Жить в Гексагоне непросто. Жить в Гексагоне – заклятому врагу не пожелаешь. Да и не жизнь это, а полуголодное существование в грязи и дерьме. Но мы не знаем другой. И уж лучше так, чем пойти на компост – огромные компостные чаны Химии, чья белизна никогда не выцветет, ждут нас всех. И хотелось бы оказаться в таком как можно позже…

Компост медленно варится, помешиваемый номерами. Компост булькает. Компост – однородная жижа: объедки, дерьмо, останки бедолаг, ушедших из жизни… Компост нужен для сои – заботливо взращиваемая, она растет на нем в Оранжерейной; соя нужна для белка – ее бобы перемалывают на Фабрике, превращая желтые шарики в однородный сухой порошок; белок нужен для нас. А мы нужны для работы… и компоста. Сраный круговорот белковых соединений в замкнутом пространстве.

Жизнь в Гексагоне подчинена простому распорядку.

Подъем – визг сирены и вибрация ультразвука. Ты можешь пытаться привыкнуть; можешь пытаться вставать раньше, чтоб раздирающая мозг сирена и мелко дрожащие от вибрации зубы не застали тебя врасплох; можешь укрыться с головой тощим одеяльцем или засунуть голову под плоский валик-подушку… но побудку не угадаешь. На секунду, пять, на полминуты раньше или позже – она обманет тебя. И скрипящим гвоздем по стеклу взрежет твой мозг.

– Да драл я вас в гланды, сучьи трупоеды!..

А вот это зря. В Гексагоне даже у стен есть уши. Разные уши. Электронные, с системой аудио- и видеослежения, лазерные, читающие вибрации, уши с ногами – стукачи… и контроллеры, торчащие здесь и там неподвижными стальными тушами. Они тоже следят за нами. Да и не только следят… А еще есть капо. И когда нас корчит, продирая до печенок, – капо лишь ухмыляются…

Капо, нацепив наушники, прохаживаются в коридорах между камерами. Поигрывают резиновыми палками. Наушники защищают их уши от сирены, а ультразвуковые трансляторы есть только в камерах – они направлены с потолка вниз и капо не вредят. Капо всегда сытые, одеты с иголочки, щеголяют в черных комбезах зомбарей. Капо лоснятся от удавшейся жизни и любят, когда крысы начинают шустрить уже по подъему. Капо такие же крысы, как и мы – только предавшие себя и нас, номеров. Надсмотрщики, выпестованные и отсортированные машинами и поставленные над крысиным стадом. На каждый отряд их несколько: пять-семь помельче, бригадиры – и главкапо, старший отряда. Есть еще Главглавы, старшие над каждым из восьми модулей, – но их мы видим очень редко. Док – он у нас умница, начитанный интеллектуал-эрудит – говорит, что само название «капо» пришло из какой-то давней войны. И Док говорит, что сравниться с ней ничто не могло. Но что значит это слово – не знает и он.

А еще капо любят, когда крыса залупнется, пытаясь показать зубы. Потому что крысу можно пнуть. И капо любят пинать. Оскалившаяся крыса знает, чем это закончится – но так сложно порой сдержать то, что идет из самой твоей глубины…

– Камеры открыть! Отряд – на выход, бегом марш! Шустрее, пидоры! Шустрее жопами шевелим!

«Камеры открыть» преследует нас всю жизнь. Так начинается наш день. Замки электрические – и где-то там, где отслеживаются в реальном времени трансляции с камер, дается разрешение и подается импульс на замок. Звонкий щелчок – и дверь отскакивает в сторону.

– Отря-я-яд… стуй! На месте-е-е, бегу-у-ум… арш! Раз-два, раз-два, раз-два!.. Выше колени! Выше! Выше, бля, колени, ссанина!..

Про ссанину нихрена не фигура речи. После забытья, считающегося у нас сном, в сортир хочется люто. Сортиры в конце каждого коридора. Но сортир только для утра, ночью не положено. Захотел ночью – поссать или, может, кишку подавить – терпи. И сейчас, заставляя нас прыгать на месте, капо выжидают того, кто не сможет сдержаться.

– Полуприсед, крысы! Руки вперед! Раз – встали… Два – сели… Раз-два, раз-два, раз-два!..

Кто-то из нас занимается собой, кто-то – нет, кто-то просто слаб или болен. Но все выполняют приказы капо-два. Бледнея до синевы, хрустя суставами, заходясь кашлем и задыхаясь в отдышке. Мимо трусит соседняя камера, третий отряд – бегут на утренний отлив. Нам же остается лишь провожать их взглядами и завидовать, мечтая о мощной звонкой струе в очко и надеясь на завершение пытки.

– Ты гля, как они любят физо!.. А?.. Продолжаем, петушары! Прыгаем бабочку! Присели – прыгнули! Присели – прыгнули! Руки над головой, аллё!.. Тебе говорю, эс-два-полста-семь! Присели – прыгнули!..

Повинуясь окрику капо, я поднимаю руки над головой. Почему «бабочка»? Странное название для упражнения… Бабочка – это что-то такое эфемерное, с крылышками; я не видел их вживую – зато пару раз видел в кино. Но называть «бабочкой» упражнение, во время которого тебе невыносимо хочется ссать и ты терпишь из последних сил, лишь бы не расплескать наружу… Как говорит наш Док – есть в этом некая тонкая ирония.

– Раз-два! Раз-два! Раз… Оп-па! Готово… А у нас тут чемпион, крысы! Настоящий чемпион по зассыву!

Верно. Из-за спины тянет свежемокрыми штанами – вполне ожидаемо после утренней зарядки. Тем более сзади меня стоит новичок, свежак из последней партии. С-2-93. Не привык еще к нашим порядкам. Меня и самого так и тянет сжать ноги – низ живота горит, будто раскаленное шило вогнали… но я терплю. Если зажиматься – будет только хуже.

Треск. И еще. У капо два вида палок – обычные и электрические. И сейчас в ход пошла вторая.

– Стоять, крысы!

Стоять по струнке. Не оборачиваться. Тебя здесь нет. Никого нет и ничего этого нет. Молчать. Один залупнется – изгваздаются все: капо будут пинать новую крысу и до сортира вовек не доберешься.

Палка трещит, бедолага орет, валится на пол и дергается словно припадочный. И воняет все сильнее. Капо знают свое дело – разряд в брюхо, удар по почкам, разряд в пах. «Дожимайка» называется. Чтоб до последней капли. Мрази.

– Все? Больше не надо никуда бежать?

В ответ только молчание и скрип зубов. То, что и нужно капо, то, чего они все так ждут от крысюков. С этим разобрались, пора переходить к следующему.

– А кто тут давеча пернул ртом про наши гланды? – капо-два, оглядывая отряд, ждет стукача. Мы молчим, но капо не расстраивается – он и так знает, кто ляпнул. – А кто тут обозначил нас трупоедами? Эс-два-девяносто-девять! За трупоедов присуждаем тебе…

Обычная палка – гладкая, блестящая резиной, шлепает по ладони. Влажно и многообещающе. Клешня у капо-два огромная, если растопырит пальцы и положит на голову – может и череп сломать.

– …присуждаем тебе… – тянет он – и с мерзкой улыбочкой заканчивает: – Чистку сортиров после оправки отряда. Доволен, сучка?.. Ты новенький, пока не знаешь порядков – и на первый раз прощаешься. Но запомни, тварь… – капо делает шаг и через шеренгу смотрит на бледного новичка, – не стоит тебе играться с этим словом…

Все как обычно, все по их распорядку. Одному – валяться, опущенному, уничтоженному, скрипеть зубами от боли. Второму, залупнувшемуся, – пара часов в дерьме. А может, и больше, это уж как пойдет. Дизраствор, шланг, жесткая щетка на длинной ручке вычистят что угодно. Нужно только приложить усилие.

Но сказать по правде – я удивлен. Очень удивлен. Новичок легко отделался. Пока новичок и не знает наших порядков – ведь назвать любого из нас трупоедом – а тем более капо! – это все равно что назвать бугра пидором. Или опущеным, поднарным. Оскорбление, которое только кровью смывается. Да, мы крысы, а крысы порой жрут и трупы… но все же, балансируя на тонкой грани, мы не переступаем черту. Мы едим сою, белок, выращенный на компосте, который производится в том числе из трупов… и, может быть, именно потому каждый крысюк столь чувствителен к этому прозванию. Назови крысюка трупоедом – и ночью получишь пику в бок. Если, конечно, этот крысюк не бесправный опущенный, которому срать на себя.

– На телесный осмотр – становись! Робу долой! Предъявите свои тощие жопы!

Телесный осмотр каждое утро. Кому как не машинам понимать в эффективном функционировании? Только здоровый механизм может работать с максимальной эффективностью – и только целое, здоровое человеческое тело может пахать с максимальной отдачей. Поврежден – в утиль. Сломался – в утиль. В Морильню и на компост.

– Первая шеренга – десять шагов вперед! Вторая – пять! Третья – на месте! Шагу-у-ум... арш!

Я – бугор, и место мое в середине строя. Нахера лезть в первые и мозолить глаза?.. Но телесного осмотра не избежать – каждая крыса должна быть изучена внимательно и даже придирчиво. И я стою, чувствуя за спиной затянутую в черное тушу капо.

В Гексагоне быстро привыкаешь видеть затылком. Воздух – вот наш друг и союзник. Запахи, легкое движение, звуки… От капо всегда пахнет чем-то жирным, нередко воняет самогоном и тушняком – а еще от них пахнет чистотой: душевые у них каждый день. И если капо хочет ударить – движение может выдать его. Это въедается в подкорку. Чуть скрипнет рукоять палки, тихо повторит звук подошва на развороте, едва уловимо хакнет он, замахиваясь. На затылке нет глаз – просто есть чуйка и опыт.

То же и машина. Когда рядом стоит КШР – он может стронуться с места неожиданно. Оказался у него на пути – калека: полтонны стали, встречаясь с плотью, редко оставляют шансы уцелеть. А калека у нас – тот же труп. И ты должен успеть убраться. Успеешь – выживешь.

– Сортир, дегенераты! – орет капо-два. – Пять минут! Время пошло!

Телесный осмотр окончен – и мы наконец стартуем в сортир.

Если через пять минут не вытрешь задницу – побежишь дальше как придется. И мы старемся. Мы торопимся. Сральники есть и в камерах – но там они не работают. Там они только для воспитания. И ночные выводы не положены – они как… как три выходных подряд. Случаются пару раз в жизни. Мера поощрения. И потому у дырок в полу сейчас толпа – пять минут на всё про всё, и крысы пытаются успеть.

Самые глупые лезут умываться – размазать по роже воду с едким запахом хлорки. Чуть поумнее – мчат к очкам. Надеются потом вернуться к длинному корыту, наваренному к трубам в районе паха, к ржавым соскам кранов и ополоснуть морду водой. Умные же – ну и самые охеревшие само собой, такие как Смола, Пан, Желтый и Лис – это я, собственной персоной – делают все одновременно. Тут главное точно встать на приподнятый кусок пола – и дело пойдет на лад. Одной рукой держишь и правишь струю, другой умываешься. Струя бьет в пол, течет по полу и ногам стоящих рядом, уходит по наклону в черную дыру слива, забранную ржавой решеткой. Номера косятся – но молчат. Себе дороже.

Как-то старый Гриб – сорокалетний доходяга, беззубый и кривой в спине – что-то вякнул о совести. Мне было накласть, Смола где-то раздобыл полоску лезвия от бритвы и срезал мозоли на ногах, Желтый, умываясь, фыркал, как бегемот, и не слышал… Разнести старику хрюльник выпало Пану. Вышиб ему передние зубы, три таких себе целых еще пенька. Совесть? Хрыч точно выжил из ума. Что такое совесть, старый ты хер?..

Совесть давно сгнила. Совесть – такой же отход человеческого организма, как и все остальное. И так же, как и любые наши отходы, давно пущена на Химию. Два огромных цеха в Центральном модуле Гексагона перерабатывают все наши отходы. Дерьмо, удобренное химикатами, – в компост, в брикеты сухого топлива, в порошковые удобрения, замешанные с фосфатами. Моча – в очистку, опреснители и фильтры, возвращаясь затем в трубы, разбавляя и без того жидкую водичку. Ей-то мы моемся, её-то мы и пьем. Все это разлагается там, в цехах Химии. Дерьмо вперемешку с совестью. А вместе с ними – и доброта, и верность, и честь, и уважение к людям. И многое другое. Все то, о чем говорят хорошие книжки на полке у Армена.

– Номера – на выход! Быстро, быстро, быстро!.. Опоздаем – завтрак будет в ужин!

Мы вываливаем из сортира в коридор – но здесь тормозим. Бригадиры суетятся под пристальным взглядом капо-два, шустрят дубинками, формируют из серой массы строй, уплотняя его, прижимая к стене – пропустить на утренние процедуры следующий отряд. Дальняя камера уже открыта, и навстречу рысцой шустрит Двадцатый. Крысы сразу забывают и о завтраке, и о резиновых палках – они свистят, орут, закатывают глаза, чмокают и хватаются за причиндалы… Демонстрируют интерес. Да и как не пошуметь, если в дальней камере обитают девки?..

Девкам в Гексагоне проще. Им не жечь легкие на Химии, не рвать жилы грузчиками, не стоять на Конвейерах… Их куда меньше, чем мужского контингента. Меньшая часть их работает в Родильне, принимает свежее пополнение, будущие рабочие единицы Завода – или «суками» на Малолетке, рулят подрастающими шкетами. А бóльшая… Бóльшая без устали трудится в Борделе. Работают, не покладая рук и прочих частей организма. Машины знают потребности человеческой единицы и с механической точностью обеспечивают их. Номер должен прослужить Гексагону как можно дольше – но для долгой работы ему нужны условия. Один раз в неделю. Отличникам и передовикам производства – два. Инструкции строги – и капо так же строго следят за выполнением. Серый талон, который выдают капо, – пропуск в рай. Один час рая. И шлюхи ждут нас.

Казалось бы, при нашей жизни – откуда силы? Ан, гляньте, как подвывают и свистят парни, как выказывают свои желания, глядя на соседок… Если ты ударник и передовик, если ты трудишься как проклятый – вот тогда-то идут в ход талоны к шлюхам. Наступит десятый день декады – и в стойла этих кобыл забредут потертые, но не сдающиеся жеребцы. Изъездят их в хвост и гриву – и обязательно найдется идиот, протащивший с собой крепкую дрянь, что гонят из химии для уборки и чистки. Он упьется ею на радостях – и устроит дебош. Серых крысок списывают обычно после визитов таких горе-пьяниц. Не знаю, как факт НТБ – «нарушение техники безопасности» – можно подвести под смерть сотрудницы Борделя – но капо на то и капо, чтобы придумать, когда это необходимо.

Женщин у нас держат отдельно. Их мало – на каждый из восьми модулей Гексагона только один отряд. Сотня-другая крыс женского пола. Нам повезло – крысочки нашего модуля обитают неподалеку и мы имеем удовольствие лицезреть их каждый день. Каждое утро и каждый вечер. И мне кажется иногда, что у машин есть отличные психологи, знающие человека на ять – женщина, пусть даже и в серой мешковатой робе, манит крысюков, заставляя пахать еще усерднее. И эта эффективность труда, этот стабильно высокий коэффициент производства машинам наверняка очень нравится.

– Быстро, быстро, быстро!.. На порядок!

Задних уже гасят по жопам палками, и наш отряд срывается с места.

– На порядок!

– На порядок!..

Капо горланят и горланят, искусственно взвинчивая градус су­еты – но мы прекрасно знаем распорядок, за жизнь он въелся намертво. Сделал дела в сортире – приступай к порядку. Порядок простой. То­щие матрацы, куцые одеялки и валики, прикинувшиеся подушками, – разложить-заправить-натянуть. Пока нас гоняют в сортир, это добро лежит расхристанное и пытается хотя бы чуть просохнуть – но бес­толку: в камерах душно, и мы, вынырнув утром из липкого влажного дерьма, вечером снова возвращаемся в его объятия. Полы должны быть выметены и не иметь отпечатков. Каким бы грязным ты ни явился вечером, уделавшись по самые уши в масле и смазке, в компосте или человечьем дерьме – пол должен сиять. И мы пидо­расим его дважды в день, утром и вечером. Потолки… потолки надо чистить от паутины. Пауки пришли сюда вместе с крысами, они плодятся в душном воздухе Гексагона как кролики, эти мохнатые многоногие паскуды частенько падают в наши постели, и поговаривают, что могут даже сосать кровь… Врать не буду, не видал – но каждый раз, увидев паука, я давлю его без жалости. Впрочем, в наших постелях мы находим и мокриц, и клопов, и уж тем более – больших жирных тараканов. Армен говорит, что раньше таких и не видывали. Может, и мутанты… И порой только диву даешься, как они не отожрали но­чью кусок твоей задницы.

– Порядок, крысы! Время!

Пятнадцать минут на все про все.

– На счет! – рыкает Смола и зыркает на сыкуна.

Сыкун – новенький. И как бы ни звали тебя до того, как ты прибыл в Гексагон – здесь тебе дадут новое имя. Сыкун – подходящее. Обоссался на разводе, замарал, как говорится, честь, совесть и доброе имя. Но Смола благороден аки жентельмен: после дожимайки в себя приходишь не сразу, порой нужно пару часов – и старший бугор дает ему время. Проявляет жалость к чужой боли – стоять и считать куда проще, чем сраным веником порхать по камере с ведром и тряпкой.

«Ваш Смола, – как-то сказал Док, разнежившийся после барбитуратов с морфином, – прямо сраный лорд Байрон…»

Новенький встает на счет, начиная озвучивать время. Собьётся – получит по почкам. А после воздействия Смолы на почки номера последний обычно неделю ссыт кровью.

– Счет пошел! Раз! Два! Три!..

Я отхожу в наш угол, к буграм. На планерку. Каждое утро начинается с планерки: жизнь камеры – и бугров, и номеров – зависит от нее. Ибо планерка дает хабар, так необходимый отряду.

– …Тридцать семь!..

Объяснение просто, как обоссаный в толчке палец. Если, оборвавшись с крюка, тебе на руку упадет деталюга механизма – похер какого, КШР или боевой машины – ушибом ты не отделаешься, куда вероятнее перелом. И если ты нормальный чел – тебя прикроют, и ты, скрипя зубами от боли, вечером вернешься в камеру. Покоцаный – но живой. Ты придешь к нам и попросишь помощи.

Мы, дождавшись отбоя, спросим разрешения у капо – и оттащим тебя к Доку в Медчасть. Витающий во Вселенной после очередного эксперимента с дурью Док может и не проснуться – и тогда утром на телесном осмотре капо, ночью разрешивший визит к Доку, выведет тебя из строя и доложит о повреждении инвентарной единицы ближайшему контроллеру. Ты, обосравшись от страха, дернешься бежать – но контроллер срежет тебя очередью. И тебя отнесут в Химию на компост. Если же Док придет в себя – ты спасен, ибо лечит он даже в состоянии разговора с Внеземным Разумом.

Ты спасен – но после этого есть два варианта: либо в бездонный карман Дока перекочует что-то из нашего хабара – либо он даст задание. И на очередной планерке мы будем решать, кто займется делом. Ибо долг, не отданный Доку, грозит отлучением от Медчасти. А это та же смерть.

– …Сто тридцать пять!..

Смола, почесывая подбородок, уже густо поросший щетиной, сопит. Смола мало спал. Смола изволил всю ночь трахать в Норе свою любимую шлюху. Когда Смола на всю ночь зависает у этой давно зарвавшейся бляди, мы долго спорим о ценностях, нужных ему на оплату услуг. Но Смола наш брат, а слабости братьев мы уважаем. Чернь не просто слабость – Чернь его проклятье и наслаждение. Только ради неё Смола скоблит стеклом морду, желая быть гладким и нежным, как жопка младенца.

«А я говорю, что он гребаный жентильом, – мурчит Док, обпоровшись настоянного на тоннельной плесени стекломоя. – Романтик и безмозглый долбодятел. Когда у него провалится нос и распухнут суставы, когда, лежа в моей палате, он станет ссать только через трубку – тогда он поймет, что любовные отношения с блядями – пусть даже и красивыми! – крайне сомнительное удовольствие. В отличие от совершенно несомнительного сифилиса, подхваченного в ходе этой гребаной романтики…»

Док у нас, сука, иногда просто душка. И добряк. Это все знают.

– …Двести сорок семь!..

Прежде всего нужна вода. Чистая вода приходит в больших бочках – но мы храним ее в трехлитровых флягах. Да еще держим про запас армейские, каждая по литру. Для добычи же и переноски у нас есть плоские бурдюки-гидраторы. Тоже, кстати, не вдруг добудешь такой… Слить литр – не просто. Донести до камеры – еще сложнее. И потому вода ценнее золота. Золото тоже в ходу – на наших харчах зубы летят быстро, а золото для протезирования лучше, чем сталь. Да и понтово, засветить золотой фиксой… Фиксами, кстати, рулит Фикса, помогальник Дока. Но наковырять золота с контактов у механизмов, поступающих во Внутренний Приемный Док, куда проще, чем слить воду.

– …Четыреста три!..

Особое внимание к парням, отправляемым на выгрузку во Внешний Погрузочный. Завод отгружает очередные партии боевых машин регулярно, куда – хер знает, это интересует нас не так сильно, как хабар. И с механизмов можно дернуть полезного – каждая боевая единица комплектуется и медициной, и аккумулятором, и оружием. С оружием, понятно, такое сотворить невозможно, за ним особый контроль, и машины раздолбают любого, стоит только протянуть ручонки – но тырить медицину мы давно уже наловчились.

Меднаборы разные. У мелкого бармалея или КШР – простая аптечка; у тарантула-кентавра-страуса – побольше, медицинский бокс; у крупных платформ – серьезной емкости медкомплекс. Там все по-взрослому, есть даже тяжелые препараты, типа стероидов или мощнейших обезболивающих-стимуляторов. И хотя никто не рискнет спереть полный контейнер – каждый третий отважится вскрыть и поиметь от щедрот. Попался – твоя проблема; но если не вскроешь, оказавшись в Погрузочном, не притащишь в клювике вечером – будешь наказан. Голодом или отлучением от прошмандовок – не важно. В зависимости от отягчающих. Способ найти можно – особенно если смекалку включить. Медицина осматривается и сортируется – и несется Доку. Док отличается ярко выраженным талантом к двум вещам: упарываться веществами и лечить. Из полученного он одинаково талантливо может собрать что-то нужное для лечения… или хрень для отправки собственного мозга познавать тайны Вселенной. По этой части он тот еще выдумщик.

– …Шестьсот сорок пять!..

Еще Пищеблок. Пищеблок должен дарить нам два рациона в сутки – ведь с отрядов Общих работ туда отправляют немало людей. Поломои, посудомои, грузчики, прочая подсобная шушера… Как номер утырит у жрунов Пищеблока пайку – не наша проблема. Но в клюве притарань. Рационы Пищеблока та еще погань – но голод не тетка, и нам они нужны.

– …Семьсот двадцать!..

Отряды Общих работ кидают повсюду, и в этом большой плюс. Мы тащим все что плохо лежит, несем все, что хреново закреплено и лишено присмотра. Наших крысюков ловят крысы других отрядов – конкуренцию не любит никто – наших крысюков ловят капо и карлы, наших крысюков ловят порой и контроллеры, торчащие здесь и там. Ловят – и наказывают, ссылая в Морильню на компост. Ловят… но отряд продолжает жить. И прежде всего – благодаря буграм. Смоле, Пану, Желтому и мне. Спаянные смесью из говна и палок – нужностью друг другу, выгодой, инстинктом выживания и, хочется верить, мизерной каплей того, что называют дружба – мы живем и жить даем другим. И мало в каком отряде есть такая спайка между бугром и номером.

– …Восемьсот одиннадцать!..

Времени все меньше – и мы шепчемся все торопливее. Считаем на пальцах, прикидываем кому и куда. Следить за нашим стадом, направлять, рулить – и, если припрет, разбираться с конкурентами из других отрядов.

– Девятьсот! Время! – ревет в коридоре капо-два.

Сыкун тут же реагирует.

– Господин капо, Второй отряд Общих работ порядок навел!

Капо-два уже здесь. Он стоит на пороге, ждет, пока крысы выстроятся в проходах между трехъярусными койками. Входит, придирчиво осматривая камеру и задумчиво грызя щепочку. В этих выпендрежных мелочах нашего капо особый шик – ведь эти щепочки ему делают специально. А еще у капо-два слабость к коже. К черной коже. Гребаный садомазо… Мало кто знает, где он достает ее, и еще меньше знают, где берет средства для ухода – но стать лакеем капо-два мечтает треть отряда. Чистить, мыть, сушить, ваксить и полировать эти его сапоги, ботинки и ремни с портупеями – дело не одного часа. И это куда легче, чем впахивать, надрываясь и зарабатывая грыжу на Общих работах. А еще у капо-два есть стек – и он, прохаживаясь по камере, похлопывает им по черненому, напидоренному до блеска, сапогу. Стек ему сделала первая бригада нашего отряда, обтянув жесткий прут кожей – и в благодарность за это три дня номера бригады курили бамбук, отлынивая от работ. Сраные жополизы…

– Чисто?.. – сквозь зубы цедит наш главкапо – и сам себе отвечает: – Чисто. Смотри-ка… Постарались, тела, навели порядок…

Да, крысюки постарались. Но я, стоя в центре строя, чувствую на лице гримасу ненависти. С крысами тоже порой нужно вести себя осторожно: крыса, если она загнана в угол – обычно бросается. Конечно, потом будет разбор – но на любого капо можно найти управу. А дохнут эти высшие люди так же просто, как и рядовые номера. Когда-то давно – не помню точно, в Гексагоне дни похожи как капли воды – я видел казнь капо. Даже машины и зомбаки-кадавры не смогли его спасти. И капо, как оказалось, тоже дрожат от страха и срут в штаны не хуже крыс. И уж воняют они куда сильнее – потому как жрут вкусную тушенку, а не дерьмо спецпайков, как мы.

– Хер с вами, уроды… – тянет капо-два. – Дождались, проглоты. На завтрак. Нале… ву! Шаг-гом… арш!

Налево, крысюки, на жратву шагом марш! Кому-то эта команда вместо кимвал звенящих и Гласа Божия. Жратва, вашу ж мать, как много в этом слове…

Мы маршируем по межблоковому коридору, впадающему в широченное русло транспортной галереи С-модуля. С-модуль – это Северный модуль. В Гексагоне, как известно, таких восемь – иногда его называют и Восьмиугольником – и я не знаю, почему Гексагон назван Гексагоном, ведь гексагон – это фигура из шести углов. Да и никто здесь не знает. Мы просто принимаем факт как есть.

– Леу! Леу! Ряаз-два-три!.. Леу! Леу! Ряаз-два-три!..

Этот лай сопровождает нас каждое утро и каждый вечер. Так же как и побудка, так же как и вообще весь наш гребаный распорядок. В Гексагоне вообще каждый день похож на предыдущий. Кроме десятого дня очередной декады. Десятый день… Я чуть прикрываю глаза и облизываюсь, вспоминая вкус крысиного шашлыка на спице. Сколько я съел? Десяток? По меньшей мере… Да и выжрал вчера немало – так что даже сейчас малость подташнивает и слегка гудит голова. Но десятый день закончился вчера, сегодня – первый день новой декады, и впереди еще девять таких же. Один в один. И оттого и у меня, и у моих бугров – настроение поганей некуда…

Мы маршируем по внутреннему коридору и втекаем в русло транспортного. Он широк, поперечником в добрый десяток метров – и в несколько потоков по нему идет движение. В основном это такие же рабочие отряды – но иногда попадаются и стройные коробки механизмов. Это четырехсотые или пятисотые – но очень редко встречаются и механизмы классом повыше, двухтонники. Или – зомбаки. Они шагают по своим, только им известным делам – и многие из нас провожают фигуры, обвешанные с ног до головы снарягой и оружием, долгими взглядами.

Батя Ефим называл зомбаков кадаврами. Но это было очень давно, так давно, что покрылось с тех пор мутной водицей реки забвения. Словно бы в прошлой жизни. Никто больше в Гексагоне не звал их так – здесь их называют «зомбаки», и название, что и говорить, в самую точку. Иногда я думаю, что даже будь у меня возможность – я вряд ли согласился бы поменяться с таким местами. Стать биороботом, машиной из костей, жил и мяса… Сомнительное удовольствие. У нас, крыс, хотя бы остались какие-то чувства. Но что, интересно, чувствуют они? Понимают ли себя? Ощущают ли? И как вообще можно сделать человека таким зомбаком? И где с ними делают это?..

Мы идем по транспортному, течем сплошной серо-грязно-рваной заплатанной рекой, шаркаем подошвами, влажно шлепаем полубосыми ногами. Машины чужды эстетике, они не считают, что роба и ботинки должны быть опрятными и аккуратными – и от замены до замены, раз в год, номер может ходить и оборванным. Если в человеке еще осталось что-то человеческое и он следит за собой – он раздобудет нитку и заштопает робу. Если нет – он может изорваться задолго до срока. Но ему насрать. И нам тоже. И капо во главе с Главглавами и Смотрящим. И машинам. Впрочем, им наверняка насрать вообще на все, кроме коэффициента эффективности труда.

– Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!.. Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!..

Мы течем по коридору – и контроллеры, чьи стальные тела с равными промежутками стоят вдоль стен, бесстрастно смотрят на плывущий мимо поток. Иногда, в самые поганые минуты жизни, когда тоска и беспросветность давит особенно сильно, я подумываю – не рыпнуться ли на первого попавшегося? Самоубийственный рывок… и все. И темнота. Механизмы куда быстрее людей, ты даже не успеешь испугаться. Пулемет посечет тебя в фарш, в крошку и буро-красную труху, поставив точку в твоей никчемной жизни. Лишь секунда отделяет от блаженного забвения. Только рыпнись… Но сраный инстинкт выживания, присущий каждой крысе, не даст этого сделать. А ведь это так просто...

«Чик-чирик, пиздец, ку-ку, выпал дембель старику… – поржал как-то Док в ответ на мои слова. – Лис, ты слишком зол на этот мир, чтоб просто так сдохнуть. Я давно наблюдаю за тобой, еще с Малолетки – ты тот еще ублюдок. Ты будешь барахтаться до последнего… Выброси из башки эти мысли! Тем более вам, буграм, еще не так хреново. У вас есть отдушина – гребаная Нора… А вообще – подожди еще лет двадцать, и твое желание исполнится само. Статистика Гексагона. Сорок лет плюс-минус – и амба. Хотя раньше люди жили и до ста…»

Сто лет?!.. Док умница – но здесь, сдается мне, он сильно брешет. Что можно делать в сотку?! Лежать пластом и гадить под себя? Сто лет… да ну нахер, бредовая мысль. Сорок лет – предел мечтаний. Предел, после которого ты гниешь заживо и разлагаешься, даже не работая на Химии. Плохая еда и вода, изматывающий труд, скученность, сырость, холод – везде, кроме производств – или душная парилка, когда сотня душ отряда собирается в камере. Мы не живем – мы выживаем, и каждый день приближает нас к смерти. И вот уже пеньки вместо зубов. И вот уже кишки не могут переварить говнорацион. И вот уже дерьмо, то летящее ракетным выхлопом – а то раздирающее потроха, с трудом выходящее наружу. Ссать кровью или давить капля за каплей, скрипя зубами и подпуская остаток в штаны… Бабам, говорят, еще хуже. Женщин Гексагона часто губит рак. Так говорит Док, а ему стоит верить в этих вопросах.

Старый Гриб… я иногда вспоминаю его. Ему было сорок. Старина Гриб, разменявший сорокет, тогда в сортире был прощен лишь из уважения к возрасту. Уважение… Наверно, в нас еще осталось что-то человеческое, раз временами пытается проклюнутся наружу тонким хилым ростком… Дохляк Гриб, порой не справляющийся со стеблями сраного салата в пайке, тогда ушел целым. Не считая выбитых зубов. Он умер через пару недель – помогал парням из Приемного Дока кантовать груз. Это была не его работа, он просто вызвался подсобить. Дурак. Подставил плечо под обрезок балки, которую грузили на транспортную платформу – подставил, посерел, закатил глаза, захрипел и откинул копыта.

– Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!.. Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!..

Пищеблок на третьем уровне, там же, где и прочие службы обеспечения. Пищеблок огромен – это центральная площадь третьего уровня Северного модуля. Разом вмещает до пяти тысяч человек – половину крыс, обитающих в нашем Северном – и движение здесь только сквозное, чтоб не устраивать пробок.

Пищеблок пахнет чем угодно кроме еды – но организм не обманешь. Пошла слюна? Это значит, что ты уже рядом и уже почуял отвратный запах готовых рационов. Пищеварительный тракт бунтует – и ты течешь и капаешь, словно бульдог.

– На месте-е-е… стуй! Ряаз-два! Ждем, желудки!

Нам не везет, мы не успеваем в первую партию. Мы стоим в коридоре, выходящем в Пищеблок, и ждем, пока партия крысюков за столами жадно жрет свою пайку. Пятнадцать минут на прием пищи. Пожрали? Встали – и на выход. Наша очередь.

Внутри Пищеблока все знакомо до блевоты. Серые стены, серые длинные лавки, серые столы, серые люди за ними. Вместе с нами здесь куча народу – два десятка отрядов Общих работ, отряды Конвейеров, отряды Энергоцеха и Электриков, Химии, Морильни и Оранжерейной… Да много кто. И – Бордель, наши прекрасные крыски-шлюхи. Ну как прекрасные… Номера пожирают их взглядами – но буграм накласть. Бугры посещают Нору.

Первая партия дружно встает. Теперь им на Плац, на первый уровень – а нам за столы.

– Проходим! – орет капо-два.

Проходим, шаркая ногами вразброд.

– Садимся!

Садимся.

Все вокруг серое – но тарелки, стаканы и ложки с вилками желтые. Желтое на сером… И еще – они пластиковые. Кухонно-приборный дюраль очень легкий металл, и несмотря на то что классифицируется как «деформируемый» – прочности хватит, чтоб порвать человечью плоть. Машины извлекают уроки и реагируют сразу, без проволочек – тем более, если есть и указание от Смотрящего. Пластиковая посуда у нас уже года три, после того случая с Сычом…

Мы сидим и ждем раздачи. Смола пялится на баб, Пан уткнулся в стол, Желтый шарит хитрым взглядом по сторонам. А я – вспоминаю…

Тогда меня только-только перевели на Общие работы. Во Второй отряд. Я давно не новичок Гексагона, Малолетка плюнула мной во взрослый мир пару лет назад – но я сменил несколько отрядов, прежде чем оказался во Втором. Пришел из Двенадцатого, чаще всего работавшего с мусором, а до того шустрил в Пятнадцатом – том самом, который обслуживает Внутренний Приемный Док. Ну да не о том речь…

Новостей из внешнего мира в Гексагоне мало. Новости нам приносят новички. И мы – и бугры, и номера – жадно слушаем их, едва они появляются в отряде. По крайней мере те из нас, кому интересно, что творится во внешнем мире, кто не опустился в окружающей мерзотной клоаке, не плюнул на свою жизнь, не обалванился. Наше недавнее пополнение разношерстно – двоих притащили из Северного ДОМа, троих с одной из многочисленных Рублевок, десяток из Западного. Новости разные – и мы с интересом следим за жизнью Джунглей.

Еще лет пять назад Док предсказал, что Западный ДОМ умрет и очень скоро жителям его будет за счастье попасть в Гексагон. Он оказался прав. Западных топит, вода приходит откуда-то из недр – течет с тоннельных стен, выступает из-под пола, капает с потолка – и машины давненько уже приходят туда словно за данью. Забрать очередных. Западные откуда-то знают о Гексагоне – в их представлениях это благословенное место навроде Рая или Вальхаллы – и ждут каждый очередной приход. Они не сопротивляются – в Гексагоне хотя бы сухо и есть что пожрать.

Рублевские… о них сказать почти нечего. Серая послушная масса. Многие из них сидят в своих богатых аппартаментах и прожирают то, что оставили им предки. Или дербанят у соседа. Они сидят за дверьми своих жилищ тише воды – и дрожат, слыша гулкую поступь машин в галереях. Но толстые двери не могут защитить от механизмов – и их забирают словно селедку из консервных банок. Неспешно и методично. Деваться им, как и западным, некуда, и контроллеры просто ходят туда за пополнением.

Не такие северные – их ДОМ еще сохранил крепкую общину и иногда они все же доставляют машинам проблемы. Северные добывают ресурс, какую-то руду. Армен говорил что-то об «уране» – но я не знаю, что это такое, мне не интересно и потому я не вдавался в подробности. Но, кажется, этот «уран» серьезная хрень – приходящие оттуда новички говорят, что люди общины мрут как мухи. Община немалая, но население сокращается из года в год. И все же, несмотря на это, житуха там, судя по всему, послаще – новички, приходя в Гексагон, тоже воротят нос от нашей жрачки. Говорят, что у них есть какая-то «линия доставки», лифты, которые привозят пищу. Тушняк и рыбу, каши, хлеб, сахар, свежую воду и соки, чай и джем… И все же машины дергают людей и оттуда. Северные начали поступать не так и давно – года полтора-два назад – но поступают стабильно, понемногу и почти каждый рейд. Наверняка машины могли бы приводить и больше – но, кажется, они следуют какой-то своей внутренней бухгалтерии. Северные – ребята крепкие и живут по понятиям. И если с рублевскими и западными проблем нет, то северных всегда приходится ломать.

Самая загадочная община – Восточный ДОМ. Единственный восточник, которого я знал, научил меня махаться так, как не умеет никто в Гексагоне. Не абы как, не помня себя от злости, как большинство малолеток – а с умом. С пониманием сути процесса. С расчетом. Куда бить и как бить, куда нажать и как, как сделать болевой или взять на излом… Батя Ефим. Я любил его. Много ли нужно пацану, чтоб почувствовать себя кому-то нужным?.. Крохи любви и внимания. Не знаю, почему он выделил среди сотен мелких, злобных на жизнь крысенышей, поголовья Малолетки, именно меня. Он погиб через несколько лет – слишком гордый и прямой, слишком ненавидел наших стальных надсмотрщиков. Но по нему – а еще по тому, что я видел в Восточном ВПД – я готов с абсолютной уверенностью сказать: восточники – ребята крутые.

…И мне очень интересно, откуда пришла к нам Рыжуха. Уже второй день я не могу ее забыть. Да и не собираюсь. Выпавший из косынки локон воткнулся в самое сердце и не дает покоя. Надо подкатить. Надо подкатить. Надо бы подкатить… Я твержу это заклинание уже третий день. Надо подкатить. Но как?..

– Лис, бля! Очнись! – меня теребит Желтый. – Да чё с тобой?! Третий день как стекломоя обожрался! Ты где, братан? Вернись с небес на землю!

Завтрак прошел, и мы стоим на Плацу. Впереди очередной рабочий день. Очередной долбаный рабочий день очередной гребаной декады очередного сраного месяца. Похожие друг на друга как близнецы. Я с трудом вспоминаю вчера и позавчера – я утонул в своих мыслях о прибывших новичках, о северных, западных и восточных, о рублевках… Да разве есть что вспомнить? Воспоминания сливаются с десятками и сотнями таких же, однотипных. Позавчера мы, кажется, работали на складах – и задача по тушкам крыс вроде бы выполнена. Вчера поднимались на Завод – там с охотой тяжелее да и с хабаром напряг: следящей электроники натыкано с избытком, без свидетелей не пернуть. Куда нас распределят сегодня?..

Плац – на первом уровне модуля. Такой есть в каждом. Расчерчен на квадраты с номерами отрядов. Мы встаем на свой – «2-й отряд. Общие работы». Отряды прибывают и прибывают – но у нас еще есть время до распределения и развода. И мы пользуемся им по-разному.

– Э, Смола! Слышь меня, тело?!. Ваши совсем охерели!..

Я оглядываюсь на голос – это Баста, младший бугор Первого. Баста как всегда конкретен. Он вообще четкий, дерзкий и резкий, сходу нарывается на агрессивные переговоры. Потому и нос кривой, потому шрам над левым глазом, потому и недостаток пальцев на левой руке. Говорят, как-то Баста наехал на двух карлов. Такое случалось и раньше – тем более капо относились к таким теркам, как к экзаменам своих будущих коллег – но Баста что-то там перегнул, и ему пришлось натурально рубить себе пальцы. Прилюдно. Нора ржала, делала ставки, а потом поила угрюмо сопящего Басту за свой счет.

– Чё хотим? – лениво вполоборота цедит Смола.

– Через плечо, бля!.. Какого хера твои лезут, куда не просят? Это наши укладки были!..

Баста вдруг каркает, затыкается и косится назад. Там стоит старший бугор, Морж, который сладострастно не любит Смолу – но зато понимает осторожность… Орать при капо про медицинские укладки – явный перебор.

Баста умолк, но Морж и Смола находят себе занятие – сверлят друг друга взглядами, вкладывая в них максимум обещаний. Сладкая парочка ненавидит друг друга давно и порой сходятся вот так, пытаясь хотя бы взглядами выяснить, кто круче. Армен как-то сказал, что на бой Смолы против Моржа – если такой случится в Норе – ставки будут повыше, чем на любой бой Керча. Пожалуй, это так – ненависть Смолы к мрачному Моржу перевешивает даже ненависть его к капо. Впрочем, следить за их гляделками мне быстро надоедает, и я начинаю вертеть головой, отыскивая мою рыжулю. Пробрала меня девка. От ушей и до пяток пробрала. Сам не ждал от себя такого…

Народ прибывает, и Плац понемногу наполняется. Крысиная стая собирается вместе – серая и огромная, как настоящая армия. Когда я в настроении, мне порой страстно хочется, чтобы нас прорвало. И пусть нам будет хуже – но так жутко хочется… Наверно, это ощущаю не только я. Порой, стоя на разводе, я ловлю взгляды разных людей – и бугров, и обычных трудяг, и даже шелупони-поднарных, прозябающей на вечно голодном пайке и самых тяжелых работах. В этих взглядах, обращенных на механизмы, – ненависть. Лютая, не рассуждающая. Может ли Гексагон полыхнуть? Наверняка. Но нужна подготовка. Нужен тот, кто сможет зажечь, тот, кто знает, с чего начать… А уж за средствами дело не станет. Любой номер из Ремонтных, любой номер из Комплектации – или тем более с Оружейного – знает, где и что поддеть у контроллера – поддеть, открутить и получить на руки ствол. Другое дело, что далеко не всякий сможет им воспользоваться. Тяжело убить кадавра, еще тяжелее – ухлопать машину. Я совсем не уверен, сможет ли кто из нас… Но даже если сможет – что потом? Куда идти и как быть дальше? Я не знаю.

Мои размышления вдруг прерывает истошный вопль. Именно о таком вопле говорят: кровь стынет в жилах. В этом вопле все – и ужас, и мольба, и желание жить дальше… Я вздрагиваю, начинаю шарить взглядом по Плацу – и сразу понимаю, куда смотреть. Потому что туда сейчас повернуты все головы…

Рядом с нами, левее, стоит строй Третьего отряда Общих работ. Кажется, этого крысюка зовут Пушка. А может, и не Пушка, может, Душка… Впрочем, не суть. Да и не зовут – а звали. Даже и при том, что он еще жив. Потому что это уже ненадолго…

Трое суток назад Пушка сломал ключицу. Классика, несчастный случай на производстве. Рухнула сверху небольшого размера балка – но ключичная кость тонкая и ей много не надо. Двое суток Пушку прикрывали бугры – но сегодня капо, похоже, заприметили неладное и мигом доложили контроллерам. И теперь, вырвав Пушку из строя, железная хреновина волочит его за ногу по бетону. Куда? Дело ясное. Морильня и компост.

Пушка орет, изворачивается, пытается цепляться за голый бетон здоровой рукой, прижимая больную к груди… куда там. На бетоне – не выщерблинки; но даже если б и была возможность зацепиться – машину не пересилишь. И четырехсотый продолжает тащить крысюка на казнь.

Прямо на середине Плаца машине надоедает возиться с вопящим номером. А может, срабатывает какая-то программа, подсказывающая, что на мертвую тушку энергии топливника тратится меньше. Контроллер останавливается, вздергивает Пушку в воздух – и коротким ударом стальной клешни проламывает ему грудину. Крысюк хрипит, обильно пускает ртом кровь – и затихает. Машина, снова опустив тело, волочит его дальше – а на бетоне за ними тянется жирный черно-красный след.

Я отрываюсь от этого зрелища – и поверх голов оглядываю построение. Всю ту уйму народа, что стоит на Плацу. Чего я жду? Да черт его знает. Не возмутится ли кто? Не возбухнет ли? Да куда там… Плац хранит гробовое молчание – и крысюки, все как один, провожают глазами бухающую в пол машину и кровавый куль, что волочится за ней. Бар-р-раны. Мы все – бессловесные бараны. И они, и я, и мои братья-бугры… Если б я был уверен в успехе, если б имел четкое представление, как и куда свалить – я не сомневаясь положил бы большую часть крысюков Гексагона. И пошел на это легко. На бунт, который сможет прикрыть мой и Васькин побег. Мой, Васьки – и братьев-бугров. Но у меня нет ни малейшего представления о том, как провернуть подобное. И пока не случится что-то, что всколыхнет наше болото – гребаный день сурка будет продолжаться.

– Становись! – опомнившись, орет в матюгальник замглавкапо С-модуля. – Р-р-равняйсь! Смир-р-рна! Распределение задач!

Удивили, мать вашу. Начинайте, чё уж.

– Лис! – я вдруг чувствую, как Смола пихает меня из соседней шеренги. – Нужны провода.

– Сколько?

– В идеале – метра три.

Я киваю. Три метра – аккурат для петли. Провода мы чаще всего используем как раз с этой целью. Кому-то скоро не поздоровится…

– Первый отряд! Стоки!

– Второй отряд! Завод, Восточный ВПД!

– Третий отряд! Завод, Транспортный цех!

– Четвертый отряд!..

Замглавкапо продолжает нарезать задачи – но я уже не слушаю. Мы свое получили – и сегодняшняя задача мне нравится. Я чувствую, как рожа моя помимо воли растягивается в зловещей ухмылке… ВПД – это Внутренний Приемный Док. Таких доков четыре, по сторонам света. Обычно население каждого модуля работает на близком ему ВПД – южный на южном, западный на западном, мы – на своем, северном. Но бывает так, что нужно усиление. И если сегодня оно требуется Восточному – значит, у машин в Джунглях снова выпал хреновый день. Интересно, сколько в этот раз?

Завод находится много выше Гексагона. По крайней мере – по ощущениям. На Завод можно попасть только нитками транспортных лифтов. По одной нитке есть в каждом из восьми модулей – и еще несколько идут из Центрального.

Лифт – просторная кабина десять на десять. Сюда разом вмещается весь наш отряд – и нам было бы даже не тесно, если б не прихоти наших черных начальников.

– Уплотняемся, животные! Уплотняемся там, э!.. – орет один из младших капо. – Вот, хорошо. А теперь сели, организмы!..

Мы уплотняемся и садимся на железный ребристый пол – капо едут с нами и они вовсе не желают толкаться в одной толпе с крысюками. Капо желают видеть вокруг себя свободное пространство. Гребаные клаустрофобы…

– Поехали… – бурчит один из них – и нажимает кнопку.

Ехать недолго, всего пару минут. Но за это время лифт наверняка проходит не один десяток метров. Глубина, отделяющая Гексагон от Завода нам неизвестна – так же как и неизвестно, есть ли уровни над Заводом. Выше я не поднимался – и не слыхал, чтоб поднимался вообще кто-либо из номеров. Мы довольно мало знаем о нашем мирке и его местонахождении. И Армен с Доком так же пребывают в полном неведении. Или просто не говорят.

Завод – огромен. Он раскинулся километров на десять во все стороны – и он явно больше Гексагона. Пусть не по общей площади – но по протяженности из конца в конец. Завод состоит из множества цехов под одной крышей, опирающейся на мощные колонны, – здесь и приемные цеха полезных ископаемых, и плавильные, и транспортные, и приемные доки, и много чего еще… Я бывал во многих из них. За исключением закрытых цехов, тех, где на машины ставится вооружение. Там работают специальные номера, спецы. И контроль у них куда жестче. Попасть за красные ворота с черной предупреждающей надписью «WEAPONS & AMMO» невозможно без специального пропуска, зашифрованного в штрих-кодах на наших шеях.

Восточный ВПД находится в восточной части Завода. Логично. В ВПД первоначально приходит все, что добывается машинами в Джунглях, начиная от ресурсов и заканчивая новыми рабами. Вообще все. Здесь оно сортируется и убегает дальше по жилам и артериям Завода и Гексагона.

Лифт грохочет на стыке, двери открываются – и мы гурьбой вываливаем на пятачок. Перед нами Радиал, основная транспортная артерия, широченный коридор, соединяющий цеха Завода. Он даже шире, чем транспортные галереи Гексагона – целая сотня метров от стены до стены. Несмотря на то что от названия веет окружностью – ведь радиус это круг – Радиал имеет строго квадратную конфигурацию. Радиал размечен на трассы – разметка разноцветная, и нам категорически запрещено вставать на красные трассы с рельсами. Впрочем, ты можешь и встать, если жизнь тебе не дорога. По красным трассам то и дело летят транспортные платформы – и машинам плевать на человеческую букашку, оказавшуюся на пути. Жуткий удар, сминающий и швыряющий тело в сторону… и платформа летит по своим делам, а капо оформляет новый случай НТБ.

Мы трусим по крайней желтой дорожке, ближней к внешней части Радиала. Лучше заранее перейти на нужную, и тогда ты без проблем доберешься до конечной цели. ПДД – Правила Дорожного Движения – таковы, что на своей дорожке ты имеешь основной приоритет, и все, кто переходит с соседней – обязаны уступить. И я прямо наслаждаюсь этим – нам уступают даже колесные транспортники, сворачивающие к огромным воротам цехов. Машины знают порядок и исполняют его железно.

Грохот Радиала не спутать ни с чем. Колесами по стыкам рельс стучат грузовики, долбят в бетон и гудят сервоприводами проходящие строем боевые механизмы, визжат тормозами летящие мимо колесники… Многие платформы пусты, но еще больше – груженые. Грузы разные: от сырья, руды, угля и нефти – до готового продукта, материалов, различного оборудования или кусков механизмов: все, что нужно этому огромному муравейнику, наполненному стальными муравьями-убийцами. Иногда мимо свистят платформы, везущие зомбарей, – и тогда мы, все как один, провожаем их взглядами. Зомбарей в Гексагоне немного, куда меньше, чем боевых механизмов, видим мы их не так часто – и нам всегда интересно на них посмотреть. Они мало отличаются от роботов – такие же неподвижные, с каменными мордами. Интересно, чувствуют ли они хоть что-то?

– Э, Лис!.. Глянь!.. – меня толкает Желтый, и я слышу его голос, прорывающийся сквозь окружающий шум. – Из ВПД повезли!..

Навстречу идет открытый транспорт – и я, завидев гору железного лома на платформе, злорадно ухмыляюсь. Я таки был прав, в Восточном ВПД сегодня аншлаг. И несмотря на то что работы нам предстоит много – мне все равно радостно. Восточный Дом – крепкий орешек. Хоть где-то в этих сраных Джунглях есть те, кто способен вынести мозги контроллеру. Во всех смыслах.

– В переплавку! – хищно оскалившись, отвечаю я, и Желтый кивает. Ему тоже нравятся восточники.

Транспорт проходит мимо – а в обратном направлении уже идут следующие. Сразу три, сцепленные между собой. На платформах – бармалеи, стоящие аккуратными коробками по двадцать пять единиц. Эти идут во Внешний Погрузочный, на отправку – там они грузятся в железнодорожные вагоны и исчезают за герметичными воротами, куда нет доступа ни одному живому существу. Бармалей – АБМ «Бармалей» – самая мелкая и самая многочисленная боевая машина. Мы видим их только на Заводе – в Гексагон они почему-то не спускаются, нас охраняют всегда только КШР – и я невольно любуюсь их мощными хищными обводами. С первого взгляда видно, что эта машина предназначена для убийства. И мне порой бывает до жути интересно, куда Завод отгружает их. Где-то идет война? Но где?..

ВПД изрядных размеров – квадрат со стороной метров в двести. В дальней его части под разгрузкой стоят платформы с рудой – но это не наша забота. Наше – гора лома в левой части цеха. КШР, раздолбанные вдрызг и в срань, с пробоинами в два кулака; разбитые на части, разорванные тела ШМП; и даже одна искуроченная ППК с обессиленно опущенными щитами. Глядя на это месиво железа, я ухмыляюсь – такое можно наблюдать только здесь, в Восточном. И такое мы наблюдаем здесь частенько.

Новое построение, нарезка задач по бригадам – и мы начинаем. Мы пашем не разгибаясь, все – и бугры, и простые номера. Мы облепили эту кучу – и растаскиваем, разбираем, переносим лом с места разгрузки на погрузочные платформы. Дальше лом пойдет в Сортировочный. Броня и щиты, мозги и электроника, элементы шасси и привода, закрепленное на машинах тяжелое вооружение – все это будет рассортировано и разойдется еще дальше, в переплавку или на ремонт, если может еще послужить. Особое внимание на легкое стрелковое оружие и боезапас – мы относим его на отдельную платформу и за каждым нашим шагом внимательно следят контроллеры, скучившиеся вокруг. Упаси тебя боже заныкать – или хотя бы попытаться! – даже один патрон… Наказание будет мгновенным и неотвратимым. И только когда оружие погружено и куча просканирована на предмет огнестрела – платформа трогается и уходит из цеха, а контроллеры отодвигаются на исходные позиции вдоль стен.

Теперь будет проще. Работы еще много – но внимания меньше. И можно попытаться. Между параллельно стоящими платформами мертвая зона, камеры не видят меня – и я решаюсь. Кивок одному-другому-третьему, едва слышный шепот – «четверо за мной, двое на стреме» – и мы ныряем в проход между платформами. Нам нужны провода и нам нужны аптечки – или хотя бы остатки от них. В Доках порой можно слямзить что-то интересное – но это сопряжено с серьезным риском. За своим стадом капо следят здесь особенно пристально, и если моток провода в кармане не вызывает у них особой реакции – кроме разве что легкого поджопника – за утаивание ценных вещей с номера могут содрать три шкуры. За спиртное так и вовсе – НТБ и Химия.

Я иду вдоль края платформы. Железный лом – на уровне моих глаз. Два номера прикрывают меня спереди, еще двое сзади – если в проход заглянет залетный контроллер, то, может, не сразу еще засечет… Но это вряд ли – у начала и конца платформы стоят еще по одному крысюку. На шухере. Кашель – сигнал. Закашлялся человек, бывает… Что с них взять, с доходяг – одна кожа да кости, в чем только душа держится. Простыл – вот и кашляет…

Подходящий пук находится почти сразу – и я лихорадочно начинаю надергивать из гнезда. Провода нужны как можно длиннее, в идеале – метр. Такие удобно обернуть вокруг пояса, из таких удобно плести гладкий шнур. В отряде есть провинившиеся – и бугры вечером девятого дня решают, как поступить. Если провинность легка – отделается пиздюлями. Тяжелую провинность смывают кровью. И смертью. Подвесить ублюдка на гладком шнуре и смотреть, как наливается красным его харя, как, сверкая белками, лезут наружу глаза, как стекает по ногам ссанина. Эта картинка помнится долго. И каждый в следующий раз трижды подумает, прежде чем решиться на серьезный косяк.

Спереть – это одно. Труднее донести до камеры. Лишние вещи на заключенном – это НД. За которым очень легко следует НПНД, отправляющее человека к праотцам… Впрочем, здесь тоже многое непонятно. Бывали случаи, когда за гайку в кармане робы машины выкашивали всю бригаду – но бывало и обратное: такая серьезная деталь механизма, как глазная камера, не вызывала ровно никакой реакции. Мы не знаем логики машин, не знаем их внутренней шкалы, которой они меряют попытки воровства – но здесь и дураку понятно, что лучше не попадаться. И я, задрав робу и майку-алкоголичку, наматываю провода на голое тело.

Мотать нужно аккуратно – намотаешь толстым пучком внахлест, и тонкая роба, натянувшись в движении, может обрисовать инородный предмет. Потому витки нужно класть один к одному, плотно. А это – время.

Виток, другой, третий… Сердце стучит все чаще – процесс затягивается, и в грохоте цеха мне кажется мерная поступь контроллера, заподозрившего неладное и шагающего на проверку. Я чувствую, как поджимает пах – после завтрака прошло уже часа три, мочевой полон, и сначала нужно было опорожниться… Номера суетятся рядом – двое придерживают робу, чтоб не мешалась под руками, еще двое усиленно шарятся в железяках, имитируя бурную деятельность. Да быстрее же, сука!.. Быстрее!.. Ну!!!

Все.

Майку в штаны, робу поверх. Я разглаживаю серую ткань – и аккуратно, исподлобья оглядываюсь. Прокатило?.. Слева и справа в проходах чисто – и только у концов платформы виднеются номера, стоящие на шухере. Ни единого признака машин. Морда кирпичом, походочка развальцой – я выхожу из-за платформы и равнодушным взглядом снова оглядываюсь по сторонам. Кто чё видел? Никто ничё не видел… И вдруг меня шибает пот – одна из камер, торчащая в стене неподалеку, смотрит прямо на меня…

Камеры, осматриваясь в пределах своего сектора, всегда крутятся. Если вдруг камера встала – значит, зафиксировала картинку. И я прямо жопой чую, что сейчас в центре этой картинки – я, собственной персоной. Неужели засекли ношу?.. От этой мысли меня снова пробивает холодный пот. Хочу ли я на компост? А вот хера в глотку! Все мои мысли о самоубийстве – бред и блажь. Я не хочу умирать! Да и кто хочет? Даже Пушка, которого волочили на компост, – не хотел умирать и потому пытался цепляться за бетон, как за последнюю соломинку.

Замерев, я стою и считаю секунды. Раз – и сигнал от камеры полетел куда-то в приемный центр. Два – и он обрабатывается. Три – и кто-то или что-то, имеющее право принятия решений, отдает приказ обшмонать охреневшего крысюка. Четыре – и сигнал с приказом приходит к ближайшей машине. Вон он, КШР-400, в пятидесяти шагах от меня, стоит недвижным изваянием. Он трогается…

Нет. Не трогается. Я стою, секунды – медленно, невыносимо медленно! – текут мимо… а машина продолжает торчать на месте. Начинает вращаться и камера – объектив уезжает вправо, дежурно осматривая цех… и я осторожно перевожу дух. Прокатило. Меня вдруг разбирает смех – обоссаться от страха, тыря провода… Лис, ёп твою намотай, это будет серьезная пробоина в твоем авторитете. Номера вопросительно смотрят на меня, но я отмахиваюсь. Смех – это нервное. Но поссать и впрямь не помешает…

На сегодня с меня хватит. Смола дал задание – и провода на мне. Аптечки пусть потрошат Желтый с Паном. Я медленно, вразвалку, отползаю от платформы, нахожу взглядом главбугра и чуть заметно киваю. Он прикрывает глаза и отворачивается. Информацию принял. Армен как-то рассказывал нам с Васькой про шпионов, имеющих свой тайный язык – так вот уверен, что мы можем дать им немалую фору. Системы условных знаков у нас нет – разве что блатная феня, вряд ли известная машинам, – но мы чуем друг друга как однояйцевые братья-близнецы.

Моча продолжает давить на клапан, и я устремляюсь к ближайшему капо.

– Слышь, начальник… Поссать бы...

– В штаны… – бурчит черная тварь – но милостливо разрешает покинуть работы. – Шустрее. Обед уже несут.

Я киваю. Обед – очередное говно, дрянь, завернутая в гадость и политая мерзостью. Но желудок уже сосет, требуя положенное.

Туалет в обязательном порядке есть в каждом цеху. Здесь грязно, ржаво и сыро, резко воняет мочой, бегают стада мокриц, а с потолка свешивается здоровенный паук – но нам ли обращать внимание на эти мелочи?.. Я делаю свои дела, попутно проверяю надежность намотки – и возвращаюсь в цех. И здесь встаю как вкопанный…

В цеху изменения. Они не касаются нашего отряда – но и номера, и бугры, и капо сейчас смотрят в дальний конец цеха, на ворота, отсекающие Док от Джунглей. Створки уже смыкаются, впустив внутрь гостей – и я чувствую, как помимо воли зубы мои начинают скрипеть от бешенства.

Первой идет боевая ППК. Она изрядно порвана – отлично видно заклинивший первый и второй суставы задней левой лапы, – и машина просто волочит ее за собой. Часть навесного оборудования сбита, визоры и оптика в сетке трещин, в правом щите – множество пробоин самого разного размера. Замыкая, в походном порядке тянутся зомбари – от обычного их каменно-надменного вида нет и следа, они жутко устали, многие перемотаны кровавыми тряпками, часть без шлемов и брони. Их куда больше обычного – я знаю, что стандартно платформу сопровождает отряд из десяти единиц – и я вдруг понимаю, что это наверняка остатки сводного отряда. А посередке следует транспортная платформа – и на ней, кучкой, держась друг за друга, сидят десятка полтора детей самых разных возрастов. Они жмурятся от яркого света прожекторов, они вертят головенками, испуганно глядя по сторонам, мордочки их изгвазданы грязными разводами… и именно это зрелище, эти дети, заставляют мои челюсти сжиматься до зубовного скрежета, а кулаки до боли в ногтях. Суки. Суки рваные, твари поганые, грязное вонючее шакалье… Кому я адресую свои проклятия? Я не знаю. Но ответственные за эту мерзость обязательно должны понести наказание. Самое страшное наказание, какое только возможно…

Рядом вдруг появляется брат Желтый – он словно ангел-хранитель оберегает меня в такие моменты, понимая, что творится у меня на душе.

– Лис… Лисяра, братан… Тише ты, успокойся… – я чувствую, как он осторожно похлопывает меня по плечам, загораживая своей ряшкой картину проходящей платформы. – Тише, братуха, тише… Все, уже все, ушла… Уже ушла, успокойся…

– На Малолетку… – я не узнаю свой голос.

Желтый философски пожимает плечами. Говорят, что часть детей – и особенно тех, что притащили из Восточного ДОМа, – отправляют куда-то дальше, за внешние ворота Завода. Куда – не знает никто. Остальных – на Малолетку.

– На Малолетку, наверно… Ты давай это… угомонись. У тебя руки в крови, видишь?..

Я поднимаю руки к лицу – они и впрямь в крови. Давно не стриженные ногти оставили на ладонях глубокие борозды – и сквозь грязь сочится бледно-розовая сукровица.

Вытирая руки о штаны, я подхожу к транспортной платформе, куда мы так усердно грузили машинный лом, сажусь на бетон и приваливаюсь к чугунному колесу. Капо не против – скоро обед, и отряд отдыхает в ожидании варева. Я с трудом возвращаюсь в реальный мир. Не знаю, почему – но дети всегда действуют на меня таким образом. Может, потому, что я сам хлебнул Малолетки до самого горлышка?..

Малолетки Гексагона после Родильни живут отдельно, лишь изредка пересекаясь с отрядами на Общих работах. Они варятся в собственном котле. Дети жестоки сами по себе – и на Малолетке их жестокость превосходит все мыслимые границы. Там нет законов – ведь у них еще нет взрослого опыта, нет понимания добра и зла. Нет краев и тормозов. Там все, как в самых настоящих джунглях – слабый делается еще слабее, сильный – сильнее. Из крысенят там рождаются самые настоящие крысиные волки – и они не жалеют ни себя, ни своих товарищей в погоне за местом под солнцем. За место под тусклыми лампами Гексагона. Лицемерие, жестокость, подлость – эти качества прежде всего ценятся там. Таких берут на карандаш сразу. Их не отделяют от остальных – просто следят за самыми шаристыми, наглыми и злыми, теми, кто не боится лезть в драку. Подрастая, малолетки уходят в отряды – и большинство их становятся обычными номерами. Но те, кто уже показал себя – отбираются в карлы. Чтобы потом, пройдя Лабиринт, надеть черное, взять в руку дубинку и стать полноправным капо.

Но на Малолетку приходят не только из Родильни. На Малолетку отдают всех, кого машины вытащили из Джунглей – таковых, конечно, куда меньше, но они все же есть. Их участь предрешена – они приходят в уже сформировавшиеся шайки, где на каждого новичка смотрят как на жертву или конкурента, где новичок остается один на один с кодлой мелких злобных тваренышей. И много ли он может противопоставить стае?..

А ведь они, эти детишки, которых приволокли сегодня из Джунглей, могли бы избежать этой участи. Кто знает – может быть, там, откуда их забрали, они были счастливы?.. Может, там у них был шанс прожить лучшую жизнь?.. Может, там у них была семья, были мать и отец… Может, они были и у меня?.. Но в Гексагоне им всем придется забыть о прошлой жизни. Навсегда. Тяжелый труд, постоянный голод и круговорот серых дней, когда вчерашний день неотличим от завтрашнего – и лишь один день в декаду, когда разрешается немного почувствовать себя человеком. И так – вся жизнь, весь тот срок, что тебе отпущен.

 Нет ничего хуже чистки стоков. Нет ничего прекраснее чистки стоков. Отвратно тут одно – жуткая всепобеждающая вонь и опасность окунуться. Номер с погонялом Висельник – свидетель тому. Но даже и здесь есть свои плюсы…

Я и десяток номеров сегодня работаем в стоке. Бетонная труба с глубоким желобом, куда стекается все дерьмо нашего модуля. Дальше оно идет на фильтрацию, на первичную сушку и переработку, на компост или в общую систему водоснабжения – и нужно очень тщательно следить, чтобы среди этой булькающей и немилосердно воняющей жижи, лениво текущей под уклон и через грубое сито уходящей в коллектор, не попался твердый предмет. Может пострадать грубое сито, вслед за ним мелкое – а там и до сепаратора или даже насосов недалеко.

Здесь тускло и сыро. Здесь мутные капли и потеки сизой дряни на стенах. Эти же капли и на потолке – покинув людские организмы, все еще теплые ручейки сливаются в поток, который течет по широкому желобу и парит. Интенсивно испаряясь, жидкость конденсируется уже на стенах и потолке. Но даже проходя этот цикл, она не меняет своего цвета – это все та же серая мутная жижа, режущая запахом аммиака. Мерзкого тошнотворного говна.

Мои номера, упакованные в старые ОЗК, стоят в две линии по три человека. В руках – сети, багры и сачки на длинной рукояти. Словно последний заслон на пути разрушительных твердых предметов. Они шарят по желобу баграми, пытаясь не упустить; я же сижу на бетонном поребрике сбоку, где обычно складируют инструмент. На мне повязка из ваты, переложенная марлей и замотанная поверх бинтом; на мне намордник респиратора и плотно прилегающие к лицу очки – но все равно запах лезет даже сквозь эту защиту, выжимая слезы из глаз. Здесь работают короткие смены, по три часа – и этой трешки хватает надолго. Это наша вторая трешка – и совсем скоро будет смена.

Люди часто прячут свои ценности в самых отвратительных местах собственного тела. Иногда они забывают о содержимом естественных карманов. Люди присаживаются на очко и теряют вещи – но еще чаще люди заметают следы, спуская их в сортир. И потому мои рыбаки гребут желто-бурую жижу, внимательно вглядываясь. Мы отмоем. Нам пригодится. А я сижу на бетонке и смотрю на улов, уже отмытый у ближайшего крана одним из моих багорщиков. Здесь нет капо – черножопые ублюдки брезгуют лезть в эту клоаку; здесь нет и следящих камер. И я любуюсь находками совершенно свободно.

Во-первых, это отличный складной нож. Какой-то умелец – скорее всего из Оружейного или Ремцеха – сделал его из куска брони, изуродованной после Джунглей. Вот этот след, отливающий свинцом – может, даже и рикошет от пули… Умелец выправил его, вытянул, сделал тоньше, придал отличную заточку по всей нижней стороне и даже потрудился над серрейтором верхней. Из остатков металла, шпилек и гаек он сделал рукоятку, прячущую в себе эту наваху. А еще наш умелец – хренов эстет. Другой бы намутил рукоятку из кусков пластика, соединив вместе намертво клеем и покрыв лаком – но мой оружейник не из таких, он пошел дальше, сотворив маленькое чудо. Три вида проволоки – серо-стальная, желто-рыже-золотистая и иссиня-черная. И это, черт его дери, красиво. Отличный нож, и мне жаль, что его придется отправить в общак.

Во-вторых – зажигалка. Настоящая латунная зажигалка из большой гильзы от патрона. Грубая, надежная. Она просохнет, мы заменим кремень, вставим горючки и толкнем в Норе на что-то хорошее.

Еще есть кожаный ремень. Какой-то раззява просрал его и нам он вполне пригодится. Я вдруг начинаю ржать как бешеный конь – может, этот раззява даже и наш любитель садомазо нарядов, капо-два… Но тут, как говорится: что с возу упало – то кобыле легче. Ремешок сам по себе дрянь – но вполне сгодится на мену. Кажется, Ящер из Семнадцатого отряда искал что-то похожее…

Но среди этих вещей есть и настоящее сокровище. Оно скромное – как и полагается чему-то, имеющему особую ценность. Глядя на эту хреновину и не подумаешь, что за нее можно получить что-то большее, чем полфляги настоящей воды или таблетку обезболивающего. Нет, оно стоит дороже…

Серый графитовый карандаш в пластиковой упаковке. Просто карандаш и все. Упаковка не вскрыта – и это еще лучше; это значит, что оплата будет очень высокой. Машинам не нужны карандаши – они оперируют ноликами и единичками. А на поясах наших капо рядом с палками и шокерами висят подсумки с планшетами-коммуникаторами. Но у нас есть Армен – а у Армена есть летопись, толстая стопа истрепанной бумаги, скрепленная хер пойми чем. И потому карандаш так ценен. Отличная находка.

Мои сраные рыболовы продолжают грести, а я отодвигаю сокровища в сторону, откидываюсь к липкой холодной бетонной стенке и прикрываю глаза. Этой ночью я плохо спал – сначала проклятый холод, потом – жара… Впрочем, тут без изменений. Ночью температура понижается – энергетики говорят, что мощности генераторов, работающих на отопление, перекидываются куда-то еще – и первая половина ночи заставляет стучать зубами. Может, нас к чему-то приучают, может, ломают еще больше, чем есть – разве поймешь? Зато потом, спустя два-три часа, камера становится самой настоящей парилкой. И ты просыпаешься весь мокрый – ведь заснул закутавшись во все, что можно. Кто-то, вроде нас с парнями, имеет нагревательный элемент, термостат – он всегда прячется под нашими шконками, даря немного тепла. Хотя в основном элементы нужны для Норы, для того, чтобы на наших нарах лежали комки, выделяющие как бы тепло – тепловизоры механизмов, обходящих ночью коридоры Гексагона, видят нас даже в кромешной тьме.

Нора… Я зажмуриваюсь, не в силах сдержать поднимающееся откуда-то из глубины чувство радости и предвкушения. Всего день – и потом на одни сутки Нора примет нас в свои объятия. Наш лучик света в темном царстве…

Капо не дураки. Капо – прослойка между крысами и машинами – и они тоже хотят спокойно жить и жрать свой хлеб и маслице. И конечно, они понимают – нельзя затягивать гайки бесконечно. Рванет. Обязательно рванет. Всегда должен быть клапан сброса. И этот клапан для нас – Нора.

Нора открыта выродками в черной форме очень давно. Нора прячется в подземных коммуникациях, почему-то не известных машинам – она большая, в ней есть место для карт, выпивки и жратвы получше, есть место для действительно красивых баб. И – Круга. Нашей арены, где делаются ставки, а крысюки выходят биться. Там живут пять чемпионов Норы, давно списанных как НТБ, – живут припеваючи, качают железо, лупят мешки и сходятся в тренировочных схватках друг с другом. Нора – наша общая тайна, и знает о ней исключительно малое количество людей. Только бугры, только карлы и сами капо. Ну разве еще самые доверенные крысюки, которых перед допуском обязательно проверяет Армен. Если кто-то ляпнет о Норе рядом с простым номером-работягой – ночью им смерть. Списание на НТБ и компост. Задушат свои же бугры – и его, и того, кому он проговорился. Именно в круговой поруке молчания залог существования Норы.

Нора мирит меня с Гексагоном. В Норе я вижусь с Васькой, пробившейся через кастовость Электроцеха и нежелание тамошних капо пускать в Нору бабу. Хотя девок там как раз хватает – гладких, чистых и даже сладко пахнущих туалетным мылом. Из-за них жизнь кажется чуточку краше. В Норе я иногда выхожу в Круг. Я выхожу, когда понимаю – сегодня мне не помогут спустить пар ни классные сиськи, ни самогон со странным привкусом резкой сладости, ни даже партейка-другая в очко. А еще я выхожу в Круг ради Ласки. Я выхожу в Круг и даю выход своей злобе на этот гребаный мир. И тело само говорит за меня…

 Камера №13 Изолятора С-модуля – это лишь один из входов в Нору. Таковых по всему Гексагону существует добрых полтора десятка – примерно по два на каждый модуль, исключая Центральный. Я не знаю, где скрыты ходы в остальных модулях – но у нас в Северном их два. Второй – в сортире канцелярии капо, крайняя кабинка, стена за унитазом. Капо приводят в канцелярию номеров – и у механизмов никогда не возникнет вопроса, зачем. Работать. Пахать. Вкалывать. Драить полы, вылизывать толчки, пидорасить стены и потолок. В канцелярии всегда можно найти сколько угодно работы.

Но сегодня мы в Изоляторе и сегодня мы «наказаны». На сутки, до утра первого дня новой декады. Матерясь от души, пиная нас по ляжкам тяжелыми ботниками и вообще всячески играя на камеры, капо-два впихивает оборзевших бугров в камеру №13 и входит следом. Ругнувшись напоследок отборным, он закрывает за собой толстенную гермодверь… и, повернувшись к нам, черножопый уже само радушие.

– Че, крысюки, соскучились по Норе? – ухмыляется он. – Ну – добро пожаловать. Ваше время начинается…

Пропуск в ворота Рая устроен просто и вместе с тем хитро. В двери есть глазок – дежурный надзиратель из коридора в любой момент должен иметь возможность видеть, что происходит в камере. Но если будучи в камере приложить к глазку большой палец – и не палец какого-то там левого чухана, а только главкаповский, палец старшего капо любого из отрядов, – автоматика считает рисунок и позволит войти. Кусок правой стены вместе с нарами отваливается в сторону – и в камеру высовывается постоянный привратник, один из капо, якобы списанный когда-то в НТБ.

– Проводишь этих, – коротко кивает ему старший.

Привратник делает под козырек. Капо-два здесь не пойдет – камеры засекли, как он вошел внутрь, и, значит, он должен выйти обратно. Скорее всего, он будет входить через канцелярию. А привратник по длинному ходу все вниз и вниз ведет нас к Норе.

Нора говорит о себе заранее, пусть и не сразу. Это капо постарались – устроили всякие дымоходы и остальную туфту, выводящие запахи со звуками куда-то в огромные общие короба. Сдавать свою берлогу им точно не с руки. Но когда подходишь ближе – аромат выдает Нору с головой. Пахнет настоящим мясом и жиром, пахнет одуряюще, сводя с ума и заставляя охреневать от желания немедленно купить грызуна на спице и сожрать. Говорят, у капо где-то заныкана самая настоящая ферма – в крохотных клетках они выращивают каких-то свинок, откармливая их до неприличия, и раз в квартал закатывают в своем узком кругу настоящий пир. Я не особо верю, ведь любая ферма воняет говном… но и дыма без огня тоже не бывает. Наверняка что-то где-то у них есть. Впрочем, меня устраивают наши обычные крысы на спицах, регулярно таскаемых с транспортного цеха – ведь спицы имеют обыкновение прогорать и заканчиваться. В отличие от постоянных посетителей и их аппетита.

Чуть позже приходит голос Норы. Сначала неясный гул, потом, по мере приближения, – шум, крики, музычка… Здесь есть многое из того, что нужно человеку – хотя бы один из десяти дней мы хотим жить полной жизнью. Потому и отрываемся как можем. За все эти годы машины так и не смогли вскрыть Нору – она залегает уровнем ниже и неплохо изолирована. Даже наш джаз-бэнд – так называет его Армен – может играть, не опасаясь быть услышанным.

Джаз-бэнд – это вообще отдельная тема для разговора. Две струнных приблуды, где вместо струн натянуты провода из коммуникационно-дублирующих линий. Сборная солянка из баков, обтянутых искусственной кожей и больших кастрюль для ритм-секции. Снятые латунные дудки от сирен – они за духовые. И самые настоящие ложки, выбивающие ритм. А еще у нас есть умелец, играющий на расческах. Расчески у нас тоже имеются – ведь красавицам-шлюхам надо расчесывать свои патлы. Но сейчас в Норе тихо. Музыканты отыграли, сделали перерыв и отдыхают, вкушая от щедрот господ капо и наслаждаясь зрелищем – первым боем за сегодняшние сутки.

Ненависть копится. Ненависть копится каждый сраный божий день, каждый его долбаный час и каждую гребаную минуту. Ненависть, щедро настоянная на сырых и душных камерах, на густом смраде пердежа к утру, на вони больных ног, тесно дружащих с грибком, на отвратительной еде, непрерывных работах и бесконечных серых днях. На отсутствующих – но от того еще сильнее ощущаемых рабских ошейниках. Ненависть копится у всех. У каждого и у каждой. Но капо не дураки, капо прекрасно понимают природу ненависти – и они не хотят, чтобы крыс однажды взорвало. Пожар вспыхивает от первых искр – и у стада, живущего в Гексагоне, кремни и кресало с трутом – это мы, бугры. Да, сука, так оно и есть и не может быть иначе. Именно мы владеем общественным мнением. Именно к нам прежде всего обращаются крысюки со своими проблемами. Потому есть Нора – и нам дан сюда допуск.

Капо не дураки. Было б иначе – так никаких вам развлечений с выпуском лишнего пара. Но капо умные и они знают: если случится бунт – это всё. Хана, амба, аллес и капут. Машинам никто ничего не объяснит – они просто придут и убьют всех. Даже капо. И потому впереди шумит все сильнее, вкусно пахнет и манит яркими красными огнями над входом, охраняемым четырьмя здоровенными карлами. Но перед этим нужно запнуться, осмотреться и юркнуть в сторону. Туда, где сидит Армен.

Братья-бугры прут вперед и как будто не видят, что я отстал. Я отпочковываюсь в закуток – а они проходят в дверь. Это часть игры, так нужно. Армен ждет любого гостя, что придет не с пустыми руками, и ему всегда есть что сказать. Но из нас четверых больше всего он благоволит почему-то ко мне.

– Так-так, и кто это тут у нас?..

Борода с седыми прядками, серый плащ-пончо с капюшоном, острый взгляд карих глаз и длинные патлы, собранные в хвост на затылке. Длинные волосы в Гексагоне практически невозможны – но есть одно «но». Если наши шлюшки моются каждый день и не имеют вшей – Армену сам бог велел. А это самое пончо – подношение от одной из камер ЮЗ-модуля, когда-то спасенной от компоста умными словами Армена.

Когда-то давным-давно, когда Армен только-только знакомился со мной и Васькой, мы сидели у него в первый раз. Нас тогда, натурально, не пустили в Нору. Это уже потом мне стало известно, что допуск в Нору дают только после разговора с Арменом – и Армен, казавшийся нам тогда странным идиотом, слушал наши биографии, кивал и спрашивал какие-то простые вещи. Хотя и сколько той биографии?..

Чуть позже вышло узнать, что Армен регулярно осматривает всех кандидатов в бугры. А капо частенько отправляют к нему карланов. Это неприятно – но Армен общее достояние, потому мы даже не морщимся, если видим это черное мудачье в его берлоге.

Армен частенько подсказывает очень умные вещи. Частенько дает правильные советы, частенько задает нужные вопросы. Он знает все и обо всех. Армену не стоит доверять – это также точно, как разница в нашей жратве. Пока ты не польешь ее ароматизатором – она всегда одинаково безвкусное говно. С Арменом точно так же. Армен не добрый дядюшка, не философ, устраивающий нам послушать-поговорить по душам. Ага, как же, толстый болт на воротник. Армен – это неявный крысоволк среди нас, крысюков. Это я понял уже давно. Хуже только тот факт, что Армен, говоря образно, еще больший мутант, чем крысоволк. Он крысоволчий паук, плетущий свою сеть по всему Гексагону. Но он нужен нам – он кладезь полезных знаний, он источник грамотных советов.

Армен сидит в своей берлоге, где кроме прихожей – она же кабинет, она же столовая – есть отдельный сортир и спальня. Такого не имеется даже у капо, спящих в кубриках по четыре – зато есть у самого обычного номера, давно списанного в НТБ и как бы переработанного. А еще у него имеется святая святых его хором – библиотека. Все возможные книги, откуда-то и когда-то появившиеся в Гексагоне, оказываются у него. Разве что все, касающееся медицины, мы тащим к Доку.

Где-то там, на отдельной полке, Армен хранит летопись Гексагона. Он вел ее до моего появления, ведет сейчас и продолжит вести дальше, когда я сдохну. Зачем – вряд ли кто знает. Но… нам нравится этот факт. Армен внесет нас в свою огромную тетрадь, сшитую шнурами из разномастных бумажных блоков, когда-то бывших чистыми – и память о нас останется навсегда. А это стоит очень дорого. Наверно, потому Армен и живет в отдельных апартаментах, жрет что хочет и говорит почти все, что желает.

Иногда он желает поучить нас чему-то мудрому – и никто не отказывается. Иногда в его странных историях – порой смахивающих на проповеди или похожих на байки и частенько являющихся форменным издевательством над разумом большинства крыс, – проскальзывает что-то дико правильное и очень умное. И нередко он пытается донести в рассказах то, что не хочет или не может сказать впрямую… Многие этого не понимают – но кто-то прислушивается и выуживает из цветастого вороха непонятных имен, названий и понятий что-то полезное. Но я уже понял эту его особенность и стараюсь не пропускать такие моменты – сидеть, не отсвечивая, и слушать. Я даже могу пожертвовать временем с Лаской – ведь она дает только свое тело, а Армен делится мудростью. Пусть порой и не всегда понятной.

– Здравствуй, Армен.

– Ну здравствуй, Тесей.

Вот он всегда такой. Уж как назовет непонятным имечком – так назовет. Я у него был и Рейнаром, и Локи, и Ходжой, еще кем-то… Все, мол, от того, что я хитрый и чуйку имею. А я и не спорю, ведь чуйка и впрямь в наличии.

– Тебе.

Армен бережно берет карандаш, крутит в пальцах, любуется.

– Щедро, мальчики, щедро…

– Все для тебя, Армен.

– Присаживайся, – он хлопает ладонью по одному из своих кресел, собранных из частей малых механизмов, обитых минеральной ватой-утеплителем и обтянутых брезентухой. – Присаживайся, подымим.

Первая страсть Армена – слухи и информация, стекающаяся к нему со всего Гексагона. Вторая – кальян. Кальян собирали четырьмя камерами. На Конвейере отыскали несколько больших ламп, слепили из них настоящий стеклянный сосуд, украсив латунью и чем-то типа выжженных узоров. Это было самое сложное. Самое простое – сделать производные для дыма. Но тут вмешался Док, заинтересовавшийся новым способом поиска нирваны – и теперь Армен обеспечен дымом по самое небалуйся.

Я, как всегда, отказываюсь – но Армен не расстраивается. Ему ж больше достанется.

– Какие новости?

Я ухмыляюсь. Сначала – вопросы. Порядок не меняется никогда. Летопись ждет, и Армен жаждет заполнить хотя бы еще одну ее страничку.

– Да вроде и нет особых вестей…

– Говорят, капо-два кинул бугров Второго в изолятор… – хитро улыбается Армен.

Я киваю.

– Есть такое. У нас в отряде новичка завалили. Придушили – и на перекладине подвесили.

– Виновных, конечно, не нашли… – понимающе кивает Армен.

Конечно, не нашли. Кто из крысюков признается в содеянном? Отрицалово – наша главная доблесть. Не я это, волки позорные! Бля буду, не я! А кто – не знаю! А там хоть с говном меня сожрите, все равно не скажу.

– Не, не нашли, – ухмыляюсь я. – Тишком все провернули. Ни один крысюк не чухнулся.

Армен снова кивает. Он знает порядки – но читает между строк и все прекрасно понял.

– А за что? Никто на ушко не нашептал?

– Борзанул, вроде как. Капо заказали крыс для Норы – а трое новичков сожрали пять крупных тушек. И подсунули капо мелких детенышей. У своих тырить – это как? Этот, которого подвесили, старшим охотников был – он же и подначил.

– За дело, значит, – кивает Армен.

– За дело, – говорю я. Кидаю взгляд на часы, висящие на стене, и справшиваю: – Что Васька? Все в силе?

Армен кивает и тычет пальцем мне за спину.

– Привет, братишка!

Я оборачиваюсь – на пороге стоит Васька. Наконец-то…

– Я отойду, – поднимаясь, деликатно усмехается Армен. – Дела зовут… и так далее…

Васька садится в кресло напротив и смотрит на меня. Она среднего роста, стройная, с чуть курносым носом и серыми глазами. Длинные ноги, крепкая жопа. Сиськи – уверенный второй. Может, даже чуть больше… Впрочем, Васькины сиськи меня не особо волнуют. Я давно перестал их замечать, ведь для меня она – сестра и товарищ.

– Лис, тебе надо быть осторожнее, – дождавшись, когда за Арменом закроется дверь, говорит сестренка. – У нас по отряду ходят странные слушки… На вас кто-то точит зуб. Ничего не замечал странного в последнее время?

Странного? Хера се… А сойдет за странное та самая камера в Приемном Доке? А сойдут за странное две камеры в Пищеблоке?.. И я, подумав немного, рассказываю ей оба случая.

Но Ваську это не особо трогает.

– Не уверена, что это в ту же кассу. Ну камеры и камеры. У нас говорят, что записи с камер не обязательно просматривают сразу. А могут и вообще закинуть без отсмотра в архив. Бывает. Так что тебе, считай, повезло. Я тебе за другое тру – за капо или бугров из соседних отрядов. Ваш Второй – один из самых больших в модуле. И ваша четверка – одна из самых ушлых. И ходят слухи, что в общаке у вас скопилось немало… Думаешь, нет желающих сесть на ваши места и добраться до кубышки?

Ах ты ж су-у-ука!.. Я задумчиво скребу пятерней затылок. Кубышка… Да, вполне возможен такой вариант. Вот только кто? Вариант с машинами я даже не рассматриваю; машины – это машины, они чужды жажды наживы и вряд ли будут подбираться к нашему общаку. Им это вообще не уперлось. Следующий вариант – наши капо. Но и это вряд ли. Наши капо и без того получают с нас жирный магарыч. Кроме того, им важно, чтоб номера были в кулаке, не бузили и выполняли план. Мы обеспечиваем это в лучшем виде, и потому капо не будут менять шило на мыло только лишь для того, чтоб единоразово хапануть общачок. Им выгоднее иметь постоянный и стабильный ручеек. Зачем ломать то, что хорошо работает? Это ж сколько хлопот… Писать отчеты об НТБ, утилизировать, докладывать Смотрящему… Да будет ли отряд столь же эффективен с новыми буграми… Да уживутся ли… Да придут ли в согласие… А ну как не сживутся? А ну как саботаж пойдет – тихий, ползучий или явный бунт? За это и самим капо влетит. Это уж как водится… Оно ведь только кажется, что номера бессловесное быдло – на самом же деле и у них есть хотелки и нехотелки. Потому пока отряд вырабатывает норму и даже чуть сверх – капо не в масть эти игрища. Тут явно откуда-то со стороны идет. Капо соседних отрядов – вот этот уже ближе к истине. Ведь если бугры откинут копыта – придется либо растить новых авторитетов внутри своего отряда – либо вводить новых. И куда проще за мзду ввести бугров со стороны. Наши капо в таком случае даже и знать не будут, если наш общак найдут и выпотрошат…

– Что конкретно слышно? – спрашиваю я.

Васька качает головой.

– Не много. Просто кто-то кому-то когда-то сказал, что де буграм Второго амба. Так ли, эдак ли – уберут. И якобы уже пытаются. Потому я и говорю, братишка, – будь осторожнее.

Я киваю.

– Спасибо, сестренка. Сама знаешь, что буду.

Васька пожимает плечами.

– За что спасибо, балбеска? Ты просто будь внимательнее. А я попробую узнать что-нибудь еще… – она встает. – И пойдем уже. Нора ждет…

 Сигнал, трясучка, вонь утренней камеры. Третий день новой декады. Выходной пролетел, как прекрасный сон и однообразный поток говна, называемого жизнью, снова тащит нас в неизвестность. Хотя, конечно, наше будущее давным-давно нам ясно и нами принято…

– Лис, – говорит Смола, ковыряя свой любимый завтрак. – Сегодня людей давать. Работаем во Внешнем Приемном Доке. Сейчас подойдет капо, разъяснит задачу.

Я киваю. Я еще не говорил со Смолой по поводу Васькиной инфы, не подвернулось пока подходящего момента – и все ищу время, где бы подловить его один на один. Нас пасут уши и глаза – и очень не хотелось бы давать кому-то там наверху пищу для размышлений.

– Вы с Желтым пойдете. Там понадобится побазарить – а лучше всего языком работаешь именно ты. Перетрете с местными. Они в курсе – но могут и заломить. Так вот надо бы чтоб не слишком борзели…

Я снова киваю. Побазарить – это можно. Это, пожалуй, второе – после махача, – что я умею делать. И умею даже получше, чем махать руками. Вот только – о чем побазарить?

– Желтый уже заряжен, – продолжает Смола. – Док подмогнул.

Понятно. Именно об этом, скорее всего, и говорил Смола с Доком, сидя в барчике Норы. Старший бугор докеров Бык – известный любитель веществ; Док – мастер по части изготовления. Желтый заряжен – это значит, что сейчас в моем брате-бугре находится несколько грамм, которые так любит и жаждет Бык. Именно этим мы и попробуем расплатиться…

– Лис!

Я оглядываюсь и, ненавидя и себя, и поганую нашу жизнь за этот момент, встаю, вытянув руки по швам. Хотя с куда большей охотой вцепился бы господину капо в глотку…

– Господин капо! Номер эс-два-полста-семь…

– Закрой пасть, – бурчит капо – и вдруг начинает охлопывать меня по комбезу, имитируя шмон. – Должок помните, тела? Пришло время.

Обшмонав, он отходит, а я сажусь на лавку.

– В правом кармане… – приблизившись ко мне вплотную, еле слышно шепчет Желтый.

Это я знаю и сам – почувствовал, когда капо совал туда свою волосатую пятерню. Проверим…

Клочок бумаги совсем мал, буквально пятнышко в пару квадратных сантиметров. И на нем мелкими печатными буковками значится наше задание – должок за тот прощенный НПНД и допуск в Нору. Вернее – мое задание, ведь малява скинута мне. «Большой нож, 2». Я матерюсь сквозь зубы – два больших ножа, твою мать! Нужно достать два больших ножа. Это ж так просто, как сморкнуться в два пальца…

– Для Норы… – заглянув в бумажку, говорит Смола. – Следующий выходной.

Я киваю, комкаю бумажку и пихаю в рот. Большой нож можно считать ножом только с натяжкой; большой нож создан рубить человека, разваливать от плеча до пупка – острейшая хрень в полметра длиной. Тесак. Отточенная сабля. Гребаный японский меч. Армен как-то рассказывал о таких… И для чего еще капо нужна пара ножей, как не для Норы? Скоро нас ждет море крови и вспоротых кишок… Потому как бои до смерти – это вам не простое мордобитие. Тут все круче и серьезнее. И ставки порой взлетают до небес. Норе мало крови – иногда Норе нужны и наши потроха. Интересно, чьи?.. Три декады назад финальный бой между Керчом и Фонарем окончился так себе – Керч, конечно, сделал этого длинного ушлепка, но и сам ушел не в лучшей форме. Скорее всего, Фонарь жаждет реванша. Подзаработать на этом бое – святое дело: говорят, Фонарь ненавидит Керча. И, кажется, капо решили повысить градус накала, вручив нашим чемпионам по длинному мессеру. Последний бой, дамы и господа, налетай, скоро гробы подорожают! Море крови, горы потрохов!..

– Ты что-то нервничаешь больше обычного, Лис… – Пан невозмутим как всегда. – Тебе бы к Доку сходить, что ли… Нервишки не казенные.

– Не ссы, братец, – Желтый отхлебывает водичку, запивая жранину. – Все будет в норме.

Я ковыряю белковое дерьмо и смотрю в стол. Капо сказал о долге – это значит вынь да положь. Ему самому мараться не с руки – капо с оружием, кроме положенных по штату дубинок, так же подсуден и подлежит уничтожению, как и обычный номер. Можно залупнуться, ведь задача слишком смахивает на самоубийство… но это глупо. Капо всегда найдут способ поднасрать. Даже хоть в эту вот миску. Деваться мне некуда, нужно достать эти хреновы ножи и передать их капо. И хорошо еще, что сегодня со мной Желтый.

 Ближе к концу каждой декады наш Второй Общих работ обычно кидают на Химию. Химия – это лафа. Химия – это неспешная работа по доведению компоста в чанах до готовности, уборке его, помывке чанов и всей остальной подобной хренотени. Но я все же предпочел бы грести говно в выгребной яме, чем пахать на Химии. Потому что Химия – это смерть. Незаметная смерть, исподволь. Поработай здесь месяц без перерыва – и твои легкие уже никогда не будут прежними. Химия буквально жрет их, проедая дырки – и здесь не помогают даже респираторы. Хотя и респираторов тех… Наши респираторы – бумажная хрень в несколько слоев. Кто-то напяливает два респиратора сразу, кто-то дополнительно пихает марлю, смоченную водой, кто-то ухитряется раздобыть ваты… Мы, бугры, втихаря используем сорбент из противогазных фильтров – он помогает куда лучше, чем сраная бумажка на морде. Иногда, когда удается разжиться особенно крупной партией темно-зеленых банок со складов, мы снабжаем сорбентом и наших номеров – но это бывает не так часто, как хотелось бы. И все же они видят, что бугры заботятся, и благодарны нам.

Но сегодня в нашем привычном расписании изменения – и они таковы, что заставляют каждого оторопело скрести пятерней затылок и материться от удивления. Сегодня работы для номеров отменены. После Пищеблока их загоняют обратно в камеры – а мы, бугры, идем в канцелярию главглавкапо получать инструкции.

Я бы дал башку на отсечение, что все это напрямую связано с недавним происшествием. И братья бугры полностью со мной согласны. Желтый отлеживается у Дока – помяли его все же основательно – и мы идем в канцелярию втроем. Впрочем, туда же тянутся и бугры остальных отрядов, так что народу все равно изрядно…

– Лис. У тебя же чуйка, – говорит Смола. – Гребаный свет – неужели она не подсказывает тебе, что вообще творится? Машина уработала семерых капо… Это ж какая стремная срань господня!

 Я качаю головой. Интуиция… А толку? Как говорит Док, интуиция – это всего лишь работа подсознания, которое собирает воедино все те песчинки, крохи информации, которые игнорирует мозг. Собирает, аккумулирует – и пытается достучаться до верхнего уровня. Ау, дескать! Эй там, наверху! Примите данную шнягу во внимание! Вот тут и вот тут – творится говно! Не вляпайся!

– Интуиция тут не поможет. Будь ты каким угодно чуйным – причин не угадаешь, – говорит Пан. Прямо мои мысли. – И нам их не скажут даже если будут знать там, – он тычет большим пальцем в потолок. – Я сомневаюсь, что их объявят даже капо. Ну, может, будут знать Главглавы. Это максимум. А скорее всего, Смотрящий даже и им не скажет…

Я молчу. Может, и так. Но судить об этом можно только в одном случае – если знать все о Гексагоне, понимать его иерархию. Где мы, зачем все это, куда гонят машины, кто стоит над Смотрящим и стоит ли… да и кто он вообще, этот Смотрящий. Ничего из этого нам неизвестно – и в таких условиях можно обсасывать, переливая из пустого в порожнее, сколь угодно долго.

Канцелярия главглавкапо находится на третьем уровне. Где-то здесь находятся и хоромы Главглава – говорят, что там добрый десяток комнат. Интересно, для чего человеку вообще могут понадобиться десять комнат?..

В канцелярию мы не заходим – рылом не вышли. Черные ублюдки строят нас снаружи, в коридоре. В строю только бугры – но все равно толпа получается немалая. По прикидкам нас не меньше трехсот человек – отрядов у нас много, и в каждом минимум один бугор. А то и четверо-пятеро. И это только в одном нашем Северном модуле.

– Сегодня у нас аврал, организмы, – говорит Главглав. Он прохаживается перед строем – а сзади, за его спиной, скалясь на нас черными черепами, стоит длинная шеренга механизмов. – Смотрящий прислал указания – и мы, как преданные и исполнительные работники, обязаны их выполнить. Работы на сегодня отменяются, мы будем заниматься другими вопросами. И они, эти вопросы, куда важнее, чем ваш ежедневный рабочий план.

Он останавливается и оглядывает строй, словно проверяет – все ли прониклись? Мы прониклись. Нам непонятно, что же это творится – и потому мы слушаем в оба уха.

– Несмотря на то что все работы на сегодня запрещены – этот день будет зачтен в рабочий график. Такова воля Смотрящего. Он, в мудрости своей, понимает, что вам, крысюки, нужен стимул. Так вот. Оглашаю распоряжение. Вне зависимости от достигнутого результата – положительного или отрицательного – в этот день все наряды будут считаться выполненными на сто процентов. Если же результат будет положительным – наряды зачтутся со стопроцентной надбавкой. Что это значит?.. – он замолкает, и по строю проходит удивленный шепоток. – Правильно. Еще один выходной. Надеюсь, это стимулирует вас к бурной деятельности…

Я молчу и пытаюсь переварить. Двести процентов – это переработка. А переработка означает один дополнительный выходной. Нихрена себе, дела творятся…

– Но и это еще не все, – продолжает Главглав. – Приготовьтесь, крысюки, сейчас будет очень интересно… У каждого из вас, организмы, есть шанс отличиться. И это – настоящая лафа для вас. Итак… – он замолкает на мгновение, выдерживая драматическую паузу… – Бугор, отличившийся в достижении результата, выводится за штат рабочих единиц, переводится в разряд НТБ и навсегда уходит в Нору.

И – строй взрывается ревом. То, что говорит Главглав, и впрямь невероятно! Это действительно шанс. Шанс вырваться из гребаных серых рабочих будней, перешагнуть черту, шанс на лучшую жизнь! Этот шанс очень дорого стоит… И теперь остается только один вопрос – чего же они ждут от нас, какой «результат» нужен Смотрящему?..

Но Главглав, оказывается, уже почти закончил. Он снова оглядывает строй – откровенно презрительно, с прищуром – и машет рукой, восстанавливая тишину.

– Вижу, пробрало. И это хорошо… Но на этом у меня все. Дальнейшую информацию доведут надзиратели отрядов. Это ваш единственный шанс, упыри. Не упустите его…

Главглав уходит – и строй тотчас же разбивается на отрядные кучки. Капо-два уже рядом, и он, ухмыляясь, продолжает инструктаж.

– Знач, слушай сюда, организмы. Задача у нас простая. Каждому отряду нарезан определенный кусок модуля. Наш участок – первый уровень, юго-западный угол. Вы берете своих крысюков – и расставляете по узловым точкам. На всех перекрестках и переходах, на лестницах и пандусах, у всех воздуховодов и закутков, куда можно зашхериться. Списки точек и принадлежность к ним номеров будут у ваших бригадиров, они доведут. Внимание на любого незнакомого вам человека, ведущего себя подозрительно. Любой неизвестный ублюдок, который передвигается в составе вашего отряда или кучкуется тут же рядом. Если вы его не знаете – задерживаете и немедленно докладываете вышестоящему начальнику. Уяснили?

– Так точно, господин капо, – кивает Смола. – А как же... – он не заканчивает и кивает в пол – но нам и без того ясно, что Смола спрашивает про Нору.

– С этим мы сами разберемся, – ворчит капо. – Не ссы. Мышь не проскочит. Наша награда куда больше вашей… И еще. Награда – она не только для вас, бугров. Но и для отрядных. Номерам можете передать – доложившему о подозрительном человеке будет обеспечена беззаботная жизнь. Такой номер получает официальный статус административной единицы Гексагона. Капо ему не стать – но халявную жизнь обещаем. Там же, в Норе. Но… – капо-два поднимает палец, акцентируя, – номера, как вы понимаете, пока не должны этого знать. Скажите просто: полное пожизненное освобождение от работ и переход в разряд администрации.

Что ж… Заманчивое предложение. И здесь капо не врут. Ведь если они не выполнят своих обещаний – в следующий раз номера не будут рвать жопу, выполняя их прихоти. Такое обещание – железобетонно.

– Кроме того. Я вполне допускаю, что вам или вашим отрядным известно о таких закоулках Гексагона, о которых не знаем даже мы, не говоря уж о машинах. Внимательно опросите своих номеров. Если в таковом закутке окажется неустановленное лицо – награждены будут все, кто способствовал поимке. Все ясно?..

– А приметы хоть есть? – спрашиваю я. – Подозрительные – это, конечно, понятно… Но в данном случае мы ищем черную кошку в темной комнате.

Капо-два некоторое время смотрит на меня. Сплевывает.

– Ты слишком дохера умный, Лис. Это тебя однажды погубит… Если б у Смотрящего были приметы – не сомневайся, мы получили бы их. Но ничего такого, как видишь, не предоставлено. Будь бдительнее и почаще верти по сторонам своей тощей шеей. Сказано: «любых подозрительных». Наш модуль – да и, судя по всему, вообще весь Гексагон – разделен по секторам. Каждому отдряду – свой. Шляться в соседних секторах категорически запрещено. И если в твоем секторе объявилось неизвестное тело – уже есть шанс, что это наш клиент.

Я киваю. Что ж… это разумно. Номера торчат на своих местах, бугры перемещаются в пределах сектора – а машины и кадавры шарят по закоулкам. Вполне достаточные и разумные меры в отсутствии точных примет этого самого неизвестного.

– Уяснили? – еще раз спрашивает капо.

Мы, все трое, разом киваем. Так точно, господин начальник.

– Напоминаю. Как только вы прибыли и встали на место – номерам запрещены любые перемещения. Исключение одно – номер имеет право двигаться только совместно с любым из вас. Если номер шляется вне положенной ему точки один – он будет уничтожен любой ближайшей машиной. У них есть те же списки, что и у нас, – капо-два стучит пальцем по планшету на поясе. – Только так мы сможем избежать перемешивания людей между секторами – а значит, и ложных тревог. Все. За дело.

Общего развода нет – мы просто забираем людей из камер и выводим на свои точки. Номера волнуются – но это волнение радостное. И даже радостно-недоверчивое… Распоряжение администрации о награде доведено до отряда в полном объеме, и наши крысюки полны решимости. Изменить свою жизнь раз и навсегда – кто не мечтает об этом? Распрощаться с серыми рабочими буднями, не бояться за свою жизнь, жить на полном обеспечении, курить бамбук и мять сиськи – причем в прямом и переносном смысле. Такого в Гексагоне еще не бывало. При мне – так точно. Да и до меня. О таком нет ни слухов, ни баек, ни сплетен, уходящих корнями в прошедшие годы. Прецедент, мать его – именно так Армен говорит о чем-то, что, вопреки закону и обычаю, случилось впервые. Неужели тот, кого мы ловим, настолько ценен Смотрящему, что он готов дать такие плюшки за поимку?..

Наша точка – юго-западный угол первого уровня. Слева от нас – сектор Электроцеха. Я расставляю людей – и поглядываю в конец коридора, туда, где торчит серая фигура одного из ихних номеров. Не Васька ли это? Нет. Ее бы я узнал. И не Рыжая. А неплохо получилось бы, окажись она здесь. Я мечтательно зажмуриваюсь… Пожалуй, это был бы самый настоящий фарт – тогда я точно сумел бы переговорить с ней один на один. Но серая фигурка слишком плюгавая для Рыжей, да и волосы из-под косынки не отливают медью. Жаль. И я, вздохнув, начинаю расставлять номеров по местам.

Наш отряд не мал – но сектор еще больше, и мы с трудом распределяем людей, чтобы охватить все. Любой поворот, любой перекресток, выход любого воздуховода или дыра потерны – чтоб закрыть это все, нам едва хватает людей. По одному, максимум – два человека. Возможно, мы перебарщиваем – но мы не знаем, кто он, этот неизвестный. Любое подозрительное лицо. Но ведь подозрительным может быть и женщина. И ребенок.

Люди расставлены. С последним осмотром перед началом поисковых работ пробегает наш главный в окружении компашки младших капо. Они вежливы как никогда – они не позволяют себе ни единого матюка, ни единого оскорбления в нашу сторону. Кажется, дело и впрямь очень серьезно, и они не желают лишний раз раздражать номеров, ведь люди должны работать на совесть. Я провожаю их глазами и присаживаюсь на выступающий огрызок бетонной плиты. В череде последних недель у меня наконец-то свободное, ничем не занятое время – и я хочу подумать и разобраться. Отмотать назад все, что просходило со мной в последние две-три декады, с тех самых пор, когда в голове, становясь все громче и громче, зазвенел комариный писк моей чуйки.

Нужно собрать все воедино. Но с чего бы начать? Пожалуй, стоит начать с той камеры, что проглотила мой косяк на работах в Приемном Доке. Это был первый звонок. При этом – номера, которые попались на воровстве, были ликвидированы мгновенно и без заминки. В защиту моей везучести можно сказать разве только то, что камера не смогла засечь проволоку под робой. Но почему тогда выцеливала меня? Если объектив взял на прицел – значит, уже есть подозрения! Любой контроллер, подошедший на проверку, мгновенно обнаружит проволоку. И бренное тело Лиса уже давно гнило бы на компосте… Но я жив. И это значит одно из двух: либо сигнал с камеры и впрямь лег на сервера без отсмотра – либо его кто-то заглушил или вовсе стер. Как? Кто? Вопрос, конечно, интересный…

Второе – камеры в столовой. На этот раз – две. Что само по себе уже серьезный звоночек. И это снова непонятки… Я не делал тогда ничего запретного и даже подозрительного – но две камеры, разом сконцентрировавшиеся на объекте, это не шутки. Меня явно изучали. Рассматривали. Следили. И ведь я мог заметить только тот единственный раз. А что если меня берут в фокус чаще?.. Я невольно ёжусь и исподлобья оглядываюсь по стронам. Камер здесь немало – но все они в данный момент движутся, скользя фокусом по секторам. Слежки нет. Надо почаще вот так по сторонам зекать[10]…

Наконец – третье. Свихнувшийся механизм. Здесь у меня вариантов нет вообще. Вряд ли даже наши электронщики представляют, как работает машина. Это – темный лес. Разве что все же попробовать пробить этот вопрос через Ваську у ее знакомых ребят… Но когда теперь? Теперь разве что в Норе ее увижу. Ладно, пометим на будущее. Поинтересоваться надо обязательно…

И теперь остается последний вопрос – как со всем этим вяжется попытка вербовки меня и Желтого? Да хер его знает. Поди сообрази… Если попытаться связать эти два подозрения, то из них может вылупиться только нелепица – капо докеров каким-то образом смогли залезть в систему слежения и подключиться к ней. И теперь с ее помощью пытаются поймать на кукан нас, бугров Второго Общего. Чтоб поиметь наш общак. Иного в голову не приходит. Не бред ли это? Не попытка ли натянуть сову жопой на глобус, распялив ее до невменяемого состояния?..

Здесь я отвлекаюсь от раздумий – мимо топает капо-два в сопровождении двух механизмов. Я вскакиваю, вытягиваюсь в струнку, демонстрируя полное почтение черножопому ублюдку. Капо хмуро зыркает на меня, что-то шипит – я успеваю уловить только «тащишься, с-с-сука» – и шлепает дальше. А я злобно гляжу ему вслед. Тащусь, еп. А чо такова? У меня все на своих постах расставлены, все согласно приказу с места двинуться не смеют. Секут в оба глаза – крыса не проскочит. Я осматриваюсь – так и есть. Ближайший номер торчит у черного выхода воздуховода под потолком коридора, по какой-то причине не забранного решеткой – и с подозрением смотрит на него. Мечтает, небось. О том, как будет в администрации словно сыр в масле кататься. Ну помечтай, помечтай…

Я собираюсь снова примостить жопу на огрызок плиты – но не успеваю. В конце коридора, там, где торчит одинокий номер Электроцеха, сначала тихо, а потом все громче и громче слышится странный дробный шум. Словно бегут десятки пауков или многоножек, по очереди переставляя свои конечности. Я оборачиваюсь – крыска из Электроцеха стоит, вжавшись в стену, и таращится куда-то за угол, вне моего поля зрения. Я вижу ее в профиль – рожа у нее такая, будто она видит полтора десятка привидений и дух отца Гамлета. Как минимум…

Полминуты – и из-за поворота вываливается толпа. Крыске Электроцеха простительно – ведь даже я при виде этих уродов чувствую, как поджимаются от страха яички. Я слыхал о таких – но внатуре видел лишь раз, издали. А зрелище, признаться, жутковатое…

По коридору, взблескивая в свете тусклых ламп своими стальными лапами, бежит толпа совершенно отвратительного вида существ. Это «монтажники» – по крайней мере, мы зовем их именно так. Верх – начиная от середины туловища и до головы – от человека, низ – от машины. Брюхо – пузырь, с бултыхающейся внутри мутной дрянью отвратительного желто-блевотного цвета, руки – уже не руки, а стальные лапы-манипуляторы, крепящиеся к обрубкам культей, прямо к костям. Несущие привода манипуляторов, которые и принимают на себя всю нагрузку, уходят за спину к нагромождению стальных стержней и пластин, которые соединяются с нижней механической частью – помнится, кто-то говорил мне, что эта штуковина самый настоящий экзоскелет. И человеческое нужно здесь только для того, чтобы управлять механикой – подтверждением тому провод, который идет от черной коробочки, процессора экзы, прямиком к импланту на виске каждого монтажника.

Я вжимаюсь в стену, стараясь быть от монтажников как можно дальше. Они отвратительны донельзя. Тех, чье человеческое одето в спецовку, еще можно терпеть – но их меньшинство. Большинство же и вовсе щеголяет голым торсом – и я отчетливо вижу соединение стали, пластика и живого: кожа в этих местах вспучена, часто – воспалена, с нарывами и краснотой. Пробегая мимо, крайний монтажник поворачивает голову – и щерится на меня мерзкой улыбкой. Зубы – гниль через один, волосы – спутанный колтун. Меня передергивает от отвращения, монтажник гогочет, как бешеный ишак, – а в глазах его я вижу легкий налет безумия…

Толпа проносится мимо – но один из монтажников вдруг цепляется за трубу, опускающуюся с потолка в пол, в мгновение ока взлетает на самый верх и исчезает в дыре воздуховода. Так вот оно что… Вот для чего их пригнали… Именно монтажники и будут обшаривать коммуникации – потерны, воздуховоды, коллектора… Разумно. Крыс туда не пустишь – могут и затеряться, случайно или намеренно; механизмы – слишком тяжелы и не приспособлены. Остаются разве что кадавры – но это вовсе не их работа. Их работа – война. Так что монтажники в самый раз.

Я смотрю им вслед – и меня снова передергивает. Да уж… Я бы точно не захотел стать вот этим. Уж лучше Химия и компост. Говорят, что монтажники – зачастую расходный материал. Многие не выдерживают подобной трансформации – психика человека не всегда способна принять превращение в четырех- или шестилапого монстра. И раз так – зачем следить за собой, если твоя жизнь уже не нужна тебе, не представляет смысла?

Эти мои мысли вдруг прерывает грохот выстрела. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, разворачиваюсь на звук – в конце коридора, где торчала серая крыска Электроцеха, громоздится контроллер. Крыска уже не стоит – лежит у его ног, и из-под тела, напитывая серую робу, вяло растекается темная лужа. Эх, дуреха… Сказано же – находиться на своем месте. Какого хрена ты в сторону поперлась?.. Разве что испугалась монтажников? Мы – такой же расходный материал для машин. Как и монтажники. Крыску унесут и спишут в НПНД, на ее место поставят новую. И на этом все, инцидент исчерпан. Просто, как два пальца оросить…

Усевшись на огрызок плиты, я снова погружаюсь в размышления. Монтажники напомнили мне об интересном – и сейчас я пытаюсь обдумать и сообразить. Ходят слухи, что вокруг Гексагона существует некая сеть обслуживающих тоннелей, коридоров, переходов и коллекторов. И это точно не брехня – доказательством тому Нора, доказательством тому Лабиринт. Я не раз думал о том, почему машины не ищут эти секретные тоннели – но за уши притянуть можно любую догадку, и я особо не утруждал себя этими мыслями. Никто не может знать, что известно машинам. Тем более монтажники наверняка работают с ними заодно – и они явно приспособлены как раз под эти задачи: карабкаться по узким лазам, проходить в потерны, куда не может пролезть механизм… Вполне может оказаться так, что машинам тоже известен некоторый процент сети обслуживания. Пусть и не всё. Вопрос тут в другом: сеть обслуживания существует, и наверняка где-то там есть и линии связи; и что если докеры сумели найти их и подключиться к ним? Что если заговор – не только их, докеров. Что если заговор – двух, а то и трех отрядов, и в нем участвуют и электронщики? Могут ли они знать схемы этих связей? Почему бы и нет…

Но тогда и свихнувшийся механизм вполне объясняется. С натяжечкой, конечно, – но все же, все же… Ведь если продолжать размышлять в эту сторону – получается, они смогли не только взять под контроль камеры, но и прибрать к рукам механизм? Как-то сбить его программу, внедриться в электронные мозги. А черножопых в каптерке решили замочить просто потому, что до нашей кубышки хотят добраться сами. Вот и еще одно объяснение, гребаный ты сыщик. По крайней мере – только оно и логично, если принять во внимание весь тот бред, что происходил за последние декады вокруг меня.

Но что же получается в итоге? А ничего хорошего. Ничего хорошего… для них. Тут я довольно ухмыляюсь. Да потому что спалились, суки! Перехитрили сами себя. Такое экстренное происшествие, как убийство семерых капо, не могло не встряхнуть администрацию. Потому и грандиозный шмон. Место подсоединения наверняка обнаружат, это к гадалке не ходи. А может, и уже нашли. И теперь, вполне возможно, ищут этих долбаных ублюдков, зашхерившихся в коридорах сети обслуживания. Потому и монтажники. Потому и приказ – ловить любого подозрительного в своем секторе. Возможно, контроллеры подозревают, что выходы из этой сети могут быть где угодно – и значит, велик шанс, что, выбравшись наружу, нарушители попадутся к нам в лапы. А еще лучше то, что нам, буграм Второго, при таком раскладе сплошная пруха. Теперь эти суки хвосты-то поприжмут – хрен им, а не наш общак.

Я довольно усмехаюсь. Ай да я! Вот проинтуичил! Шерлок Холмс, да и только! Правда, с непривычки от таких мозговых усилий в башке немного шумит – но я доволен. Разложу пацанам на блюдечке, еще раз все вместе обкашляем. Я поднимаюсь, собираясь обойти посты на предмет тревог или чего подобного… и замираю. В конце коридора, там, где раньше торчал один из номеров Электроцеха, стоит Рыжая.

Я не видел ее с прошлой недели, да и в столовке разве разглядишь – и теперь чувствую, как где-то внизу живота начинает теплеть. Рыжая стоит ко мне вполоборота – и хотя она в мешковатом комбинезоне, я все же угадываю под ним ее фигурку. Широкие бедра, округлая задница, тонкая талия, сиськи… и хорошие сиськи, размер, пожалуй, третий! Она стоит одна, рядом не видно ни номеров ее отряда, ни капо, ни машин… и я чувствую внутри себя еле слышный шепот: «Давай… Давай, подойди… Вот же она…»

Это уже не наш сектор – но рядом с ней никого нет, и коридор в мою сторону хорошо просматривается. Да и запретов на передвижение бугров не было… Кроме того – здесь недалеко, и я всегда успею вернуться на свое место. Была не была! Другой шанс уже вряд ли представится.

Развязной походочкой, засунув руки в карманы, я подхожу и останавливаюсь напротив. О-о-о… вблизи она еще красивее – глаза с раскосинкой, острый нос, рыжие волосы из-под серой косынки… Она стоит – и с легкой приветливой улыбкой смотрит на меня. Да будь я проклят – я ж ей нравлюсь! Это придает мне уверенности – хотя когда я вообще был неуверен с девками?

Когда знакомишься с девчонкой, в голове всегда возникает куча вариантов подката. И название каждому из них я дал разные. Чисто так, по приколу… Вариант «Черт из табакерки» предполагает таинственный взгляд вкупе с приподнятой бровью и таинственные же, многозначительные, речи. Вариант «Казанова» – и ты начинаешь сыпать комплименты, окружая ее вниманием и щедростью. Хороший вариант, почти безотказный. Вариант «Клоун» – здесь лучше упирать на смехуечки. Тоже неплохой вариант – но играет он только с определенной категорией девчонок, с простушками, которые любят потрындеть и поржать. Вариант «Бывалый крендель» – это когда ты подкатываешь внезапно, напористо, засыпаешь ее вопросами – и вместе с тем демонстрируешь легкое равнодушие. Очень хорошо действует на свою категорию… Есть еще вариант «Рэмба из воронежа» – я, правда, не знаю, что такое «воронеж», но Рэмбо мне отлично знаком… Здесь ставка на отыгрыш крутого бывалого пацана. Какой же вариант выбрать сейчас?..

И я вдруг понимаю, что все эти варианты, годные для того, чтоб снять девчулю на ночь – не прокатят здесь. Мне нравится Рыжая – и я не хочу использовать для знакомства с ней то, что обычно использую для перепихона… Ладно. В жопу варианты. Уж как-нибудь без них обойдусь.

– Приветик, подруга, – просто говорю я. – Как вахта? Ничего подозрительного не подмечала?

Она пожимает плечами и с прищуром смотрит на меня.

– Да вроде нет. А ты только за этим подошел?

Ого. Девка не робкого десятка… С такими лучше не мямлить – и я перестраиваюсь на ходу, подпуская чуть больше наглости..

– Да нет. Давненько за тобой наблюдаю. Вот нравишься ты мне, и все тут.

Она усмехается.

– А я знаю. Девки с моего отряда еще на прошлой неделе подметили. Говорят – сам Лис на тебя посматривает…

Вот это нихрена себе подача! Я даже теряюсь мгновение… «Сам Лис»?! Это как понимать?..

– Приятно слышать… – я все же беру себя в руки. – Я что же… неужели так популярен?

Она улыбается – и будь я проклят, если улыбка не многообещающа…

– А почему нет? Ты ж, чай, не последний человек в отряде – целый бугор. Поговаривают, что и хабар кой-каковский в загашнике имеется… Да и симпатичный, к тому же. Вполне себе завидный кавалер.

Говоря это, она неотрывно смотрит на меня своими карими с раскосиной глазами – и продолжает улыбаться. И я понимаю – рыбка на крючке. Только не она – а я. Хотя я и раньше был совсем не против…

– Так может нам…

Но она качает головой.

– Где же? Прямо посреди коридора?.. К тому же не забывай – я не бугор, я обычный номер. Мне нельзя уйти с поста. А вот если ты сможешь в ближайшем будущем найти укромный уголок… И еще лучше, если это будет что-то официальное, где мы сможем видеться постоянно…

Постоянно?! Да будь я проклят, если не смогу! У меня есть Армен! Побольше бумаги или прочей канцелярии – и я наверняка смогу заручиться его поддержкой! У меня есть Док – если откажет Армен, можно обратиться к нему! И в конце концов – за хороший хабар через капо можно купить графу в Журнале НТБ! Это значит – Нора… Правда, в Норе у меня Ласка… Но эта проблема не кажется мне такой уж серьезной. Люди сходятся, люди расходятся… И я многообещающе улыбаюсь в ответ.

 – Я думаю, что смогу кое-что сделать. И может быть, даже поселить там, где тебя никто не достанет…

На этой ноте стоит закончить – так оно наиболее эффектно, а женщины это любят. И я, повернувшись, иду на свое место. Немного подкруживает голову, ведь все случилось как-то очень быстро – но не может же мне постоянно не везти! В череде последних декад наконец-то проступила белая полоса – и это, я считаю, закономерно! Я буквально чувствую, как она смотрит мне вслед – но не оборачиваюсь. Мои последние слова наверняка заинтриговали ее сильнее некуда: женское любопытство – чрезвычайно мощное чувство, и мои слова запомнятся ей надолго. Запомнятся – и будут постоянно напоминать обо мне, заставят гадать и сгорать от любопытства. А ведь мне только это и нужно…

Я возвращаюсь на свое место и снова сажусь на огрызок плиты. Чувствую я себя превосходно. Что ни говори, а даже в Гексагоне – если не ссать и не щелкать клювом – можно добиваться того, чего желается. Изворотливость и капелька везения – и дело в шляпе. Правда, теперь остается придумать, как исполнить задуманное – но это уже не кажется мне таким уж недостижимым. Или Нора – или Док. Любой из этих вариантов требует нехилого магарыча – но я готов. Если Нора – значит, моя Рыжуха должна стать НТБ. Условно, конечно… Это проворачивается через капо. Но ссылка в Нору не обеспечит ей гарантий неприкосновенности со стороны капо – а я совершенно не хочу делить ее с черными ублюдками. Значит, второй вариант – Док. В общем-то, в Медчасти даже лучше – там ей не грозит стать добычей капо. Ведь я обещал, что к ней не сможет притронуться ни один из черножопых – и только Доку под силу обеспечить таковое положение вещей. Хм… А что если включить Рыжулю в наш с ним договор? Ведь он решил ставить на меня против Керча – и ставить, как он сам сказал, немало… Я отработаю в плюс, он получит нехилый магарыч – но при этом забирает Рыжую штатной единицей Медчасти. А это идея… Обязательно нужно обговорить!

Следующие два-три часа я провожу в предвкушении. Я хожу с проверкой от номера к номеру, от поста к посту – но здесь я только телом. Мыслями же я очень далеко – я представляю нашу следующую встречу. Я видел немало женщин – но Рыжуля возбуждает меня как никто. В чем здесь секрет? Я не могу понять. Что-то такое есть в ней, что-то, что напрочь лишает меня спокойствия.

– Брат. Очнись. Да что с тобой, – за плечо меня трясет Смола. – У тебя рожа, как будто ты у Дока дряни какой по вене пустил. Утром ты таким еще не был… Что случилось?

Я выныриваю из сладких своих фантазий – и морщусь. Смола, ну твою ж за яйца… Я только что имел Рыжую в палате Медчасти – и ты так грубо лезешь своими лапами в мои мечты… Нельзя так, брат.

– Да все нормально, братан, – улыбаюсь я во всю будку. – Все хорошо. Помнишь Рыжую?

Смола бухает коротким смешком.

– А то! Ты тогда стойку сделал – как гончая на зайца. Чем она тебе так?.. Прямо сам не свой.

– Не знаю, – я качаю головой. – Да это неважно. Я вот только что, буквально час-полтора с ней пересекся. Ну это когда еще монтажников через наш сектор прогнали.

Смола удивлен.

– Да ты чё? Наш пострел везде поспел… И чё, как? Только переговорил? А то может и…

Я ухмыляюсь.

– Нет. Но все впереди. Теперь мне надо много хабара, Смол. Надыбаем?

– Что-то задумал? – догадывается главбугор.

– Да. Попрошу Дока перевести к себе.

– Дока просто так не проймешь, – соглашается Смола. – С ним либо теперь брать задачу – либо много хабара. Подумаем, чё…

– У меня уже есть вариант – но мало ли, вдруг не срастется, – признаюсь я. – Тогда с другого бока подкатим.

– Сделаем, брат, – снова кивает Смола. – Не бздой.

Он вдруг замолкает – и его брови съезжаются в кучу на переносице. И есть от чего – за углом, там, где коридор делает поворот на девяносто градусов, тишину вдруг взрывают вопли доброго десятка глоток.

Мы подрываемся разом – и со всех ног летим вдоль коридора. Я опережаю Смолу – ведь я вешу куда меньше его – и выскакиваю за угол первым. И…

Применение монтажников оправдало себя – посреди коридора, под зияющим высоко под потолком черным провалом вентиляции, возятся на полу четыре тела. Они дерутся – и дерутся насмерть. Один из них монтажник – а вот остальные… В этой куче-мале я не могу разобрать подробности – но они явно не принадлежат к категории номеров. Хотя вне всякого сомнения – это люди.

Все дальнейшее происходит очень быстро. Наши номера продолжают орать благим матом – и в глубине коридора появляется КШР. Словно локомотив, он враскачку несется к нам – и уже на бегу, метров за пятьдесят, открывает огонь.

В руках у него дробовик – но он, кажется, стреляет пулевыми патронами. Меткость – поразительная! Он всаживает первую пулю в голову верхнему, который оседлал монтажника и долбит кулаками по его морде, – и череп взрывается кровью и мозгами. Вторая пуля достается тому, который висит у монтажника на спине, обхватив его за шею. С такого ракурса контроллеру открыта лишь малая часть правого бока – но он попадает аккурат в яблочко. Мощность удара так высока, что человека бросает назад. Третий – да это же баба! – взвизгивает тонким голоском, отскакивает от монтажника… и, получив третью пулю, укладывается на пол. Три выстрела – три трупа! Такого я даже в боевиках не видывал…

– Домовые… Это же домовые!..

Это Смола. Он стоит за моей спиной. Кажется, он тоже успел выскочить за угол и видел все от начала и до конца.

– Кто? – удивляюсь я… и вдруг вспоминаю. Домовые! Точно, они. Кто ж еще…

– Домовые, – повторяет главбугор. – Ты чё, Лис, забыл?

Я киваю. Подзабыл, а то как же. Да и как не забыть, если сведений о домовых кот наплакал. Домовые – это номера, которые смогли вырваться из нашей поганой повседневности, убежать и затеряться в укромных уголках сети обслуживания. Их мало – но они есть. Они существуют словно в параллельном мире, они, как тараканы, передвигаются своими тайными тропами, живут своей жизнью – и увидеть их практически нереально…

Инцидент заканчивается стандартно – являются капо и окриками заставляют двоих номеров бежать за тележкой, чтоб увезти тела на компост. Их сопровождает КШР – запрет на передвижения все еще действует, и будет досадно, если работяг завалят ни за хрен собачий. Мы, бугры, снова расходимся по своим позициям – и я получаю еще сколько-то времени, чтобы поразмышлять. А размышления у меня невеселые…

Теперь в моих выкладках появляется новая хрень, неучтенная ранее. Домовые. Если домовые играют на стороне заговорщиков – против нас, естественно, – наши шансы уменьшаются. Трое домовых – это мелочи. Но их наверняка куда больше – и вряд ли монтажники сумели выгрести из сети обслуживания всех… Может ли быть так, что остальные – те, кто остался – тоже подбираются к нашим сокровищам?.. И не паранойя ли это?.. Домовые наверняка знают немалую часть тайных переходов – и кто знает, не наблюдают ли они за нами в то время, когда мы вскрываем люк и ныряем в общак? И не могут ли они добраться до хабара изнутри, ведь одна из стен нашей комнатушки замурована… Что может быть с другой стороны стены? Да кто же его знает. Ах ты ж сука… С такими мыслями точно психом-параноиком станешь! Сменить бы нычку – да где ж ее, другую, найдешь?..

Во время очередного обхода я делюсь этими мыслями с братьями-буграми – и по их вытянувшимся рожам вижу, что я совсем даже не параноик. Остаток дня до вечернего развода мы заняты тем, что обсасываем нашу проблему, делимся мыслями и ищем выход. Дело представляется очень серьезным – ведь в общаке все наше добро, все то, что позволяет нам ни в чем себе не отказывать во время походов в Нору. Пропажа хабара – это все равно как если бы у богатея свистнули из банки всю его наличность и он в мгновение ока превратился в нищеброда. Армен рассказывал, что были когда-то такие богатеи и банки, где хранилось добро – и я только не понял тогда, какой смысл хранить добро в стеклянной банке… Но как бы то ни было – никому из нас не хочется снова становиться нищим, снова копить хабар, нажитый самыми разными путями, чаще всего неправедными и еще чаще с риском для жизни. Да в жопу такой расклад. Надо что-то делать. Да бля… Надо срочно что-то делать! И для мозгового штурма нам совершенно необходим Желтый…

Я снова в каморке Армена. И он снова допрашивает меня на предмет новостей. В этом он неисправим – ему всегда мало, летопись всегда готова поглотить все новую и новую порцию информации. Зачем ему это? Я не знаю – но мне почему-то кажется, что догадываюсь. Все просто: Армен – творец. Как какой-нибудь писатель, который пишет объемное произведение или свой мемуар, он жаждет оставить след в истории. Что ж… дело это его, сугубо личное. Когда-нибудь мы все уйдем из этой жизни; но если обо мне, номере С-2-57, в летописи будет только жалкая строчка – Армена запомнят как ее создателя. Честолюбие. Разве можно отказать ему в этой мелкой человеческой прихоти?..

– Васька? – сидя на диванчике, спрашиваю я.

– Двадцать минут, – кивает Армен.

Двадцать минут, и Васька будет здесь. Это радует. Возможность поговорить с ней наедине – это самое ценное для меня, что есть в Армене.

– А я пока расскажу-ка тебе про Тесея, – предлагает он вдруг. – Тебе это полезно будет знать. На будущее… Готов слушать?

А то. Армена я всегда слушаю с удовольствием. Тем более если учесть особенности подачи им материала…

 Никогда раньше Васька не бывала Лабиринте. Оно и понятно: те, кто ссылался сюда, обратно уже не выбирались – в каком-то из множества коридоров, переходов или тупиков затерянного уровня ссыльные обязательно находили свою смерть. Карланы неуклонно контролировали этот процесс и всегда доводили до конца.

Оглядываясь по сторонам и ловя малейшие шорохи, она, крадучись на полусогнутых, двигалась вдоль бетонной стены коридора. Тьма Лабиринта была не сплошной – через каждую сотню шагов под потолком горела яркая лампочка, которая освещала все вокруг шагов на двадцать. Без этого света в Лабиринте никак, двигаться в абсолютной тьме могут только машины или кадавры – но все же Ваське временами очень хотелось, чтоб и этот свет потух. Перед каждым таким островком она надолго замирала, прижавшись к стене, прислушиваясь и стараясь понять, не караулят ли ее с той стороны – и лишь просидев какое-то время, продолжала движение. А погасить лампу невозможно – стальная решетка и толстое стекло защитного кожуха не дадут. Но даже если и получится – на шум могут сбежаться карланы. И тогда пиши пропало.

Первая схватка получилась донельзя удачной – но это потому, что карла не ожидал, что в руке у нее окажется что-то острое. Васька не была мастером по маханию зажатой в руках острой железкой, в этом до Лиса ей куда как далеко – однако вскрыть карлана смогла. С визгами и кровищей, как свинью на ярмарке. Вспорола брюхо, уже заплывающее первым каповским жирком. Но дальше будет сложнее – черножопые наверняка уже знают, что она вооружена, и теперь будут осторожнее. Церемониться не станут.

Интересно, как там Лис? Братик обязательно найдет способ ее вытащить. В крайнем случае – пойдет следом, чтобы помочь здесь. В этом она была уверена на двести пятьдесят процентов. Во-первых – теперь он ей должен. За Ласку. Эта тварь не должна жить. Во-вторых – ей должны и все бугры Второго. Считай, сохранила им общак. И в-третьих… и в-третьих просто потому, что он брат. Все эти годы – и на Малолетке, и потом, уже во взрослых отрядах, – она чувствовала у себя за спиной его незримую поддержку. А уж вместе с ним они сумеют пробиться к выходу…

То что выход отсюда существует, она знала наверняка – темный провал двери в дальнем углу Норы свидетельствовал об этом. Ходили слухи, что у капо есть одно негласное правило – крыса в Лабиринте всегда должна иметь надежду выбраться. Крыса должна видеть свет в конце тоннеля и рваться туда всем своим существом. Иначе она теряет способность к сопротивлению. А ведь именно это и есть цель Лабиринта – пустить внутрь высокозлобное существо, чтобы оно смогло сопротивляться карланам, проходящим тренировку или экзамен на право капо. Но за все эти годы – да и до того, – как она вышла во взрослую жизнь Гексагона, она не помнила даже малейшего слуха о том, что кто-то когда-то сумел выбраться. Да и сам дверной проем, заросший толстенными нитями паутины, говорил о том, что сквозь него давно уже никто не ходил.

Несколько раз, заслышав шаги, она сворачивала в узкие ответвления, чаще всего оказывающиеся тупиками. В такие моменты она прижималась к серым стенам или пряталась за торчащие из стен огрызки плит – и, ощетинившись скальпелем, ждала. Почему-то в такие моменты приходили на ум строки из книжек, где герою очень хотелось помолиться… но молиться Васька не умела. Да и глупое это занятие. Ему там наверху нет дела до корчащейся в серых катакомбах букашки – в противном случае он не бросил бы подыхать здесь тысячи и тысячи созданий. Созданных, сука, по его образу и подобию. Пару раз она даже сумела рассмотреть, кто же это шастает по ее душу – карлы шли с дубинками и шокерами, а значит, воспринимали ее достаточно серьезным противником. А может, и просто – так по ихнему внутреннему уставу положено. Или чем они там руководствуются…

Еще один вопрос, который ее жутко интересовал, – откуда у нее в кармане скальпель. Или как эта штука называется… Бритвенной остроты полоска, отменно вскрывающая плоть. Карлан даже моргнуть не успел – а пупок уже развалился надвое и требуха висит ниже колен. Но здесь на ум приходила вполне себе определенная и логичная догадка – скальпель дело рук Дока. Именно он проводил осмотр перед тем, как карланы выпнули ее в Лабиринт. И уж Док-то наверняка мог тишком запихнуть ей небольшую плоскую железку. Больше некому. Ай да Док, вот спасибо… И это при том, что он явно рисковал: если по итогу ее завалят и скальпель найдут – у капо появятся вопросы. Впрочем – Док слишком темная лошадка, чтоб сообразить, что ему будет за это. Док и Армен – единственные, кто в Гексагоне живут вне правил. Ну… почти. И Ваську всегда до жути интересовало, чем они заслужили такое положение.

Док… Док вообще персонаж своеобразный. Васька знала, что нравится ему – и нравится достаточно сильно, – но за все это время Док так и не перешагнул черту. А ведь он благодаря своему положению мог позволить себе любую женщину. Ткнул пальцем – и привели. И здесь не поможет всякое там «не хочу» или «не буду»… Вечером в камере тебе объяснят, что говорить «не хочу» авторитетному человеку – по меньшей мере невежливо. И тем не менее, в отношении Васьки Док не позволял себе ни капли лишнего – для него важна была именно добрая воля. Здесь Васька, погруженная в свои мысли, печально усмехнулась… Что за сука-жизнь? Тот, кому ты нравишься – тебе совсем не интересен; а тому, кто нравится тебе, – не интересна ты… Лис, проклятый ты свинтус. Уже очень давно, с самого начала, с той самой ночи, когда он не дал ее в обиду – именно тогда она и поняла, что он нужен ей. Но он… Он всегда рассматривал ее только как сестру. Она это чувствовала – и это было очень обидно.

Две черные фигуры, появившиеся в пятне света, оборвали ее мысли. Карлы! По ее душу… Касаясь рукой бетонной стены, Васька попятилась – позади, шагах в тридцати, остался закуток. Свернуть в него, забиться и переждать. И как же хорошо, что она высиживала до последнего, так и не решившись шагнуть под фонарь! Просто дьявольская везуха, не иначе!

Карлы приближались – и она, забравшись в узкий короткий аппендикс, замерла, боясь даже дышать. Стоит этим ублюдкам светануть в сторону – амба. Так вроде бы Лис говорит… Если что – первому сразу скальпель в глаз. А второму – нырок вниз и яйца порезать. И фонари отобрать, оба! Все ж со светом получше будет…

– Да, эт она че-то не сообразила… – донеслось из коридора.

– Лохушка, внатуре. Порезать-то порезала – а обшарить забыла.

– С картой, конечно, проще было бы…

– Капо-шесть сказал так: даже если до выхода доберется – ее все равно завалят.

– Пра-а-ально… Ибо нехер. А Лис-то чего? Вошел уже?

– Пока нет. Часа через полтора. Нам сообщат. Так что пока можно не шухериться. Встанем на Первом узле – мимо него всяко не пройдет. Там и подкараулим ублюдка.

Голоса, продолжая переговариваться, замерли вдали – и Васька выдохнула, переводя дух. Сфартило. Когда пятилась – так и ждала окрика и топота ног, нервы на пределе… Но – повезло, не заметили. Глаза ослеплены фонарями, вот и не разглядели тонкую скорчившуюся фигурку, ползущую вдоль стены. Впрочем, она прекрасно понимала, что ее поимка – это дело времени. Бесконечно блуждать в этих переходах она не сможет, рано или поздно нарвется на очередной патруль. Утешало одно – Лис скоро будет тут. Главное, продержаться. Впрочем, найдет ли ее в этих чертовых завитках и поворотах? Нужно как-то облегчить ему задачу. И дерзкая мыслишка уже брезжила в ее голове…

У нас изменения. Пусть небольшие – но совершенно стремные. И все из-за сдохших утырков в черном, решивших, что влегкую поимеют в Лабиринте девчонку с ее братцем. Но мы с Васькой, выбравшись наружу, пошатнули устои и доказали обратное. И что в таких случаях делают? Ломают тех, кто пытается шатать устои. Об колено. Прилюдно. Здесь все просто: был бы повод – а способы найдутся…

Наш Второй отряд Общих работ кошмарят уже почти декаду. Прикопаться можно и к столбу – и наши капо изобретают все новые и новые способы. Что ни говори, а дохлые карланы и капо – кореша. Свои. А мы – даже если и даем хабар – не особо. Обарагозившие бунтовщики должны быть примерно наказаны – и нас усиленно кошмарят. То вырастает в два раза норма работ; то вдруг выясняется, что мы должны капо хабар – и с процентами за когда-то недодаденную мелочь; а то и вовсе просто так на ровном месте – вынь да положь. У нас тает общак, нам все сложнее хороводить отряд. Номера злобятся на меня – хотя сразу после выхода из Лабиринта мы с Васькой стали всеобщими героями. Но сейчас мы герои для других отрядов, а в своих – толстый болт. Не знаю, как у Васи – но я постоянно ловлю на себе взгляды, которые не предвещают хорошего. Правда – уже гораздо меньше. А все из-за той самой знаменательной речи Желтого, которую он произнес, морщась от боли в заживающей челюсти. Пламенный оратор, хуле…

– Нас прогибают, парни. И будут гнуть дальше! – стоя посреди камеры, говорит Желтый. – Э, отряд! Всех касается! Слушай сюда, чё говорить буду… Развесили уши и внимаем!..

Дело было в камере, и отрядные, готовящиеся к отбою, подползают чуть ближе. Скорее всего, речь Желтого станет известна капо – но ему явно накласть. Вернувшись от Дока, Желтый иногда пугает меня странноватым блеском, порой появляющимся в глазах, когда смотрит на черножопых – и я все чаще боюсь за него. Ведь сорвется же человек! Сорвется – и наворотит делов. Как мы без него?..

– Нас прогибают – но мы должны держаться! – продолжает брат Желтый. – Лис и Васька осуществили мечту каждого из нас – ухендожили долбаных капо! Вы не можете знать обстоятельства – но это так. На тот свет отправилось высшее существо – хотя высшего в них, ублюдках, только сама черная форма, больше жратвы и чистые кубрики. И палки с шокерами. И теперь, дело ясное, нас, отрядных, хотят заставить притянуть нашего кореша к ответу. Сначала, чуется, таким вот способом: чтобы мы, свои же, обозлившись на постоянный пресс со стороны капо, вальнули нашего брата-бугра! Который не раз помогал и спасал многим из вас шкуры! Но разве имеем мы моральное право сдать черным своего?..

Номера молчат и угрюмо поглядывают на меня. Их можно понять. Увеличение нормы – это больше работы. Что в свою очередь тянет за собой незакрытый наряд. Незакрытый наряд – это минус талон на шлюху, минус нормальная жрачка, минус свободное время в выходной и даже минус помывка. Это новые сложности в нашей и без того непростой житухе. Мы, бугры, тоже будем лишены Норы, это уж как пить дать – но номера этого не знают. А если б и знали… Каждому ближе всего своя жопа и своя шкура.

А Желтый меж тем продолжает валять как по писаному.

– Лис был, есть и будет бугром, пока не случится иное. И если его переведут в другой отряд – он все равно останется бугром. Донесите мои слова своим знакомцам и корешам, пусть остальные отряды знают: если что случится с Лисом – так стоит ждать от нас ответки! Лис – правильный пацан! Убил не из забавы – он спасал жизнь себе и сестре. И хватит на этом. Мы против капо, так было и останется навсегда. И прогибаться нельзя; прогнешься раз – и тебе будут присовывать снова и снова! Сперва на полшишечки, а потом на всю катушку и по кругу. Все услыхали?..

Номера молчат. Услышать-то услышали. Да согласны ли?..

С момента встречи в Лабиринте с мужиком под названием Комбриг прошла уже почти декада. Сдается мне, что это не его погоняло. «Ну пусть я буду Комбриг…» Так не обозначаются. Это он прямо там же на ходу придумал, точно. Впрочем, мне на это накласть. Куда больше мне интересно, когда же мы увидимся снова. Все это время я жду. Жду вызова. Я жду, когда же Комбриг вспомнит обо мне и организует встречу. Я пока не рассказываю о нем братьям-буграм. Незачем. Для чего-то я нужен ему – и нужен сильно. Для чего? У меня есть подозрения… Но я боюсь признаться в них даже самому себе. Почему-то я стал вдруг очень суеверным и боюсь теперь спугнуть тот крохотный росток надежды, что проклюнулся в душе…

Сначала я решил, что эта черная тварь – кадавр. И не простой кадавр, а целый командир группы. Но почти сразу стало понятно, что я ошибся: будь это зомбак – Васька не стояла бы против него, опустив палки, и вокруг не валялись бы трупы капо и карланов. А потом, когда он снял шлемак и заговорил – и вовсе стало понятно, что к зомбакам он не относится. Среди зомбаков нет стариков – а этот мужик, что ни говори, все же пожил свое. И даже коробочка импланта за ухом, вделанная прямо в череп, – тоже не доказательство кадавра.

Дальше, помнится, я слегка растерялся. Как быть и что делать – я понятия не имел. Вот лежит мертвый капо со сломанной шеей. Вот – карлан с раздолбанной лицевой костью; а на пороге коридора – еще один, с кровищей аккурат в основании черепа. И все бы ничего, можно будет сказать, что мы с Васькой завалили их в честной драке… но куда девать этого самого Комбрига? Смерть капо – это плохо. Очень плохо. Но куда хуже, если в Лабиринте найдут мужика по имени Комбриг. Не должно его тут быть, и всего делов. И куда же его девать?..

Я смотрел на него – и вдруг почувствовал, как мой шрам понемногу начинает зудеть и почесываться. Я вдруг понял – я догадываюсь, что это за человек. Слишком уж сильно похож он на батю Ефима – такое же лицо, полное достоинства, такие же цепкие и внимательные, бывалые, глаза… и точно такое же абсолютное спокойствие. Я совершенно ясно вижу – Комбриг знает, что делать дальше. И его не нужно никуда девать – когда ему понадобится, он уйдет сам.

И вдруг появляется совершенно новая фигура. Домовой.

Сверху что-то скребется, стучит, кусок потолка проваливается влево – и в дыру высовывается черномазая морда с бородой-веником.

– Э, бродяги… – лениво, словно красуясь, тянет физиономия. – Вы тут долго стоять собираетесь?..

Я тогда сразу понял, что это домовой. Кто еще может появиться из неведомой дыры? И я почему-то не очень удивился, что Комбриг тоже знает, кто это. И больше того – напрямую с ним знаком.

– Пережди, Хрыч. Ребятам нужно растолковать, что к чему. Стукну – тогда откроешь.

– Понял, командир, – Хрыч кивает, ощерившись щербатинами. И присовокупляет: – А лихо ты упырей уконтропупил. Мне страх как понравилось…

Хрыч убрался – и Комбриг, коротко обрисовав положение, расставил все точки по местам. План прост. Мы с Васькой тихо-мирно проходим Лабиринт, благо какое-то время здесь еще будет пусто – и выбираемся с другого конца. Хренак – и вот они мы. Выжившие. Шестеро черножопых надежно упокоены в недрах Лабиринта – и все следы вроде бы указывают на нас. Вот когда я понял, почему Комбриг не стрелял, хотя имел полную возможность – ствол-то у него с глушителем! А далеко смотрит мужик, заранее планирует… После Лабиринта хоть ты обосрись – все наши прегрешения автоматически снимаются. Прямо очистительный обряд, сука. Понятно, что капо будут иметь на нас зуб; даже не зуб – здоровенный зубище! Гнобить начнут – это уж как водится. Падлы… Но каков иной выход? Разве что в домовые податься… Только вот не тянет меня в домовики. Да и Комбриг, сдается мне, не даст нам так просто нырнуть в эту дыру. Таким образом, дорожка у нас с Васькой одна – на выход из Лабиринта. А потом, спустя малое время, меня и Ваську найдет Хрыч и отведет к нему.

Вопрос – а хотим ли мы вернуться, а согласны ли встретиться снова – нами не поднимался. Им тоже. Наверно, по нашим мордам он видел все и так. И пусть меня черти заберут, если это было неправдой: мне до усрачки хотелось вот прямо тогда залезть вместе с ним в потайной лаз – и спрашивать, спрашивать, спрашивать обо всем! И слушать ответы… Мне совершенно ясно было, что этот человек – извне. Откуда-то снаружи, из мира, что должен бы лежать вне Гексагона, того мира, о котором мы не знаем ровным счетом нихрена! Да я левую руку отдал бы за возможность узнать!.

Все вышло так, как он и сказал. Лис и Васька, братец с сестрой. Опять отличились, паскудная парочка. Зашли в Лабиринт… и вышли. Эта новость облетела знающих людей нашего модуля за один рабочий день. Возможно, что за следующий она облетела и весь Гексагон… И мало того что вышли – так еще и ухитрились положить кучу карланов и одного капо! Немудрено, что теперь нас сношают и в хвост и в гриву. А сегодня на разводе один из младших бригадиров ткнул в меня дубинатором – и процедил что-то про Внешний Приемный Док и две полных медицинских укладки. И моя чуйка сразу сделала стойку… Две полных укладки – это много. Очень. Это первое. А второе – ВнешПД. Это, получается, лезть прямо в логово врага! Все равно что башку положить на плаху…

– Это подстава… – сразу наливается злобой Смола. – Спецом больше вешают и в эту задницу отправляют. Не выполним – вот и причина, чтоб опять над нами покуражиться!.. И хорошо если вообще живыми вернемся!

Мы все еще торчим на Плацу, хотя развод уже закончен и отряды начинают понемногу растекаться на работы. Но почему-то наши капо пока не дают команду – и мы ждем. А заодно и обсуждаем.

– Нельзя тебе туда, Лис, – соглашается Желтый. – Тебе бы сейчас вообще не отсвечивать…

Я разве возражаю? Две полные укладки; хоть обосритесь, крысы – а укладки нужны. И Смола прав: отправь туда меня – так жди подставы. Хотя до сих пор мы как-то справлялись – но, похоже, капо решили взяться за нас всерьез…

– Ну, я не знаю тогда, как быть… – я смачно сплевываю. – Слышь, пацаны… Че делать-то? И пойти нельзя – подстава; и не пойти нельзя – капо ж приказал…

– Обложили, гниды, – сопит молчащий доселе Пан.

Обложили. Верно, братишка.

– Я бы тебя в камере оставил… – ворчит Смола, – чтоб ты им глаза не мозолил.

– Может, это… Может, мне на перевод попроситься?

– Борщишь, – ворчит Желтый. – А толку?

– Толк такой, что с отряда вместе со мной все это дерьмо схлынет. Скажешь, нет?..

– Ничего никуда не уйдет, – качает головой Смола. – Капо насрать на твой уход. Слава теперь всем досталась. Тебя будут отдельно гнобить там – а нас тут. Нет уж. Желтый правильно тогда сказал – теперь только вместе держаться…

Смола уже знает про ту часть, где ему и нам отводилась роль козлищ отпущения. Он знает, что копали и под него, и под нас, что докеры хотели скрысить общак, разобрался в подставе нас с Желтым и знает, что выбора у меня не было. За прошедшие дни я рассказал ему все – а Желтый, вернувшись от Дока, подтвердил это своей красиво размалеванной желто-фиолетовой физиономией. И Смола прекрасно понимает, что наше братство выдержало очередное испытание. Потому и повторяет раз за разом.

– Номер С-2-57, – орет вдруг капо-два. – Выйти из строя! Пять шагов вперед шагом… АРШ!

Да что ж такое?! Будет мне покой или нет?!..

Я шлепаю по плечу впередистоящего – и выхожу из строя. И... вдруг запинаюсь, не веря своим глазам. Справа от шеренги, на самом краю, стоит Рыжая. Сейчас она одета в главную мечту всех крыс – зеленоватую робу Медчасти, царства Дока, отдыха и сна. И, сдается мне, рыженькая тут именно из-за моей персоны. А не подвел Док, забрал-таки ее к себе!..

– Тебе сегодня повезло, ублюдок, – усмехается капо-два и теребит в руках синюю карточку. – Док выдал тебе освобождение. Говорит – что-то там у тебя нелады с твоим организмом… Нарушения на нервной почве… – он приближает ко мне свою рожу и расплывается еще сильнее. – Чё, поплыл уже, сучара? Нервишки вразнос?.. То ли еще будет… Мы тебя еще научим уважению, мандавошка. А пока бери жопу в горсть и вали за ней.

Я не могу сдержать облегченного вздоха. Синяя карточка – это пропуск в рай. Туда, где есть настоящее чистое белье, кубрики на четыре рыла, вкусная пайка, процедурные и прочая врачебная херь, в основном занятая либо бабами с Борделя, либо теми, кто этих баб того самого. Абер лангзам-лангзам. А потом – и это в лучшем случае – вдруг становится больно писать, а дохтур ставит тебе какой-нибудь сифилек…

На вызовы Дока забивать нельзя, это знают все капо. Док помнит многое. Если вдруг случился аппендицит, а ты когда-то залупился на подобный вызов – самый вероятный исход для тебя перитонит. Это когда аппендикс вспучивается, раздуваясь до неприличия, – и лопается. И в твоем брюхе плещется дивная смесь гноя, кровищи и говна. Такого никому не желается – потому распоряжения Дока исполняются неукоснительно.

– Отдохни, братишка! – кричит из строя Смола, чем зарабатывает гневный рык капо-два. – Бывай!

Смолу понять можно – все же большая часть бешенства капо обращена на меня, и если я ушел, то норма по хабару на сегодня наверняка снизится. Ну, дай-то бог…

И я «бываю». Я иду вслед за Рыжей – и облизываюсь на ее ладную задницу, подрагивающую перед глазами. Это какая-то сказка, не иначе. Не должно такого случиться, чтоб с самого утра я загремел в лазарет – да еще и в сопровождении рыжули. А может, это карма? Награда за все, что мне пришлось выдержать в последние дни? Хотя, скорее всего, это я просто нужен Доку. Я много думал за эти дни – и мне прямо чуется, что Док ой как не прост… Гораздо сложнее, чем можно ожидать от простого эскулапа.

Рыжая вдруг останавливается, поджидая меня – и все мои мысли о Доке мгновенно исчезают. Я скалюсь – дурак-дураком – подхожу к ней вплотную и слегка наклоняюсь.

– Лис… Ты герой, – влажно говорят ее губы. – Ты исполнил мечту многих из нас. И ты выполнил свое обещание мне. Осталось потерпеть самую малость – и все у нас будет…

Эти слова бьют меня током. Ее чуть безумные глаза с раскосиной смотрят в мои – блестящие, зовущие, затягивающие в себя… Я втягиваю ее запах, пробивающийся через недавно постиранную робу, я чувствую что-то еще – тонко-неуловимое, отчего вдруг рождается тепло в районе паха… Я готов завалить ее прямо сейчас – но Рыжая чертовски права. С такой женщиной нельзя торопиться. Пусть это случится так, как и должно – неспешно и без суеты…

– А ты кобель… – игриво улыбается она.

– Мне двадцать один, – хрипло отвечаю я. – И у меня уже две декады не было бабы! Скоро из ушей потечет. Что ж ты от меня хочешь?..

Она снова улыбается – и, повернувшись, идет дальше. И я, убитый наповал, иду за ней. В рай на земле, где она по праву должна быть ангелом. Сука, да неужели среди черной-черной жопы вокруг к моим ногам вдруг легла белая полоса?! Хотелось бы верить…

 – Повезло вам тогда, бродяги, – домовой Хрыч расплывается в щербатом оскале. – Ой, повезло… Особенно тебе повезло, Васюля. Считай, он тебе жизнь спас.

Тут старый домовик прав. Абсолютно. Не знаю, как оно вышло бы, если б не Комбриг.

Мы с Васькой сидим в стремной маленькой комнатенке домового, затерянной где-то в недрах коридоров и переходов системы обслуживания. Берлога берлогой – но у него вполне уютно. Мы ждем Комбрига, упылившего по какой-то своей надобности. Мы сидим и попиваем вкуснющий кофе – очень сладкий и очень ароматный.

– Хороший у тебя кофе, Хрыч, – отвечаю я. – Повезло, кто спорит. Но меня сейчас другое интересует – зачем мы ему нужны?

Домовой разводит руками – и, вытащив из кастрюли кипятильник, подливает еще. Хрыч, как и все домовые, не подключается к электросети – это опасно. У него есть аккумуляторы контроллеров, а где он их тырит – дело самого Хрыча.

– Это уж он сам, сам. Сам объяснит. Да вы пейте кофеек-то, пейте. Вкусно? Небось, не пробовали такой?..

Вкусно? Не то слово. И сахар, и эта непонятная горчинка, пробивающаяся сквозь сладость… Я никогда не пробовал кофе. Но я прихлебываю – и стараюсь держаться. Лицо нужно сохранять всегда, а уж в таком положении – тем более. Правда, с Васькой это не проходит – она сидит рядом, шумно хлебает и жмурится от удовольствия. Никакого тебе сохранения лица. Ну что тут сказать… девка и есть девка.

Кипятильники у нас, крысюков, простые – две пластинки, обмотка, провод, изоляция. Херак-херак – вот тебе и кипяточек. Это есть у всех. Но вот чего нет – такой посуды. Две разнокалиберные латунные плошки, сделанные из снарядов. Как интересно… Домовой, владеющий даже не одним и не парой, судя по латунному блеску на полочке, стаканов – очень серьезен. И на Хрыча – этакого невзрачно-лоховатого, потрёпанного жизнью прощелыгу – теперь смотришь иначе. Либо он проныра из проныр, пролезет везде, где захочется, – либо некоторые энтэбэ, порой кажущиеся необъяснимо правильно убитыми, дело рук такого вот хрыча.

Хрыч наливает по второй – и в комнатенку входит Комбриг. Он все в том же своем комбезе – черном, лоснящемся переплетенными искусственными мускулами – только шлем болтается на специальной пристежке у пояса. Я уже успел рассмотреть его сегодня, до того, как он свалил – и могу с уверенностью сказать, что этот комбез отличается от тех, что носят зомбачьи командиры. Немного – но отличается.

Комбриг явно чувствует себя здесь как дома. Он кивает Хрычу, кивает нам с Васькой – и присаживается к столу. Наливает кофейку, берет галету…

– Ну что ж. Приступим, помолясь?

Мы с Васькой молчим. Начнем, а то как же. Мы-то еще час назад были готовы…

– Ты мне вроде пару банок тушенки обещал? А, Хрыч? – Комбриг поворачивается к домовому.

Тот нехотя кивает. Понятно. Комбригу нужно перетереть с нами с глазу на глаз – и Хрыча немного задевает такой вариант. Но Хрыч – казалось бы хозяин своей норы! – поднимается. Он накидывает короткое пончо с капюшоном, пошитое из разнокалиберного тряпья и похожее на кучу дряни – отличная маскировка вообще-то! – и молча выходит. Ну дела-а-а… Значит, есть причина, почему такой свободолюбивый и гордый человек, как домовой, безропотно выполняет указания этого мужика?..

Комбриг ждет, опустив голову и прислушиваясь. Домовые, наверно, самой жизнью приучены ходить бесшумно – но этот дядька явно непрост. И когда он снова поворачивается к нам, как-то сразу становится ясно – Хрыча уже нет. Он испарился, ушел искать обещанный тушняк.

– Он мне должен, – просто отвечает Комбриг. Кажется, мой вопрос повис у меня на физиономии, и он сумел его прочитать. – Тут на днях облава была… Администрация Гексагона изволила искать причину вышедшего из повиновения контроллера, который спас тощую жопу одного из здесь присутствующих. От жирного такого болта… – он ухмыляется, глядя прямо на меня. – И Хрыч остался жив благодаря мне. А вот корешам его не повезло – не смогли от клеща отбиться.

– А клещом ты называешь…

Комбриг поднимает кружку и делает смачный глоток.

– Да. А вы называете их монтажниками. Причем вы поразительно угадали – именно под этим индексом они проходят по документации самого Продавца Кошмаров…

Я игнорирую этого «продавца кошмаров» – кажется, в ближайшие пару-тройку часов я узнаю столько, что удивлялку можно на время отложить в сторону – и угукаю.

– Знаю. Видел. Мы как раз коридоры патрулировали…

Он кивает и смотрит на меня. Долго. И что-то есть в его глазах такое, от чего у меня теплеет в груди. То ли доброта, а то ли и вовсе… Так смотрел на меня батя Ефим, когда я делал особенные успехи на тренировках. Только батя Ефим знал меня – и я уверен, что любил. Но почему так же смотрит на меня этот человек?..

– Знаешь. А знаешь ли ты, братец Лис, почему контроллер разнес головы капо?..

И в душу мою вдруг закрадывается смутное подозрение.

– Ты хочешь сказать…

Комбриг весело гогочет.

– Так точно. Именно я спас тогда твою задницу. Посредством контроллера. Перехватил управление и замкнул на себя. Фактически я был там и все видел его глазами. Ну и рожа у тебя тогда была… А Желтого вроде выписали, нет?..

Я сижу в полной растерянности. Я раздавлен и уничтожен. В Гексагон пришел левый мужик и взял под контроль контроллера. Полный сюрреализм.

– Это еще не все, – продолжает Комбриг. – До того – я не раз подсматривал за тобой, подключаясь к камерам системы наблюдения. Точно знаю, что один раз ты заметил слежку – в Пищеблоке это было…

– И в Приемном Доке, – ворчу я. – Вот когда перетрухал-то…

Комбриг кивает.

– И там тоже. Кажется, вы там что-то тырили?

– Было дело…

– Системы наблюдения – это я еще могу допустить, – говорит Васька. Она уже опустошила свою кружку и более-менее пришла в себя. Вернулась в реальность. – Но как ты взял под контроль машину? Я работаю в Электроцехе… У них контуры – охренеть защищены! Это же невозможно!..

Комбриг качает головой и хлопает себя по плечу. Вернее не себя – а свой боевой комбез.

– Возможно. ДСЛ 49-05. «Диверсионный Скафандр, Легкий, индекс 49-05. Один из блоков в его составе именно для того и предназначен. Позволяет перехватывать контроль над пехотными механизмами легкого класса. Наименее защищенными. А КШР – даже не пехотный, всего лишь ремонтник с боевыми функциями. На перехват много времени и мощности не нужно. При этом управление машиной переключается на носителя скафандра – и он становится буквально аватаром…

– Кем-кем? – вопрошает Васька.

– Аватаром, – терпеливо поясняет Комбриг. – Полностью дублирует твои движения. А на внутренний экран шлема проецируется картинка с его головных камер. Я даже попадания и пробития могу ощущать – ткань скафандра реагирует на повреждения корпуса машины, слегка вспучивая внутреннюю поверхность. И я понимаю, куда попала пуля. Такая вот технология…

Я вдруг чувствую, как у меня пересыхает во рту и под языком отчетливо ощущается медный привкус. Ведь это же… Это…

– И много ты можешь перехватить? – спрашиваю я. Голос у меня хрипый – и неспроста. Если есть возможность перехватить управление машинами – их можно повернуть против капо, против кадавров. Против всех этих черных ублюдков! А это значит…

Комбриг качает головой.

– Понимаю, о чем ты. Но – нет. Контроль можно перехватить только над одним. Это мощная штука, – он снова хлопает себя по плечу, – но не настолько, чтоб контролить сразу многих…

– Так вот почему началась облава… – задумчиво говорит Васька. – Завод почуял? Ты перехватил управление – и одна единица выпала из постоянного обмена…

– Точно. Молодец, девочка, – поощрительно улыбается Комбриг. – Искин[12] Завода постоянно отслеживает количество контроллируемых механизмов. По крайней мере – здесь, в Гексагоне. Про Джунгли – разговор отдельный, там мехи действуют автономно и лишь когда находят возможность – пуляют сигнал. Но здесь – нет. Фактически, с этого момента я и вскрылся – Завод понял, что произошло проникновение в коммуникационные контуры, но отследить точку входа не смог. Тут есть свои хитрости, и я пока не буду углубляться в подробности… Кроме того, есть еще один жирный нюанс – ИИ Завода не имеет доступа ко внутренней сети обслуживания, это жесткий запрет для него, который он не может обойти. Создателями этой громадины, – он обводит вокруг рукой, вероятно, имея в виду наш бетонный муравейник, – заложено это изначально – и OTIS сочла это благоразумным, когда загружала нынешнюю оболочку ИИ в систему. Впрочем – это вам не нужно знать… Только имеющий соответствующий допуск человек может санкционировать обыски сети обслуживания. И в нашем случае это тот, кого вы называете Смотрящим. Заводу пришлось приоткрыть Смотрящему часть информации. Словом… пока суть да дело – прошли почти сутки. Я не могу знать наверняка – но думаю, что только после этого и началась облава.

– Разве Смотрящий не заодно с Заводом? – удивляется Васька.

– Мы как-то привыкли думать, что так оно и есть… – вторю я.

– Так – да не так… – качает головой Комбриг. – Еще пару лет назад именно так и было. Но с некоторого времени ИИ Завода ведет себя довольно странно. Так, будто он осознал себя отдельной личностью, этаким царьком небольшого государства – и решил править самовластно. Если же говорить сухими терминами – искин Завода постепенно выходит из-под контроля Смотрящего. И во всей этой ситуации есть большая доля иронии… ИИ Завода наверняка предположил, что перехват контроля осуществили те, от кого он и пытается обрести независимость – Смотрящий и силы, стоящие за ним. Именно потому он и решал, просчитывал возможные риски приоткрыть часть информации Смотрящему. Но я не отношусь к этим силам. Я… – Комбриг умолкает на мгновение, пытаясь подобрать подходящее слово – и, ухмыльнувшись, заканчивает: – Мы – третья сила в этом гордиевом узле…

Я молчу. И молчу не потому, что растерян, а потому, что ощущаю себя до невозможности глупо. Вот дерьмо! А я-то… Я-то думал, строил догадки, возомнил себе, что именно мы, бугры Второго, и наша сокровищница – самый центр всего этого бреда, что творился вокруг. Спору нет, оно, конечно, тоже присутствовало – но куда важнее то, что пока я копошился в своем муравейничке, пытаясь разгадать свою мелкую загадочку, – надо мной разворачивалась интрига куда более глобальная… Некие силы извне. Те, кого Комбриг назвал «мы». И ты, седой, падла такая, теперь просто обязан сказать мне все!

– Все эти мероприятия – ради какого-то мелкого крысюка по имени Лис, – медленно говорю я. – Столько хлопот… И такие большие силы… Все это подводит нас к главному вопросу – нахрена? Нахрена мы тебе обосрались?

– А это, братец Лис, и есть причина того, почему я здесь.

– Ну, излагай, – хмыкаю я. – Внимательно слушаем…

Комбриг не торопится. Наверно, это действительно важно – он мелкими глотками пьет свой кофе и смотрит на меня. И снова я вижу этот взгляд, взгляд бати Ефима. Есть в нем и еще что-то… какая-то боль и вроде бы даже смущение – и это странно… «Бойся старика в той профессии, где умирают молодыми»… так он вроде бы сказал. Васька передала мне их разговор. И уже по одной этой фразе можно понять, что Комбриг – волчара серьезный. И этот взгляд, это смущение в нем – никак не идет Комбригу, этому матерому боевику, волчаре из волчар…

– Я знаю про Ефима, – наконец говорит он. Бля, да он телепат, что ли?!.. – Ефимов Дмитрий Николаевич, позывной «Ефим», боец Подразделения Специальных Операций Дома. К тому времени я уже дембельнулся – а он еще служил, так как был моложе меня. И он, и я – мы оба члены Второй экспедиции, которая почти пятнадцать лет назад ушла из Дома. Ефим вместе с парой бойцов пропал без вести на одном из горизонтов – и я был невероятно удивлен, когда узнал о нем. Это… это словно весточка из прошлого… Док рассказал мне все. Я знаю, что Ефим учил вас обоих, знаю, что он фактически взял вас под крыло. И тому есть причины. Ты, Лис, – человек Дома. Ефим узнал это от Дока. Это первая причина. Ну а вторая… – он разводит руками, – вторая, вероятно, то, что ты не дал мелкую девчонку в обиду. Я уже видел, что творится у вас на Малолетке… Детишек там нет – а есть мелкие злобные крысеныши, готовые по образу и подобию старших крысюков рвать слабого. Ефим просто понял, что ты не такой, что не все еще в тебе потеряно.

– Откуда это известно? – охрипшим голосом спрашиваю я. – Откуда известно, что я – из Дома?!..

И – ловлю каждое его слово…

– На каждого заключенного в Гексагоне ваш Док имеет геномную карту. А вот здесь у меня, – Комбриг поднимает левую руку и постукивает по коробочке коммуникатора на предплечье, – база данных по всем, кто когда-либо родился в Доме. У Ефима была такая же. Это связано с Законом Охоты… впрочем, не суть, не забивайте голову. И есть полное совпадение по твоим параметрам. Сто из ста. Абсолютно никаких сомнений.

Эти слова вышибают меня из реальности. Сразу. Резко, как удар хлыста. Я плыву в ватной тишине, откуда снаружи пробиваются какие-то странные гулкие звуки – и вяло шевелю плавниками. Я знаю о Доме. Я хорошо помню, что рассказывал батя Ефим. Я не раз видел Восточный ВПД. И теперь вдруг оказывается, что я – один из восточников… И ведь он, батя Ефим, тоже знал. Но не сказал этого. Почему? Кажется, мне понятно и это. Зачем смущать мелкого пацана? Зачем давать ему пищу для дум и горьких разочарований? Ведь всё же, вся жизнь могла сложиться иначе – и я не гнил бы теперь в бетонном чреве Гексагона! Батя Ефим хотел защитить меня – ведь иногда только неведение и может дать защиту…

– …ты, Василиса, – я не знаю, – доносится до меня голос Комбрига. Кажется, я понемногу выплываю, выгребаю на поверхность. – Да и не могу знать. В Джунглях есть четыре Дома – и в каких-то все еще живут люди. А кроме того – некоторое количество мелких общинок. Ты могла родиться в любой. Ты что-нибудь помнишь о своем детстве?

– Очень мало… – медленно говорит Васька. Она сидит с прикрытыми глазами, словно пытается погрузиться в воспоминания, вытянуть из них хоть что-то полезное. – Там часто было темно и почти всегда – холодно. Гораздо холоднее, чем здесь. И я почти всегда хотела есть… Я помню, что у меня была мама… но ее саму я почти не помню. То же и с отцом. Наверно, ты прав…

Комбриг кивает.

– Но я могу с уверенностью сказать – ты точно не из Дома. А вот он – да.

– И как же я оказался здесь? – спрашиваю я. – Почему? Ведь батя Ефим говорил, что Дом очень хорошо защищен… Почему вы допустили, чтобы я, ребенок, оказался тут?!..

Словно какая-то тень ложится на его лицо. Судорога, полная боли, горечи и вины. Комбриг морщится – и отводит взгляд.

– Мы не всесильны… – глухо говорит он. Говорит – и не смотрит на меня. – Дом защищен двумя Периметрами. И еще больше он защищен мужеством своих бойцов – как армейского, так и гражданского состава. Но бывает так, что во время очередного наката Периметры прорывают. Кроме того, бывает, что люди теряются и во время выходов в Джунгли, например – во время поездок на Плантацию. Мы стараемся избежать этого – но всего предусмотреть невозможно. Я думаю, именно так ты и попал в Гексагон. Совсем малышом. Ведь ты не помнишь своего детства?

– Я помню только Гексагон, – сплевываю я. – С самого детства – только это дерьмо вокруг. Малолетка. Суки. Взрослые отряды. Капо. Контроллеры. Грязь, голод и холод. И единственный светлый луч во всем этом царстве дерьма – батя Ефим. Так что тебе нужно от нас? Все это, сука, очень ностальгично вспоминать – но ты так и не ответил.

– Это прелюдия, – говорит Комбриг. – А вот тебе и основное… Пятнадцать лет назад из Дома ушла Вторая экспедиция. У нас была цель – изучить Джунгли, понять, где мы и что вообще происходит. И может быть – найти безопасный выход… Мы смогли добраться до цели – но изо всей экспедиции выжило несколько человек, в числе которых был и я. Да, мы многое узнали – но ответ оказался куда более глобален, чем мы могли ожидать. Дальше… Случилось так, что я оказался очень далеко от места нашего выхода. Сначала. А потом помехой стало не столько расстояние, сколько обстоятельства. Но теперь пришло время вернуться в Дом и вывести людей на поверхность. И не только Дом – нам нужны все Дома, все общины этой чертовой преисподней. Но это – последующая задача. Непосредственная же, которую мы и будем решать, – взорвать к чертовой матери Гексагон и Завод. «Взорвать» – это, конечно, образно… Завод – один из двух объектов, который дает продукцию военно-промышленного комплекса, конкретно – боевые машины разных классов. И именно сейчас критично важно прекратить эти поставки. И мы это сделаем. Вместе с вами. И я не буду говорить, что вместе с этим все вы получите и свободу – это подразумевается и без того.

Я криво ухмыляюсь.

– Ты так уверен в этом? Уверен, что мы сможем? И самое главное – уверен, что мы будем тебе помогать?

– А у вас теперь нет выхода, – возвращает мне ухмылку Комбриг. – Теперь, когда вы узнали даже эту малую частичку информации – разве сможете вы успокоиться и зажить прежней жизнью?

Он замолкает и по очереди смотрит на нас… и я понимаю, что он прав. Однажды попробовав свежий кусок мяса – ты вряд ли захочешь по-прежнему питаться падалью. Однажды поняв, что в мире есть свобода, что есть другая жизнь – ты не захочешь остаться за решеткой и подохнуть здесь же. А еще я вдруг понимаю, что меня тянет к этому мужику. И это не какие-нибудь погано-пидорские мыслишки… Меня тянет к тому, что он олицетворяет, к тому, что олицетворял и чем являлся батя Ефим – честью, совестью, силой, дружбой и верностью. Словно все это, заложенное батей Ефимом в далеком детстве, дремало во мне где-то глубоко-глубоко и ждало только легкой искры…

– Ладно. Стоп. Не все так быстро, – говорю я и с каким-то неприятным для себя усилием гашу в себе это все. – Сука-жизнь научила нас не верить каждому встречному-поперечному. Чем докажешь?

– Лис… – это Васька – и она смотрит на меня с легким недоумением. – Братиш, ты чего… Он уже все доказал. И я верю ему. Я сижу здесь только благодаря ему. И ты тоже. Хрыч абсолютно прав! В Лабиринте сначала порезали бы меня – предварительно оттрахав во все места – а потом занялись бы тобой! Их там трое было, когда они решили тебе засаду устроить! И не смогли только благодаря ему! Ты соображаешь вообще, что несешь?

Я молчу и смотрю на нее. Я хочу верить. Да еп твою намотай – я очень хочу верить! Но что-то внутри не дает мне поверить окончательно. Поверить в то, что уничтожить Гексагон и стать свободным реально…

– Ладно. Допустим, мы попробуем. Но что будет, если у нас не получится? Что будет, если машины выкосят здесь нахрен все! Что тогда будет с нами?

Комбриг кивает.

– Понимаю тебя. Всегда хочется каких-то гарантий, хочется знать, что есть пути к отступлению… Если операция провалится – мы всегда сможем уйти, – он встает, идет в дальний угол хрычовой каморки, долго копается и брякает там чем-то – и, наконец, приносит к столу тонкую пачку бумаги. – Смотри. Это – схема коммуникаций, которыми ты можешь выбраться на поверхность. Даже не схема, а… эм… этакий путеводитель. Здесь описаны все коридоры и переходы, здесь обозначены точки входа в систему, в Гексагоне – и точки выхода на поверхность. Вот эта часть, – он перебирает листочки, отделяет несколько и протягивает мне через стол, – мне уже не нужна. Именно она и говорит о том, как выйти на поверхность. А эта часть, – он трясет остальными листками, – тебе бесполезна. Она рассказывает, как спуститься к Дому. И ненужную мне часть я прямо сейчас отдаю тебе. Как залог. Гарантию того, что вы с Василисой сможете выбраться, если что-то пойдет не так. Что скажешь теперь?

Я перебираю пальцами листы бумаги. На ней действительно много заметок. «Вход ТТ-1: объект «Гексагон», Центральный модуль, второй уровень, комната 2–21, потерна в правой стене… Ориентиры внутри ТТ: второй поворот внутри потерны; порядка 20м прямо; ветвление вверх (есть скобы); коллектор, второй проход слева; порядка 30м вверх, выход в перпендикулярный тоннель… Выход ТТ: горизонт 47, 1-й километр южной транзитной. Вход ТТ-2: Центральный модуль, второй уровень, блок 2-1, (нынешняя Медчасть), Смотровая, шкаф вытяжной вентиляции; Выход ТТ…» Что ж. Это веская причина. Очень веская. И Комбриг сейчас отдал эту вескую причину в мои руки. Просто так. Безо всяких требований. Даже без простейшего обещания – на которое я, кстати, если бы пожелал, легко смог бы положить большой и толстый болт…

Но Комбриг верит мне. Иначе он просто не стал бы этого делать. Мне не совсем понятно, с чего и почему – но отчего-то думается как раз потому, что я восточник. Это первая причина. Как будто он просто узнал своего… Вторая: батя Ефим. Это причина куда серьезней. Комбриг – боевой товарищ бати Ефима. И он верит в то, что я соглашусь. Комбриг, который предлагает выдрать зубы у Гексагона и заработать свободу… Уже очень давно время от времени эта мысль стучится ко мне в голову… Так почему нет? Почему не попробовать? Тем более что теперь у меня есть пути отхода!

Собственно говоря, дело и впрямь, кажется, именно во мне. Потому как судя по взгляду, которым Васька смотрит на Комбрига – она уже согласна. А если согласна Васька…

– Какова будет наша задача?

Комбриг кивает. Он уже понимает, что я согласен, хотя и не сказал об этом. Призрак свободы и новой жизни уже маячит впереди, тянет меня к себе. Кто сможет отказаться?..

– Все просто. Ваш Второй отряд в авторитете. Пожалуй, вы и сами не подозреваете – насколько… Вы многим перешли дорожку – но не меньшим и помогали. Вас послушают. А после убийства двух капо – вы с Василисой и вовсе на гребне успеха, – он ухмыляется. – Мы непременно должны это использовать. Нужно сколотить ядро. Три-четыре сотни вполне достаточно. Больше – еще лучше. Едва вспыхнет – дальше на это ядро один за другим начнут наворачиваться пласты. Слой за слоем. К нам постоянно будут присоединяться люди – и это пойдет как снежный ком. Но четыре сотни активных ребят, которые зажгут, – нужны с самого начала.

Подобрать активных ребят… Я задумываюсь. Я могу сходу назвать пару-тройку отрядов, чьи бугры дружески расположены к нам. Набрать четыре сотни вполне реально… Они и зажгут. И та ненависть, что копится день за днем и год за годом – именно она и станет хворостом, который подожжет Гексагон. Но даже если дело не выгорит – теперь у меня есть Путеводитель. Конечно, я не могу гарантировать, что он реален, – однако выглядит вполне правдоподобно…

Я снова беру стопку бумаги и ворошу листы. Здесь нет ни одного чистого и гладкого. Часть имеют просто серый налет, часть – закапана какой-то дрянью вроде жира или даже почерневших капель и разводов крови, часть – измята так, будто ими готовились подтереть задницу… С этой бумагой работали, она явно прошла какой-то путь. По грязи, дерьму и крови. И мне все больше кажется, что путеводителю можно верить…

Я смотрю на Комбрига и киваю.

– Хорошо. Согласен. Так в чем план? Насколько он реален? Ведь это… это же Гексагон! Это чертова уйма машин, оружия, кадавров и капо. Ты сказал, что он нам нужен… Получается, что именно нам и придется освобождать его от всей этой черножопой мразоты?

– Задача у нас будет одна, – отвечает Комбриг. Он явно рад, что я согласен, и не скрывает этого. – Восстание. Нужно поднять людей. У меня есть данные по численности – вас, заключенных Гексагона, здесь почти девяносто тысяч. Чуть больше десяти тысяч в каждом из модулей, исключая Центральный. Охраны же – чуть меньше восьми. Совокупно. Получается по тысяче на модуль. Плюс-минус. Кроме того, присутствует какое-то количество кадавров. Они не являются охраной – и неизвестно, как себя поведут. Кадавры – персонал Смотрящего, боевые единицы, преданные ему и тем, кто за ним стоит. И капо – тоже. И у нас получается интересная ситуация…

– Я поняла! – быстро говорит Васька. – Если сыграть правильно – будет не две, а три стороны. Во-первых – это мы, крысы Гексагона; во-вторых – зомбаки и капо Смотрящего; и машины, подконтрольные Заводу… – она смотрит на меня. – А ведь у нас и впрямь может получится…

– Кто поднимет остальные модули? – спрашиваю я. – Один только Северный – это очень мало.

Комбриг улыбается.

– Работа ведется. Я пришел сюда полтора месяца назад, по-вашему – четыре-пять декад. Уже есть надежные контакты в Южном и Юго-Западном модуле, уже обрабатываются бугры Первого отряда Восточного. Есть разные способы. Подкуп, обман, шантаж… У меня очень много информации. А кто владеет информацией – тот владеет миром… Это цитата, если что. Догадываетесь, кто ее собрал? Вы знаете его очень хорошо…

Я ухмыляюсь. Не нужно много ума, чтоб ответить на этот вопрос.

– Армен?

– Так точно. Армен и Док заброшены сюда очень давно. Они наша агентура. Кроты. И они – одни из самых стойких и идейных членов нашей организации. Конечно, были опасения, что за долгое время они могли быть вскрыты и перевербованы – только у нас нет другого выхода. Приходится опираться на них. Но Армен дал очень много ценной информации, а без Дока и его Медчасти мы вряд ли сможем провернуть операцию.

– Как осуществляются такие проверки? – интересуется Васька. – Это гарантировано на сто процентов? То что они свои в доску.

– Когда информация приходит от нескольких разных источников – она перекрестно сверяется. На нестыковки, несовпадения, на прямую ложь или выемку фактов и данных… Но сто процентов гарантии тебе не даст даже господь бог, – Комбриг разводит руками. – Нестыковки есть – но в пределах нормального. Не настолько они серьезны, чтоб заподозрить их в перевербовке и работе на противника. Так что можешь не опасаться – с помощью этой информации мы уже ведем обработку ключевых фигур.

– Это прям очень радует, товарищ Комбриг, – говорю я. – Но есть еще вопрос. Какова будет конкретно моя роль?

– Конкретно ты, Лис, – мне тут шепнули на ухо – неплохо умеешь убалтывать людей. Фактически – ты переговорщик. Ты знаешь бугров, они знают тебя… Тебе, мой дорогой, сам бог велел именно этим и заняться. И это, скажу я тебе, очень ответственное дело! Так что? Осилишь?

Я пожимаю плечами.

– Да без базара. Уж что-что – а уболтать я умею…

Комбриг кивает.

– Это первая твоя задача. Вторая задача – наполнить Гексагон слухами. Неявными. Таинственными. Будоражащими народ. Якобы где-то кто-то от кого-то слыхал… На работах, в столовке, на марше в строю, на Плацу, в сортире наконец… О том, что уже вовсю ведется подготовка к восстанию. И не только в вашем Северном модуле – но и по всему Гексагону. Чем тревожнее слухи – тем лучше. Народ должен встрепенуться, должен начать ждать этого…

– Но зачем? – удивляется Васька. – Эти слухи обязательно дойдут до капо! А те перекинут Главглавам и Смотрящему! Да и до Завода наверняка дойдет! И тогда они будут готовы!

– Они начнут стягивать силы, – кивает Комбриг. – Смотрящий наверняка запросит подмогу – в регионе расквартирована Десятая горнострелковая дивизия, в регионе стоят частные контрактники – то еще зверье, настоящие каратели. Но нам это на руку. Соберем в одном месте побольше ублюдков – и разом и прихлопнем.

По физиономии Васьки я вижу, что она не совсем понимает, о чем речь – да и я, признаться, не вдупляю совсем. Комбриг хочет стянуть в Гексагон побольше противника? Но зачем? Ведь это осложнит задачу! Но я молчу. Комбриг уже показал себя мастером плетения паутины. Скорее всего, у него есть какой-то план.

– Сделаем, – отвечаю я. – Слухи – это вообще не проблема. Организуем.

– Хорошо. Еще один момент. Уже сейчас хочу предупредить вот о чем… Может случится так, что во время заварушки нас разнесет в разные стороны. Такое бывает. Тогда вам с Василисой не нужно меня искать, ваша задача будет в другом. Тайными Тропами вы выйдете на нулевой горизонт через шахту НП-2 – это аварийный выход, он уводит за сорок километров от Завода и ведет в небольшую, давно уже заброшенную войсковую часть. Там вас будут ждать. Покажете путеводитель, скажете пароль – «07-32-14», услышите отзыв – «939-100». Эти цифры ничего не значат, просто набор, нужный для опознания свой-чужой. На самом деле там ждут меня – но вы отнесете весточку и расскажете все, что здесь случилось. От и до. И можете полностью довериться этому человеку.

– Хорошо. Я понял. Но у меня есть поправочка… Вдвоем мы никуда не тронемся. У меня есть братья-бугры. Смола, Пан и Желтый. И бросить их я не смогу.

Комбриг задумывается всего на одно короткое мгновение – и пожимает плечами.

– Тут вообще никаких вопросов. Это даже хорошо, что они пойдут с тобой. Впятером у вас будет больше шансов. Тем более, как я полагаю, они тоже будут заинтересованы в конечном результате и, значит, вложатся в наше дело на все сто. Уверен в них?

– Как в себе!

– Тем более.

Первые договоренности достигнуты, и мы делаем небольшую паузу. На пожрать. Хрыч все еще шляется неизвестно где – и Комбриг вскрывает рюкзак и раскладывает на столе свои припасы, стандартный ИРП. Что ж… разве откажется крыса пожрать тушняка на халяву?

Но жранина не приносит мне особой радости. Больше того: я жую – и не чувствую вкуса. Слишком много свалилось за последний час. И еще больше свалится впереди… Я стараюсь не думать о новой жизни, что откроется нам, если дело выгорит. Рано. Я боюсь сглазить. И потому я стараюсь думать о том, как поднять восстание и сможем ли мы вообще это сделать. Вне всякого сомнения, у Комбрига на этот счет уже есть мыслишки. Но он не может знать специфики наших чертовски сложных отношений – и потому я начинаю прикидывать именно эту часть.

Кто подпишется? Мои бугры – без сомнения. И это я беру на себя. Брат Желтый, наш революционер и поклонник Че Гевары, согласится сразу, Смолу самую малость придется ломать, Пан – туда же, куда и большинство. Дальше – наши отрядные. Номера. Есть человек двадцать надежных ребят, в которых я более-менее уверен. Переговорить отдельно с каждым. Вроде бы среди них нет стукачков… Что с соседними отрядами? Тут не так просто, как хотелось бы… Многие не любят наш Второй, многим мы перешли дорогу… но есть и немало тех, кто услышит и подпишется. Гравер? Да. Ящер? Скорее всего. Так же Котлет и Бек из Двадцать второго. Васька поднимет Электроцех… Понятно, что говорить нужно о-о-очень осторожно… Но это мы можем. Вполне. А еще в игру самое время вступить Армену и Доку – их авторитет среди крысюков велик… Цель серьезная и ради нее можно попытаться объединиться. А уж когда полыхнет, когда нас, активной части, наберется те самые четыре сотни – подключатся и остальные. Потому что ненависть копится…

– Ненависть копится… – говорит Комбриг и я встряхиваюсь. Я что же, вслух это сказал? Но Комбриг смотрит куда-то в сторону, и я понимаю, что он говорит это сам, без моей подсказки. – В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева, – продолжает он. – Тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго. Это не я сказал. Это писатель Джон Стейнбек. И знаете что, ребятушки? Именно так мы и назовем нашу операцию – «Гроздья гнева». Что скажете? Армену и Доку название понравилось.

– Подходяще, – кивает Васька.

– Нам бы оружие, – говорю я. – На Заводе есть специальный цех. Арсенал. Там стволов – жопой жуй. Не сможем ли мы притаранить хотя бы сотню?..

Комбриг снова встает и уходит в дальний угол. Он шебуршит и позвякивает там – и я уже догадываюсь, чем. Догадка верна – он возвращается и укладывает на стол автомат. Большой, тускло блестящий своими воронеными боками, с потертостями по всей тушке. Внизу под стволом я угадываю и трубу подствольного гранатомета. Это точно автомат – уж автомат и пулемет я могу различить. Но не больше того…

– Это «Клевец», – говорит Комбриг. – В данный момент – калибр восемь-шесть на шестьдесят четыре[13]. Не буду вдаваться в спецификации и ТТХ – скажу только, что данного патрона за глаза хватит, чтоб пробить и четырехсотого, и пятисотого. В любой участок брони. Я имею в виду именно КШР, не боевые механизмы. А выстрел из гранатомета сжигает и более тяжелых контроллеров. Патрона хватит и для брони кадавров, используемой здесь. Для Джунглей это очень серьезное оружие, ему по зубам, пожалуй, все. За исключением тяжелой платформы. И это серьезное оружие сейчас у тебя в руках. А теперь покажи мне, как ты будешь убивать врага.

Я даже не двигаюсь с места. Меня ткнули носом, и я уже понял, что сморозил глупость. Это начинает злить меня – кто ж, сука, любит, когда его возят соплями по столу?! – но в то же время я чувствую в себе и какое-то странное согласие. Хули злиться, если Комбриг – прав? Большинство из нас даже понятия не имеет, с какой стороны подойти к автомату. Вот просто прав, и все. Злостью тут не поможешь, тут выход нужно искать…

– Ты не сможешь нас обучить?

Комбриг пожимает плечами.

– В сжатые сроки я могу только показать, как пользоваться. И что делать, чтоб вы не перестреляли друг друга. Не больше того. На то, чтобы хоть немного углубиться в вопрос – требуются месяцы. На то, чтобы уверенно поражать машину – годы.

– Должны быть другие способы… – говорит Васька.

– Впрочем, от идеи оружия отказываться мы тоже не станем, – продолжает Комбриг. – Чтоб посеять неразбериху в рядах противника… как вариант.

– Так у тебя есть план? – прямо спрашиваю я. – Ты не ответил мне, замял… Это же Гексагон! Это чертова уйма противника! Получается, что именно нам и придется освобождать его от всей этой черножопой мразоты? Думаешь, народ подпишется, если я скажу именно так? Есть что-то, что я могу использовать, когда буду уговаривать людей? На одной ненависти далеко не уедешь.

Комбриг долго смотрит на меня – словно прикидывает, стоит ли говорить. Э нет, брат… Уж если мы решаем и договариваемся – так я должен знать все. Весь план. Иначе какие же мы после этого партнеры?..

– Если ты что-то недоговариваешь…

– Я боюсь, что если людям станет известно чуть больше – они перестанут надеяться на себя… – нехотя говорит он. – Так бывает и очень часто. Когда человек загнан в угол – ему нечего терять, он дерется до последнего. Но если он знает, что помощь идет со стороны – начинает себя беречь. Жалеть. Халявить. Надеяться, что кто-то сделает за него…

Я усмехаюсь.

– За наших можешь не опасаться. Если будет помощь со стороны – это только добавит надежды. А с надеждой, как известно, куда задорнее… Рвать будем так, что ошметки полетят. О какой помощи речь?

Комбриг еще какое-то время смотрит на меня – он явно взвешивает все за и против – и решается.

– Хорошо. Пожалуй, так люди будут более уверены в победе, их будет проще поднять… Вместе с началом заварухи внутри – ударят и снаружи. Будут атакованы периметры Завода, пойдет проникновение в Гексагон. Нам нужно только начать, заварить кашу – и тем самым отвлечь внимание, чтоб силы Завода – и, возможно, Смотрящий, если они смогут договориться, – отвлеклись на нас и оттянули максимальное количество сил на подавление. И тогда ударят наши.

И я вдруг чувствую, как вся та неуверенность, что переполняла меня изнутри, – начинает уходить. Комбриг, сука!.. Ведь это… Это же полностью меняет все дело! И теперь понятно твое желание стянуть в одно место побольше врага! Идти против полчищ машин – это одно. Но отвлечь на себя и продержаться какое-то время – совершенно другое! Сколько бы ни было нас – тысячи и даже десятки тысяч! – нам не справиться с машинами. Но теперь дело предстает совсем в другом ракурсе! На это и впрямь можно подписаться!

Я ухмыляюсь – и, подавшись вперед, протягиваю ему руку. Разнести в хлам! Раздолбать настохеревший Гексагон! И уйти под шумок… Всё в труху – а мы Тайными Тропами уносим ноги куда подальше. Чумовой расклад!..

 Весь следующий день я валяюсь у Дока. Много сплю, много ем – и не какое-нибудь говно из Пищеблока, а самый настоящий тушняк и вкусную кашу – и много разговариваю. В кубрике четыре места и я тут один – но ко мне время от времени наведывается Васька. И – Рыжая. Хотя с Рыжей мы чешем языками гораздо меньше…

Моя чуйка работает, и я понимаю, зачем Док и Комбриг устроили мне рай. К хорошему быстро привыкаешь, к отличному – мгновенно. Комбриг, хитрая сволочь, наверняка решил показать мне, как это может быть, когда над тобой не стоит капо с палкой, а машина неподалеку не рассматривает тебя своими камерами, решая, пора уже пристрелить этого номера или пока еще сгодится. Каково это, когда у тебя есть хорошая еда, куча свободного времени и любимая женщина под боком. Мастера, сука, многоходовок… Свобода – это самое большое богатство, что есть у человека. Я знаю это и без них. Не волнуйтесь, братия во революции, я и без этого кукольного театра ваш. Весь, с потрохами.

Это понимает и Васька. Она – в чистом, отмытая и довольная – сидит сейчас рядом со мной на койке и рассказывает. Она тоже немного задержалась у Дока – правда, ей лежать только до сегодняшнего полудня. Но и это неплохо, потому что мы можем немного поболтать.

Вчера в берлоге Хрыча, обдумывая варианты и возможных кандидатов, я пропустил немало интересного. Оказывается, Васька устроила Комбригу целый допрос. О том, что же находится вне Гексагона, что такое Джунгли и для чего нужны, что сейчас на поверхности, кто такой и откуда он сам. Что-то он рассказал, что-то нет, ссылаясь на всякую там секретность – и теперь она пересказывает мне. А я приканчиваю очередную банку тушняка – и слушаю.

Оказывается, и Гексагон, и Джунгли, и Завод над нами – все это части огромной шахты под названием АКМИ. По-другому – объекта «Преисподняя». Аварийный бункер глубокого залегания или как-то так. Оказывается, построен он не машинами – а людьми. Оказывается, построен лет сто назад, а может, даже и больше – и только после этого был захвачен. Но не машинами – а, опять же, людьми. Из других стран, которые тогда еще существовали на поверхности. И лишь потом эти люди ушли, согнав в Гексагон десятки тысяч тех, кому не повезло. Эти сведения – новость для меня: ведь мы, обитатели бетонных трущоб, почему-то всегда думали, что именно машины и заправляют всем на свете…

Дальше – больше. Оказывается, раньше на Земле – это я знаю, это планета, на которой мы живем, – существовало много разных государств. Этаких больших общин, где жили люди, говорящие на одном языке. И мы, обитатели Гексагона, вроде как русские… Это я тоже приблизительно понимаю – но очень и очень смутно. Я не понимаю различия между русским и каким-то другим – и внимательно слушаю Ваську, пытаясь понять рассказ Комбрига.

Примерно лет сто назад – а может, и больше, точных сроков Комбриг не назвал – случилась большая война, в которой русские оказались не на высоте. Но, как говорит Комбриг, это простительно, так как воевали они против многих других государств. Что ж… такова жизнь. Что здесь, что на поверхности, что сотню лет назад, что сейчас – житуха не отличается честностью и игрой по правилам… Но они, эти русские – а вернее, мы, я почему-то чувствую, что мне придется привыкнуть к этому – сумели дать обратку. Да такую, что забрали с собой в бездну всех, кто решил на нас залупнуться. Здесь я торможу Ваську и самый децл горжусь – русские оказались крутыми пацанами, и мне нравится, что корнями я принадлежу к этой общине.

Впрочем, на этом не закончилось. Спустя какое-то время где-то далеко на юге в результате катаклизмов всплыл какой-то то ли остров, то ли гора. И там объявились те, кто, как сказал Комбриг, и зажег войну. Они очень быстро стали буграми в новом мире, так как сохранили общак – и ресурсы, и средства, и технологическое превосходство – и теперь диктовали новые правила. Хотя и мира-то осталось – хрен да маленько…

– Кто же такой Комбриг? – спрашиваю я. – Если русские похерились…

– Похерились – да не все… – задумчиво отвечает Васька. – Я поняла, что от русских все же остались осколки. Разные общинки, там, бандочки, деревеньки… И немало. И Комбриг с людьми пытается их объединить. Они называют себя «Комитет-С». И Гексагон – одна из наиболее важных задач. Вот что нам предстоит.

Я киваю. Да. Неслабо, с-с-сука… Пока мы пыжимся и выживаем, деремся здесь у своего корытца – в мире раскручиваются охренеть события и интриги. Даже стремно становится от понимания… Но если это и впрямь организация – значит, Комбриг не соврал. Поддержка извне – будет. И это радует меня больше всего.

– Ты заметил, что он другой? – помолчав немного, вдруг спрашивает Васька.

– Комбриг?

Она кивает.

– Да. Не такой, как мы. Он как…

– Как Ефим, – говорю я. Конечно, я заметил это, сестренка. Так заметил, что аж сам охренел.

Васька снова кивает.

– Ефим был настоящим человеком. Не то что мы. И знаешь, что я еще поняла?.. – она ухмыляется и смотрит на меня. – Ты, Лис, здорово влип. Ты можешь врать сам себе – но я это вижу. Ты почти с самого начала разговора увяз в этом седом мужике. Попал под влияние. Тот момент, когда он ткнул тебя носом в свой автомат… я думала, что ты там же и взорвешься. На говно изойдешь. А ты, гляди-ка, – смолчал… Ты даже мата стал меньше изрыгать! Подражаешь?.. – она хитро усмехается.

Я молчу. Я понимаю, что она права. Но я смотрю вглубь себя… и вижу, что совсем не против. Этому человеку хочется подражать, на него хочется равняться – и во многом это детские воспоминания о Ефиме говорят во мне. Батя Ефим много вложил в меня – пожалуй, больше, чем я подозревал сам, – и это все теперь рвется на поверхность и уже берет верх. Именно батя Ефим показал мне, что «человек» – может звучать достойно. Что человек может быть не только тварью, выискивающей, где бы поплотнее и повкуснее набить брюхо, трахнуть бабу покрасивше и влить в себя пойла позабористее. Что у человека обязательно должны быть такие вещи, как честь, достоинство, принципы, сострадание и добро. Должны быть какие-то высшие цели, мечты, устремления… Что вся эта мерзость, царящая вокруг, – не более чем налет. Хоть и жирный налет, толстым слоем улегшийся поверх. И я чувствую, как при всей моей свинской циничности и расчетливости меня неодолимо тянет быть похожим на него…

– Ну попал – и попал. И чо?.. – вяло огрызаюсь я. – Разве это плохо?

– Как сказать… – Васька пожимает плечами. – Я думаю, что все то, чем является Комбриг, – хорошо… но не для нас. Для другого мира, других обстоятельств и окружения. У нас же… Будь мы другими – не выжили бы.

– Вспомни про Дом. Житуха там пострашнее… Думаешь, мир Комбрига мягче и добрее, чем наш?

Васька качает головой.

– Не думаю. Наверняка он страшнее и опаснее. Но дело в другом. Дом целен внутри себя, а Гексагон – нет. Дом – это крепкая скорлупа, которая боится только внешнего врага. У нас же все по-другому. Пусть они живут в состоянии постоянной войны – но мы живем в постоянной разрухе, дерьме, свинстве и предательстве, когда человек человеку тварь и говно. Община Дома – это крепкая семья; а здесь ты можешь доверять только самому ближнему окружению. Да и то не всегда…

– Тем больше у нас причин развалить здесь все к чертовой матери, – мрачно говорю я. «И то не всегда». Это верно. Это она наверняка о моей бывшей прошмандовке. – И только что ты еще больше меня в этом убедила…

 – Хера се тебя разукрасили, братишка…

Васька снова рядом со мной. Она сидит на моей кровати – а я валяюсь плашмя, потому как шевелиться мне довольно таки больно. Даже челюсти болят, причем обе.

Поморщившись, я открываю рот – но она накрывает мою руку своей.

– Да помолчи ты. Я расскажу…

И рассказывает. Как ее вызвали в Медчасть, как провели к Доку, как из этого самого кубрика по стеночке вышли смирными овечками капо и что теперь она переведена в помогальницы Дока и наружу даже носа не кажет. В другой ситуации ей было бы здесь скучно – но назревающее восстание не дает скучать.

Что ж… Васька – помогальник. Это радует. Этот перевод совершенно необходим. Капо Электроцеха наверняка имеют на нее такой же зуб, как и мои черножопые на меня, – но здесь она в безопасности. Правда, это несколько сужает круг ее возможностей по общению со своими буграми… Заручиться поддержкой электриков совершенно необходимо – у них есть некоторые нужные нам схемы и есть возможность доступа к некоторым узлам. В нужное время опустить переборку, отрезая коридор, – это может быть очень ценно.

Впрочем, Васька говорит мне еще кое что, что радует меня еще больше.

– И кстати. Ты тоже теперь в помогальниках. Док понимает, что в отряде тебе не жить.

– Интересно, как он обосновал это Смотрящему… – задумчиво говорю я. В принципе, я ждал этого. Для того чтобы общаться с людьми – я должен быть свободен. Я должен иметь возможность перемещаться по всему модулю. Как это сделать? Лучше всего – прикрываясь пропуском от Дока и статусом помогальника.

Васька пожимает плечами.

– Да легко. Например, сказал, что капо за что-то взъелись на тебя и хотят замочить вполне исправно работающую единицу. К тому же – имеющую среди заключенных некий вес. Зачем Гексагону беспорядки?

Логично. Вполне. Больше того! Док – ловкач! – мог сделать ставку на то, что черножопые не пойдут к Смотрящему с жалобой. Главглав вряд ли осмелится его теребить – ведь тогда Смотрящий своими вопросами сможет размотать все ниточки. И Нору, и Лабиринт, и о настоящей смерти главного докера и капо-пять… И самое главное – откроется все то вранье, что капо годами пичкали администрацию. НТБ, воровство рационов и медицины, снаряги… И то, что капо все это время были в доле… Я вдруг запрокидываю голову – и ржу на весь кубрик. Мне снова вспоминается хрипатый ковбой в шляпе: «Запомните, джентельмены. Эту страну погубит кор-р-рупция…» Вот и вышло вам боком, черножопые твари!

– Ты чего ржешь? – Васька подозрительно смотрит на меня.

Я отмахиваюсь.

– Да так… Свои мыслишки. Сколько я валяюсь?

– Третьи сутки. Док сказал, что у тебя легкий сотряс, и пустил какой-то херни по вене. Ты у нас парень беспокойный, очнулся бы часа через три – и снова шустрить. А так хоть повалялся малость, очухался…

Я напрягаюсь.

– Трое суток?! И работа уже идет?..

Васька кивает.

– А то как же. Комбриг не стал ждать – время уходит.

Вот суки. Без меня начали, а?!..

– Включайся, братишка, – продолжает Васька. – Нам тебя не хватает. Я переговорила кое с кем из Электроцеха. Переговорила с парой сук с Малолетки. Но на отряды у меня выхода нет. Это полностью твое.

– Да я хоть сейчас… – я, покряхтывая, привстаю в горизонтальное и сажусь на кровати. – А шустрая ты… Уже и со своими перетерла…

– Спешим, Лисенок. Ну то есть – очень спешим. У нас всего три декады. На все про все. Потому приходится шустрить.

– Что Комбриг? Успеем?

Она пожимает плечами.

– Надеемся на лучшее. Назад дороги нет.

Это так. И у меня – несмотря на все мои синяки и шишки! – присутствует бешеное желание включиться уже, наконец, в работу. И первые шаги в этом направлении я делаю уже в середине дня.

 План, который выдал накануне Док, ночью претерпел небольшие изменения. Комбриг и Док – и, скорее всего, Армен – общаются друг с другом через выделенный канал на коммуникаторе – и наверняка болтают там часами, планируя и обдумывая наши планы. Эту связь не отследить – она шифрована и осуществляется через те самые изолированные от Завода, спрятанные где-то в стенах, ретрансляторы НП-2. И уже по подъему в восемь утра – в восемь утра, мать вашу, в Медчасти можно валяться до восьми! – Док сидит у меня в кубрике и информирует о новостях.

– Комбриг сказал, что я должен быть вне всяких подозрений. И это правильно… – он задумывается на короткое время и начинает теребить свою козлиную бороденку и почесывать переносицу, пропихивая палец под дужку очков. – Решение таково: на тот период, пока вы будете общаться с нашими сегодняшними гостями, я должен исчезнуть из Медчасти. Если вас накроют без меня – это хоть и потеря, но терпимая. Уйдете Тайными Тропами. Но если накроют нас всех – мы потеряем Медчасть. Наше самое главное прикрытие. И это будет очень тяжелый удар.

Я слегка растерян.

– А как же кварцевание? Кто объявит, кто проведет? Стукачки же!..

– Дело не только в стукачках, братец Лис. Понятное дело, с этой стороны мы обезопасимся, разгоним всех по шконкам… Дело еще и в наших гостях. И Шашлык, и Вольтампер, и Технолог – это ИТР. Это, уж извини, не безмозглые бугры общих отрядов. ИТР – это близость к капо. Они нужны нам – но и нельзя исключать, что кто-то может оказаться засланным. И ладно, там, Шашлык с Вольтампером… Они идут на профосмотр, они не в курсе предстоящего общения, и шпионские штучки им не за чем. Но вот Технолог целенаправленно придет на встречу с Комбригом. И на нем вполне может оказаться микрофон – или, чего хлеще, мини-камера. Как с этим быть? Не шмонать же на пороге.

– Неуважение… – вставляю я.

Док кивает.

– Да. Не выход. Но и я ни при каких условиях не должен мелькнуть в кадре. И лучше если я на это время совсем исчезну из Медчасти. Это моя отмаза. Случись кипиш – я вообще не при делах: ушел по собственной надобности – а тут вы, хреновы рэвольцьёнэры, сходняк устроили… Совещание на конспиративной квартире.

Это и впрямь хреновый расклад. Согласен.

Я сплевываю.

– Опасно, с-с-сука…

– Опасно. Но разве ты не знал, на что идешь?..

Сказать на это нечего. Конечно, знал. Так разве я иду в отрицалово?.. Нет. Просто констатирую факт. В ближайшие декады две-три мы все будем ходить как по лезвию. Ошибся в человеке, не смог убедить и уболтать, допустил слабину, неуверенность, которая кинула его в объятия капо, – и ты труп. Или беглец. Что для нашего дела почти одно и то же.

– Хорошо. Но от кварцевания все же отказываться не стоит… Чтоб никто не шарился.

– Кварцевать будет Рита.

– Она знает о нашем деле? – настороженно справшиваю я.

– Кой во что посвящена, – уклончиво отвечает Док.

Ритка. Я, конечно, ничего не имею против нее – но не перебор ли? Чем меньше народу знает – тем оно все ж лучше. Посвящать в серьезное дело бабу… Впрочем – это не мне решать. И я ограничиваюсь только одним вопросом.

– Ты в ней уверен?

Док усмехается.

– Абсолютно. Так же как и в том, что на тот период, пока в коридоре будет включена лампа, – ни одна живая душа из кубриков не вылезет.

Переговоры с Шашлыком, Вольтампером и Технологом прошли уже декаду назад – и по тому, что я все еще хожу на своих двоих, а не разлагаюсь на компосте, я делаю вывод, что ни тот, ни другой, ни третий не обратились к капо. В противном случае мое бедное тельце уже давно плавало бы в чане набором аминокислот. Нет у капо вопросов и по отсутствующему в отряде оружейников номеру. Впрочем, я понимаю, что у них вопросов появиться и не должно – для них он всего лишь помогальник Технолога, обычный номер, каких тысячи вокруг. Валяется в Медчасти – и хер с ним. Вопросы могли бы появиться у того, кто сидит на самом верху нашей пищевой пирамиды, у Смотрящего – но здесь нас плотно прикрывает Док. Хотя и он тоже говорит, что не понимает реакции главы Гексагона…

С янусом все сложно и непонятно. Неоднозначно, как говорит Комбриг. И он признает, что мы висим на очень тонкой ниточке. Но даже теперь, всесторонне провертев ситуацию, он не видит иного выхода – януса нужно было мочить, чтоб иметь возможность спокойно – и, что куда важнее, гарантированно! – вербовать Технолога.

С останками мы разделались оригинально. Комбриг наскоро привел тело в порядок, так чтобы внешне все выглядело более-менее пристойно – и с дежурным по Медчасти и хлопочущей вокруг нас Риткой, мы оттащили тело в Реанимационный блок. Типа – ничё не знаем, номер лишился чувств во время осмотра. Коридорное наблюдение зафиксировало вынос тела и вселение его в реанимацию – и этот момент может быть подтвержден. А на докладе у Смотрящего Док отрапортовал о незначительном инциденте – все ж таки это не абы кто, а помогальник самого Технолога, и упомянуть об этом стоит. Смотрящий информацию принял. И – выдал указание обо всех малейших изменениях по состоянию пациента немедленно докладывать ему. Док, который, несмотря на свою принадлежность к администрации, не имеет допуска к информации по янусам, сотворил удивленную физиономию – с чего бы вдруг у Смотрящего интерес к рядовой крысе? – но взял под козырек. И вот уже четвертый день информирует об отсутствии изменений. Смотрящий пока глотает – и это наводит на определенные размышления. Вероятно, он считает, что его крот ведет какую-то свои игру, что Крысолову зачем-то понадобилось остаться в Медчасти. Кажется, Комбриг прав – прямой связи со своими кротами у Смотрящего нет, и теперь он вынужден ждать, когда янус «придет в чувство».

Таким образом тут пока все очень шатко. Тело лежит, якобы мониторинг, якобы мониторится. И если вдруг нагрянет проверка и обнаружит туловище без признаков – у него ведь даже пульса нет, топливник-то дохлый! – можно свалить на внезапную смерть. Не выкарабкался, болезный. А чё, сплошь и рядом такое бывает. В компост его. Наверняка янус в компост не доедет, его завернут к Смотрящему на вскрытие – и здесь станет понятно, что тело оприходовали насильственными методами. Только тогда и возникнут вопросы. Но тут поди пойми… В реанимации камеры отсутствуют, а шастает туда ежедневно косой десяток народу: и дежурный, и Ритка, и уборка, и даже сам Док. Кто охреначил? Ответа нет. При том, что это мог сделать всякий – в пробитую пулей сквозную дыру Комбриг несколько раз вогнал свой тесак, имитируя удары ножом. Да еще и провернул. У Смотрящего в таком случае возникнут новые вопросы… Но самое главное, что это уже будет смахивать на обычные разборки между крысюками. А это, понятное дело, куда мельче, чем назревающее восстание. На месте Смотрящего я давно бы затребовал тело – но кто я такой, чтоб пытаться думать как он?..

А восстание назревает – и теперь это чувствуем мы все. Шлюхи Гади работают исправно – слухи множатся и уже рожают сами себя. Впрочем, источник слухов не только шлюхи, но и те номера, кто уже побывал в НП-2 – наверное, у них нет сил держать это в себе, и они осторожно делятся с сокамерниками. Пусть осторожно, пусть точно так же на уровне слухов – но делятся. Слухи все шире расползаются по Гексагону – и какими только подробностями они не обрастают…

Говорят, что где-то в недрах Гексагона – интересно, мать вашу, это где же?! – лежат горы оружия, утыренные со складов и разборов. И в положенный момент все это станет доступно номерам. Говорят, что в подготовке участвует часть капо и даже – вот комедия! – часть машин, и в нужное время они перейдут на сторону заговорщиков. Зря, что ли, взбесился тот КШР, который порубил в капусту семерых капо?.. Говорят, что Смотрящий помер и контроль над Гексагоном теперь утерян. И это, конечно, тоже на руку заговорщикам. Говорят, что в нужный момент каким-то волшебным образом двери всех камеры разом вскроются, а в коридорах появится множество солдат, просочившихся сюда через ходы, известные только домовым. Они сразу начнут убивать машины и очень скоро одержат победу… Словом, говорят очень много – и почти всегда откровенную чушь. Я ржу над некоторыми наиболее тупыми слухами – и чей только разум мог выродить такое?.. Но отсутствие логики и правдоподобности мало кого смущает – большая часть народа верит. Ждет и жаждет. И здесь Комбриг снова оказался абсолютно прав.

Все эти слухи очень сильно влияют на настроения номеров. Постепенно они становятся все менее управляемыми. Ненависть и агрессия смешиваются с надеждой – и рождают абсолютно взрывоопасную смесь. Смесь самоубийственной непокорности и готовности к переменам. Обстановка еще не накалена – но ветерок уже вдувает в мозги тысяч и тысяч народа свободолюбивые мысли. Каждый из нас скопил бездну ненависти за свою жизнь – и эта ненависть требует чужой крови и пренебрежительна к своей.

Все эти слухи очень сильно влияют на капо. В их среде настроения самые разные: от откровенной злобы, когда они срываются на каждый косой взгляд, – и до попыток задобрить отряды. Вчера я лично видел, как отмудохали за неопущенный взгляд – били жестко, втроем, калеча, ломая резиной руки и ноги. Сегодня же утром, в коридоре напротив Медчасти, видел противоположное: один из младших капо остановил небольшой отряд, идущий на работы в Бордель, и отправил одного из охромевших крысюков к Доку. Причем – небывалое дело! – заявился вместе с ним, всей своей рожей демонстрируя соболезнование и озабоченность здоровьем дрожайшего подопечного. Впрочем, вряд ли он смог обмануть своих крыс – взгляды из серой массы, бросаемые в его сторону, говорили сами за себя. Из этого я делаю простой и утешительный для нас вывод – капо не монолитны в своей массе. Они понимают, чем грозит восстание лично им, и страх наполняет многих из них. Тем лучше, гребаные вы пидоры.

И эти слухи, конечно, не могут не встревожить верхушку. Хотя Комбриг и не понимает пока, как складываются взаимоотношения ИИ Завода и Смотрящего – все же реакция есть, и реакция довольно четкая: за последние дни все мы отмечаем наплыв механизмов. Там, где обычно торчал один контроллер, – теперь их двое и даже трое. Усилены патрули, усилены посты на узловых перекрестках, усилен контроль на Заводе. Кадавров же, наоборот, вдруг стало меньше – но Док говорит, что большая часть из них сконцентрирована на третьем уровне Центрального модуля, там, где находятся апартаменты Смотрящего. И нам это тоже понятно.

Снежный ком, единожды тронувшийся с горы, набирает обороты – и иногда это даже пугает меня. Я все отчетливее понимаю, что восстание уже на пороге. Маховик запущен. И я даже боюсь представить эту кровавую мясорубку. Впрочем, Комбриг очень доволен достигнутым эффектом – судя по наплыву сил, Завод выводит контроллеров из Джунглей, и это нам на руку. План в силе: собрать как можно больше их в одном месте, чтоб прихлопнуть всех разом.

Следующие дни я много думаю над этими его словами. Я очень завидую Комбригу – и Дому, люди которого живут по этому принципу. Один за всех – и все за одного. И снова в моей голове звучат Васькины слова о Доме как о крепком орешке, который цел сам в себе, который способен выдержать любые испытания, пока люди в нем спаяны одной целью, не разделены внутренними противоречиями. И какой же дикий, безумный контраст с Гексагоном вижу я – с Гексагоном, где люди-крысы насмерть грызутся друг с другом за пачку галет и банку тушняка. Общество, подверженное коррупции, общество, где каждый думает только о себе, а не о всех вокруг, общество, разъединенное само в себе, – нежизнеспособно. И вот прямо сейчас Комбриг своими делами доказывает это.

Наша подготовка меж тем почти закончена. Транспортный цех, Электроцех, Ремонтный, Склады, Оружейный цех, Пищеблок, канализационщики – с нами. С нами десяток отрядов с Общих работ. И Бордель – тоже наш. Как поржал недавно Смола – это самое главное, это повышает боеспособность крысюков… Остальные – в предчувствии. И в ожидании. И я с полным правом уже могу сказать, что мы справились. На исходе последняя декада – и этот день уже назначен. Уже совсем скоро, уже через сутки, в первый день новой декады, когда капо расслаблены после Норы, когда администрация занята подсчетом планов, нарядов и процентов на предстоящую декаду.

А готово уже вполне достаточно для того, чтобы сжечь Гексагон к чертям. Подготовлен контингент медсестричек, готовых оказывать бойцам помощь в бою. В этот раз никакого шалавства – все серьезно, речь идет о жизни и смерти. Ритка сбилась с ног, рассказывая и показывая таким же группам, приходящим из Борделя на «профосмотр», – как перевязать, где зажать, как вытащить пулю или осколок. Бабы подобрались – оторвы, сам черт не брат. И Ритулек уверена, что они справятся.

Бутылки с «молотовым» ждут своего часа. Они где-то тут, в Медчасти, укрытые Доком от стороннего глаза. Две сотни, а может, даже чуть больше. Это немного – но Комбриг говорит, что больше и не нужно: перебор с огнем навредит прежде всего людям, а не машинам. «Молотов» опасен, и управляться с ним будут специально обученные крысюки, которых Комбриг называет почему-то «гренадеры». «Коктейль Молотова» делали транспортники – немного мыла и алюминиевой пудры в бензин дают смачный липкий состав, который невозможно потушить никакими средствами. И гореть он будет до тех пор, пока температура горения алюминиевой пудры – две, а то и три тысячи градусов! – не сожжет машину насквозь.

Складские заготовили некоторое количество емкостей с болтами и подшипниками, заряженными составом, расписанным Комбригом. Состав втихую делали химики – и в камерах, и на своих рабочих местах, утаивая в подсобках и каморках. Емкости будут работать как шрапнель – похлеще осколочных гранат! – повреждая силовые и контрольные кабели машин, их гляделки и прочую оптику. Бугор химиков говорит, что пару раз машины вскрывали потайную деятельность отряда и виновные несли наказание – отстрел на месте – но это лишь сильнее озлобляло людей. Емкости здесь же, в Медчасти, которая стала самым настоящим Штабом Революции.

Готовы пищеблоковые. Они получили необходимый состав у Дока в достаточном количестве и готовы применить по назначению. Кроме того – на Складах, на втором уровне Центрального модуля, сосредоточено достаточное количество рационов и воды. А этого добра понадобится ох и мно-о-ого…

Энергетики тоже подготовили сюрприз – «поломки» гермопереборок, которые будут отсекать этажи и коридоры. Рассечь массы врага на части – и добивать, вскрывая отсеки один за другим. Отменная тактика. Они же заложат бомбу в комнату, где сосредоточены выключатели, питающие электромагнитные замки камер. Комбриг говорит, что эта диверсия будет произведена разом во всех восьми модулях – и в коридоры единовременно вывалят десятки тысяч людей. Мне даже интересно, хватит ли у механизмов боезапаса, чтобы сладить с такой силищей…

У Приемных Доков давно готовы «ежи», сваренные из швеллеров и обрезков арматуры. Ежи варились совершенно открыто, на виду у машин – и точно так же открыто стоят в цехах: это нововведение, разрешенное администрацией, якобы мостки, необходимые для подъема на ППК во время разборных работ. Их много – но машины, коль уж это разрешено Смотрящим, не задают вопросы. И капо почему-то тоже.

Но самое главное – Технолог. Здесь я откровенно ссу – а ну как не выгорит?.. Заводской Арсенал, отсек за красными воротами – главное и самое тонкое место в плане. Он нужен нам больше жизни. Но Комбриг улыбается – и это значит, что можно немного расслабиться. Оружие – будет.

День «Г» уже завтра – но перед этим нам предстоит общее собрание. Комбриг собирает всю нашу верхушку. Зачем – это скажет он сам, ему виднее. Уже сегодня. Уже сейчас. В Смотровой нас человек сорок – старшие бугры от каждого посвященного отряда. Мы сидим и ждем. Док рискует, собирая здесь такую толпу, – но ему, кажется, уже похрену. Он останется законопослушным и лояльным администрации всего лишь сутки – а после этого покинет Гексагон и уйдет Тайными Тропами. Своей дорогой. Наверняка у него тоже припасен план отхода.

– Хорош балаболить! – шикает Технолог. За прошедшие две недели он сделал много – столько, что начал тянуть одеяло на себя. Кажется, мысленно он уже примеряет костюмчик градоправителя… Но почему-то остальные бугры вовсе даже не против – может быть, они уже знают расклады на то, что будет ПОСЛЕ, и уже заранее примиряются с новым Главглавом.

– Хорош балаболить! – шикает Технолог, когда из вытяжного шкафа слышится шорох. Все настолько привыкли к тому, что Комбриг вылезает из шкафа, что, наверное, многим кажется, что он как домашняя нечистая сила – домовики-барабашки, или как там их звали раньше – живет именно там. Но это и хорошо. Все вдруг стали до ужаса суеверны – а ведь домовик-барабашка, говорят, хранитель благополучия в доме. Пусть у нас все пройдет благополучно, Комбриг!

Комбриг выбирается наружу и оглядывает кучку заговорщиков.

– Без предисловий, дорогие товарищи, – говорит он, выходя в центр полукруга, который образовали мы, сорок человек. Он стоит один против четырех десятков мужчин и женщин, крысоволков среди крыс, бугров Гексагона, убийц, насильников, порой даже и садистов – словом, совершенно милых и прекрасных ребят. Высокий, но не выше Жерди, крупный, но не крупнее Смолы, крутой, но не кажущийся страшнее Бека. Стоит так, что сразу становится ясно, кто тут, сука, имеет самые стальные яйца.

– Сегодня у нас программа минимум, – говорит он. – Сначала – доклад. Уединяемся за ширмой, – тычок пальцем на дальний угол Смотровой, где стоит белая ширмочка и кушетка, – и каждый подтверждает мне последнюю готовность, докладывает по наличию сил и средств. Дальше я распедаливаю конкретному человеку конкретный кусок плана, который ему следует выполнить неукоснительно. От начала и до конца. Только то, что вам положено знать, остальное вас не касается. Только так мы добьемся слаженности действий – и только так исключим возможность слива всего плана противнику. А на второе у нас небольшая прогулка. Тут недалеко, всего на час-полтора. Поехали.

Доклады начинаются, как ни странно, с Гадюки – бабы и их гормоны порой творят чудеса. Вот прямо хочет она выступить первой и хоть ты усрись. Ладно, дамы вперед – Комбриг подзывает ее, заслушивает и удовлетворенно кивает седой головой. И после Гади остальные уже валяют как по писаному.

Доклады длятся недолго – и после этого Комбриг минут по пять проговаривает каждому его роль. Нас сорок человек, и времени это занимает три часа с небольшим. Впрочем, на недостаток времени мы сегодня не жалуемся – вся эта ночь наша.

Беседы проходят очень тихо – так тихо, что мы, сидящие в другой части этой небольшой, в общем-то, комнаты, слышим только шуршание шепота. И ответные инструкции Комбрига слышит только тот, кто получает их. И как-то сама собой наступает эта самая тишина, когда все хотят расслышать слова, обращенные командиром каждому члену нашего кружка заговорщиков. Тишина. И в этой тишине я вдруг начинаю слышать Гексагон. Тюрьму, ставшую страшным, но своим домом. Домом, где все ясно, понятно и не возникает вопросов о будущем.

Никогда не думал о том, как он звучит в ночи. Ночь для нас понятие очень относительное – время сна, Норы и темных дел. Но в эту самую ночь Гексагон на самом деле звучит своим собственным голосом, неперебиваемым ничем и никем. И, оказывается, мне хорошо знаком этот голос.

Гексагон не останавливается ни на минуту. Ночь – тоже время бодрствующих смен в цехах. И Гексагон звучит именно их голосами. Тяжелыми ударами Ремцеха и Приемных Доков, громко шелестящими лентами Конвейера, постоянными вздохами вентиляции, прогоняющей застоявшийся воздух, отдаленно ухающим прессом, шипящей дуговой сваркой, визжащими пилами, гудящими сервоприводами контроллеров и бухающими ботинками кадавров, идущих в патруле по коридорам и галереям, шуршащими уборочными машинами. Здесь, в Медчасти, я не слышу всего этого – но хорошо представляю звуки. Гексагон живет обычной жизнью – и эти звуки вплетаются в тысячеголосый храп, скоро должный прерваться воплями, криками, грохотом выстрелов, лязгом стали о сталь и хрипом умирающих. Спи, Гексагон, смотри свои последние сны, работай последние смены.

Скоро тебя разбудят огнем.

Доклады окончены. Теперь вторая часть программы. Экскурсия. Даже я не знаю, куда нам предстоит идти. Даже Док. Он сидит здесь же – и вопросительно смотрит на Комбрига.

– Прежде чем мы начнем, я хочу показать вам кое-что, – говорит Комбриг. Он снова стоит в кругу, в центре комнаты – и мы молча, внимательно, слушаем его. – То, что я покажу – дополнительный стимул для вашей мотивации. Вашей – и ваших людей. Под утро вы разойдетесь по своим отрядам и расскажете то, что увидели. Постарайтесь сдержать ваших номеров – особенно тех, кто непосредственно задействован в операции. Это будет нелегко – но вы должны сделать это любыми способами. Успокаивайте. Уговаривайте. Убеждайте. Говорите, что наше время настанет уже совсем скоро. Через сутки мы начнем.

– Ты уверен? – спрашивает вдруг Док – и я вижу, что он догадался, куда собирается вести нас Комбриг. – Уверен, что они сумеют сдержать крысюков?

– У них нет выхода.

– Фабрика?

Комбриг кивает, и Док странно дергается лицом и бледнеет.

– Ну… тебе виднее.

– Перед финальным актом нашей драмы нужна точка катарсиса, – усмехается Комбриг. – И ты знаешь, что это Фабрика. Идем.

Док поворачивается к нам.

– Значит так, мужчины… и женщины. На дворе ночь, возле Фабрики работают разные системы, и смотреть на всю херню мы будем через решетки вентиляции. Ведем себя тихо, без выкриков с мест, проклятий и прочих проявлений организма. Без проявлений – и без выделений. Предупреждаю особо: если кто нажрался вдогон к ужину – предлагаю два пальца в рот и шагом марш вон в то ведро. Я вам честно говорю – легче будет.

Желающих «вон в то ведро» нет. Но мы переглядываемся и видим, что каждому из нас даже не то чтобы интересно – а как то-уже даже жутковато-таинственно. Куда поведут нас наши вожди и какую истину покажут?

Идем мы недолго – наша цель тут же, в Центральном модуле, и потому путешествие не затягивается. Затруднено оно лишь потому, что приходится вести узкими кишками четыре десятка народу. И постоянно следить, чтоб никто не отстал и не затерялся. Наконец, мы на месте. Мы стоим в узкой каверне, спрятанной между стенами Гексагона и уходящей дальше форменной крысиной тропой, где по одному едва протиснешься. Помещение небольшое – но сорок человек вполне вмещаются.

– Дальше идем по десять человек, больше там не поместится, – говорит Комбриг. – И это нихрена не развлекательная экскурсия. Я остаюсь – я просто не протиснусь в скафандре. Док с вами. Если кому-то станет хреново – тащите его как хотите.

Док морщится в ответ на это предложение, но деваться ему некуда, и мы – я, Смола, Технолог, Желтый, Пан, Шашлык, Гадюка, Красный, Дрозд и Сивый – ныряем в узкую каверну потерны.

– Щупайте стены, – говорит впереди Док. – Когда начнут теплеть, а потом запахнет мясом – значит, пришли.

Мы идем в темной кишке, слыша только друг друга. Бетонные коридоры холодят тела и души, здесь, оставшись в темноте, мысли принимают какой-то другой оборот. И мне вдруг хочется просто выбраться отсюда, уйти в Медотсек, ставший за эти дни уже почти родным, и лечь на свою мягкую теплую койку. Впрочем, я гоню эти мысли. До покоя ли сейчас? Да и теплая постель теперь только через революцию…

– Тихо всем! – шипит впереди Док. – Ни шороха!

Света становится больше – он течет внутрь через решетки в половину человеческого роста. Мы выходим в огромные короба вентиляции, под потолком Фабрики – сквозь решетку снизу смутно виднеется ползущая лента конвейера и четкие движения автоматизированных станков и агрегатов. И… почему-то густо воняет мясом. Точно, именно мясом. Откуда? Что за херня?!..

Док останавливается у третьего окошка-решетки, прижимает к лицу какую-то тряпку и кивает, приглашая нас. Я подхожу ближе. И вовремя.

Лента конвейера ползет прямо перед глазами. Чуть дальше она загибается под косым углом и в ход вступает механика Фабрики. А перемещаемый ею материал сейчас медленно ползет над прорезиненной лентой, регулярно ошпариваемой густым паром из подведенных рукавов-брандспойтов. Материал висит, закрепленный на двух крюках, прочно прихвативших его за подмышки. Материал – крысюки. Их лиц не видно, заметны только болтающиеся сморщенные яйца и совсем крохотный стручок над ними, тощие волосатые ноги и желтые длинные ногти.

– Бля-я-я… – едва открывая рот, шепчет рядом Гадюка, – что за херня?!..

Поворот – и труп, покачиваясь, разворачивается и уплывает дальше. А из дырки, откуда выныривает лента конвейера, показывается следующий. Только уже без стрючка.

– Это Белка! – хрипло говорит Гадюка. – Она вчера умерла. Дура, сама аборт сделала – и кровью истекла.

– Идем дальше, – шепчет Док.

Мы осторожно ползем под потолком вслед Белке. Движемся к плавному изгибу конвейера. Уже слышатся влажные звуки, сочные вязкие удары о твердое, звонкие звуки острой стали, задевающей кости, – и я начинаю понимать, для чего Гексагону нужна Фабрика. Начинаю понимать – но все еще отказываюсь верить…

– Белку утром забрали из морга, – тихо говорит Док. – Анализы были готовы несколько часов назад, никаких инфекций и передающихся патологий, и никакого вскрытия, незачем. А тот, – он показывает на проплывающее мимо тело, – с Морильни. Отбраковали с компоста. Если номер болен каким-либо инфекционным заболеванием – его не кидают на компост сразу. Сначала он проходит более тщательную обработку. Да вы смотрите, смотрите. Впитывайте.

И мы впитываем. Белка покачивается, входя в поворот, лента чуть притормаживает, сбоку мягко выезжают по две клешни и впиваются в мертвое тело. Труп останавливается – останавливаемся и мы.

Навстречу Белке разворачиваются два проворно снующих агрегата, напоминающих руки, отрастившие длинные гибкие пальцы. Каждый украшен какой-то движущейся деталью – но внимание привлекают только сверкающие циркулярные диски, торчащие тут же, острющие даже на вид ножи и хищно загнутые когти.

Звенит металл, влажно хлюпает вскрытая брюшина, мерзко и склизко подаются под напором когтей потроха. Визжит диск, хрустят кости, во все стороны летит крошка мяса и брызги крови. Ливер падает в подъехавшее корыто, ножи и когти подчищают тело. Быстро мелькает что-то длинное – и голова отлетает в сетку, подставленную машиной. Конвейер вздрагивает, и останки Белки снова движутся вперед

– Идем дальше, – говорит Док. – Теперь выварка. И не блевать мне тут! А если блюете – так будьте добры в себя! Здесь мало датчиков на звук – а вот на постороннюю биохимию сколько угодно. Это Фабрика, тут лишнего не нужно…

Я смотрю ему в затылок и чувствую настоящую ненависть. Док – свой… но сейчас я его ненавижу. За этот спокойный тон, за знание того, что здесь происходит, и к чему я вроде бы готов – но принимать не хочу.

– Опаливать? – деловито интересуется Шашлык. Специалист, сука, сразу видно…

– А то как же.

«А то как же» появляется перед болтающейся тушкой – это раскрывшийся металлический короб. Тело вплывает внутрь, лязг, пластины дверных заслонок съезжаются. Гул пламени, идущего под давлением. Вонь паленых волос доносится даже до нас. Камера раскрывает выпускные двери, и Белка, вся в разводах копоти, плывет дальше.

– Сейчас уберут кожу и ногти, – Док говорит это механически, совсем как машины, обрабатывающие бывшую шлюху. – Сука… Так ведь и не смог привыкнуть…

Тело ныряет в чан, исходящий едким парком. Шипение, вонь. Несколько ударов сердца – и крюки вытаскивают его наружу.

– Кислота? – снова спрашивает Шашлык, а Смола бледнеет все больше.

– Раствор кислоты. Рассчитанная доза для определенного результата во временной отрезок.

Из облака пара появляется серое и вытянутое, обтекающее чем-то вязко-тянущимся. И на глазах начинает темнеть, краснея и желтея тут и там. В Гексагоне жира не нагуляешь, но он все же есть, и именно его участки становятся заметны раньше остального.

– Почти обработали, – шепчет Док.

Впереди еще один чан – огромный, с уже приоткрытым люком-подавателем. Я знаю, что случится дальше, и даже киваю, видя, как остатки от Белки падают в варево внутри чана.

– Цикл закончится через три минуты, – говорит Док. – Там постоянная температура плюс добавленные катализаторы. Помогают плоти слезать с костей намного быстрее.

Дальше все становится предельно просто. Мы смотрим как зачарованные – хоть и понимаем, что видеть такое не стоит. Но мы смотрим. Лишняя жидкость спускается через трубы куда-то вниз. Плоть, превратившаяся в густое вязкое пюре-тесто, перетекает на ленту-подаватель, гонящую ее дальше, в следующий огромный бак. Остатки костей и прочих твердых частей, если они еще остались после огня, падают через сетки вниз. Лежат на решетке, парят, блестят изломами и круглыми частями суставов.

– Их тоже на обработку. Костная мука – ее добавляют в готовый полуфабрикат. Его смешивают с белковой массой Фермы и потом проверяют на наличие необходимых питательных веществ, – говорит Док в сторону. Он не смотрит на нас, воочию наблюдающих процесс создания наших постоянных ингредиентов, входящих в рационы на завтрак, обед и ужин. Сраных белковых котлет, гуляша, пюрешки и прочего говна. И даже так любимой Смолой рыбки.

– Теперь назад и ничего не говорите следующим. Просто уходите подальше и молчите, – говорит Док. – Надеюсь, вы все теперь поняли, зачем Комбриг приказал отвести вас сюда.

Мы поняли, Док. Не сомневайся.

Бежать в тесноте бетонной кишки невозможно – но мы все равно стараемся успеть. Нам нужно торопиться, памятуя о предупреждениях Дока по поводу датчиков и остальной сигнализации Фабрики. Желудок просится наружу – и потому мы торопимся.

Сука, сука, сука…

Я вываливаюсь в каверну и слышу, как Смолу начинает выворачивать сразу же по прибытию. И меня. И Желтого. И Гадюку. Да и всех остальных. Мы жрем трупы. Эн-тэ-бэ.

Мы – трупоеды.

– Блюй, Смола… – кряхтя, корчится Желтый, – блюй, легче станет. Рыбка же, ебаны ты рот…

И он блюет сам. И каждый из нас, уже побывавших на Фабрике, освобождает свои потроха. И, выблевывая наружу свой желудок, где-то там на краю корчащегося сознания, я понимаю, что теперь наш бунт обречен на начало. И на ярость, которую даст ему это знание. И не только тысячей-другой смельчаков – но и всем Гексагоном, всеми его крысами. Стоит только им узнать. Комбриг пнул нас снова – и этот пинок попал точно в цель.

Гексагон должен быть разрушен.

Бунт неизбежен.

И свобода.

И цена.

 Обычно Шашлык поднимался к самому завтраку. Имел он такую привилегию – поваляться еще плюс часок на своей мякенькой лежанке, помять бока. У него в хозяйстве давно уже все шло по накатанной – рационы для капо еще с вечера на кухне лежат, поваренки младшие меню знают: вскрыть банку да сварганить гуляшик или кашу-картоху – дело не хитрое. Салатик, там, какой, из лопушков с майонезиком, сырок нарезать, галетки с маслом и вареной сгухой, чай. И по соточке сэма из люминивой баклаги.

Господа капо старшего повара всегда отличали – именно от него зависело, вкусно ли сегодня пожрут или не очень. И Шашлык за годы ни разу не разочаровал, хоть и рационы стандартные, особо не поизобретаешь. Опять же и сэм в подсобках Пищеблока гнать куда сподобнее, чем где еще. Сами капо мараться не будут – нахрена им? У Шашлыка этим делом ведал специальный варщик. Случись проверка – проще подставить рядового крысюка без роду и племени. Вот она, эта сука, зашхерилась тут и самогонный аппарат сообразила. Виновен. На компост. И в таких деликатных делах всегда нужен тот, кто в курсе. Вообще всего. А кто? Вот он, Шашлык, собственной персоной. Потому и послаблений масса, вплоть до полной лафы. Ничё себе житуха была, Шашлык уж лет пятнадцать как не жаловался.

Однако сегодня встать пришлось ни свет ни заря, даже еще до подъема. Спал тут же, в кухне, в подсобке, переделанной в каморочку под собственные нужды. Поднялся, пихнул жопастую свою молодуху, которую с год назад определил типа в поломойки, а на самом деле понятно для каких надобностей, накинул белую спецовку и выполз из берлоги своей на свет белый. Под бледные лампы богом проклятого Гексагона.

День сегодня предстоял особенный. Трудный. Даже и не день вовсе, а сутки-двое, а там, гляди, и на третьи повернет. С сегодняшнего дня Шашлык ожидал резкого поворота в своей судьбе и карьере. Комбриг обещал – а человек он солидный, раз сумел этакую глыбищу своротить. Младшему этому, лисенышу, Шашлык не больно-то и поверил – но решил повременить с отказом, согласился на вторую встречу. И когда из шкафа полезло черное чудовище – чуть не обгадился. И сразу понятно было, что человек этот – не отсюда. Снаружи, из-за бетонных гексагоновых стен. С воли. И сразу видна была его повадка – волчара матерый, взгляд жесткий и бывалый. Такому сразу веришь. Ну… почти. Но даже если и нет, если не сладится задумка – Шашлыково дело маленькое: повар. Хоть и старший. Заныкается в каморку – и вася-кот. Ни в чем таком подозрительном не замешан, революционных настроений не поддерживает, к Доку ходил только на процедуры – артрит проклятый, чтоб его. Даже и в карточке амбулаторной все прописано.

Поваренки уже шуршали – вскрывали рационы, расставляли на столах банки с тушняком, шугали жирных рыжих тараканов, плотоядно подмигивающих глазами-бусинами со стен. До побудки минут двадцать, потом еще полчаса на сортир и мыльно-рыльное – но подготовиться нужно заранее. Это номера могут свои сопли да бигус, БР №3, обождать – а господа капо ждать не любят. И нужно загодя все подготовить, минут этак за полчаса – а потом держать в духовом шкафу, чтоб горяченьким на стол подать. Шашлык зевнул во всю пасть и ухмыльнулся – будет вам сегодня горяченькое, пидоры. С перчинкой.

– Ну че тут? Вскрывать начали уже?

– Никак нет, господин старший повар, – отрапортовал один из поварят, мелкий Шмыга. – Ждем. Все ж по времени…

– Эт пра-а-ально, – одобрительно проворчал Шашлык. – Когда начнете?

Шмыга кинул взгляд на большие часы на стене.

– Пять минут, и начинаем.

Шашлык снова одобрительно проворчал и отошел на свой обычный пост – уселся на стул с высокими ножками, стоящий аккурат под часами. Словно капитан на мостик.

Пять минут пролетело быстро – волновался. Слегка. Предлог, под которым можно выслать поварят, придумал еще накануне – недостача. Типа – не все с пищеблокового склада принесли. Тем более что и соломки подстелил – и впрямь пару коробок тушняка накануне не выдал. Тут ведь основательно нужно, чтоб комар носа…

Свой пункт плана знал железно – подсыпать в котел дряни. На этом все. И спустя часок – самому больным сказаться. Чтоб в Медчасть проводили. То что его сразу отпустят – он не сомневался: слишком уж нужен капо, они к нему со всем вниманием. Большего Комбриг ему не доверил. Да и не только ему – когда давал последние инструкции, никому лишней информации не сказал. Но это и правильно – каждый должен знать только свое и уж на своем участке отработать по полной. И наверняка сейчас в соседних модулях Гексагона такие же старшие повара, как он, точно так же сыпят в котлы яду. Эх и веселуха скоро начнется…

Задумался, замечтался – и чуть не просрал момент. Всполошился уже когда тушняк вовсю шкворчал в чугунах, греча с подливой томилась в большом котле, паря ароматным парком, а поваренки шинковали салат. Самое время сработать! Чугуны открыты, пару движений – и все готово…

– А тушняк-то?.. Тушняка всего четыре короба! – обозрев картонные отходы на столе, взревел он. – Эт че за хня?!.. Вы мне че тут… Вы меня обосрать перед начальством решили?!

Поваренки, все трое, разом вжали головы в плечи – Шашлык вел дела строго, мог и скалкой приложить. Запросто. Шмыга вякнул было – вроде того, сколько накануне получено, столько и распаковано – но Шашлык рыкнул снова и ткнул пальцем в сторону склада:

– Три короба сюда! Шустрее мне! Ключ вот!

Дальше все прошло быстро. Поварята дернули в кладовую – а Шашлык сполз со своего стула и проковылял к вареву.

– За всем глаз да глаз нужен, – подбирая со стола половник, проворчал он. – Того и гляди косяка упорют… – мешанул разок-другой кашу, подцепил на край половника, попробовал, морщась и закатывая глаза на камеру, торчащую в углу… – Ну дак ёп! Так и знал – недосолено!

Дальше просто. На столе – соль. Вот она, эта пачка. С меточкой. Надеялся, что поварята сами сделают – да не повезло, не дошли у них до нее руки. Вскрыть, сыпануть половину в котел, размешать. Соль – вовсе не соль, а херня какая-то. От Дока получена еще полдекады назад. Пока нес до Пищеблока – семь потов сошло, все трухал, что на досмотр остановят. Обошлось. Отнес пачку на склад, незаметно пихнул в коробку точно таких же пачек – но пометочку на ней оставил. Да и не денется никуда, в день «Г» выдавать-то все равно ему.

Вернувшиеся поварята застали старшого на стуле с грозно насупленными бровями. Впрочем, работники вышколены, и Шашлык очень скоро вновь благостно взирал на суетящуюся молодежь. И даже кивнул одобрительно, когда Шмыга, вывалив в котел новые банки с тушняком, снова сбрызнул из меченой пачечки. То что еще и пробу при этом снял, отхлебнул из половника солидный глоток – так это ничего. Видать, судьба такая. Да и все равно всем здесь скоро кранты. Может, еще и легко отделается, незаметно окочурится, тихо и без мучений. Философски покивав сам себе, Шашлык поднял глаза на часы – пора было подавать. Эх, вывози, судьбинушка. Плюсуй пару-тройку часов – и начнется. Вот как только Шмыга подыхать станет – тогда совсем скоро и веселухи жди.

 Молотов растекается по контроллеру, сразу вспыхивая липким огнем. Механизм полыхает – но продолжает стрелять куда-то вглубь коридора. Там крысюки. Трое. Очередь сносит их разом – и пятисотый разворачивает пулемет дальше. И никак не реагирует на вонь изоляции и резины, прущей от него. Я снова отпрыгиваю за угол и дую на палец – обжегся, с-с-сука, когда поджигал бутылку. Да уж, дерьмовые дела пошли…

Я не знаю, что там у остальных – но судя по тому, что творилось в коридоре, все наши мертвы. Сгорели заживо. И Док, и Смола, и Желтый, и Пан. И Васька… Эх, Васька моя, Васька… Комбриг тоже остался где-то сзади, я и не понял, как потерял его, помню только толчок в спину – и серый бетон пола у лица. И… я поднялся – и побежал. Побежал так, как до этого не бегал в жизни.

Я все еще в Центральном. Все еще среди этого ада, царящего вокруг. Тысяча вооруженных крыс разбежалась по округе после штурма нашего северо-западного угла – и это дает мне надежду, что среди суматохи и неразберихи вокруг я смогу проскользнуть к цели. И, наверное, к ним присоединились и еще – Комбриг таки подорвал бомбу и открыл клетки. Когда только успел… Подогретые кровью, огнем, ненавистью и ожиданием расплаты десятки тысяч крысюков вырвались наружу. Попробуй, сука, загони их назад…

Картинка перед глазами вдруг размывается – и лишь спустя секунду я понимаю, что это за стеной рванул подрыв. Граната? Мина? Хер знает, я не специалист. Но двигаться нужно шустрее… Я перехватываю автомат – и стена передо мной вдруг разваливается на части. Мне прилетает обломком по голове – по шлему! – и я заваливаюсь назад весь в бетонной пыли. Барахтаюсь… и замираю – из пролома, боком ко мне, выдвигается пятисотый.

Когда смотришь на контроллера, стоящего на ленте, – привыкаешь. Когда видишь контроллера, идущего по коридорам согласно маршруту, – автоматически жмешься в сторону. Когда контроллер прибывает в Гексагон в спящем режиме, то тебе насрать на кусок металла, убивающий таких, как ты. Но когда он выходит на тебя лоб в лоб – а вокруг полыхает бойня и ты его враг… Ощущения совершенно другие. Такие, что просто не передать словами, такие, от которых хочется накрыться с головой драно-застиранным одеялом и ждать конца этого кошмара.

Эта херня впечатляет. Два метра живого ужаса, прикрытого броней, пулемет с болтающейся лентой, два блока подствольных гранат по плечам. Равномерный отрывистый стук очереди и сухо шелестящие отлетающие ВОГи. Двуногий танк, прущий к цели. И если цели повсюду – стремящийся уничтожить максимум.

Бам! Откуда-то из глубины коридора прилетает шальная болванка. Это точно крупняк – башка пятисотого срывается в сторону, мелькают обломки приводов, торчащих из шеи… Тело, постояв секунду, заваливается вбок и всей своей полутонной падает рядом. И снова мне везет – полметра левее, и я труп. Ах я фартовый сукин сын… Я подскакиваю, подхватываю автомат и как крыса – да я и есть она, серая, запорошенная пылью крыса – по стеночке бегу вдоль коридора.

Гексагон напоминает настоящий ад. Судя по перекатам стрельбы – сопротивление все еще где-то продолжается. Может быть, крысюки засели в комнатах и отстреливаются от машин, может быть, что-то еще… внутри блоков проще, туда не пройдет платформа – а значит, можно еще побарахтаться. Но в итоге это безнадежно. По одной простой причине – помощи не предвидится. Комбриг, разъяснив это, вынес приговор всем номерам Гексагона.

Но все же бунт горит – и мне это на руку. Я бегу. Фабрика смогла разъярить бугров до лютого онемения, до холодно-бешеной ярости. Мы – трупоеды, господа. И бугры, донеся это знание до крысюков, кажется, добились небывалого – крысюки, разобщенные между собой нашей дерьмовой жизнью, бились вместе. Бились, желая уничтожить как можно больше машин. Не говоря уж о капо, ублюдках в черном.

Я знаю – крысы обречены. Пусть номеров, бугров, сучек, шлюх – всех их, включая даже поднарных, – куда больше, чем контроллеров и кадавров вместе взятых… мы не умеем главного. Воевать. Даже если у нас и есть оружие. Мы простое мясо. В отличие хоть от того же пятисотого, не тратящего патроны попусту и, даже полыхая, уничтожившего пятерку крыс экономно-короткой очередью.

Слева от меня, в центре коридора, сквозь дым и мглу вдруг возникает КШР-400. Я отшатываюсь… но он не замечает меня. Он отвлечен на другое. Где-то сбоку, еще дальше, прямо в сером густом дыму, который валит из двух распределительных шкафов, щелкает выстрел… и удивительно точно пуля влетает куда-то в грудину. Внутри слышен вопль радости – пробит! – и машина падает на пол. Она еще жива, еще дергает башкой – что странно, ведь топливный элемент должен быть пробит – и мне некогда следить за развитием событий. Надо прорваться! Я срываюсь мимо, прыгаю, тянусь, стараясь взлететь как можно выше… Контроллер бросает вверх лапу, держащую ствол, – и ремень его автомата захлестывает мою ногу. Бетон бьет прямо в шлем, в щиток. В башке – гул. Рывок за щиколотку, меня тащит за ремнем, я понимаю, что машина тянет меня к себе и сейчас разорвет на части…

– Сука-а-а!.. – ревет кто-то в дыму. – Жопа те, тварь! – и с этим воплем вылетает на открытое пространство.

Бык?!.. Живой?!..

Мех судорожно и немо дергает башкой, стараясь опознать новую опасность – и не успевает. Бык подскакивает, нависает над ним – и длинной очередью в упор, прямо в лобовик, всаживает магазин до сухого щелчка. Башка контроллера трясется, брызжа искрами, – и он замирает на месте.

– Лис?! Жив, епта?!.. – Бык оглядывается на меня. – Ты с нами, братиш?!..

Я мотаю головой и стараюсь снять с ноги ремень. Бык стоит надо мной, весь в копоти и чьей-то кровище – и сейчас мне как-то не очень интересно выяснять, чья же она…

– Мозги суке вышиб нахер! – говорит он, скалясь как настоящий крысоволк, загнанный в угол. – Прижал – и вышиб нахер мозги!

– Кому?

– Чо?..

Я понимаю простую вещь – он под какой-то дурью. Не иначе. Сильной и крепко вштырившей дурью. Он не говорит – выплевывает слова, скрипя зубами и озираясь по сторонам бешеным взглядом. Весь он на нервяке, весь словно сжатая пружина – и с ним надо бы вести себя предельно осторожно…

– Лис, ты идешь?

– Иду, иду… – отвечаю я, а сам начинаю осторожно пятиться.

– Ты чо, не с нами, пидор?!.. – мгновенно вспыхивает он.

Я успеваю увернуться от его удара, неожиданно-резкого. Приклад грохочет по бетону, взбивая серую пыль, и я успеваю заметить нечто багровое и липкое, покрывающее его тыльник. Кровь. А ведь мы деремся с машинами, не с людьми. Кого ты вальнул, Бык?.. Но мне сразу становится не до этого вопроса.

Перехватив автомат за ствол – и полностью игнорируя огнененно-горячий металл – Бык взмахивает им над головой. Я толкаюсь ногами и успеваю уйти из-под удара. Приклад долбит о бетон. Мой автомат при мне и там полна обойма! Я рву его на себя, вскидываю ствол… Бык что-то визжит, весь в боевом раже – я враг, потому что не с ним, этого достаточно! – и я от пуза, почти в упор, бью его длинной очередью поперек груди.

Он заваливается назад, хрипит и затихает. А я поднимаюсь – и, прильнув к стенке, продолжаю идти дальше. Кто обратит внимание на еще одну очередь? Таких нет. Кто обратит внимание еще на одну смерть, если весь Гексагон сейчас – одно огромное кладбище? Полное стрельбы, лязга, грохота и треска бетона.

Я бегу.

Из комнаты впереди по коридору выпрыгивают карлы. Шестеро. Выпрыгивают, как черти из коробочки, серые от пыли поверх черных роб. Почему карлы? Я не знаю, просто анализирую на ходу и прикидываю – как мне быть? Еще дальше по коридору – движение. Его как-то слишком уж много, прямо по центру, – и, понимая, что это нечто массивное, я ласточкой ныряю в ближайшую дверь. И вовремя. Молодчик, Лис! Пять баллов тебе за понимание тактической обстановки. Ну или как оно там называется…

Это кентавр. ШМП-2000. Редкая тварь. Эти машины обычно сразу вывозят на платформах в Джунгли – но сегодня у нас тут праздник непослушания, и Завод решил не церемониться. Кентавр огромен – громада сильно за два метра ростом, бликующая металлом щитков, угловатая от боеприпаса и бронезащиты. Он загораживает сразу половину коридора между блоками – и карлы, выскочив из дверей, оказываются у него прямо под носом. На пятачке шагов за десять. Кажется, они не успевают ничего понять – два ствола, один поменьше, другой побольше, с дульным тормозом-воронкой, плещут короткими струями огня. Что-то с жужжанием летит мимо – и я понимаю, что это пули. Болванки, прошедшие сквозь вспухшие кровавой взвесью тела. Довершает дело гранатомет – он коротко дудухает, и граната, разорвавшись прямо в кучке карлов, хлещет их осколками, превращая в кровавый фарш, ливер с рваной нарезкой. Дело сделано – но кентавр продолжает стоять, оценивая результат; его рыло как будто нюхает воздух, парящий вонью кишок и порохом. А может, даже и так, вполне у него могут быть и анализаторы… Я, сжавшись, отползаю вглубь комнаты, накрываюсь какой-то попавшейся по дороге дерюгой и молю всех богов, чтоб тварь прошла мимо.

До моей двери он не доходит. Кажется, кто-то из крыс нашел РПГ – в коридоре грохочет, коротко шипит струя, и меня накрывает удушливым смрадом пыли и горечи. Порох? Отгоревший напалм? Назовем это так. Я же не знаю, как называется то, что остается после разрыва гранаты РПГ… В комнату валит дым – кентавра завалили прямо у меня под дверью. Я откидываю ветошь…

– Это мой! Я взял!

– Хули ты гонишь! Это я вальнул! Лапы, сука, убрал!

Короткая очередь, булькающий звук… Не поделили. Ублюдки! Кентавра не поделили! Куда его вам?!.. Вы сможете снять оружие? Боезапас? Но даже если да – разве мало их теперь валяется вокруг?.. Кучи! Бери – не хочу! Но наша крысиная алчность не даст нам пощады… Гексагон не победить силами крыс не только потому, что мы не умеем воевать. Прежде всего потому, что, даже победив врага, крысы будут драться за добычу. Сводить друг с другом счеты. Слишком многое накопилось – и я уверен, что многие сейчас просто ищут своих врагов. Природу крыс не победить, не исправить, не перевоспитать с полпинка – даже и ради общего дела. Здесь нет настоящих людей. Здесь есть только ублюдки, забывшие о своей природе ради крох тепла, сытого желудка и опустошенных яиц. Гексагон сделал свое дело с каждым из нас, превратив в настоящих крыс и уничтожив человеческое. И ты знал это, Комбриг. Знал с самого начала.

А раз так – туда вам всем и дорога.

В проеме двери мелькает черное тело – и я вбиваю в него пулю. Теперь каждый сам за себя. Извини, бро. Сдохни ты сегодня – а я завтра. Я поднимаюсь, выглядываю наружу – и осматриваюсь, не решаясь продолжить мой бег. Коридор полон дыма; засасываемый вентиляторами коробов, он быстро течет по центру под потолком и почти стоит у стен – и мне плохо видно окружающее пространство. Тот кентавр появился неожиданно. Может быть, рядом притаился еще один? По мою душу…

Наконец я решаюсь. Встаю, выхожу в коридор. Обхожу кучу мяса, оставшуюся от карлов… Кстати – а что у них с собой? Нет ли полезного? На одном болтается кое-как сшитая сбруя под магазины пять-сорок пять, в карманах – три магазина. Говно… Зачем они мне, если у меня семера? Я отбрасываю их – и на втором вдруг вижу рюкзак. Внутри – о радость! – три широких прямых магазина под семь-шестьдесят два! Подойдут к моему триста восьмому! Я вдруг ухмыляюсь – а ведь я начинаю узнавать их с первого взгляда. Так, глядишь, и профессионалом стану…

Третье и четвертое тело – пусты. Пятое… кентавр, падая, придавил его – и я, завидев, что могло бы мне достаться, прихожу в бешенство. Дергаю кентавра… еще раз… тяну его вверх и на себя, напрягая силы и срывая жилы… Куда там! Разве поднимешь две тонны? На пятом карле – ПКМ; он влип в тело, вплющенный сверху двухтонной тушей, и теперь только дразнит меня своими матовыми воронеными боками. Гадство! А не помешал бы пулемет…

Вскинув калаш поперек груди, я начинаю движение дальше. Мне осталось не так уж и много – но Гексагон сейчас разворошенный улей, и продерусь ли я через его злющих стальных шершней, убивающих все вокруг? Я не знаю. Что главное в драке? Понимание своих сил. Что важнее всего в бою? Не потерять голову. А еще – удача… И я медленно крадусь вдоль стены, всматриваясь вперед, в дымное пространство. Пусть мне повезет. Пусть мне повезет! Пусть… Хотя грех искушать судьбу – до сих пор мне везло дьявольски.

Поворот. За поворотом – очередной длинный коридор, полный огня и дыма.Слева у стены догорает пятисотый, справа и чуть дальше – замер паук. Кажется, его окатили молотовым – он весь черный от копоти, темнеет иссиня-черным панцирем, под которыми кроются пулеметы. Скорее всего, его подожгли уже пустым, без боезапаса – иначе, сдетонировав, он разорвал бы паука на тысячи кусков. Короба тоже висят под панцирем, и боезопас не выдержал бы страшного жара напалма…

Движение! Четырехсотые! Они выходят из дымовой завесы прямо на меня, в лоб – я вижу, как растекается дым по их стальным нагрудникам – и понимаю, что мне уже не скрыться… «…У самых мелких только зрительные камеры. Ни лазерников, нихрена, – как наяву слышу я голос Комбрига. – Спрячься, затихни – и они могут упустить тебя…» Я вжимаюсь в стену – и вдруг чувствую спиной угол. Оглядываюсь… связная потерна! Стальной лист, обычно прикрученный болтами, снесло и задрало – и вглубь стены уходит черный лаз. Он не велик – ну так и я не косой сажени в плечах! И лаз принимает меня со всей моей броней.

Я лезу, продираюсь вперед; в какой-то момент я цепляюсь чем-то из своей снаряги и чувствую, как меня накрывает ужас… Рывок – и я снова свободен! Быстрее! Еще быстрее! Лаз вдруг расширяется – и я вваливаюсь в бетонный куб коллектора. Падаю влево, за угол, выглядываю, стараясь не упустить сектор коридора, видимый из дыры… проходящий мимо лаза КШР поворачивает ствол с подствольным фонарем – и я еле успеваю убрать голову. Пули долбят в бетон и крошат его, выбивая белые, в лучах фонаря, облачка. Я замираю, пытаясь не дышать и унять бешеные удары сердца. Заметил? Нет? Или это лишь проверка?..

Мехи, топоча лапами, уходят дальше – и я бессильно сползаю на пол. Минут десять я лежу, чувствуя, как колбасит в крови адреналин, унимая крупно дрожащие руки. Еще одна смерть прошла мимо… И минус еще одна жизнь. Как у кошки. У нее их девять вроде бы? Интересно, сколько осталось у меня? И снова надо идти. И снова я собираю себя по частям – все, что осталось, жалкую кучку силенок, выдержки и дрожащей от страха смелости – а может, безумия? – и, выталкивая перед собой автомат, выбираюсь из коллектора наружу.

– Лис?!..

Стоя на коленях, я поворачиваю голову и смотрю вверх. Сперва мне кажется, что я помер и на меня смотрит Бог, порой упоминаемый самыми тупыми номерами. Потом до меня доходит, что Бог не может выглядеть как Технолог.

– Эй, организм! Слышишь меня?!..

Я киваю и сажусь, привалившись спиной к бетонной стене. В ушах все еще стоит свист, голова кружится и страшно не хочется подниматься. Технолог, с трубой РПГ на плече, окружен еще какими-то номерами. Наверняка своими, с цеха. Я их не знаю – но метку узнаю: оружейники. Скрещенные пушки не плече… Мой автомат уже у них, и что-то подсказывает – его мне не вернут.

– Лис! Что нам делать? Что случилось? Где Комбриг и подмога?! – трясет меня бугор. – Я слышал, что наверху идет бой… Нас выручат? Они дойдут?..

Я смотрю на него. Я все равно не скажу тебе правды, Технолог. Ты хочешь, чтоб я подписал себе смертный приговор? И я вру, понимая, что ничего другого мне не остается.

– Внешний удар провален. Завод оказался слишком силен. Он ввел в дело боевых мехов, тех, что для поверхности – и их оказалось куда больше. Атака захлебнулась, теперь им не пробиться. Комбриг сказал, что в таком случае Завод может включить протокол полного уничтожения. Да ты и сам видишь, что вокруг. Не берут они пленных…

– А сам Комбриг? Где он?

Я качаю головой.

– Не знаю. Кажется, погиб. На Медчасть сразу пошла орда – было пять или даже шесть платформ, двухтонники, куча пехоты… Нас смахнули разом. Один удар – и ничего не стало. Да ты же и сам был там… Комбриг оттолкнул меня, остался прикрывать – и больше я его не видел.

Технолог сплевывает и кивает.

– Я был в глубине блока и саму атаку пропустил. Но херануло адски… Ладно. Что теперь? Куда?

Я пожимаю плечами.

– Куда глаза глядят…

Технолог какое-то время молчит – а потом кивает… и возвращает мне автомат.

– Я пойду к выходу, постараюсь пробиться, – говорит он и смотрит куда-то в сторону, играя желваками. – Не хочешь с нами?

– Я в Нору, – говорю я. – Где-то в Лабиринте есть ход на Тайные Тропы. Попробую отыскать…

– А дальше? Блудить в кромешной тьме?

– На что надеешься ты?

– Поверхность, – говорит он и поднимает палец. – Вдруг прорвемся. У нас есть фонари, у нас есть оружие и патроны. И есть немного пожрать. Со всем этим шансы сильно возрастают… Идешь?

Я качаю головой.

– Нет. Я пойду в Нору.

Технолог кривит щекой.

– Там ад. По дороге. На первом. Не пройдешь. Посреди Парка торчит платформа – и работает на триста шестьдесят градусов. Она намолотила уже тысячи полторы – но крысюки как безумные, все лезут и лезут.

– Да мне похер, – устало отмахиваюсь я. – Мне надо туда.

– Героям почет и уважение, – сплевывает Технолог. – И это… – он вдруг протягивает руку к стоящему рядом номеру, снимает у него с плеча тубус РПГ и опускает мне на колени. – Возьми. И в общем… спасибо тебе. Если б не вы… Если б не Комбриг… Мы так и жили бы во всем этом дерьме, так и не почувствовав себя людьми. А теперь… – он ухмыляется, полной грудью вдыхает воздух, наполненный дымом и гарью, – и, зажмурившись, шепчет: – Свобода…

Я киваю, отлипаю от стены, вскидываю трубу на плечо, калаш в руки – и иду дальше. Быстро и очень аккуратно. Под ногами бетонная крошка, под ногами гильзы, под ногами влажно-чавкающие следы смерти, следы уничтожения. Но я уже вошел в ритм, уже что-то звериное во мне успевает угадать и реагировать – и потому дело идет лучше. Самое главное в любой драке – не только правильно двигаться, экономя силы с дыхалкой. Ну и патроны, как сейчас. Самое главное – думать башкой. Тоже, как сейчас. И крутить головой на все сто восемьдесят. Или даже больше… И стараться поменьше влезать в любую драку – вот уж это мне сейчас точно ни к чему. Я продолжаю ползти вперед. Я стараюсь расстилаться вдоль стен, пользуясь дымом, пылью и даже водяным паром из отопления. Воняет мокрым и раскаленным, горелым и прожаренным, порохом и коптящимся мясом. Гексагон воюет страстно, сходясь в крохотных побоищах, мелькающих тут и там. Знай обходи их стороной…

Не все из нас уроды. Не все – упыри. Все же есть среди нас и те, кто сохранил человечность. Примером тому – Технолог. Впрочем, этот бугор всегда был нормальным дядькой. Да и многие спецы. А все почему? Все потому, что они обладали знаниями. Работали головой – и потому жили сносно. По нашим меркам. Они не озлоблены самой жизнью. Но сколько таких? Пять процентов контингента? Десять? Остальные – злобные пещерные твари, готовые убить за миску баланды.

И снова я вижу картину, подтверждающую эти мои мысли. Десяток парней из Шестого и Девятого Общих работ – я мельком знаю их – лежащие внахлест друг на друге на перекрестке коридоров. Куча-мала. Я вижу их развороченные тела, сплетенные в смертельной схватке, вижу ощеренные зубы, вижу руки, держащие автоматы за стволы… Они бились друг с другом. Насмерть. Шестой и Девятый не ладили никогда. Пожалуй, даже больше, чем Первый и Второй. И если появилась возможность свести счеты – почему нет?..

Я иду дальше.

И… натыкаюсь на капо.

Они выныривают из-за угла. Кадавров здесь нет, и черные робы, их знак отличия, выделяются повсюду. Сейчас им лучше б переодеться в серое, ведь трупов уже полно вокруг – но капо то ли не хотят, а то ли не понимают… А может, они продолжают цепляться за свою привилегированность, казавшуюся им непоколебимой столько поколений… Первые две фигуры с дубинками я срезаю одной очередью. Расстояние – шагов десять, в упор. Даже целиться не нужно. Автомат бьет в руку – и они падают на две стороны. Следом – еще трое. Не понимаю, почему – но они тоже не вооружены. Дубинки в руках – явная насмешка… Я снова стреляю, уже длинно, зажав гашетку до холостого щелчка – и троица подламывается один за другим. К чему бы это? Почему они без нихера?..

Ах вот оно что!.. Капо – не одни! За углом грохочет по бетону – и я понимаю, что это очередная машина. Механизмы считают капо персоналом – но только лишь до тех пор, пока у них нет в руках ствола! Откуда-то я знаю это… Не помню – но это так. И кто же ты? Срать. Кто бы ни был – с ним справится моя новая пуха. Я вскидываю РПГ… но машина встает не доходя до угла, и я понимаю, что она чует меня. Комбриг говорил, что только тяжелые имеют лазерники, способные глянуть за угол. Значит – там тяж. Кто же? Да похер! Меня обнаружили, и шансы справиться с машиной улетели в минус бесконечность… Я медленно пячусь, продолжая держать угол под прицелом – и машина, решаясь, трогается вперед. Шаг. Другой. Третий. Из-за угла вылезает ножища. Страус! Пулеметы КОРД и ПКТМ, бронещитки, видеокамеры спереди и сзади… И скорость. Охренеть, какая у него скорость. Что по прямой, что реакция на движение живых объектов. Сука, как же не вовремя!..

Почти одновременно с контроллером, явно накидавшиеся какой-то дряни, слева из коридора вылетает шайка номеров. Сколько их? Человек десять, вряд ли меньше. Это складские – номера на робах явно говорят об этом. Видок у них – закачаешься. Все из себя герои, с бутылками молотова, с револьверными гранатометами и РПГ, с пулеметом одним на троих. ПКМ грохочет длинными очередями, они хлещут по чудовищу, взрываясь искрами и рикошетами о броню. Страус, развернувшись на месте, опознает цели как более опасные – и берется сначала за них. Пулеметы плещут огнем, болванки входят в тела, взрывая их брызгами крови и осколками кости… И я, вздернув трубу, стреляю в бочину, куда-то в башню, где должен, наверное, находиться мозг.

Болванка взрывается о сталь… и будто исчезает. Только россыпь искр, и ничего больше. Секунду я стою в недоумении – почему? Где подрыв? Где факел огня, как в тот раз из платформы? Огня нет – но и страус уже не жив. Пулеметы падают в пол, и махина, покачнувшись, столбом валится назад.

Ай да Лис, ай да сукин ты сын!..

– Лис? Ты? – орет кто-то из уцелевших. – Помоги!

Я подскакиваю к номеру и опускаюсь рядом. Даже мне, не спецу, понятно, что дело скверно. Из десятка уцелел только один – но это ненадолго. Причина проста: брюшина крысюка вскрыта, видны гроздья сизых кишок в месиве крови и мяса… И жутко воняет говном. Отбегался.

– Отбегался, – говорю я. Кажется, во второй раз, потому что номер смотрит на меня и кивает.

– Амба.

– Как вы уцелели?

– Успели… Успели влезть в Медчасть… – он хрипит и плюется кровью. – Огонь был в коридоре – но Медчасть спасла. Особенно дальние комнаты.

– Смола, Желтый, Пан?

Он качает головой.

– Не знаю, не видал.

– Док?

– Не видел.

– А Комбриг? Комбрига не видел?

Номер снова кашляет – долго, судорожно, пытаясь выкашлять кровищу, идущую изо рта все сильней – и, наконец, говорит:

– После того удара он еще был жив. Но его взяли. С него стащили его черный комбез и увели куда-то вниз, на площадь. Да и многих, кто уцелел.

– Говорят, там засела платформа. Накрошила уже тысячу. А крысы все лезут, и лезут, и лезут на нее…

Он слабо качает головой и кривится от боли.

– Нет. Их специально уводят вниз. Я думаю, что там конвейер. Смерти. Машины чистят Гексагон. Говорят, что на этот случай есть аварийный протокол – всех в расход. И он уже запущен.

Последнее слово он уже не говорит – шепчет. Короткий хрип, судорога по телу… и все. Мертв. Я поднимаюсь. Я хочу взять пулемет, оставшийся после них, – но слева из коридора осторожно лезут еще пять номеров. С обрезками труб, с электродубинками, просто с голыми руками. Они останавливаются и молча смотрят на меня.

– Лис? – наконец спрашивает один. – Ты?

Я киваю.

Он тычет пальцем в пулемет у моих ног.

– Мы возьмем ствол? Или калаш?

И я понимаю, что надо отдать.

– Да. Пулемет.

Они молча поднимают машинку и уходят. Я жду, когда они уйдут в клубы дыма, вырывающиеся из бокового коридора, стою, прижавшись спиной к стене и внимательно смотрю вслед. Мы все же крысы – и пока я тут благородничаю, они вполне могут захотеть еще и мой триста восьмой. Но они уходят не оборачиваясь, и я трогаюсь дальше.

Поворот. Еще поворот. Я прохожу длинный коридор, останавливаясь на перекрестке… и вижу свою цель. Блок 2-21.

Добрался?..

Да куда там.

Здесь густо плывет дым. Серые жирные клубы мешаются с ленивыми черными языками, кое-где разрываясь и даря возможность глядеть вперед. Дальше дым слипается в единую плотную пелену, смахивающую на нашу камерную паутину – но он все же тоньше, и я могу рассмотреть картинку.

Снова страус. Он торчит прямо посреди коридора – но не стоит, а лежит, раскидав в стороны обе ноги. Поза – глупее не придумаешь; он похож на человека, раскорячившего, разбросавшего ноги в сторону так, будто он сел на шпагат. Его металл закопчен, кое-где вмят попаданиями, а половина видимого бока – черна от копоти. Но он шевелится – и я замираю, вжимаясь в мокро-влажный бетон. Это его стволов дело – два десятка номеров, превратившихся в слитно-раздербаненную тушу, посеченную снарядами из КОРДа.

Дела-а-а… Мне нужно в этот коридор, я даже вижу эту дверь шагов за десять перед ним… но машина не подпустит меня. Стальной зверь выжидает, заняв позицию, – и вокруг настоящая баррикада из номеров, нарубленных в сечку крупным калибром. Все они оружейники – я вижу номер и нашивку на ближайшем, повернутом ко мне боком и частью спины. Почувствовали себя крутью и решили, что сладят с машиной?..

И все же мне, наверное, везет. У страуса явно беда с оптикой – наверняка поврежден тепловизор, а основной комплекс всякой хитрой херовины вроде сканера с радаром – разнесены в хлам. Я вижу покореженный металл и вскипевший пластик, слепившийся в единую массу. Механизм пытается рассмотреть противника и потому шевелится, ворочаясь из стороны в стороны. Его просто не добили, он выжил и теперь грозит мне.

Он сидит на шпагате и не может пойти искать своих, заодно зачищая все доступные помещения – но он не стал от этого слабее. Он все равно куда сильнее меня с моим несчастным калашом. И что, сука, делать?!..

Думать. Это в первую очередь. Смотреть, прикидывать, анализировать и потом действовать. Во вторую. И не тянуть, сука, резину. Чем быстрее я свалю отсюда на Тропы – тем быстрее буду в безопасности.

Комбриг совершенно точно понимал – лучшими бойцами окажутся оружейники и Ремонтный цех. Они не просто умеют обращаться с оружием или ремонтируют машины – они знают слабые и сильные места контроллеров. И мне хватает пройденного расстояния и увиденных краткосрочных боев, чтобы понять всю правоту этого сурового бойца. Гексагон, полыхнув яростью, был обречен с самого начала. Мы, крысы-номера, просто не умеем воевать. Такие, как Комбриг – умеют. Комбриг пытался обучить и нас – но много ли я успел узнать о том, как убивать машину?.. Явно нет. И все же – я должен убить этого страуса; он – последняя преграда между мной и Наблюдательным Пунктом «Восьмиугольник».

Просто включи голову, Лис, включи и подумай. Внимательнее крути ей по сторонам; заметь неувиденное, почувствуй пропущенное. И победи. И донеси ты эту гребаную флешку! Потому что Комбриг… потому что Комбриг уже не передаст свое донесение.

Дым стелется по площадке перед подъемом. Дым стелется, укутывая трупы, обломки и куски стен, рваный металл и даже подохшего пятисотого неподалеку. Страус, стараясь лязгать тише, движется по алгоритму, доступному его искалеченному механическому телу. Вот он поворачивается на сколько-то градусов – тихо работает сервопривод, двигая КОРД по горизонтали, стараясь нащупать человеческое тепло вокруг. Снизу, из-под машины, порой даже вспыхивая искрами, поднимается горячий воздух. Под ней что-то плавится и потрескивает, жутко воняя. Поврежденная система наблюдения работает через жопу – и потому я пока жив. Раз так, раз он так сильно покалечен – не плюнуть ли, не понадеяться на авось, не рвануть ли со всех ног в надежде добежать до двери?.. И я тут же одергиваю себя. Стой, мудила! Эти номера, валом лежащие перед ним, тоже, может быть, надеялись прорваться. И где они теперь?..

И… Я не верю своим глазам… Я смотрю на свое спасение, прижатое телом одного из номеров, смотрю – и узнаю эту пузатую красотку, ласково глядящую на меня широченной дырой ствола. Барабанный гранатомет! Такой же, как был у встреченного недавно Вольтампера! Такой же, как показывал мне на тренировках Комбриг! И вряд ли он заряжен ненужно-глупыми дымовыми, осколочными или чем хуже. Кумулятив, не иначе! Я вижу целый рукав номера, принесшего с собой граник, и понимаю – оружейник. Тот, кто знает толк…

Спасибо тебе, брат… Наверное. Если доберусь. Оружейник вряд ли снарядит гранатомет чем-то кроме кумулятивных. Наверняка там именно они – и это мое спасение, мое средство добить машину. Мне нужна эта херовина, мне нужно добраться до нее.

Слева, едва уловимо, свистит. Кто-то живой? Где же ты? Где? А… вижу. Аккурат между мной и страусом, у правой стены коридора, шевелится и плывет вниз с невысокой длинной кучи серый ручеек. Это двинулся, показывая себя, свистун. Он лежит плашмя, укрывшись какой-то рваниной – и только так он сумел избежать участи остальных. И кто тут у нас? На меня из-под густого слоя размолоченной бетонной крошки смотрят глаза. Живые, все понимающие и с густой болью внутри. Я приглядываюсь, пытаюсь разобраться в этом серо-черном месиве и понимаю – его или ее конкретно зацепило. С правой стороны, где угадываются плечо с рукой, пыль не серая. Она бурая с хорошо заметными красными блямбами.

Я показываю на гранатомет, на контроллера и чуть поднимаю руку. Тебе нужно подняться. Брат или сестра, пойми меня, пойми, что мне надо пройти в эту дверь! И я смогу сделать задуманное только если ты, брат или сестра, сейчас умрешь! И я понимаю, что он или она понимает… и выбор тут явно не за мной.

Сердце колотится, отсчитывая секунду за секундой, разгоняя и растворяя адреналин в крови. Сердце стучит, а я думаю о том, как мне добраться до гранатомета. Смотрю на черную и такую нужную байду – и вижу в барабане, сдвинутом чуть вбок относительно ствола, как минимум два оставшихся заряда. Они есть там, и я мог бы положить машину, но… близок локоток – да как укусить?..

Я чуть не упускаю момент, когда серо-черно-красное, еще являющееся человеком, встает. Это настоящий человек, а не крыса, человек, который справился с собой, со своим страхом – и готов умереть за то, чтобы жил я. А может, он надеется ,что я успею схватить барабанник раньше и всадить гранату в страуса, спасти нас обоих. Не важно. Среди крыс таких нет – и значит, он человек. Рывком он вскидывает себя вверх и в сторону, кричит от боли – но дарит мне шанс.

Страус, щелкая суставами, поворачивает корпус. Визжит поврежденный сервопривод, воет задний, наклоняющий КОРД к самоубийце, к человеку, решившему дать мне шанс… Данг! Данг! Данг! КОРД грохочет молотом, лупит наверняка – но мимо! Страус поврежден, и, наверное, у него сбит прицел – и болванки с жутким шелестом уходят вправо от кучи. С низкого старта я срываюсь вперед – и в падении цепляю рукоять барабанника. Рывок! Те несколько секунд, что я судорожно верчу гранатомет, пытаясь сообразить, как его взвести и где тут предохранитель, страус тратит на человека. Двенадцать и семь рвет воздух рядом со мной – и взрывает моего спасителя в клочья. Воют сервопривода, щелкают механизмы покалеченного страуса, уже почти довернувшегося ко мне… и в этот момент я, защелкнув на место барабан, нажимаю спуск.

Гранатомет стреляет не так громко – а отдача, смягченная адреналином в крови, не дает ему сильно дергаться. Я сжимаю обе рукоятки – пистолетку и тактическую, под стволом – так крепко, что, кажется, металл сейчас хрустнет под пальцами! Гранатомет стреляет – и мягко проворачивает барабан, подгоняя второй заряд к стволу.

Первый выстрел попадает прямо в стекло триплекса. Не знаю, что там внутри, в болванке, – но вижу, как кратко вспыхивает рукотворное солнце вспышки, кольцом охватывая стекло, как оно закипает, разлетаясь сеткой, как рвется внутрь струя, взрываясь искрами белого огня. Страус дергается, это сбивает его прицел – и первая очередь проходит мимо. Я снова жму на спуск – и не мажу. Вторая граната чуть отклоняется – но путь, пробитый ее сестренкой, помогает. Она ныряет внутрь пробоины в триплексе, бьет в объектив, пробираясь в стальные и электронные потроха страуса – и тот замирает. Только где-то в глубине, в его башке, все еще потрескивает и плавится что-то шипяще-вонючее, выходя из дыр охлаждения густым черным дымом.

– Я убил тебя! – ору в пустоту. Это глупо – но мне нужно выпусть литры адреналина в крови, и я не нахожу другого способа. – Убил тебя, сука!.. Гребаная ты тварь! Попробуй, останови меня теперь!..

И…

В проеме моей двери движение. Гулкий удар резиновой ступни о бетон – и в коридор вдвигается КШР. Он наготове. Он целехонек – и стволы автоматов торчат мне прямо в грудь. Дурак ты, Лис. Орать за шаг до финиша… Как есть дурак.

Когда в грудине вспыхивает болью, а в глаза вдруг бросается тьма, я сперва не понимаю случившегося. А потом…

А потом становится поздно.

 Человек очнулся разом. Будто вынырнул из черного омута на поверхность. Тяжелые удары стали о бетон еще не замерли вдалеке – а он уже был готов. Они снова упустили его, снова не смогли убить – хотя в этот раз подошли совсем уж близко. Но они уходили – а он был жив.

Он помнил последние часы до каждой секунды. И понимал, что эти воспоминания навсегда останутся с ним. Последние мгновения перед смертью – если повезло и сумел избежать – помнятся особенно четко. А он – сумел. Пуля прошла сквозь тело того, кто стоял впереди, сменила траекторию – и только чиркнула плечо, содрав кожу. Жив. И даже ранением это назовешь с натяжкой. Он был цел – и готов двигаться дальше.

Он знал, что нужно торопиться. Они ушли – но скоро вернутся со следующей порцией. А потом и с третьей, и с четвертой, и с пятой… Материала много, и они не остановятся, пока не заполнят яму до краев. Объект будет зачищен – полностью, под ноль. Весь его прошлый опыт говорил об этом. Масса работы. А работу они всегда выполняли тщательно.

Осторожно, стараясь не шуметь, человек столкнул с себя мертвое тело. Перевалился на бок, влажно хлюпнув натекшей уже лужей – липкой, холодной – приподнялся, выглядывая за край. Лампы светили только по углам зала, их свет едва долетал сюда – и он не мог видеть окружающее в подробностях. Да и не хотел. Это лишь первые. В яму легла только первая партия. Но будет больше. Гораздо больше. Может, даже и все.

Бунт не удался – но разве стоило всерьез ожидать успеха? Пусть эти люди и отозвались на его зов – но они не были бойцами, не были воинами. Они пошли за ним только потому, что он дал им надежду. Вся их жизнь протекала в мерзких, нечеловеческих условиях – и, обреченные, они не держались за нее. Не для чего было беречь.

Грамотная операция всегда проходит в два каскада. В три – если ты мастер своего дела. В четыре – если ты ас. Агент влияния Странник – он же Добрый, он же номер СТС-21-46/01/114, он же Даниил Сергеевич Сотников – и был таким асом.

Первый каскад – информация об успешном проникновении, прорыве периметра. Подробности пока еще неизвестны – ведь их нужно скармливать постепенно… Но нарушение периметра уже заставляет администрацию объекта начать поиски. Кто проник? Какие цели преследовал? Чего ждать и к чему готовиться?..

Второй каскад – прошедшая спустя нужное время агентурная информация о том, кто именно проник на объект; о предполагаемых целях и задачах. И долго ждать администрации объекта не пришлось, ведь агент А-12/43 – он же Армен, он же Смотрящий, он же бригадный генерал Арман Джонсон – имеет контакт с агентом влияния Странник и получает информацию непосредственно из первых рук. Операция «Гроздья гнева», цель которой – взятие Завода под контроль Комитета. Или, если это невозможно, – уничтожение. Эта информация заставляет администрацию зашевелиться. Странник – фигура известная. Широко известная в узких кругах… И Смотрящий не мог не вступить в игру: переиграть аса агентурной работы, использовать его для достижения своих целей… какой профессионал не мечтает об этом?

Третий каскад – новая оперативная информация. Якобы истинная цель: дезорганизация рабочего процесса Завода и прекращение поставок продукции. Хотя бы на время… Это уже больше похоже на правду; настолько, что заставляет Смотрящего разработать операцию-противодействие, которая и дает Комбригу почти легальную и, главное, безопасную возможность организовать бунт. И бунт успешно гасится Смотрящим, к тому времени уже уничтожившим ИИ-сепаратиста.

Что ж. У генерала Джонсона получилось. Вернее… пусть думает, что получилось. Гроссмейстер играл фигурой противника втемную – но на самом деле все обстояло с точностью до наоборот: это фигура играла гроссмейстером. Использовала его, чтобы выйти на последний отрезок пути к своей цели. Настоящей цели, той, что лежала многими километрами ниже.

Потому что есть и четвертый каскад, истинная цель, которая скрывалась за первыми тремя: восстание заключенных – всего лишь ширма; средство оттянуть наличные силы и средства, снять с постов в Джунглях максимальное количество боевых единиц, уменьшить плотность противника до минимума. Хотя бы на короткий срок, необходимый для прохода. Уйти в Джунгли – и миновать верхние горизонты, пока еще они стоят пусты, пока еще это возможно.

Все для того, чтобы вернуться в Дом.

Но сначала – самое важное. Дать знать, что он жив и продолжает выполнение задачи. Иван должен дойти, отец был уверен в нем – но неплохо и продублировать информацию. Выйти в эфир и передать пакет данных, который ждали товарищи. Это не сложно – важно лишь успеть уйти из Парка и добраться до ближайшего входа на Тропы. Тайник, где лежит все необходимое, где лежит второй комплект снаряги и оружия, – не вскрыт. Передать информацию – и продолжить свой путь.

Джунгли – старый враг – снова звали и ждали его.