду одинакового с мусульманским духовенством отчуждения от России. Каковы бы, однако, ни были результаты торжества той или другой партии, опыт и недавние события в наших Средне-Азиатских владениях (Андижанское восстание) показали, с какой осторожностью и бдительностью следует относиться ко всяким движениям и настроениям в среде мусульманского населения России. И насколько важно заблаговременно и возможно полнее ознакомление с такими движениями.

Признавая ввиду сего необходимым всесторонне осветить вышеуказанное начинающееся движение как для выяснения действительного характера и конечных его целей, так и о его значении в общегосударственном смысле, Департамент полиции об изложенном имеет честь сообщить Вашему Превосходительству, покорнейше прося Вас, Милостивый Государь, не отказать в распоряжении о: 1) выяснении среди мусульманского населения вверенного Вам района лиц, выступающих в татарской литературе в качестве авторов новаторских сочинений, 2) собрании подробных сведений об их личности, общественном и имущественном положении, а также связях в мусульманской среде, как равно и о том, где они получили свое образование, 3) установлении, существует ли связь между сторонниками нового движения и младотурками и не вдохновляются ли они из Турции или иного заграничного мусульманского центра; 4) выяснении, где и кем основаны в пределах вверенного Вам района мусульманские школы с преподаванием по новым методам, кто состоит в них преподавателями и под чьим заведованием и контролем такие школы находятся.

О последующем благоволите, Милостивый Государь, уведомить в возможно непродолжительном времени, для доклада господину Министру Внутренних Дел.

Директор (подпись).

Делопроизводитель (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 4. Д. 275. Л. 1-2 об. Подлинник. Рукопись.

Рапорт Начальника Андижанского уезда Военному Губернатору Ферганской области. 14 Марта 1901 г. № 63, г. Андижан

Секретно. На № 10

Военному Губернатору Ферганской области

Рапорт

По собранным сведениям негласным путем выяснилось, что в среду туземного населения Андижанского уезда не проникли еще новые прогрессистские веяния, замеченные среди русского татарства.

Кроме того, не обнаружено лиц из среды этого населения, которые выступали бы в татарской литературе в качестве авторов новаторских сочинений, а также не имеется и мусульманских школ с преподаванием по новым методам.

Вместе с сим имею честь донести Вашему Превосходительству, что Андижанскою почтовою конторой получается семь экземпляров бахчисарайской газеты Гаспринского «Переводчик»[773], из коих один экземпляр получает городской Народной судья Атабек[774].

Полковник (подпись).

Секретарь (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 4. Д. 275. Л. 6-6 об. Подлинник. Рукопись.

Рапорт Начальника Ошского уезда Военному Губернатору Ферганской области. 15 (?) Марта 1901 г. № 8, г. Ош[775]

Секретно

Г. Военному Губернатору Ферганской области

Рапорт

Доношу до Вашего Превосходительства, что среди мусульманского населения вверенного мне уезда нет лиц, выступающих в татарской литературе в качестве авторов новаторских сочинений или находящихся в ближних сношениях с редакцией газеты «Переводчик».

В минувшем году выписывало газету пять лиц, но нашли, что крымское наречие, близкое к турецкому языку, на котором печатается газета, малопонятно не только местным жителям, но даже и казанским татарам, а потому в этом году число подписчиков уменьшилось до одного в г. Оше.

В № 48 за 1900 год г. Гаспринский рекомендует для Туркестана делать переводы популярных изданий на джагатайский язык, на котором писал Султан-Бабур, Мир Али Шир и др. классики Средней Азии.

Новометодные мектебы есть: одна в Оренбурге и три в Казани; один комплект учебников для школы вместе с географическим атласом всех частей света имеется в г. Оше, но пока они не имеют практического применения.

Полковник Зайцев.

Секретарь (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 4. Д. 275. Л. 7-7 об. Подлинник. Рукопись.

Донесение в Департамент полиции № 61.16 Марта 1901 г., г. Новый Маргелан

Секретно

В Департамент полиции

На запрос, изложенный в отношении № 13 441, уведомляю Департамент, что народившееся прогрессистское движение в татарской литературе до настоящего времени вовсе не коснулось еще мусульманского населения Ферганской области и остается ему совершенно неизвестным. Никакой связи с центрами мусульманской учености местная мусульманская интеллигенция, понимаю последнюю в смысле способности и умения читать, не имеет, и никакого распространения новаторских татарских сочинений в области нет. Методы обучения в школах и учебники в них остаются и, можно смело сказать, останутся надолго те самые, которые издавна служат к изучению местными магометанами мусульманской премудрости. Возможно, что несколько более грамотных и любознательных лиц, особенно из числа выписывающих газету «Переводчик» Гаспринского, познакомились с новыми веяниями в мусульманской среде, но рутина местных приемов учебных[776] и воспитания юношества настолько въелась в нравы школ и так устойчива, что новые веяния наверное не произведут никакого впечатления и прямо будут не поняты умами туземцев, вовсе не подготовленных к восприятию каких либо воззрений, мало-мальски выходящих из круга идей, […][777] изучением положенного числа одних и тех же, что и в течение нескольких веков.

Можно заранее предвидеть, что эта косная среда учителей и знатоков Корана, которая наследственно занимаетсятся обучением юношества, встретит всякие новые стремления по изменению метода преподавания так же враждебно и отрицательно, как и старотатарская школа. Воспринять, понять и усвоить[778] прогрессистские устремления татарских новаторов могут из местных мусульман разве только торговые люди, посещающие внутренние губернии по своим делам, но лица эти, в силу своего коммерческого призвания, едва ли могут обратиться в проводников народившихся идей. Может еще ознакомиться с новым движением в мусульманской среде некоторая часть паломников, посещающая Константинополь проездом в Мекку; но категория этих лиц, как представители старины, которая признается хранительницей старого чистого ислама, едва ли может считаться благоприятным элементом для восприятия чего-либо нового в исламе, так как все их симпатии обращены к старине.

Отсутствие в местной мусульманской общине литературы и периодической печати, которые могли бы служить проводниками новых идей; также отсутствие связи и письменных сношений с центрами пропаганды новых веяний – Константинополем и Казанью убеждают с полной уверенностью, что в настоящее время Ферганскую область не охватило еще новое движение и она ему вовсе не причастна. Но если в настоящее время умственная почва туземного мусульманского населения здесь еще не способна к восприятию новых идей и чужда им, то нельзя сказать того же о будущем.

Старая мусульманская школа твердо держится старых традиций; она замкнута, узка, рутинна и, прививая обучающимся воззрения ислама, преподает вместе с ними некоторые только нетерпимые идеи вражды к неверным, издавна нам знакомые, но никогда нас не тревожащие (?).

Новая школа в том описании ее руководящих идей, которое приведено в отношении № 13441, стремится разбить рутину старой школы, привить обучающимся идеи культуры и прогресса и, несомненно, разбудит в мусульманской среде идеи самосознания и общности последователей ислама, обещающего народиться в будущем идеей панисламизма.

На сторону какой из этих двух школ должны склониться симпатии и поддержка Правительства, очевидно само собой. Косные идеи старой школы известны нам уже несколько веков; мы знаем, что она воспитывает обрядовых мусульман, строгих исполнителей религиозных обрядов, но вовсе не расширяет умственного кругозора обучающихся, и должно, напротив, сколь возможно, суживать их заучиванием известного числа старых книг.

Новая школа указывает общеевропейские широкие горизонты со всеми их крайностями, стремится к обособлению новых школ с культурными задачами и не устраняя нетерпимых воззрений ислама, и потому развитие таких особых школ не может быть желательным и должно общепризнано противным общегосударственным интересам. Вся прошлая история указывает нам, что последователи ислама в старых школах нам не опасны и никогда не считались угрозой и неодолимым затруднением, но что обещают и к чему приведут новые школы – нам не известно. Очевидно, что выгоднее держаться известного, и потому правительственное покровительство должно быть на стороне старой замкнутой мусульманской школы[779].

Нам надо опираться и поддерживать старые школы потому, что мы знаем вековыми наблюдениями тот неопасный материал, который они выпускают в жизнь. Сохраняя положение покровителей и оставляя старую школу в ее рутинном положении, приобретается двойная выгода, во-первых, то, что за нами останутся симпатии населения, как за хранителями якобы мусульманских традиций и покровителей любимой ими старины, и, во-вторых, устранится опасность распространения новаторских идей, более вредных, нежели безжизненный, но громкий принцип священной борьбы с неверными.

Что касается до приобретения туземным юношеством образования в европейском смысле, то такое может быть допускаемо беспрепятственно в единой общеевропейской школе и должно отвечать только местным практическим потребностям, для каковых достаточно знание русского языка и сведений не выше курса городских училищ.

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 4. Д. 275. Л. 8-9 об. Черновик. Рукопись.

Журнал Сыр-Дарьинского Областного по делам об обществах и союзах Присутствия по 1-му столу хозяйственного отделения.

22 Апреля 1909 г.

Копия

Присутствовали: за Военного Губернатора Сыр-Дарвинской области, Полковник Геппенер, Полковник Соколов, Управляющий Туркестанской Казенной Палатой Статский Советник Ипатов, Товарищ Прокурора Надворный Советник Як-Стыр, за Управляющего Канцелярией Туркестанского Генерал-Губернатора Коллежский Ассесор А. А. Семенов, Ташкентский Городской голова Н. Г. Малицкий, И. д. Советника Подполковник Долинский.

Слушали:

№ 10. Переданный Военным Губернатором области в порядке 23 ст. 1-го отдела Высочайше утвержденных в 4-й день Марта 1906 г. Временных правил об обществах и союзах на рассмотрение Областного Присутствия проект Устава мусульманского общества «Помощь»[780] в гор. Ташкенте.

Учредителями этого общества, подписавшими заявление на имя Военного Губернатора Сыр-Дарьинской области, являются жительствующие в гор. Ташкенте сарты:

1) Таш-Ходжа Туяк-Баев, 2) Низам Кари Мулла Хусаинов, 3) Мулла Абдулла Авлянов, 4) Мухамед Хан Саид Ахмед Ходжа Аглямов, 5) Баширулла Асадуллаевич Ходжаев и 6) Мунаввар Кари Абдурашид Ханов.

Справки: 1) Согласно п. 20 Высочайше утвержденных 4 Марта 1906 г. Временных правил об обществах и союзах, право приобретать недвижимые имущества и образовать капиталы, заключать договоры, вступать в обязательства, а равно искать и отвечать представляется лишь таким обществам, кои зарегистрированы в установленном порядке на основании особого Устава.

Из рассматриваемого проекта мусульманского общества «Помощь» в гор. Ташкенте усматривается, что общество ставит своей задачей оказание помощи к улучшению нравственного и материального состояния нуждающихся лиц магометанского вероисповедания в пределах Туркестанского края, и для достижения указанной цели названное выше общество может открывать приюты для бедных, сирот, стариков, инвалидов, больницы, амбулатории, столовые и чайные, ночлежные дома, вообще оказывать помощь нуждающимся, в том числе и учащимся; во всех видах общество может оказывать материальную поддержку существующим благотворительным и образовательным учреждениям – казенным, общественным и частным, учреждает стипендии для продолжения образования в средних и высших учебных заведениях и т.д.

Для увеличения же материальных средств, помимо членских взносов, общество устраивает спектакли, народные гулянья, лотереи-аллегри, публичные чтения и проч. и принимает пожертвования, каковым правом пользуются лишь общества указанные в ст. 20 вышеозначенных правил, т.е. зарегистрированные (ст. 28 пр.).

2) Устав мусульманского общества «Помощь» в г. Ташкенте подписан теми же шестью лицами, которые подписали и заявление о желании образовать вышеупомянутое мусульманское общество.

3) Доверенность от Мунаввар Кари Абдурашид Ханова, явленная у Ташкентского нотариуса И. Ф. Каспаровича 19 Марта 1909 г. на имя присяжного поверенного Константина Артуровича Поленского, которой доверитель уполномочивает последнего на ходатайство во всех подлежащих учреждениях, не исключая и Правительствующего Сената, по делу об учреждении в г. Ташкенте мусульманского благотворительного общества «Помощь» или под другим именем, если таковое пришлось бы изменить, учредителем какового общества он является. Для чего он, Поленский, может подавать от доверителя прошения, заявления, жалобы, давать устные объяснения, получать нужные справки, документы, утвержденные и зарегистрированные экземпляры уставов и принимать все меры для доведения дела до успешного конца, не исключая и изменения редакции и содержания статей Устава.

4) Доверенность от Мулла Тулягана Ахун Каттабаева, Таш-Ходжи Туякбаева, Мухамеда Рахим Ходжа Нуретдин Ходжаева, Мулла Низаметдина Кара Мулла Хусайнова, Мулла Эр Мухамеда Нур-Мухамедова, Мулла Абдулла Авлянова, Абду Самига Худоятбаева, Мулла Абдусаляма Абдурахманова, Мухамеджана Саид Ахмед-Ходжи Аглямова и Касым Кари Магомед Салихова, явленная у ташкентского нотариуса И. Ф. Касперовича 15 Ноября 1908 г., на имя Присяжного поверенного Константина Артуровича Поленского, которой доверители уполномочивают последнего на ходатайство во всех подлежащих учреждениях, не исключая и Правительствующего Сената по делу об учреждении в гор. Ташкенте проектируемого ими в качестве учредителей благотворительного мусульманского общества под названием «Туркестанское мусульманское общество в Ташкенте» или под другим названием, если такое будет изменено. Для чего он, Поленский, может подавать от их, просителей, имени прошения, заявления жалобы, давать устные объяснения, получать нужные справки, документы, утвержденные и зарегистрированные экземпляры уставов и принимать все меры для доведения дела до успешного конца.

Закон: Высочайше утвержденные 4 Марта 1906 г. Временные правила об обществах и союзах.

Делопроизводитель: Наливкин.

Приказали: По рассмотрении представленных проекта Устава мусульманского общества «Помощь» в г. Ташкенте, заявления о желании открыть названное общество и двух доверенностей, данных присяжному поверенному К. А. Поленскому лицами, подавшими заявление о желании в качестве учредителей открыть названное общество, и по выслушании словесных заявлений присяжного поверенного К. А. Поленского, что а) упоминаемый в § 1 проекта Устава район деятельности общества под словом – «Туркестанский край» им понимается в смысле трех областей Сыр-Дарьинской, Самаркандской и Ферганской, но учредители ничего не имеют и против района в пределах только одной Сыр-Дарьинской области, б) примечание к § 5 проекта Устава внесено на основании обычного права у туземцев, но это примечание может быть исключено совсем из проекта устава и в) просил он, К. А. Поленский, о добавлении в параграфе 15 между словами «правом голоса» слова «совещательного», Сыр-Дарьинское Областное по делам об обществах Присутствие находит что 1) заявления Присяжного поверенного К. А. Поленского не могут быть приняты Присутствием во внимание, так как Присутствие при постановлении своего решения должно руководствоваться только изложенным в проекте Устава, да и в доверенности от 15 Ноября 1908 г. Присяжный поверенный К. А. Поленский доверителями не уполномочивается на производство изменений в представляемом проекте Устава общества, 2) понятие о распространении деятельности общества на «Туркестанский край» без переименования областей является понятием географически неопределенным, так как допускает толкование о включении в пределы Туркестанского края Сыр-Дарьинской, Самаркандской и Ферганской областей, без Семиреченской и Закаспийской областей или же с ними, как впоследствии присоединенными, 3) применением к § 5 проекта Устава упоминается, что совершеннолетие для мусульман мужского пола считается по достижении ими 18 летного возраста, но это не согласуется с указаниями общих законов, определяющих, что совершеннолетие считается только по достижении 21-летного возраста, 4) в § 15 ошибочно пропущенное, слово «совещательного» должно совершенно изменить смысл всего параграфа, 5) заявление и проект Устава подписаны: Таш-Ходжой Туяк-Баевым, Низам-Кари Мулла-Хусаиновым, Мулла-Абдуллой Авляновым, Мухамед-Ханом Саид Ахмед-Ходжа-Аглямовым, Башируллой Асадуллаевичем Ходжаевым и Мунаввар-Карием Абдурашид-Хановым, а доверенности: от 19 марта 1907 г. Мунаввар Кари Абдурашид Хановым, и от 15 ноября 1908 года Мулла Туляганом Ахун Каттабаевым, Таш-Ходжей Туякбаевым, Мухамед-Рахим Ходжей Нуретдин-Ходжаевым, Мулла-Низа-метдином Кари Мулла Хусайновым, Мулла Эр Мухамед Нурмухамедовым, Мулла Абдулла Авляновым, Абду Самигом Кари Хидоятбаевым, Мулла Абдусалямом Абдурахмановым, Мухамед Ханом Саид Ахмед-Ходжа Аглямовым и Касым Кари Могамет-Салиховым, т.е. и такими лицами, фамилии которых не значатся в подписях среди лиц подавших заявление и подписавших проект устава и 6) перевод мусульманских подписей лиц в доверенности от 15 Ноября не удовлетворен Нотариусом, а потому Сыр-Дарьинское Областное по делам об обществах Присутствие определяет: в вышеупомянутом ходатайстве о регистрации проекта мусульманского общества «Помощь» в Ташкенте отказать.

За Военного Губернатора, Полковник Геппенер, за Помощника Губернатора, полковник Соколов, управляющий Казенною палатою Ипатов, товарищ Прокурора Якс-Стыр, Коллежский Асессор А. Семенов, И. д. Советника Подполковник Долинский и Коллежский Советник Н. Малицкий с особым мнением, что действие Высочайше утвержденных правил 4 Марта 1906 г. не может распространяться на туземцев Туркестанского края, не обладающих полнотою политических прав, т.е. не имеющих представительства в Государственной Думе, не привлекаемых к отбыванию повинности и вообще находящихся по отношению к административной власти в особых условиях, предусмотренных и регламентированных специальным Положением об Управлении Туркестанского края.

С подлинным верно: Делопроизводитель (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 69-71. Копия. Машинопись.

Заявление Военному Губернатору Сыр-Дарьинской области.

25 Апреля 1909 г.

Его Превосходительству Господину Военному Губернатору Сыр-Дарьинской области Заявление

Желая образовать в г. Ташкенте благотворительное Общество под названием «Мусульманское Общество “Помощь” в г. Ташкенте» с деятельностью в районе Сыр-Дарьинской обл. и представляя при сем два экземпляра, выработанного нами проекта Устава сего общества, состоящего из 41 параграфа, мы нижеподписавшиеся учредители его, на основании 20, 21, 22, 23 и ел. ст. ст. Временных правил об обществах и союзах 4 Марта 1906 г., имеем честь просить Ваше Превосходительство о зарегистрировании проектируемого Общества и устава его.

Учредителями этого Общества мы, ташкентские сарты, жительствующие в Ташкенте:

1. Таш-Ходжи Туляк-баев, жит. по Ульяновский ул., в Кудринском пер., соб. д.;

2. Низам Кари Мулла Хусаинов, жит. в Шейхантаурской части, мах. Талляк, соб. дом;

3. Мулла Абдулла Авлянов, жит. по Саперной ул., соб. д.;

4. Баширулла Асадуллаевич Хождаев, жит. в Шейхантаурской части, мах. Мерганча, в соб. доме;

5. Мунаввар-Кари Абдурашитханов, жит. в Шейхантаурской части, мах. Дархан, соб. дом.

Вместе с тем имеем честь объяснить, что настоящий устав О-ва «Помощь» рассматривался в Областном об обществах Присуствии 21 Апреля с. г. и в регистрации его было отказано ввиду того, что поверенный учредителей представил к делу доверенность, которая выдана ему одиннадцатью лицами, а не только шестью учредителями. Согласно сделанным в присутствии замечаниям, все дефекты в Уставе нами исправлены. Прошение подается теми же лицами, коими представлялся устав О-ва «Помощь» и в прошлый раз, 14 Февраля, и дознание в порядке 36-й ст. Временных правил об обществах уже производилось до середины Апреля и имеется в деле. Поэтому мы покорнейше просим Ваше Превосходительство сделать распоряжение о скорейшем рассмотрении нашего ходатайства в Областном о делах по Обществам присутствии.

При сем 2 экземпляра Устава, две 75 коп. марки и 3 руб. на публикацию (квитанция Казначейства).

Настоящее прошение верим подать и устав получить обратно Присяжному поверенному Поленскому.

[Все подписи арабской графикой, за исключением Б. Ходжаев – кириллицей].

Мусульманские подписи значат: Таш-Ходжи Туляк-баев, Низамиддин Кари Мулла Хусаинов, Мулла Абдулла Авлянов и Мунаввар Кари Абдура-шитханов. Перевел А. Шамсуддинов. Подпись переводчика удостоверяю Ка-сперович.

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 74-74 об. Подлинник. Машинопись.

Донесение Начальника города Ташкента в Сыр-Дарьинское Областное Правление[781]

В Сыр-Дарьинское Областное Правление

Представляя, доношу, что я полагал бы устав общества не утверждать по мотивам, мною изложенным в представлении моем от 13 Января 1909 года за № 5081, утверждение такого общества может вызвать волнение среди туземного населения, ибо Устав нарушает обычай и шариат 6-й и 8-й статьями. Кроме того, в статье 6-й Временных правил об обществах и союзах указывается воспрещение на открытие обществ, преследующих цели, противные общественной нравственности, здесь же именно и преследуется цели, противные мусульманским обычаям по шариату, принимая, конечно, в расчет нравственное качество учредителей, характеристики которых мною уже сделаны ранее (№ 5081); настоящее общество может угрожать общественному спокойствию и безопасности в случае каких-либо денежных расчетов, так как учредители, – люди малоразвитые и даже малограмотные и ведение всей отчетности будет возложено на какого-либо русского, могущего эксплуатировать, а такая эксплуатация в денежных и общественных делах может вызвать нежелательное нарушение спокойствия, поэтому в силу ст. 6-й указанного закона я полагал бы просьбу отклонить, предоставив право учредителям принести жалобу на определение Областного по делам об обществах Присутствия в Сенат, по 38-й ст. правил об обществах и союзах; выяснение вопроса о мусульманских обществах и союзах крайне необходимо, ибо здесь задеваются формы жизни народа, основанные на обычаях и мусульманском законе (шариате), при создании же правил об обществах и союзах законодатель (имел) принимал во внимание преобладающее русского население, не считаясь с мусульманами и другими инородцами, управляемых по большей части особыми положениями.

Высказывая свое мнение в смысле отказа регистрации мусульманского общества «Помощь», я, может быть, отношусь слишком осторожно к обычаю и шариату оседлых туземцев, но моя обязанность, прежде всего, стремиться к общественному спокойствию и заботиться о безопасности и нравственности многолюдного туземного гор. Ташкента, ибо всякие беспорядки в нем могут не благоприятно отозваться и на русском населении.

Вопрос об этом обществе в первый раз мной решен не единолично, а совещаниями из людей, знакомых с обычаями народа и шариатом, и если совещание это пришло к отказу открыть это общество, то я вполне убежден, что это общество пользы не принесет, а неудовольствие вызвать может. Неудовольствие это относится не столько к учредителям, а к той русской власти, – которая разрешит открытие мусульманского общества «Помощь», – и которая нарушит обычай и шариат; по моему мнению, нельзя применять все русские законы к туземному населению, придерживаясь только буквы их, а следует широко толковать применительно условиям жизни инородцев с их своеобразными обычаями, с их писанным шариатом, который иногда идет вразрез с нашими понятиями и законами.

Начальник Города, Полковник Калмаков.

Помощник его, Коллежский Советник (подпись).

За секретаря (подпись).

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 81-81 об. Подлинник. Машинопись.

Заявление Председателя Совета Мусульманского общества «ПОМОЩЬ» в Ташкенте в Сыр-Дарьинское Областное Правление

15 Ноября 1909 г., г. Ташкент

В Сыр-Дарьинское Областное Правление

Сим имеем честь довести до сведения Областного Правления, что на Чрезвычайном Общем Собрании членов Мусульманского Общества «Помощь» в гор. Ташкенте, состоявшемся 8 Ноября сего года, избраны Председателем Общества г-ин Саид-Карим Саид-Азимбаев, жительствующий в Шейханта-урской части мах. Хадра и членами Совета: 1) Гулям-Расул-Ходжа Магомед-Расул-Ходжаев, жительствующий в Сибзарской части махалля Тахта-Пуль,

2) Бакиджан Дададжанбаев, жительствующий в Биш-Ягачской части мах. Чорсу, 3) Мир Дада Мир-Вафаев, жительствующий в Шейхантаурской части мах. Тарнаубаши и 4) Аппан-Ходжи Нигман-Ходжиев, жительствующий в Кукчинской части мах. Каля-Хана.

Кроме того, состояли уже ранее избранными Казначей Общества Мунаввар-Кары Абдурашитханов, жительствующий в Шейхантаурской части мах. Падар-куш, Секретарь Баширулла Асадулла Ходжаев, жительствующий в Шейхантаурской части махалля Мерганча, и члены Совета: Таш-Ходжи Туякбаев, жительствующий в русской части в Кудринском пер. соб. д., и Низами-Кари Мулла-Хусайнов, жительствующий в Шейхантаурской части мах. Мерганча.

Справка: §§ 21, 41 и 28 Уст. О-ва «Помощь».

Председатель Общества С.-К. Сеидазимбаев.

Секретарь Б. Ходжаев

[Приложена круглая печать общества «Помощь»].

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 93-93об. (подлинник рукопись)

Заявление Председателя Мусульманского Общества «Помощь»

Военному Губернатору Сыр-Дарьинской области[782]

Его Превосходительству Господину Губернатору Сыр-Дарьинской области От председателя Мусульманского Общества «Помощь», потомственного почетного гражданина Саид Карима Саид Азимбаева

Заявление

Настоящим имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства, что на годичном собрании Мусульманского Общества «Помощь», состоявшемся 17-го января сего года в члены Совета и Ревизионной Комиссии избраны лица, список которых при сем имею честь представить.

Гор. Ташкент, Января дня 1910 года.

Председатель Общего Собрания С.-К. Сеидазимбаев.

Секретарь Б. Ходжаев.

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 100. Подлинник. Рукопись.

Список лиц, избранных на годичном общем Собрании членов Мусульманского Общества «Помощь»

17-го Января 1910 года в состав Совета О-ва и его ревизионную комиссию на 1910 год

Надписанным «Совета» и «Назар» верить.

Председатель общего собрания С.-К. Сеидазимбаев

Секретарь Б. Ходжаев

ЦГА РУз. Ф. И-17. Оп. 1. Д. 16448. Л. 101. Подлинник. Машинопись.

Устав Мусульманского общества «Помощь» в г. Ташкенте

Настоящий Устав утвержден 12 Мая 1909 г. с добавлениями в § 19 и. 1 слово «секретарь» и в 3 и. «и расходов». Г. Ташкент, Мая 26-го дня 1909 г. Помощник губернатора полковник Геппенер.

Цели и действия Общества

1) Мусульманское Общество «Помощь» ставит своей задачей оказание помощи к улучшению нравственного и материального состояния нуждающихся лиц магометанского вероисповедания в пределах Сыр-Дарьинской области.

2) Для достижения указанной цели Общество может открывать приюты для бедных сирот, стариков, инвалидов, больницы, амбулатории, столовые и чайные, ночлежные дома, вообще оказывать помощь нуждающимся, в том числе и учащимся, во всех видах. Общество может оказывать материальную поддержку существующим благотворительным и образовательным учреждениям: казенным, общественным, частным; учреждать стипендии для прохождения образования в средних и высших учебных заведениях.

3) Общество имеет печать с надписью «Мусульманское Общество ‘Помощь’» в Ташкенте».

Состав Общества

4) Общество состоит из членов действительных почетных и членов – сотрудников.

Примечание. Членами могут быть лишь лица мужского пола

5) Действительными членами Общества могут быть совершеннолетние мусульмане, уплачивающие ежегодно в пользу Общества 6 руб., или внесшие единовременно не менее 100 руб. и имеющие право приобретать недвижимое имущество в Туркестанском крае. Желающие вступить действительными членами подают об этом заявление в Совет Общества с приложением установленного Уставом взноса или установленной части его.

6) Членами – сотрудниками могут быть, кроме мусульман, и лица других вероисповеданий, уплачивающие ежегодно по 1 руб. 50 коп. Желающие вступить в Общество членами-сотрудниками подают об этом заявление в Совет с приложением установленного взноса.

Примечание. Установленные 5-м и 6-м и. членские взносы могут вноситься в рассрочку: при вступлении не менее 1 руб. и затем не менее 50 коп. помесячно.

7) Если окажется, что изъявивший желание вступить в члены Общества не соответствует требуемым сим Уставом условиям, то Совет отказывает в зачислении. Заявления эти должны быть рассмотрены Советом в ближайшее заседание.

8) Почетными членами могут быть избраны Общим Собранием лица всех вероисповеданий, сделавшие Обществу значительное пожертвование или оказавшие ему существенные услуги.

9) Члены, не уплатившие следуемых с них взносов в течение года, считаются выбывшими из Общества. Они могут вступить в него лишь по уплате недовнесенной за предыдущее время суммы.

10) Член Общества, действия которого нарушают интересы онаго, может быть исключен из состава Общества по постановлению Общего Собрания.

Средства Общества

11) Средства Общества составляются из ежегодных единовременных членских взносов, из пожертвований в пользу Общества разными лицами, из выручек от устраиваемых ими спектаклей, народных гуляний, лотерей-аллегри, публичных чтений и пр. и из доходов от имущества Общества и других источников.

12) Общество может приобретать посредством покупки, дара и по завещаниям недвижимые и движимые имущества.

13) В течение первых десяти лет от всех поступивших в пользу Общества сумм отчисляется 10% в неприкосновенный капитал. Капитал этот помещается в государственные и гарантированные Правительством процентные бумаги и хранится в Государственном Банке. Проценты с этого капитала причисляются к текущим доходам и расходуются на общем основании. По истечении десяти лет дальнейшее нарастание неприкосновенного капитала и степень нарастания определяется Общим Собранием.

Управление делами Общества

14) Заведование делами Общества принадлежит Общему Собранию и Совету Общества.

15) Общее Собрание составляется из действия отдельных членов Общества. Прочие члены присутствуют лишь с правом совещательного голоса.

16) Председательствует в Общих Собраниях Председатель или его товарищ.

17) Общие Собрания бывают: а) Обыкновенные, созываемые Советом не менее двух раз в год; б) годичные, происходящие по истечении каждого отчетного года в Январе месяце, в определенный Общим Собранием день и в) чрезвычайные, созываемые Советом по своему усмотрению или письменному требованию 20 членов, безразлично какой категории. В этих случаях собрание созывается не позже 2 недель со дня поступления такого требования.

Примечание: Отчетный год считается с 1-го Января по 1-е Января.

18) Обыкновенные, годичные и чрезвычайные собрания считаются действительными при наличности не менее ¹/₃ части всех находящихся в г. Ташкенте действительных членов. Если требуемое количество не явится, то Совет назначает вторичное собрание не позже 10 дней, какое собрание считается действительным при всяком числе прибывших членов, о чем предупреждается в рассылаемых повестках. Члены, не могущие являться на Собрания, должны заблаговременно уведомить об этом Председателя. Не исполнившие сего считаются, в случае неявки, отсутствующими из Ташкента.

Примечание: В таком вторичном Собрании могут рассматриваться лишь дела расходования капиталов О-ва в непредвиденных сметой случаях, выборы в почетные члены могут быть сделаны лишь большинством 2/3 голосов Собрания.

[…][783].

25) общество прекращает свое существование по постановлению общего Собрания в наличности всех действительных членов и большинством голосов этого Собрания. Вместе с постановлением о прекращении деятельности О-ва Собрание определяет дальнейшую судьбу капиталов и иного имущество О-ва. В случае же закрытия О-ва по распоряжению Администрации имущество О-ва распределяется на дела благотворения и просвещения по постановлению Общего Собрания членов О-ва, находящихся в Ташкенте, применительно ст. 18 сего Устава Собрания это созывается Советом, действующим в качестве ликвидационной комиссии.

26) посторонние лица допускаются на собрания с разрешения председателя О-ва.

27) общие Собрания открываются чтением протокола предыдущего заседания. Сделанные выражения на протокол и дополнения, если будут признаны Собранием правильными, вносятся в текст его. Протокол подписывается Председателем, присутствующими членами Совета и скрепляется Секретарем.

28) непосредственное управление делами О-ва принадлежит Совету, имеющему постоянное пребывание в г. Ташкенте и состоящему из Председателя (он же председатель Общества), казначея О-ва, секретаря и шести членов.

Примечание 1. Общее собрание может также выбрать кандидатов в члены Совета и увеличить состав его.

Примечание 2. Выборы членов совета происходят путем закрытой баллотировки.

29) на случай отсутствия или болезни председателя, казначея и секретаря Совет из своей среды выбирает товарища председателя и заместителей казначея и секретаря.

30) Совет собирается не менее одного раза в месяц по своему постановлению. В случае надобности Председатель назначает экстренное заседание Совета

31) Заседание Совета действительно при наличности не менее 3-х членов, включая Председателя.

32) дела в Совете разрешаются простым большинством голосов; в случае равенства дает перевес …

33) на обязанности Совета лежит: 1) исполнение постановлений, поручений и инструкций Общего собрания; 2) составление на каждый год отчета и сметы на следующий для представления Общему собранию; 3) наблюдение за исполнением правил и инструкций, за своевременным поступлением следуемых Обществу сумм; 4) сношение с местами и лицами; 5) рассмотрение отчетов и ведомостей казначея; 6) предварительное рассмотрение и разработка вопросов, подлежащих обсуждению Общего Собрания; 7) ведение через уполномоченных дел Общества в судебных и административных установлениях; 8) представительство имущественных интересов О-ва, заключение контрактов, наем помещений, наем и увольнение служащих и 9) вообще исполнение всех действий, отнесенных сим уставом к ведению Совета и ограждение интересов О-ва всеми законными способами.

34) казначей О-ва ведет приходо-расходную книгу О-ва, принимает членские взносы, пожертвования и всякого рода денежные поступления, ведет счетоводство, представляет в Совет ежемесячные ведомости о движении сумм и денежный отчет за каждый год.

35) все наличные суммы, кроме необходимых на ближайшие текущие расходы, вносятся казначеем на текущий счет в один из местных банков. Для получения им денег с текущего счета требуется подпись Председателя или заменяющего лица и одного члена Совета.

36) секретарь О-ва ведет список членов, протоколы общих Собраний и журналы заседаний Совета, скрепляет своей подписью исходящие от Председателя бумаги, ведет всю канцелярию О-ва и т.д.

37) расход сумм О-ва производится Советом согласно утвержденной Общим собранием сметы и в пределах ее. В таких случаях, когда интересы О-ва потребуют экстренного расхода, сметой не предусмотренного, Совет О-ва и Председатель могут произвести такой расход, но не свыше 200 руб., производя расход, Совет сообщает об этом на утверждение ближайшего Общего собрания, а Председатель сообщает на утверждение ближайшего заседания Совета

38) для рассмотрения годичного отчета Совета и отчета о его деятельности вообще и представления по ним доклада годичному Общему собранию избирается на год ревизионная комиссия в составе 3-х членов и 3-х к ним кандидатов на случай болезни и отсутствия членов. Комиссия избирает из совей среды Председателя и секретаря.

39) все члены О-ва по своей инициативе и по приглашению Совета или Председателя О-ва принимают посильное участие в необходимой для осуществления задач О-ва работ. Для предварительной разработки специальных вопросов, а также для организации и заведования различного рода учреждениями и работами в помощь Совету могут образовываться комиссии по выбору Общего собрания или по инициативе Совета и его Председателя.

40) общество может отрывать филиальные отделения в наиболее населенных пунктах Сыр-Дарьинской области. Организация отделений, круг их ведения определяется инструкцией Общего Собрания Общества во всем согласно настоящему Уставу.

41) по утверждении настоящего устава О-во открывает свои действия первым общим Собранием в составе учредителей, в количестве не менее 4-х человек, приобретающих тем самым права действительных членов О-ва на все время пребывания в нем. На этом собрании учредители выбирают из своей среды председателя О-ва (он же Председатель Совета) и членов Совета, которые и приступают к действиям на основании правил сего устава. Первый Совет может ограничится составом из 3-х человек, включая сюда и председателя. При следующих выборах Совет должен иметь полный состав согласно § 28 устава.

Учредителями этого общества является Ташкентские сарты, жительствующие в Ташкенте: 1) Таш-ходжи Туякбаев, 2) Низам-кари мулла Хусаинов, 3) Абдулла Авлянов, 4) Мунавар-кари Абдурашитханов, 5) Баширулла Асадулла Ходжаев.

ЦГА РУз. Ф. И-461. Оп. 1. Д. 1116. Л. 68а-68е об. Копия. Типографский экземпляр.

Едва ли можно утверждать, что предписываемые религиозно-этические нормы исполнялись в полноценном виде среди мусульман в ханствах Средней Азии до захвата этих территорий Российской империей. Между книжными предписаниями и повседневными обычаями существовала серьезная разница, которая была предметом критики части богословов. Однако такой способ внутренней регуляции не приводил к полному исчезновению «сомнительных» этических или правовых норм. Богословы, прибегая к «шариатским уловкам» (хилайи шари′йа), всегда находили способы легитимировать те или иные прецеденты в жизни общины и новые «конструкции» общественного или личного поведения[784].

С включением в состав Российской империи местные мусульмане столкнулись с целым рядом непривычных для себя проблем. В частности, «жизнь рядом с "неверными"» породила поначалу опасения за собственную веру. А когда стало ясно, что новые власти не ставят вопроса о конфессиональной конвертации, самые консервативные богословы стали говорить о правомерности (с точки зрения норм ханафитского фикха) использования предметов, «произведенных "неверными"», «их» лекарствами и даже средствами передвижения (карета, фаэтон, паровоз и пр.). Большинство богословов положительно решили эти и подобные вопросы (то есть, составляя фетвы о дозволенности пользоваться и употреблять предметы, произведенные «Людьми Книг»), прибегая к рациональным методам ханафитского фикх а. Этим они объективно способствовали стиранию того отчуждения, которое царило между мусульманами и «пришельцами» в первые годы завоевания[785].

Некоторые местные авторы (в основном историки и литераторы), помимо положительных оценок технических и прочих новшеств, которые появились в регионе после прихода русских, по разным поводам обращались и к негативным, с их точки зрения, последствиям «для веры и совести», виня в этом исключительно «неверных». Одновременно доставалось и тем единоверцам, кто «легко продает веру», предается искусам и не замечает, как начинает следовать запретным шариатом нормам поведения[786].

Однако обвинения таких авторов часто были беспочвенны, ибо, судя по опубликованным в этом разделе документам, власть «неверных» нередко брала на себя функции блюстителей этических норм, вполне согласуясь с предписаниями шариата[787]. Речь идет о запретах на производство и употребление крепких напитков, курения опиума и конопли/канабиса (анаши), норм поведения в общественных местах.

Такая же тревога выражается в письмах других начальников края, в частности военного губернатора Ферганской области по поводу таких же случаев пьянства среди «туземцев» и особенно переселенцев, которые прибыли в Среднюю Азию самовольно. Последние приучили киргизов к крепким напиткам. Начальник области выражает тревогу, что «развитие среди мусульманского населения пьянства (а оно уже наблюдается) создаст нам значительные затруднения в управлении населением».

Прямых ссылок на то, что означенные отступления от норм «общественного поведения» вводятся властями сознательно, дабы содействовать возвращению некоторых нерадивых мусульман в лоно шариатских предписаний, в публикуемых и в похожих документах из тех же папок, не наблюдается.

Одновременно другие нормы и обычаи мусульман встречаются русскими чиновниками с пониманием и одобрением. Так, Военный губернатор Ферганы полковник Чайковский специально пишет Генерал-Губернатору Духовскому по поводу брошюры Н. П. Наливкина[788] и с одобрением замечает: «идея и чувства человеколюбия и благотворительности не чужды и исламу». Он сравнивает это с христианской моралью и полагает, что такие примеры могут и должны стать лучшим и действенным средством «к доверчивому сближению мусульманского мировоззрения с нашим».

Во всяком случае, мы вновь убеждаемся, что взгляд чиновников на «туземцев» был неоднообразным, заключая в себе как фобии, неприязнь, так и уважительное отношение. Очевидно, что власть, будучи заряженной опасениями и иногда неприязнью, все-таки искала некоторые точки соприкосновения, понимая, что перманентная конфронтация не самый лучший путь взаимного понимания.

Несмотря на значительное количество существующих публикаций, изучение истории политики Российской империи на своих «окраинах», таких, например, как Памир, уделялось мало внимания. Обычно исследователи, сосредоточиваясь на изучении основных территорий Средней Азии в дореволюционный период, обходили, да и сейчас часто обходят, своим вниманием или упоминали / упоминают лишь вскользь о, пожалуй, одной из самых далеких, малодоступных и малоизученных окраин Российской империи – Памире.

Причин этому множество, но, думаю, одной из наиболее существенных является малодоступность архивных документов по этой проблеме. Значительное количество документов сосредоточено в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), Архиве Русского географического общества (АРГО), а также Центральном государственном архиве Республики Таджикистан (ЦГА РТ). Кроме того, значительное количество документов по этой проблеме содержится в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан (ЦГА РУз). Но, большинство из этих архивных документов не опубликованы[790] и до сих пор ждут своего издателя.

Попыткой восполнить этот пробел и является настоящая публикация некоторых архивных документов по истории Памира последней четверти XIX – начала XX века. В основном публикуемые здесь документы происходят из различных фондов ЦГА РУз. Конечно, эта публикация отражает лишь очень малую часть огромного корпуса документов по проблеме, содержащихся в этом архиве, но все же надеюсь, что она окажется полезной исследователям, занимающимся историей Памира и политикой Российской империи на своих «окраинах».

Для того чтобы лучше был понятен публикуемый ниже архивный материал, приводится краткое пояснение издаваемых документов в контексте происходивших исторических событий.

О. А. Махмудов

Согласно преобладавшему среди основной части российской властной элиты мнению, окончательное покорение Средней Азии Российской империей было завершено после «упразднения» Кокандского ханства в 1876 году. О территориях к югу от Ферганской долины (Памир, Припамирье и Пригиндукушье) было мало что известно, а из тех сведений, которые имелись, делался вывод, что они представляют малый интерес в экономическом отношении. При этом политическое и геостратегическое значение этих территорий также недооценивалось. Именно поэтому Россия не торопилась занять Памир и западнопамирские владения Шугнан, Рушан и Вахан, которые считались вассалами Кокандского ханства и на которые Империя как фактический правопреемник последнего (как тогда обычно считалось) имела все права, которые были признаны даже соглашением между Россией и Англией 1872-1873 гг. («Афганское разграничение»[791]).

Именно политической борьбе в Памиро-Гиндукушском регионе и посвящен первый документ раздела. Он представляет собой доклад дипломатического чиновника при туркестанском генерал-губернаторе, князя Шаховского, кратко излагающий события, происходившие на Памире с первой половины 1870-х гг. до 1902 г. Здесь публикуются лишь извлечения из этого обширного доклада, позволяющие представить обстановку на Памире и начало возникновения «памирского вопроса». Шаховской в своем докладе приводит значительное количество выдержек из различных писем, рапортов, депеш и докладов российских и английских высокопоставленных чиновников, связанных с основной темой доклада. Все это еще больше повышает интерес и ценность публикуемого доклада, так как не все из приводимых в нем документов нам доступны.

В отличие от России, Англия иначе воспринимала значение Памиро-Гиндукушского региона, например, в качестве подступов к Британской Индии. Видимо, поэтому в 70-90-х гг. XIX века активизировались попытки проникновения Британии и ее агентов в этот регион. Сюда было направлено значительное количество экспедиций и миссий. Часть из них возглавлялись путешественниками из Англии и других стран Европы, которые, помимо исследовательского интереса, имели т.н. «официальную цель» экспедиций в этот малоизвестный европейской науке уголок Азии. Иными словами, разведывательные цели этих исследований оставались едва ли не основными[792].

Активность англичан на подступах к Памиру и занятие его афганцами и китайцами в результате интриг Англии вызвали противодействия со стороны России, которая в конце концов включила территории Памира в сферу своего подчинения. В июне-августе 1891 г. на Памир был послан небольшой рекогносцировочный отряд под командованием полковника М. Е. Ионова (1846-1923), состоявший из «охотничьих команд»[793] 2, 4,15,18-го и 20-го Туркестанских линейных батальонов и казаков 6-го Оренбургского казачьего полка, «с целью объехать большую часть путей на Памирах и появлением своим указать что мы (русские. – 0. М.) считаем эту территорию входящею в пределы наших владений»[794].

Однако после ухода отряда Ионова в Фергану на Памир вернулись афганцы и китайцы и учинили расправу над теми из местного населения, кто помогал русским. То есть политическая ситуация здесь вернулась к тому состоянию, которое было до похода Ионова 1891 года. Это не могло устраивать российскую колониальную администрацию и имперское правительство.

Туркестанский генерал-губернатор, барон А. Б. Вревский (1834-1910), с согласия Петербурга, предпринимает ряд мер против укрепления китайцев на Восточном Памире в районе оз. Ранг-куль. Важнейшим из предпринятых шагов стала посылка на Памир рекогносцировочной партии под командой поручика И. А. Бржезицкого[795] в феврале-марте 1892 г.

Однако эта экспедиция не могла оказать решающего влияния на положение дел на Памире. Поэтому 15-29 апреля в Санкт-Петербурге было созвано Особое совещание по «памирскому вопросу» где и было принято решение об отправке новой военной экспедиции на Памир. Начальником вновь отправляемой на Памир военной экспедиции русских войск был назначен все тот же полковник М. Е. Ионов, получивший вскоре звание генерал-майора.

В инструкции, данной Ионову, было сказано об определении им русской границы на Памире и приказано выйти к урочищу База-и Гумбаз[796]. Китайцы, имевшие пост на восточном Памире, услышав о приближении российских войск, оставили укрепление. Афганский же отряд, стоявший на оз. Яшиль-куль, попытался 12 июля 1892 г. оказать сопротивление русским войскам, но был полностью разгромлен[797].

На Памире Ионовым были арестованы: английский лейтенант Девисон, затем капитан Янгхасбэнд; первого под конвоем отправили в Маргелан, второго отпустили, взяв подписку никогда больше не пересекать границы Русского Памира[798]. Ионов со своим отрядом достиг Гиндукуша и даже перевалил его, что являлось нарушением данного ему предписания[799]. Затем через перевал Саксарават он перешел на южный склон и далее, через перевал Борогиль, вернулся на Памир, а затем в Фергану.

Понимая, что временное пребывание русских войск на Памире не может обеспечить России обладание этим далеким и труднодоступным краем, для обеспечения российского присутствия здесь из состава уходящего отряда Ионова 1 сентября 1892 г. был выделен Шаджанский отряд, получивший свое название по месту расположения в урочище Шаджан на реке Мургаб. Возглавил вновь образованный отряд капитан Генерального Штаба П. А. Кузнецов (1860-?). 18 мая 1893 г. его сменил Памирский отряд капитана В. Н. Зайцева (1851-1931).

22 июля 1893 г. в устье р. Ак-Байтал, в восьми верстах от Шаджана, началось строительство укрепления, законченное к 31 октября того же года и получившее название «Пост Памирский» (И 720 футов над уровнем моря). Личный состав Памирского отряда сменялся ежегодно. Начальник отряда непосредственно подчинялся военному губернатору Ферганской области и поддерживал связь с Императорским консулом в Кашгаре Н. Ф. Петровским (1837-1908). Таким образом, Памир был закреплен за Российской империей, и теперь ей требовалось договориться о юридически признанной границе как с англичанами, так и с китайцами.

Как раз при этом возникали трудности. Они были прежде всего связаны с претензиями Англии на ряд территорий к северу от Гиндукуша. Несмотря на то, что существовало соглашение 1872-1873 гг., оно не могло полностью удовлетворить обе стороны в совершенно новой обстановке, к тому же, англичане в своих действиях, казалось, вообще не помнят о нем. Оно также было неудобным и для Российской империи. Ее военные и политики благодаря кратковременным успехам военной экспедиции и, главное, обладая качественно новой информацией о Памире, начали понимать всю геостратегическую значимость региона. После долгой переписки со своими визави в конце концов было достигнуто решение о создании смешанной комиссии для разграничения на Памире. В результате была установлена и демаркирована граница между российскими и афганскими владениями. Главной географической основой разграничения была р. Пяндж. По договоренности все территории на правом берегу отходили к России, а на левом – к Афганистану.

Но этот географический принцип, удобный для разграничения, совершенно не учитывал всех особенностей расселения населения. Большинство существовавших здесь владений лежали по обоим берегам Пянджа. Проведение этой границы разрезало территорию единых этно-конфессиональных групп, так сказать, по живому. У многих местных жителей, живших на одном берегу, поля находились на другом. Ближайшие родственники проживали на обоих берегах. Все эти нюансы абсолютно не учитывались ни одной из держав, для которых на первом месте стояли их собственные интересы.

Кроме этих неудобств, возникла еще одна проблема. Она заключалась в том, что Бухарскому эмирату принадлежал Дарваз, значительная часть которого находилась на левом берегу Пянджа. Это шло в противоречие с договоренностями, достигнутыми между Англией и Россией. Для того чтобы полностью выполнить условия памирского разграничения 1895 г., требовалось передать запянджский Дарваз Афганистану. Но тут возникала другая проблема. Эти территории были под юрисдикцией Бухарского ханства. Так что Бухарский эмир оказался, как писали тогда, «обиженным без вины». Поэтому, чтобы «вознаградить» эмира, было решено передать территорию Западного Памира Бухаре в качестве вознаграждения за утерю Южного Дарваза. Процедуре передачи левобережных владений Бухары Афганистану и передаче восточных частей Шугнана и Рушана и Северного Вахана Бухарскому эмирату, назначению туда бухарской администрации и связанным с этим проблемам посвящены два последних публикуемых в этом разделе документа – письмо и. д. военного министра туркестанскому генерал-губернатору от 30 июня 1896 г. и письмо Российского императорского политического агента в Бухаре к туркестанскому генерал-губернатору от 12 июля 1896 г. Процесс этот находился под строгим надзором Англии, и поэтому туркестанская администрация старалась как можно быстрее и четче исполнить соглашение о передаче этих владений из одних рук в другие.

Однако это необдуманное в стратегическом плане решение привело к конфронтации местного исмаилитского населения с придерживающимися суннизма бухарскими чиновниками, считавшими памирцев-исмаилитов «неверными»[800]. Бухарцы нарушили издавна существовавшую здесь систему достаточно толерантных взаимоотношений между правителями памирских владений, традиционно придерживавшихся суннизма, и местными жителями-исмаилитами. На эту ошибку правительства и желательность присоединения Западного Памира к России указывали практически все начальники российского Памирского отряда, многие военные и гражданские исследователи, побывавшие на Памире, и даже некоторые туркестанские генерал-губернаторы (С. М. Духовской и А. Б. Вревский).

Одним из первых мероприятий новых российских властей на Памире была временная отмена налогов в связи с сильным разорением населения за годы афганского владычества, несколькими неурожайными годами и очень холодными зимами, упорядочение работы местной администрации. Кроме того, важной задачей являлось обеспечение всем необходимым Памирского отряда из местных ресурсов и в том числе топливом. Этим вопросам и посвящены следующие публикуемые документы в разделе, а именно рапорт начальника Памирского отряда военному губернатору Ферганской области от 15 апреля 1895 г. и Перевод письма именитых жителей Северного Вахана начальнику Памирского отряда от 5 февраля 1896 г.

Очень важным вопросом, стоящим перед российской администрацией Памира, было возвращение памирских беженцев на места прежнего проживания и наделения их землей. Этому вопросу, в частности, посвящен еще один публикуемый документ раздела, представляющий собой сводку данных «О положении дел на Памирах». Вообще, надо сказать, эта проблема на протяжении десятка лет довольно остро стояла перед российскими чиновниками в связи с периодическим появлением новых беженцев, спасавшихся от притеснений со стороны западнопамирской бухарской администрации и переселявшихся с левого (афганского) на правый (русский) берег Пянджа. Не то чтобы это очень трогало колониальных чиновников, но они считали, что это повышает престиж «русского имени и дела в Азии». Поэтому они обычно старались оказать помощь переселенцам и беженцам, хотя иногда бюрократические проволочки очень замедляли и затрудняли это. Бывали даже случаи, что, пока решался вопрос о помощи, нуждающиеся в ней люди просто не доживали до нее, умирая от голода.

О. А. Махмудов

Копия доклада дипломатического чиновника при Туркестанском Генерал-Губернаторе от 21 Июля 1902 г.[801]

После передачи (фактически навязывания по политическим мотивам) западнопамирских владений Бухаре[867], они стали «головной болью» как для Бухарского эмира, так и для туркестанских генерал-губернаторов, политических агентов в Бухаре и других чиновников Русского Туркестана. На протяжении десятка лет, вплоть до введения прямого русского управления на Западном Памире в 1905 г., происходили конфликты между бухарскими чиновниками и местным исмаилитским населением. Обычно власти Туркестана не вмешивались во внутренние дела находящегося под российским протекторатом Бухарского эмирата, если это не задевало интересов русских властей и не шло вразрез с политикой империи. Однако в случае с Западным Памиром это правило не срабатывало. Практически все начальники и офицеры Памирского отряда, часто вопреки инструкциям туркестанского генерал-губернатора и политического агента в Бухаре, строго предписывавшим невмешательство в дела местных бухарских властей, вставали на сторону местного населения, поддерживая его в случаях «злоупотребления» властью бухарцами.

Эта позиция местной власти на Памире и постоянные жалобы местного населения, обращавшегося к русским военным за «справедливостью», донесения и рапорты начальников Памирского отряда, приобщавшие эти «прошения» и «жалобы» к ним, приводили к обширной дипломатической переписке между русскими властями Туркестана и Бухарой. Обычно все это заканчивалось заменой бухарских чинов в западнопамирских владениях другими[868], что, однако, мало меняло ситуацию. Не имея возможности управлять так, как было принято в эмирате и не получая доходов с этих земель, эмир Саййид Абду-л-Ахад-хан (1885-1910) неоднократно обращался к русским властям с просьбой забрать обратно «навязанные ему ханства». Однако по политическим мотивам эмиру отказывали в этой просьбе.

Одним из моментов, когда злоупотребления бухарской администрации на Западном Памире вызвали конфликт с местным населением и чинами Памирского отряда, был 1899 г. Присылка нескольких рапортов и донесений начальника Памирского отряда с изложением событий на Западном Памире заставили власть попытаться решить проблему. Туркестанский генерал-губернатор С. М. Духовской (1838-1901) полностью поддержал идею передачи западнопамирских владений обратно России. Он даже самолично, не оповещая МИД, послал в Бухару своего представителя, полковника П. А. Кузнецова – бывшего начальника Шаджанского отряда, для переговоров с эмиром по этому вопросу. До этого он через политического агента в Бухаре Игнатьева пытался прозондировать почву. Игнатьев имел беседу с эмиром о передаче западнопамирских владений обратно России, на что последний был полностью согласен, прося лишь какого-либо вознаграждения для «сохранения престижа». Игнатьев сообщил об этих переговорах в МИД, где это сообщение вызвало шок. МИД потребовал вернуть обратно Кузнецова, который так и не успел начать переговоры с эмиром. Завязалась переписка между Духовским, Игнатьевым, военным министерством и МИДом. Казалось, вопрос был близок к разрешению, но в последний момент Духовской пошел в этом вопросе на попятную (в письме от 18 августа 1899 г.), посчитав что следует отложить немедленное осуществление присоединения западнопамирских владений к России в связи с опасностью захвата Англией Раскема и Таг-думбаша, прилегающих к российским владениям на Памире. По мнению Духовского, захват этих территорий Англией мог «быть выставлен как необходимая в ее пользу компенсация за расширение наших пределов». После этого сообщения все переговоры были прекращены. Положение западнопамирских владений осталось прежним.

Основные перипетии вышеизложенных событий изложены в первых девяти публикуемых в этом разделе документах, представляющих собой письма и телеграммы высокопоставленных чиновников МИДа, политического агента в Бухаре, военного министра и т.д. Публикация этих документов поможет проиллюстрировать изложенные события и показать, как и что думали и как понимали ситуацию вокруг Западного Памира на разных ступенях и ветвях российского имперского чиновного мира.

Возникает вопрос: почему русские чиновники проявляли такой интерес к Памиру и положению местного населения? Ведь такое же тяжелое и угнетенное положение жителей было по всей территории Бухарского эмирата. Однако русские власти такую ситуацию обычно игнорировали и не вмешивались во внутреннее управление ханства. Но на Западном Памире эти же самые чиновники вдруг стали проявлять такое беспокойство о тяжелом положении «туземцев».

Думается, что ответ заключается в новом политическом статусе Западного Памира, ранее никогда не принадлежавшего Бухарскому ханству. Эта территория в результате походов полковника (затем генерал-майора) М. Е. Ионова (1891, 1892 гг.) была включена в состав Российской империи, а уже затем, как результат соперничества России и Британии, передана под власть эмира, чтобы «установить прочные и дружественные между обеими империями в Азии отношения» и «по возможности устранить раз и навсегда причину могущих возникнуть в будущем недоразумений между обоими государствами»[869]. Скорее всего, российские власти таким способом просто хотели успокоить англичан и не дать им повод для расширения своего влияния на новые территории, при этом фактически сохранив полный контроль над Западным Памиром, что имеет немало параллелей в методах, применяемых самой Англией в своей колониальной политике и, в частности, в Индии и Пригиндукутье.

После того как на Западном Памире начались конфликты памирцев и бухарских чиновников, именно на Россию легла моральная ответственность за последствия необдуманного решения и вытекавшие из него «несчастья» жителей Памира. Опасаясь негативного влияния на престиж империи в Азии (если памирцы вынуждены будут эмигрировать в Афганистан или Китай), русские власти на Памире встали на сторону местного населения[870]. Это была точка зрения местной русской военной администрации на Памире, отстаивая которую, чины военного отряда готовы были даже идти на конфронтацию с Ташкентом. Эту позицию первоначально не разделяли как высшие чины в Санкт-Петербурге, так и краевая администрация в Ташкенте. Последняя, однако, вскоре переменила свое мнение и сделала попытку изменить позицию имперского правительства по этой проблеме[871].

Именно в «памирском вопросе» наиболее ярко проявилось «самостоятельное понимание внешнеполитических условий» туркестанскими чиновниками, часто оппозиционное мнению высших имперских чиновников в столице. Конечно, нельзя исключать и просто человеческого отношения чинов русского отряда к памирцам. Судя по опубликованным запискам и отчетам побывавших на Памире военных и путешественников, русские военнослужащие испытывали к местному населению симпатию™. Вряд ли это было важнее для чинов Памирского отряда, чем престиж России, как они его понимали и на страже которой стояли. Находясь на Памире как единственные представители империи, окруженные «туземцами» и отрезанные от остальной части Туркестана труднопроходимыми горами и многими верстами пути, офицеры Памирского отряда были охвачены идеей о новой «мировой миссии», предназначенной России[872]. Они оценивали свое пребывание на Памире и все здесь происходящее сквозь призму этой «миссии».

После того как Россия отказалась от идеи присоединения Западного Памира к своим владениям, Бухарский эмир возбудил вопрос о начале сбора податей с местного населения, сбор которых, в качестве «милости», был отложен в 1900 г. Хорошо понимая всю тяжесть для памирцев начала сбора налогов и невыгоду для престижа русской власти этого, колониальная администрация на всех своих уровнях воспротивилась немедленному началу сбора податей и попыталась отложить его еще на некоторое время. Всему этому посвящены публикуемые ниже письмо военного министра в Первый Департамент МИД от 2 апреля 1900 г. и письмо вице-директора Первого Департамента МИД императорскому политическому агенту в Бухаре от 26 апреля 1900 г.

Также было решено создать смешанную комиссию, которая должна была разработать правила для сбора податей с населения Западного Памира. В состав этой комиссии вошли: начальник Памирского отряда, капитан Н. С. Аносов (1866-1920), представитель эмира Мирза Саид-бек Мирахур и шугнанско-рушанский бек Ишан-кул Ишик-агабаши и выборные от населения Рушана, Шугнана и Вахана, которые, скорее всего, выполняли больше декоративную функцию. На заседании комиссии были выработаны «Правила о размере и порядке взимания податей Бухарским Правительством с подвластного ему населения Рошана, Шугнана и Вахана». Согласно этим Правилам местные жители должны были быть обложены налогом в полном объеме, что грозило полным разорением и голодом для памирцев, не оправившихся после неурожая 1899 г. Отлично понимая все это, Аносов в своем рапорте военному губернатору Ферганской области от 4 июля 1900 г. предлагал отложить сбор подати до осени 1901 г., «дав населению оправиться от пережитой им голодовки».

Ряд высокопоставленных колониальных чиновников, опасаясь, что начало сбора податей может привести к бегству населения Западного Памира в соседний Афганистан и принадлежащий России Восточный Памир, поддержали мнение Аносова отложить сбор до 1901 г., при этом отмечалось, что вышеназванные Правила, выработанные русско-бухарской комиссией, «найдены вполне отвечающими местным условиям и могут быть введены без изменений». После этого начало сбора податей было отложено еще на год, и только в 1902 г. бухарцам удалось приступить к сбору податей, однако это вызвало волнения памирцев и новый конфликт с чинами Памирского отряда, в результате которого бухарская администрация обвинила офицера Памирского отряда в оскорблении бухарского бека Ишанкула. Для расследования этого обвинения на Памир был послан и.д. дипломатического чиновника при туркестанском генерал-губернаторе А. А. Половцов (1867-1944), который, на месте разобрав дело, пришел к выводу что виной были незаконные действия бухарской администрации, и прежде всего бека Мирзы Йулдаш-бия[873].

Вопрос о сборе податей отражен в следующих шести документах раздела, представляющих собой письма, рапорты и прошение жителей Шугнана. Во всех этих документах можно проследить одну мысль, что начало сбора подати может негативно сказаться на благосостоянии местных жителей и как результат – на обеспечении Памирского отряда.

События, произошедшие после попытки начала сбора податей бухарцами, вновь возродили вопрос о присоединении западнопамирских владений к России. Для решения этого вопроса в 1904 г. на Памир был командирован секретарь политического агентства в Бухаре барон А. А. Черкасов (1873-1942)[874]. Как раз ситуацию на Западном Памире и иллюстрирует последний публикуемый в разделе документ – письмо российского императорского политического агента в Бухаре начальнику Штаба Туркестанского военного округа от 30 декабря 1905 г.

По результатам отчета барона Черкасова российским правительством было принято решение об установлении российского управления на Западном Памире. Но при этом юридически он оставался владением Бухарского эмирата, а Россия лишь как бы помогала эмиру в управлении ее западнопамирскими владениями. Эта громоздкая система была установлена, чтобы Англия не могла обвинить Россию в расширении своих территорий в Средней Азии. А чтобы сохранить видимость присутствия здесь бухарской власти, была введена должность и. о. бека, значительную часть жалованья получающего из российской казны[875]. Фактически он не имел никаких прав и должен был лишь утверждать решения начальника Памирского отряда, обладавшего согласно, Инструкции начальнику Памирского отряда 1905 г., по отношению к местному населению правами уездного начальника[876].

О. А. Махмудов

Копия с весьма секретного письма Военного Министра к Туркестанскому Генерал-Губернатору от 17-го Января 1899 г. за № 119