Лесовоз «Кассиопею» навалило на английский сухогруз «Корнуолл» в акватории порта Саутгемптон. Если сказать, что сухогруз «Корнуолл» навалило на советский лесовоз «Кассиопею», — истина не пострадает. Обстоятельства происшествия, изложенные в «морском протесте» капитана лесовоза, своевременно оформленном советским консулом, соответствовали положениям Брюссельской конвенции «по унификации некоторых правил относительно столкновения судов» и не противоречили двести пятьдесят третьей статье Кодекса торгового мореплавания СССР. Пункты конвенции 1910 года и статья КТМ трактовали подобную аварию как случайную, возникшую под воздействием непреодолимых сил, к каковым относится чрезвычайно густой туман, помешавший маневру «Корнуолла» и «Кассиопеи». Тем не менее владельцы сухогруза подали иск в Арбитраж при Лондонском комитете Ллойда, инкриминировав капитану «Кассиопеи» нарушение правил порта Саутгемптон.

Мне пришлось вылететь в Англию экспертом советской стороны, ибо сущность «морского протеста» в разных странах трактуется по-своему. В Англии как юридический документ он принимается только с согласия противной стороны. Экспертная комиссия рассмотрела обстоятельства дела на месте, в Саутгемптоне, и отклонила притязание владельцев «Корнуолла».

Итак, все кончено. Никаких выплат, никаких компенсаций: форс-мажор — это форс-мажор и, следовательно, «убытки несет тот, кто их потерпел». Бумаги подписаны, билет на аэрофлотовский самолет уже заказан, а вылет — завтра вечером из аэропорта Хитроу. Торопиться некуда. Можно отдохнуть, побродить по городу. Как ни спеши, но дома окажешься ни раньше ни позже положенного часа. Добираться до Лондона лучше всего утром. Шоссе, конечно, выше всяких похвал, погода, по здешним меркам, отменная, но, увы, возраст уже не тот, чтобы садиться в автобус с накопленной за день усталостью: когда человеку под семьдесят, эти годы — семь смычек на грунте при слабосильном брашпиле. Надорвешься, пока дотащишь якорь до клюза.

Да, возраст обязывает ко многому. В том числе и к таким, как эта, пешим прогулкам... В городском парке сел на скамейку у памятника геройским механикам «Титаника», развернул «Саутгемптонское эхо» и прочел в газете «об очередной хитрости русских, выигравших процесс у наших моряков». Арбитраж Ллойда не упоминался.

Когда-то местное «Эхо» писало о русском паруснике, ошвартовавшемся в Иннер-доке. Наверное, поэтому меня потянуло в. порт...

Вот она — жизнь моряка! Куда ни кинь судьба, везде — клин, всюду, в том или ином обличье, достает прошлое. Здесь, к счастью, оно имело симпатичную молодую мордаху, ведь именно сюда привел я когда-то учебное парусное судно: баркентина, волею судеб, тоже именовалась «Кассиопеей».

В ту пору мне было сорок четыре. Многовато, хотя зрелые годы воспринимаются нами куда спокойнее, чем «безоблачная» юность, которую разом, с маху обрубила война. Четыре военных года превратили нас в бывалых вояк с опытом.

О том и думал, когда неторопливо шел причалами до набережной Ки, минуя длинную цепочку — лабиринт! — доков и пакгаузов. В прежние времена здесь швартовались знаменитые «королевы» Атлантики: «Куин Мери» и «Куин Элизабет». Отшумела их былая слава...

А вон там, в самом дальнем углу Иннер-дока, стояла когда-то крохотная деревянная «Кассиопея». Зеленая вода, как и тогда, лизала замшелые сваи, лебеди, как и в ту пору, словно маленькие фрегаты, медленно пересекали док, и так же качались на легкой волне желтые лимонные корки.

...Нельзя слишком пристально вглядываться в прошлое — недолго и споткнуться. Вот и я зацепился за швартов, но чья-то рука вовремя удержала, несильно сжав локоть.

— Простите, сэр, но, судя по форме, вы — русский моряк?

— Да. Из Москвы. — Я с любопытством окинул взглядом коренастого, страшно широкоплечего деда («...примерно моих лет...») с багровым лицом, как бы приставленным к белому треугольнику рубашки, упрятанной за отвороты черной морской тужурки. — Чем могу быть полезен?

— Разве Москва стоит на море? — удивился краснолицый.

— Столица пяти морей! — улыбнулся я. — К тому же в столице имеется министерство, где я работаю в главной инспекции по безопасности мореплавания.

— О-о, в инспекции морского министерства!.. В таком случае, сэр, по роду службы вы обязаны знать многих капитанов?

— Да, вы правы, сэр... — Ответ прозвучал слишком сухо, о чем я тут же пожалел, так как заметил на груди англичанина среди орденских ленточек знакомую колодку боевого Красного Знамени: ошибиться невозможно — две точно таких же были приколоты к собственной тужурке. — Вас интересует конкретное лицо?

— Да. Но... мы называли его «чокнутым». И вовсе не за то, что русский капитан называл себя Арлекином.

— Арлекином?! — воскликнул я.

На «чокнутого» (моряк произнес это слово «натти» — на сленге, известном мне со времен войны) я просто-напросто не обратил внимания.

— Ну да. Уверял, что прозвище связано с приятными воспоминаниями. Если вы слышали о нем — сразу вспомните. Потому и не называю фамилии.

«Арлекин!.. Черт возьми, даже здесь, Володька, знают о тебе!» И стало неловко, стыдно перед собой: столько лет собирался отыскать старого товарища, да так и не собрался. Прособирался, выходит, за делами, за морями, за множеством забот и командировок. Когда же мы виделись в последний раз?.. Мать честная, страшно подумать: еще в войну. И где!.. Право слово, и тут невероятность: в Лондоне, вот где свела судьба!

— Я знаком с капитаном, о котором вы говорите. Слышал, что жив. Простите, с кем имею честь?

— Кептен в отставке и кавалер ордена боевого Красного Знамени Джордж О’Греди, сэр! Познакомился с вашим соотечественником в мурманском конвое. Мы были молодыми и дерзкими. О годы, годы!..

— Джордж О’Греди! — И снова не было предела моему изумлению. — Это не о вас мы пели когда-то: «И английский офицер Джордж О’Греди носит орден эСэСэР, Джордж О’Греди!» А?

— А что — была такая песенка? — в свою очередь, удивился кептен в отставке.

Встреча с О’Греди взбудоражила и оказалась последней каплей: все, хватит ссылаться на занятость, хватит откладывать на потом. Вернувшись из Англии в Москву, я обзвонил кучу близких и дальних знакомых и в конце концов раздобыл координаты Арлекина, Володьки, Владимира Алексеевича, старого черта. Покончив с делами и высвободив целых три дня, махнул к нему в крымский совхоз. Телеграмму решил не давать — ошеломлю!

Приехал. И торкнулся в запертую дверь. Пришлось заглянуть в контору совхоза. Молодайка в теснющих джинсах и с равнодушным взглядом из-под зеленющих новомодных век пожала плечиками: «Владимир Алексеевич часто уезжает в область... — качнула бедрами и, вжик-вжикнув жесткой материей, с трудом уселась за стол. Пишущая машинка ударила кастаньетной дробью. Я ждал. — Вам же русским языком говорят: он уехал рано утром с женой и директором совхоза. Если решили дождаться — идите на море. К вечеру они непременно вернутся».

Что ж, спасибо, зеленовекая, за совет! Так и сделаю. Тем более, что ничего другого мне и не остается.

Я брел молодыми яблоневыми посадками. Портфель оттягивал руку, палило солнце, но впереди, за желтыми глинистыми горбами, заманчиво шумела прохладная черноморская синева.

...Мы быстрее стареем от равнодушия и лености. Память о друзьях выпадает в осадок, и, словно зыбун-песок, засасывает прошлое сиюминутная и обильная неотложность маленьких и больших, но не всегда обязательных дел. На берегах  э т о г о  моря — все просто и ясно. По крайней мере, для меня. Мы не загорали на этих пляжах, не мяли их спинами, зато исползали на животах и подсолили кровью. Здесь — наша молодость. И она, черт возьми, осталась вокруг, потому что вокруг — вечное: эти волны, это небо и этот зной, эти чайки... Наша юность внутри нас, она оживает в полузабытых снах, которые становятся явью даже от немудрящей песенки, что сейчас наяривает то ли магнитофон, то ли горластый проигрыватель: «...не зная горя, горя, горя, в стране магнолий плещет море!..» Тревожит душу надрывная истома, и не понять уже: от нынешней ли шлягерной поделки накатывает грусть, или всплывает она из памяти вместе с вязью довоенных мелодий.

Дрогнуло что-то внутри, что-то качнуло хрупкие колесики, и они закрутились, затикали, цепляя зубчик за зубчик. Ожило время, вытряхнуло суетное, оставив то нетленное, что не объяснить словами, но что всегда поддерживает в нас чистую и тихую печаль об ушедшем, о прошлом, где еще живы мечты и желания, дерзость и хмельные порывы любви... И где война.

Местечко нашлось, как показалось, очень удачное. Прямо над головой нависла танцплощадка. Я бросил портфель у столба-подпоры, решив, если перегреюсь, уползти в тень. Да, местечко неплохое, вот только пляжик... Обычный берег под глинистым обрывом. Наверху — бескрайние виноградники, внизу — узкая лента песка, серые камни, плоский ручеек, размазанный по крупной гальке. И загорающие — вот эти, как сказал бы писатель Конецкий, «портреты в морском пейзаже»: голозадая пацанва, парнишки-акселераты, девчушки. Хорошо-то как! Молодые все да здоровые. А какими им быть еще под этим солнцем, у этого моря?

Я купался, дремал, жевал хлеб и помидоры, время от времени отползая под обрыв вслед за тенью, которая укорачивалась, как бальзаковская шагреневая кожа.

...Кто-то грузно, с хрустом, прошелся рядом, потоптался у моих пяток: не было сил разомкнуть веки. Снова захрустело — шаги удалялись, вызвав тревожное и неожиданное сердцебиение. Я сел и потер грудь.

В трех шагах от меня валялись растоптанные штиблеты, потертая хозяйственная сумка, выгоревшее спортивное трико. Владелец этой кучи стоял по щиколотку в воде. Был он слегка кривоног, низок и широкоплеч, лысина — коричневый островок в белопенной опушке седины. Но даже на расстоянии, а может, благодаря ему, я сразу узнал друга.

— Товарищ, вы забыли снять часы! — обеспокоенно крикнул я: чувство пляжной солидарности сработало автоматически. Черт знает, отчего не назвал его по имени. Володька не оглянулся — помахал рукой с широким браслетом на запястье, вошел по колено в море и... часы в воду! Словом, дал понять, что купание механизму не возбраняется.

— Дядя, дядя, — загалдели мальцы, — искупай часики еще раз!

«Дядя» (дед, а не дядя, поросята вы эдакие!) послушно нырнул, выбросив руки вперед.

Минут через десять он вылез на берег, плеснул в лицо и на плечи пригоршни пресной воды из ручья и направился к сумке. Старательно обтерев полотенцем лицо и крепкое еще тело, обернулся ко мне:

— Испугался за хронометр, Федя?

Вот тебе раз! И голос обыденный. Будто вчера расстались. Он наслаждался впечатлением. Разглядывал меня, неспешно тер коричневую шею, гладил блестящую лысину и седые курчавинки, лапал и щупал рваные шрамы на боку и волосатых ногах.

— Многие пристают: продай и продай, — пояснил довольным тоном. — Считаю, что не зря выложил франки в Дакаре — горя не знаю. Часики — для водолазов. Отменная упаковка...

Я захохотал и повалился на спину.

— Ты это... чего? — Он скомкал полотенце и бросил, ловко угодив в раскрытую сумку.

— Обниматься будем? Ведь сто лет не виделись!

— Широк ты стал, Федя. — Володька похлопал меня по плечу. — Широк, как многоуважаемый министерский шкаф. Боюсь, не обхватить.

«Эге, майн либер Арлекин, да ты, кажись, обижен! Ну и мне поделом — давно мог бы, и должен был, хотя бы письмецо черкнуть, если уж не удосужился до сего дня приехать...»

— Выходит, знал, что я в Москве?

— Слухами моря полнятся, а земля — и подавно... Повидаться или по делу заглянул? Ну... куда-нибудь по-соседству?

— К тебе, но, увы, всего на три дня.

— Красотуля, Федя, возрадуется! Вот с ней и обнимешься, — засмеялся Володька. — А меня зачем тискать?

— Ах, Красотуля, Красотуля... Вот кого я действительно обниму с удовольствием! — Я тоже рассмеялся. — Ну, как она? По-прежнему с тебя пыль сдувает?

— Намекаешь на лысину?

— Когда же ты облез, капитане? — деланно-сокрушенно покачал я головой.

— Как вышел на пенсион — так и слизнуло. Я же последнее время жил в Приморске. Там в театр устроился. Являл собой как бы пожарную вахту и приглядывал за порядком. Тихая сонная жизнь за кулисами... От такой жизни и начал, Федя, стремительно лысеть твой покорный слуга. Тогда и скомандовала Красотуля поворот «все вдруг».

— А почему не ТУДА? Не потянуло в наши края?

— Ты бывал в наших-то?

— Да как-то не получилось...

— А у меня получилось. Там, Федя, сейчас курорты да санатории, бары да кафетерии, суета сует и всяческое занудство. Мы с Красотулей здесь нашли, что нам нужно. Во-первых, совхоз. Посильная работа пенсионеру не возбраняется. И море рядом. Вроде как тихая гавань с такими вот лягушатами. — Он кивнул на мальцов, шнырявших по пляжу. — Привезут мне по осени внучат, им здесь раздолье. Н-да, внучат по осени считают...

«Не зная горя, горя, горя!..» — опять грянуло наверху.

— Вот черти! — засмеялся Володька. — Даешь децибелы, и никакого уважения к старичкам, настроившимся на воспоминания!

Хотя мой язык и не поворачивался назвать друга стародавним прозвищем, а точнее — именем, но я увидел перед собой прежнего Арлекина. Володька выглядел почти довоенным: глаза с прищуром, на губах усмешка, готовая превратиться в улыбочку и в ухмылку. Вообще-то он всегда выглядел самоуверенным. «Для понта», как некогда объяснял сам.

Как давно это было!.. Володька без раздумий брал в оборот любого: портового ли матроса, самого ли начальника порта — все равно. Характерец! Не уступал в силе гнувшим полтинники и пятаки. Характер и привел молодого, подающего надежды капитана танкера на мостик крошечного буксира в таком же крошечном черноморском порту: не понравилась кому-то Володькина прямота, открытое заступничество за товарищей-сослуживцев. Нашелся некто, охочий до кляуз, и «капнул дегтем»: мол, хранит капитан троцкистскую литературу и распространяет среди моряков, — не пора ли заняться? Занялись и, естественно, ничего не обнаружили. Однако посчитали нужным избавиться от капитана. Мол, дыма без огня не бывает. И очутился он в Тмутаракани, а если быть точным, то возле нее, в том заштатном порту.

В наших судьбах имелось нечто общее. Я попал в старпомы тоже не по своей воле и тоже с понижением в должности. Знакомство началось с некоторой настороженности ко мне Арлекина, в то время, конечно, Владимира Алексеевича — в известных кругах, и Володьки-капитана — в кругах известных менее, но достаточно обширных. Они простирались от приморских духанов до мандариновых плантаций в предгорьях. Настороженность была понятна. После анонимки и всех передряг, последовавших за ней, я и сам поначалу чуть ли не боязливо вглядывался в каждого встречного-поперечного. Когда же у меня и капитана начались задушевные разговоры, он объяснял бесчисленность своих знакомств в местном обществе буднично и весьма прозаично:

— В раковине долго не проживешь, ежели ты не мягкотелый рак-отшельник. Да и зачем застегиваться на все крючки перед здешними аборигенами? Они, брат, испокон веку поставляли на буксиры собственных шкиперов и привыкли обращаться с ними по-свойски. Так чего же нос задирать? Танкер — в прошлом, живем — в настоящем, а я принимаю жизнь в масштабе один к одному.

Да... Таким он и был в те годы...

Потом была война, были Севастополь и встреча в Аполлоновке, была Казачья бухта, и он, именно он, о чем мне стало известно совершенно случайно, грузил меня с пробитой головой на подлодку. А после был Лондон и наша последняя до нынешнего дня встреча...

— Кстати, — вспомнил я, — просил тебе кланяться некий кептен О’Греди. Занесло меня в Саутгемптон, и — представляешь! — познакомились на причале.

— Ну?! Жив курилка!.. Ах, Федя, Федя, с каким бы удовольствием я пожал сейчас руку этого ирландца... Он по-прежнему рыжий?

— Скорее... кофе с молоком. По крайней мере, та пакля, что виднелась из-под фуражки, напоминала традиционное пойло наших кафетериев.

— О годы, годы...

Я засмеялся.

— Ты чего?

— Цитирую О’Греди: «О годы, годы... Мы были молодыми и дерзкими!» Улавливаешь сходство?

— Н-да... Годы мои, годы, горе мини з вамы... Стряхнуть бы десятка два и снова ударить по морям. Ты-то ведь все еще моряк.

— Я?! Столоначальник в присутственном месте.

— Не прибедняйся, отче! — Он расстелил полотенце и покойно развалился на нем, закрыв глаза ладонью. Я же сказал, что знаю о тебе все: держишь пальцы на морском пульсе планеты.

— А собственный пульс — еле прощупывается, и пальцы дрожат... Работа, как нынче говорят, больно стрессовая, — я невесело усмехнулся, — телефоны будят в ночь-полночь. И не просто будят, а требуют твоего срочного решения. Бывает, тут же, ночью, снимаешься с якоря и летишь на Камчатку, в Африку, в тартарары, на кудыкину гору. В этом году, друг Володя, я до Англии и в Норвегии успел побывать, и в Марокко. А движок только на валидоле и держится. Откажет однажды в облаках и — посадка в море вечных туманов.

— Дывитесь, люди: неужели мы такие старцы? — Он приподнял ноги — живот вздулся буграми мышц. — Пятак найдется?

В кошельке нашлись три копейки. Я подумал: «Неужто еще может?»

— Рупь нынче мне не по силам, а эту козявку... Р-раз!

Монета была смята дугой. Он нажал на края — сомкнулись.

— Значит, вовремя сделал передышку, — позавидовал я. — Знаешь, как я расстался с морем? Летел в Канаду и... клюнуло прямо в Домодедово. Выгрузили из аэроплана и — в кардиологию. И вот что я понял: после шестидесяти важно не упустить некую критическую точку. Пересечешь ее на полном ходу — враз сковырнешься, но если на время сбросишь обороты у этой вешки — можешь и дальше жить с морем в некотором ладу.

— Застопоришь? Что-то не похоже на тебя.

— Теория... Больничные размышления, среди которых есть и такое. А ты почему ушел с моря? С твоим-то здоровьем?

Он долго молчал.

— Рассказывать длинно — не интересно, — сказал наконец сквозь зубы, — коротко — подумаешь, что ною. А если в двух словах, то замордовали меня комиссии. И все из-за стармеха Лютикова. Я с него дисциплину требую, он на меня жалобы строчит: то технически неграмотно эксплуатирую судно, то самодурствую. Надоело. Попросил убрать от меня Лютикова, а мне в управлении — бац: «Так вы же, Владимир Алексеевич, уже пять лет как имеете право на полноценную пенсию!» И проводили. С музыкой. Через полгода встречаю Лютикова. Смеется, гад: я, говорит, не таких, как ты, сколупывал. Поверишь, чуть не задушил его! Не стал руки марать лишь потому, что подумал: коли не смог справиться с такой гнидой — прямая тебе дорога, Володька, на покой.

— Чего же ко мне не обратился? — Я был огорчен. — Ведь знал, где сижу, на каких постах.

— Неужто забыл — я к начальникам не ходок. Тем более, если они когда-то числились в друзьях. Кстати, за все годы ни разу не вспомнивших обо мне. Соображаешь, столоначальник?

— Бей по шее — не пикну!

— Арлекин никогда не бьет гостей, Федя.

Арлекин, персонаж комедии дель арте, известен мне только по работе французского живописца Сезанна. Других изображений я не знаю, а в предвоенные годы не был знаком и с этим. Я к чему клоню? А к тому, что никогда внешность Володьки, Владимира Алексеевича значит, не имела никакого сходства с тем классическим персонажем.

Настоящий Арлекин, как я понимаю, — хитрец, проныра и везунчик. По крайней мере, такой он у Сезанна. А Володька? Я не мастер на портреты, тем более словесные. Так что заранее прошу извинения за избитые сравнения и частые повторения «но», — привык к так называемым «штурманским зарисовкам», которые требуют не художественности, а стандартных характеристик.

Был Володька в ту довоенную пору молод, это естественно; не высок, но и не то чтоб низок, круглолиц, но — скуласт. Не красавец, но... В общем, здоров как бык и жилист как черт. При всем при том грузен, но не толст. Внешность — сплошные противоположности. И лишь одно не вызывало сомнения, что определялось тогдашним словечком «моща». Силенкой наградил его батька-кузнец, любовь к морю досталась от Каспия, возле которого прошло детство, а вот ноги слегка искривили конские бока. Мальчишкой был великим охотником до скачек на «диких мустангах». Не упускал случая потягаться в джигитовке со сверстниками-персюками, жившими бок о бок. И нужно сказать, именно кони были выбраны, чтобы добраться до «настоящего» моря. Году, что ли, в двадцать шестом, когда граница имела много прорех, Володька с дружком-персиенком, и тоже сыном кузнеца, перешли в Иран, присоединились к каравану и пересекли Аравийский полуостров. Родители настигли беглецов в Адене, где капитан австралийского парохода уже согласился взять мальчишек «боями». Папаши не чикались. Отлупили отпрысков и в связанном виде доставили в Пехлеви. Оттуда — к родным очагам.

То путешествие также знаменовало первую встречу с языками. С английским, в частности. И способности прорезались, но об этом позже.

Кстати, о происхождении Арлекина. В том смысле, откуда взялось это имя. Владимир Алексеевич может обижаться на меня, но я и по сю пору считаю Красотулю виновной в его нелепом прозвище. «Красотуля», между прочим, Володькино словечко. Так он зовет жену, так и я буду называть ее впредь. Тем более, присутствовал при их знакомстве и могу свидетельствовать как на духу.

...Мы с Володькой пробирались крутой узкой улочкой.

Солнце успело сплюснуться о горизонт, вечерело, но мой капитан сразу углядел у побеленной стены двух фыркающих котят. Рыжий лупил черного по усатой рожице, но было ясно — игра.

Володька швырнул в салажат щепку и даже расхохотался от полноты чувств — была у нас в тот день какая-то удача.

— Лопес! Бонифаций! Быстро ко мне! — послышалось из-за кустов инжира. Звонкий девичий голосок. И сразу же, без пауз, гневное: — Шляются тут разные хулиганы!

Мы, понятно, обернулись к хозяйке пушистых обормотов. Мать честная... Краса-девица с умопомрачительной косой толщиной в перлинь![1] Впрочем, все остальное тоже впечатляло.

— Вот так красоту-уля... — шепнул Володька и громко добавил с командирским металлом, что означало приказ, требующий моментального исполнения: — Старпом, поторопись на вахту, а я слегка задержусь для обсуждения с гражданкой зоологического феномена: отчего один котофей что закат в пустыне, другой — черней черноморской ночи. Лопес и Бонифаций? Оч-чень мило... — Перемахнул низкий заборчик и был таков.

Вот так он всегда — с места и в карьер. И в жизни Володька управлялся, как на мостике буксира.

Что оставалось делать? Примерился и — ударил под гору.

Естественно, через неделю весь городишко знал о состоявшемся знакомстве. И город мал, и Володька-капитан — фигура.

Несколько слов о городе.

До войны он представлял заурядное зрелище: маячок, за молом два приземистых пакгауза, выкрашенных словно бы яичным желтком, а рядом — славный особнячок управления порта. Фасад его, с претензиями и финтифлюшками, выпячивался на площадь без названия. Здесь всегда торчал обшарпанный фаэтон старого осетина Гони-Султана, имелся фотосарай Артельсоюза и самый большой в округе духан. Еще имелась набережная — «эспланада» — с пыльными вазонами, утыканными окурками, и рядом — мутный прибой. Остальная часть городка помещалась на горе, зажатая между речкой и оврагом, который назывался почему-то «ущельем», но становился таковым лишь далеко в горах. И последняя достопримечательность — лечебница-санаторий, обосновавшаяся в заброшенных хоромах какого-то купца.

Тамошние пациенты, кроме болезней, обладали воистину болезненным пристрастием к устройству всяких торжеств и празднеств. Их старались приурочить и к официальным датам, и в честь заезда-отъезда отдыхающих, а само гулянье разворачивали на «эспланаде», благо и город поставлял участников — повеселиться, подурачиться любили все: и аборигены, и строители порта, который в ту пору как раз начали расширять.

Я уважал своего капитана. Командовал он быстро и к месту, азартно, но всегда без рывков и лишних реверсов, которых, как известно, не любят механики и, само собой, механизмы. Капитан понимал машину, нутром, нервом чувствовал скорость, инерцию. Предвидел, как откликнется буксир на десяток добавленных или сброшенных оборотов. Это было искусство, а оно невозможно без красоты, помноженной на  х а р а к т е р.

Не помню, из-за чего вышел спор, но ударили по рукам, что капитан за год в совершенстве овладеет английским. Ударили и забыли. Все забыли, кроме него. А ровно через год... «Хау ду ю ду, мистер Браун?», как пелось в те времена. «Мистер Браун», кажется, то был главврач санатория, даже опешил и вместо четырех дюжин пива, проигранных на пари, выставил пять. Пиво, конечно, ерунда. Но каков Володька!

Правда, как выяснилось, он лукавил, ибо начинал не на пустом месте. Помните бегство в Аден? А позже, лет в пятнадцать, работал на шхуне. Там же, на Каспии. Шхуна крохотная, а называлась «Два друга». На ней мальчишка подружился с негром Джо Иморе, сбежавшим, как он говорил, с электрического стула. Джо научил болтать на сленге, а систематизированных знаний добавил институт водного транспорта. Многое забылось ко времени заключения пари — пришлось подналечь. Занимался с капитаном порта — стариком-полиглотом, который «ставил» Володьке произношение, шлифовал слух к идиомам. Увлекался Володька английским всерьез и больше не запускал...

Голос у певца меланхоличный и временами бесстрастный. Но есть в нем какая-то ностальгическая хрипотца — выжимает, стервец, слезу, на нее и работает. Арлекин тоже задумался и даже подмурлыкал: «И на ще-ках играла кровь...»

— Вспомнились карнавалы на «эспланаде»? — предположил я.

— Нет... Приятно, конечно, но не вспоминаю. — И, увидев мое недоверчивое лицо, уточнил: — Не хочу вспоминать. «Эспланада» и все, с этим связанное, неизбежно вызывают в памяти войну. Я, Федя, по горло сыт войною. Не жалуюсь. Мы были обязаны пройти через ЭТО, но порой мне кажется, что я всегда попадал в самые дерьмовые ситуации.

— Многие попадали... — осторожно вставил я.

— Ну-ну... С некоторых пор я и книг про войну не читаю, и фильмов не смотрю. Зачем, коли она сидит в печенках. Да что там в печенках! Что ни тронь — везде больно. Вот им, — кинул на обрыв, — было бы полезно ЭТО знать, чтобы никогда не испытать на собственной шкуре. Она у россиян хотя и дубленая, но вовсе не обязательно, чтобы ее снова испытывать войной.

Замолчал Арлекин, долго смотрел в небо и вдруг негромко запел:

Мне далеко в английском до Владимира, но всё-таки язык я знаю достаточно хорошо и без труда понял, о чем песня. В ней говорилось, что подводные лодки молчаливо поприветствуют нас, глубина полярного ада — наша могила, а единственное напоминание о мертвых матросах — прощальный венок на волне. Что-то в этом роде.

Помолчав, он продолжил по-русски. Наверно, сам и перевел:

— Вот тебе, Федя, воспоминаньице, к примеру. — Он перевернулся на бок и оперся на локоть. — Брали мы батальоном высотку. Брали раз, другой, третий... В конце концов уложил нас немец на склоне рылом в песок и расстреливал весь день. Я взводным был, а потому имел десятизарядку. Помнишь, поди, с ножевым штыком? То ружьецо очень уж боялось песка да мусора. Вот и мое заклинило, как только зарылись. Глянул я влево-вправо — рядом Семен Петухов с дыркой во лбу, а возле — безотказная трехлинейка. Приподнялся, руку протянул, а с верхотуры по мне — дурной очередью. Все, думаю, хана Арлекину, потому как на животе — каша. Чувствую, вся амуниция расползается. А кишки?! Щупаю — пузо вроде цело. Очередь, к счастью, прошла скользом, да и пули были на излете. Сколько нас осталось от батальона — не знаю. Ночью немец полез добивать оставшихся. Встретили мы его гранатами да и кувыркнулись с той бородавки. Бежим, а у меня — смех и грех! — штаны сваливаются, потому как все ремни-пуговки перебиты. Однако дую галопом. Штаны придерживаю и ружье не бросаю. Махнули аж за овраг в свои окопы и застряли в них до весны. Овраг тот за зиму трупами набили, плотненько. Ползешь, бывало, по спинам, а головы что булыжники. Где чьи — не разберешь...

Он замолчал надолго — я не торопил, — потом закончил:

— Все это, Федя, я когда-то рассказывал О’Греди. Очень уж расспрашивал ирландец. Интересовался, как мы устояли, где силы брали... Выслушал Джордж — задумался, но, вижу, все равно не понял, а ведь храбрец из храбрецов и фашистов ненавидел по-настоящему. Н-да... Так, говоришь, спрашивал про меня? Вэри вэлл — не забыл, значит, лейтенант-коммандер.

— Сейчас он кептен в отставке. А эту песенку слышал? — Я пропел: — «Вдруг — немецкий перископ. Джордж О’Греди! Джордж кричит: «Машины — стоп!» Джордж О’Греди!..»

— Слышал! — и подхватил хриплым баском: — «И английский офицер Джордж О’Греди носит орден эСэСэР, Джордж О’Греди!»

Глаза раскрылись с трудом, разорвав липкую корочку.

Тьма кромешная — неужели ослеп?! И нет сил пошевелиться...

Силы, впрочем, есть. Кажется, есть, но — малейшее движение, и... боль ломает, корежит тело, а в голове перекатывается раскаленный песок: огонь, кругом огонь!.. Кожа зудит и мозжит — хочется содрать ее ногтями; в глазах опять вспыхнула, замелькала огненная круговерть. Ох!.. замычал и сел: экипажа нет, а он ЖИВ! Почему?!

Рядом зашевелился, взвизгнул, ткнулся носом и влажно лизнул щеку Сэр Тоби... И ты уцелел, пес, а ОНИ?

Пес коротко взлаял и снова облизал воспаленное лицо хозяина. Будто смазал чем-то успокаивающим. Давай-ка еще! Лижи, лижи, псина! Кожа горит, а твой язык, что тампон с лекарством...

Тошнило и кружилась голова, но — терпел, по крупице накапливал решимость подняться и выбраться куда-то и как-то из этой кромешной тьмы.

Очень хотелось пить.

Пошарил вокруг — хаос, бедлам: скобы, цепи, блоки... Все обрушилось с полок, да и они тоже, как подсказали руки, оказались почему-то в вертикальном положении.

— Эт-то что же получается?.. Тьфу, совсем ум отшибло!.. — Владимир обозлился и, встав на колени, еще раз ощупал полки и стояки, стараясь припомнить конфигурацию каптерки. — Та-ак... Выходит, сижу, на переборке форпика, дверь — над головой, а спина опирается... — Ладони коснулись характерной шероховатости пробковой крошки, какой покрывают подволоки всяких подсобок, нащупали решетку плафона. — Хау дую ду, Сэр Тоби!

Выход найден, но что ждет наверху?

Хватаясь за что попало, спотыкаясь, путаясь в каком-то тряпье, добрался наконец до палубы (стоявшей, понятно, дыбом!), взгромоздился на ящики (кажется, в них — мыло...), нащупал подошвой стойку (теперь они, ясное дело, располагались горизонтально), выше — рукой — другую и вскарабкался почти до двери, ощущая слабость и дрожь каждой мышцы. Удалось дотянуться до соединительной штанги. Даже коснуться задраек, но и только. Воздуха не хватило. Как ныряльщику. И как еще не угорел? Словом, пальцы сорвались, и верхолаз грохнулся в тряпье, возблагодарив судьбу, что не подсунула ребро ящика, а то и чугунные щеки канифас-блока.

Со второй попыткой спешить не стал — расслабился и замер, стараясь унять боль неподвижностью и перевести дух.

— Ах, боцман, боцман, скупердяй ты и Плюшкин!.. Спасибо, что берег в хозяйстве всякую ветошную рухлядь... — Старые, много раз стиранные чехлы были мягки. Сэр Тоби ткнулся в бок и прилег рядом, а собственный голос действовал успокаивающе не только на собаку. Потому не останавливался, все бормотал, бормотал, поглаживая пса и чувствуя невыразимое наслаждение от его живого тепла. — Понимаешь, барбос, дверь превратилась в люк, — Сэр Тоби заурчал и сунул нос в ладони, — а до люка тебе не допрыгнуть. Чего урчишь? На воздух хочется, пора, говоришь, действовать? Сейчас и приступим, Сэр, с чувством приступим, с толком приступим и, несомненно, с расстановкой и флотской смекалкой...

Встал — шатает. Ах, мать честная!.. От духоты водит, от бензиновых паров, угарной тяжести в голове. Во рту — сухотка, в горле — клей. Потому и лицо в испарине и подкатывает рвота. «И мне, пес, нужно на воздух, но... Главное, не спешить, — увещевал он себя, снова карабкаясь во тьму, — только бы хватило сил...»

Хватило! Предстояло проверить, как обстоит с флотской смекалкой.

Конечно, все помято и согнуто, однако задрайки с трудом, хотя и с жутким скрежетом-скрипом, все-таки повернулись, осыпав голову окалиной. А дверь не открылась. Почему? Силенок не хватило, или же все перекособочено?

Внизу поскуливал невидимый пес.

— Сейчас, Сэр Тоби... сейчас... — переступив повыше и упершись плечами и затылком, Арлекин не пожалел их — почти ударился телом в металл, почти прилип к нему, приподымая, сантиметр за сантиметром, неимоверно тяжелую дверь. Свежий воздух, хлынувший в щель, добавил сил. Теперь он толкал дверь рукой (второй приходилось держаться и одновременно перехватываться за что ни попадя, чтобы иметь возможность громоздиться выше и выше), и та наконец с грохотом опрокинулась на палубу. Или на то, что стало палубой.

Высунувшись по пояс, дышал, набирался сил. В полумиле коптили какие-то головешки. Не хотелось ни гадать, ни думать, что бы это могло быть. И тогда он спустился к собаке, застропил ее куском фала и, не без труда, поднял наверх.

Сэр Тоби ожил, но был в недоумении и потому тихо лежал, положив морду на лапы. Владимир с горечью огляделся: взрыв оторвал полубак по носовому коффердаму[3] и завалил его на форштевень. Вода, стало быть, проникла в канатный ящик и обеспечила остойчивость. Через клюзы — ясное дело...

Бывший капитан бывшего «Заозерска» глянул «за борт»: в районе диптанка — рваная трещина, у сухогрузного — с ладонь шириной. Торчат из нее какие-то лохмотья, и никаких следов пластырей, подкильных. Срезало, оборвало, сожгло. Цементный ящик, похоже, уцелел, но хрена ли в нем?! Что с ним, что без него — все равно сыграешь в ящик на этом огрызке.

«Эх, боцман, боцман... Строил, как всегда, на совесть. Подпоры ставил что дом рубил. Да-а, ни дома, ни боцмана и до водички полтора метра. Ну, два от силы... — прикинул невольно, сообразив, что первый же шторм отправит на дно сей «приют убогий». Ежели не снимут — хана!»

«Приют» действительно убогий — дальше некуда.

На уровне груди, за измочаленными остатками палубного настила, поблескивала черная лужа, обрамленная огрызками бортовых и днищевых стрингеров, смятых в гармошку рамных шпангоутов и бимсов, какими-то зазубринами, листовым железным рваньем. Из лужи, точно гигантский плавник, торчал кусок отбойного листа — единственное напоминание о носовом танке. В шаге от каптерки, над дверями малярки и фонарной кладовой, высилось бредовое нагромождение закопченного исковерканного металла. С великим трудом можно было признать в этой груде остатки переходного мостика, колюче опутанные клубком магистральных трубопроводов. Невольно возникал вопрос: «Что за силы взрастили этот чудовищный кактус?» Его макушку, скрученную в спираль стальную ленту палубы, венчал нелепый цветок: кончик спирали, расщепленный на рваные лепестки, был собран в ржаво-красный бутон, из которого, точно пестик, торчал совершенно целехонький грузовой клинкет.

Сэр Тоби приподнял заднюю лапу у основания «кактуса» — вывел из оцепенения, заставил оглядеть и себя. Штаны и свитер спереди обгорели и рассыпались в прах. Оставшееся прикрывало спину и зад. Эти лоскутья держались на ремне и вороте свитера. Нижнее белье, правда, уцелело, но стало грязным, рыжим и ломким — похрустывало. Пришлось возвращаться в каптерку.

Была надежда что-нибудь отыскать в здешних запасах, но тут же пропала: даже днем несподручно копать глубоко эту дикую мешанину, а ночью... В каптерке — глаз выколи. Выдернул из-под каких-то бидонов пару драных полушубков и порадовался еще,что тут же нащупал тушенку и канистру с водой. Банки трогать не стал, но водицы хлебнул и принялся мараковать над полушубками.

— Маскарад продолжается, милая Красотуля... — шептал Арлекин, поглядывая на океан. Он маслено поблескивал, серые рассветные тени стлались по воде: поверхность была чиста и бескрайня. — Твой Арлекин меняет обличье и одевается в овечьи шкуры — такова прихоть у этой войны.

А что, если?.. Действительно — в шкуру? По примеру Сэра Тоби?

Ноги пролезли в рукава с некоторым трудом. Получилось, но пришлось надрезать овчину. Воротник подвесил на лямках. Другой полушубок, надетый «по-человечески», подпоясал куском фала. Что ж, не от моднящего портного, но — терпимо. Во всяком случае, теперь не грозит радикулит: спина под двойным слоем овчины. И одежда, и постель — все на себе.

— Одобряешь, Сэр Тоби, мою экипировку? — Пес вильнул хвостом и ощерился. — Смеешься? Зря... Давай, барбос, для начала откроем «второй фронт», а после — вздремнем. Прыгай вниз, дружище. Незачем торчать на ветру. — И, когда Сэр Тоби прыгнул следом в каптерку, поднял из-под ног острую стальную свайку и принялся вскрывать банку с тушенкой.

День прошел без происшествий — начали устраиваться на ночь. Пес, свернувшись, сразу уснул, а человек... Какой уж тут сон!

...Человек бодрился, да разве уймешь нервы, разве справишься с думами, которые всегда ночами, всегда в минуты пусть относительного покоя обретают собственную жизнь и начинают судить, безжалостно выпячивать ошибки и промахи. И хотя Владимир не видел просчетов в своих действиях, собственная вина в гибели людей казалась очевидной. Потому и стояло перед глазами пламя, в котором исчезал танкер, потому и не пропадали страшные и яростные всполохи, а в них — укоряющие взгляды товарищей.

Сморило под утро. Тяжелое забытье — что вязкий дурман.

Что-то происходило. Доносился неистовый лай, а он не мог выкарабкаться из сна, который не отпускал, обволакивал сознание, искажал звуки, вязал руки-ноги.

Не лай — смех, хриплый человеческий смех, весь — издевка и самодовольство, заставил рвануться под дверь, ухватить за ошейник неистовствующего Сэра Тоби.

Был миг, показалось — все еще сон! Немец — порождение измученного мозга. Встряхнешься — исчезнет. Но нет, не исчез: мостится наверху, устраивается, с улыбкой постукивает по колену самым что ни на есть реальным стволом «вальтера». Ствол завораживал, и не было сил отвести глаза от черной дырки с крохотным бличком на срезе дула.

Комок в горле, и снова сухо — точно клеем схватило гортань. Дернулось сердце, и вдруг: размеренно, отчетливыми толчками. Псу что-то передалось от руки — рванулся, качнул хозяина.

— Зитц! — Пистолет указывал на чехлы, но почему же не сделать вид, что не понял приказа? Ведь нужно сообразить, откуда взялся фашист. Обгоревший комбинезон... Летчик? Греб на плотике? Сбили. Греб и застал врасплох, паразит. — Сит! — Немец перешел на английский — пришлось опуститься на чехлы. — Андресс!

Очевидно, владелец «вальтера» изучал язык по солдатскому разговорнику. Слова выскакивали, как пули, и только в повелительном наклонении. Когда Владимир рассупонился и сбросил полушубки, немец коротко бросил: «Троу!» и тут же, увидев, что приказ выполнять не торопятся, вскинул пистолет, рявкнул на родном и привычном:

— Ком цу! Шнель, шнель!

«Продрог, белокурая бестия... — Арлекин швырнул овчину наверх. — Закоченевшего бы тебя и прищучить!..»

Промозглый утренний ветер покачивал огрызок судна, погромыхивал железом. Немец, подхватив полушубки, брезгливо передернул плечами, но раздумывать не стал: сбросил комбинезон, стащил сапоги — все мокрое — хоть выжми! Оружие, однако, не выпустил да и с моряка глаз не спускал.

Оставалось ждать и надеяться на промашку. «Вальтер» — хозяин, поэтому все зависит от случая и везения. Подчиняясь движению ствола, отправил наверх и резиновые бахилы.

Пилот, вытащив суконные портянки, взглянул остро и понимающе. И наворачивать не стал. С той же брезгливой миной набросил их на широкие голенища и продавил внутрь ступнями. Притопнул. Сморщился. Лег на живот и принялся осматривать каптерку.

«Двое в лодке, не считая фашиста...»

Пистолет повелевающе качнулся — Арлекин шагнул в сторону и открыл взору летчика и канистру и банки с тушенкой. Как же были сейчас ненавистны эти острые голубые глазки, острый нос, подбородок и лисьи острые уши: «Ишь, оберст!..»

С минуту «оберст» разглядывал Сэра Тоби, который настороженно стоял у ноги хозяина, затем потребовал наверх и воду и консервы. Чтобы выставить канистру наружу, пришлось взобраться на ящики, сгруженные теперь в аккуратную подставку, и ухватиться за острый бортик двери. Сапог тотчас опустился на пальцы. Жгучая боль ошеломила, но — вытерпел, не изменился лицом, и тогда литой каблук сильно и точно ударил в лоб, и в тот же миг взметнулось тело собаки.

Выстрел в упор отшвырнул Сэра Тоби. Пес взвизгнул коротко и жалобно, свалился на ящики и сполз на брезент, испачкав его кровью. Немец ждал. Владимир опустил глаза и стиснул зубы: «Молчать. Не двигаться. Терпеть. Ждать и — дождаться...»

Дверь захлопнулась. Немец для острастки, видно, стукнул с той стороны рукоятью пистолета: сиди и не рыпайся! У-у!.. Мразь болотная! Будто ноги подрубили — упал на брезент: «Гад! Гад! Проспал гада, Арлекин?! Проспал! А мог бы шлепнуть еще в плотике... Теперь — бди, раззява, теперь не упусти шанс. А он будет, будет, будет, — заклинал себя, — прижмет фрица холодрыга, и тогда посмотрим, в чем держится у «оберстов» душа!»

Наверху — шажки, внизу — тишина, и где-то, возле, мертвый взгляд Сэра Тоби. Он близко, он рядом, он — в настоящем, а в прошлом — мертвые взоры товарищей, моряков. «А может, этот гад и бросил бомбу или шарахнул торпедой по «Заозерску»?! Владимир вскочил, сжав кулаки. Дверь приоткрылась — сверкнул выстрел, но пуля не задела. Чавкнула в теле собаки. Тень в проеме взбулькала смешком, но тут же и прикрикнула, заторопила:

— Теплин! Бигест ван! Шнель, шнель!

Ожидая нового выстрела, подал наверх край большого чехла — брезент рывками уполз из каптерки. Дверь лязгнула, и снова навалилась тишина.

В эту ночь сон так и не пришел к нему.

«Почему оставил в живых? — ломал голову. — Чего проще: одна пуля, и «оберст» — полный хозяин. Сейчас приходится мерзнуть и все-таки опасаться... Наверное, поблизости бродит фашистская субмарина. Значит, меня приберегает как трофей. Возможен и другой вариант: «оберст» рассчитывает сдаться англичанам. Тогда я — свидетель его гуманности...»

Размышления не успокоили, но как-то прояснили ситуацию. Большего сейчас и не требовалось. Успокоенность расслабляет, ясность — мобилизует. Не предугадать, быть может, единственного мига, когда «оберст» на чем-то споткнется и даст своему противнику единственный шанс. Не предугадает, но может дождаться, а в том, что и «миг» и «шанс» будут  е д и н с т в е н н ы м и, сомневаться не приходилось.

Развязка наступила даже скорее, чем ожидал Владимир.

Дверь откинулась стремительно, с грохотом: так же стремительно «оберст» спрыгнул в каптерку, словно дал понять: «Сейчас или никогда!» Пинок заставил вскочить — «вальтер» ткнулся в грудь, точно угадав дыру в нижней рубахе, сквозь которую виднелся полосатый тельник:

— Дорт хин! Шнель, шнель, русски матроз!

Казалось, протяни руку и — вот оно, горло врага. Но пистолет упирался в сердце — пришлось отступить в угол, где споткнулся, загремел железным хламом. «Оберст» зашипел, глаза злобно блеснули. Держа моряка на мушке, он бочком взгромоздился на ящики и, стараясь не выпускать Владимира из поля зрения, осторожно высунулся наружу. Лицо, затвердевшее в напряжении, расслабилось, довольная улыбка шевельнула губы. «Своих признал!» — понял моряк. И еще понял, что это — все. Других шансов не будет. Нужно действовать немедленно и точно.

«Оберст» засуетился. С ухмылкой посмотрел на Володьку и, перебросив «вальтер» в левую руку, правой достал из-за пазухи ракетницу. Но вскинуть ее не успел: свайка пробила шею у основания черепа — ноги подломились. Владимир навалился сверху, не дав рвануться возможному воплю.

«Ту би ор нот ту би? — подобрал пистолет и прислушался. — Быть или не быть? А-а, чему быть, того не миновать...»

Судя по тарахтению дизелей, субмарина дважды обошла то, что осталось от «Заозерска». Владимир не высовывал носа: ходит, зараза, принюхивается! Взглянул, когда шум моторов начал удаляться и смолк; выглянул и успел разглядеть огромный зеленый пузырь, который взбурлил и лопнул. Пена сомкнулась над перископом.

Нужно заняться приборкой, освободить территорию от... мусора и предать океану Сэра Тоби. Схоронить по-человечески, как моряка и друга. Вот именно — по-человечески! Он принял смерть в бою, а... «властелин мира» пущай плавает в подштанниках.

Содрал с «оберста» полушубок, потом, пересилив отвращение, снял и мундир. Облачился в него. Обшарил карманы: нет ли чего съестного? Ничегошеньки. Только пухлая записная книжка.

— Ты — фашист и дерьмо, — приговаривал, обвязывая труп пеньковым фалом, — ты, знаю, хотел бы умереть в постели. Чтобы — катафалк и свечи, чтобы — пышное надгробие, чтобы родственники в черном крепе терли платочками сухие глаза. Так вот — не будет тебе этого, Адес-са-мама, синий океан! Безвестность сожрет тебя, ничтожество самоуверенное, безвестность!

Выволок труп и скинул в воду. Потом завернул тело собаки в чехол. Сэр Тоби исчез в глубинах сразу, увлеченный тяжестью блока-канифаса и чугунной балластины, на которой боцман (когда-то, когда-то!..) рубил стальные тросы.

Владимир постоял над водой, вымыл руки в луже, а потом вскрыл и ополовинил банку тушенки, не экономя и не думая о завтрашнем дне.

...Заснеженный Мурманск, тропинки в сугробах, свинцовая стынь воды у Абрам-корги. А в киношке показывали английский фильм «Джордж из Динки-джаза». Н-да... Черные фраки, манишки, как первый снег, сверкающие саксофоны музыкантов, что преследовали этого Джорджа. Или тромбоны? Какая разница — трубы!.. А в какой гигантской квашне барахтался герой!

Тесто настолько явственно явилось воображению, что вызвало мучительные видения пышных булочек, пирожков, буханок, ватрушек, сдобных калачей... Бож-же ж мой, сколько всякой стряпни на свете, но сейчас всему король — ржаной бы сухарь!

Владимир сунул в рот катыш из жира, с трудом проглотил и закрыл глаза. Гудела голова, и звенело в ушах, но сквозь привычный голодный шум снова и все явственнее зазвучали тромбоны.

Он открыл глаза и оторвал голову от палубы: в серой пелене скользил, словно призрак, расплывчатый силуэт крейсера. За ним и сбоку взбивали беззвучные фонтаны вовсе размазанные тени фрегатов и эсминцев.

Ох!.. и сверзился в каптерку, но ракетницы, которая всегда лежала возле баклаг с жиром, не нашел. Или не увидел.

— Уйдут же, уйдут!.. — Отчаяние подстегивало: чехлы, скобы, всякий хлам — полетели в угол. Нет ракетницы!.. «Уйдут, нырнут в туман и...» — торопливо выстукивало сердце, а руки — и откуда только силы взялись? — одним махом выбросили тело наверх.

Корабли не исчезли.

Ближний корвет заложил крутую циркуляцию. От борта черной каплей оторвался катер, ринулся к ржавому обломышу — ткнулся мягким кранцем в обшарпанный бок. Первым, выскочил молоденький ловкий лейтенант королевской морской пехоты; вспрыгнули на борт матросы-автоматчики. Один, с нашивками, остался возле офицера, наставив ствол на Владимира, двое других принялись шарить в каптерке, греметь, переворачивать все, что можно было поднять и перевернуть.

Добыча — только ракетница немецкого образца.

— Капитан советского танкера «Заозерск»... — начал было Владимир, но лейтенант приказал «заткнуться и поднять лапы».

Спешил офицер. Видимо, очень хотелось покинуть ненадежную палубу.

Владимир не стал перечить, нехотя поднял руки — ничего, разберутся. Самое страшное позади, впереди все ясно — слава богу, к своим попал, к союзникам!

Лейтенант шагнул вплотную и левой рукой рванул залоснившуюся полу кителя, а правой выхватил «вальтер» из открывшейся кобуры. Пальцы выдернули обойму и ловко выщелкнули оставшиеся патроны.

— Люфтваффе? — спросил, глянув в ствол пистолета.

— Я — советский моряк, а мундир... Он действительно немецкий. Принадлежал летчику. Я убил его: мундир — трофей.

— А плотик, а комбинезон и ракетница? Тоже трофеи? Капрал, браслеты!

Наручники защелкнулись на запястьях. Даже возмутиться не пришлось — сбросили в воду бесцеремонным толчком. Капрал и пихнул. Нахлебаться, правда, не дали, сразу вытащили в катер.

«Джентльмены и лорды!.. — озлился он на манер довоенного Володьки-капитана. — Сучьи морды!»

От купания заныли зубы и даже корешки волос. Сплюнул соленую жижу и, передернув плечами от озноба, сполз под защиту борта, чтобы окончательно не заколеть на ветру.

Корвет шел рядом, но катер взял вправо и начал огибать корму крейсера, — над головой проплыли литые буквы: «Абердин»! Проплыли — исчезли, уступив место серому, точно глухая стена, борту.

«Ежели сам коммодор Маскем решил потолковать с, гм... с «оберстом», это вселяет надежду... — подумал и воспрянул духом. — Авось скоро все станет на свое место».

Не стало, нет, не стало.

В катер подали манильский трос. Капрал набросил ему на пояс петлю, сдвинул под мышки и затянул. На палубе взвизгнул блок — Владимир взлетел на борт, будто куль муки, и попал в руки дюжих ребят из морской пехоты.

— Джентльмены и лорды — сучьи морды! — выдохнул, расслабив петлю, и тут же получил по шее.

Для начала посадили в карцер. Опросы-допросы продолжались до вечера, утром, как и накануне, неплохо накормили. Ей-ей, чувствовал себя окрепшим. Когда же услышал, что в полдень над ним состоится военно-полевой суд, ничего не понял.

С ума сойти! Неужели правда, неужели коммодор Маскем принял такое решение? Они не встречались в Акурейри, не было встреч в Хваль-фиорде. Не было. Не знали друг друга в лицо, однако низший в ранге всегда рассчитывает на ум вышестоящего начальника. Правда, забывает порой, что начальник по тем или иным причинам считает иногда нужным прикинуться непонимающим, и тогда нижестоящий остается в дураках. Естественно, не зная причин этого.

Откуда, к примеру, мог знать капитан «Заозерска», что Маскем затеял «аутодафе» — эдакое показательное судилище с расправой без сантиментов, дабы встряхнуть команду, снять с людей тяжелый осадок, а он не мог быть легким после стольких трагедий, разыгравшихся на глазах моряков, волею случая оставшихся в живых. В Адмиралтействе, коммодор не сомневался, отнесутся с пониманием к действительным и мнимым промашкам своего протеже. Труднее сохранить  л и ц о  в глазах экипажей кораблей эскорта, тем более, «Абердина». Часть (бо́льшая!) каравана потоплена, часть разбрелась, некоторые суда выбросились на берег.

Самое неприятное — потери эскорта. Несколько боевых кораблей — сотни жизней. Но ведь не станешь объяснять матросам, что нынешняя война — своего рода игра, где потери естественны и как бы предусмотрены. Это, своего рода, шахматная партия, когда пешки жертвуются ради короля, ради истинных, не подлежащих огласке интересов Соединенного Королевства. Люди — трава. Сколько ни коси, завтра нарастет новая, еще более густая и... увы, горластая. Значит, к дьяволу так называемое христианское милосердие! Мы не в божьем храме — на войне, и кем бы ни оказался подобранный в океане, а он, видимо, русский (немца можно бы и сберечь, чтобы получить сведения и просто из европейской солидарности), человеку этому суждено стать громоотводом. Раздражительность и усталость экипажа нужно снять во что бы то ни стало! Толпа жаждет зрелищ? Она их получит, дьявол побери, вместе с матросским пайком и кружкой грога.

...Конвоиры распахнули дверь кают-компании, и коммодор Маскем с минуту вглядывался в обожженное и заросшее лицо. Офицеры тоже не спускали глаз. Ждали. А он не смотрел на них. Видел только Маскема, глядел ему в лицо и выдержал взгляд черных, с неразличимым зрачком, глаз коммодора.

Судилище началось.

Маскем, словно спохватившись, выпрямил плоскую спину, утвердился за столом и приказал майору морской пехоты, видимо, председателю скоропалительного трибунала, открыть заседание. Толстый, но подвижный майор дал знак подойти к столу.

Приступили, как водится, к допросу.

Попытка Владимира внести желаемую ясность в суть дела не достигла цели, хотя присутствующие внимательно выслушали все перипетии одиссеи капитана «Заозерска», начиная с Хваль-фиорда и до вчерашнего дня. Коммодор Маскем отрывистыми репликами умело поддерживал в кают-компании настроение открытой неприязни. Потому и оборвали судьи рассказ, оборвали жестко: легенда правдоподобна, но неубедительна. Маршруты, даты выхода караванов и — чего греха таить! — радиокоды — не есть тайна за семью печатями для немецкой разведки. Не исключено, ей также известны и фамилии капитанов, а также содержание грузовых коносаментов.

— Я помню капитана «Заозерска»! — безапелляционно заявил коммодор. — Настоящий ллойдовский мастер, убеленный сединами. Он совсем не похож на этого человека. — Маскем пристально оглядел офицеров. — К тому же нам известен груз танкера — авиационный бензин. И надо случиться чуду: весь экипаж гибнет в огне, а капитан — командир!.. (вы, кажется, утверждали, что имеете звание капитан-лейтенанта?) Так вот. Капитан, единственный из команды, остается жив! Правда, с любимой собакой. Это нонсенс, господа. Абсурд!

Господа офицеры немедленно согласились. Еще бы! Высокооктановый бензин способен в считанные минуты испепелить танкер, превратить в огнедышащий Кракатау. Действительно абсурд! Нонсенс, господа, но-онсе-енс!

— Я же вам русским языком говорю, — зло отчеканил Владимир и запнулся, так как говорил на чистейшем английском. — Повторяю: прежний капитан погиб. Я остался жив, потому что спускался в трюм для осмотра пробоины. Пес остался жив, потому что увязался следом...

— Как звали собаку? — перебил майор, сделав важное лицо.

— Я звал ее Сэром Тоби, но... — Владимир замешкался, потому что майор, чуть не подпрыгнув, выдохнул:

— К-ка-а-ак?!

— Пес имел кличку Сэр Тоби, сэр! — усмехнулся Владимир.

— Господа, он еще улыбается! — выкрикнул молчавший до сих пор старший офицер. — Чего же стоит после этого утверждение, что перед нами русский моряк? Давать подобную кличку собаке — значит оскорблять достоинство дворянина, титул баронета и рыцарскую честь! Это, наконец, оскорбление  н а ц и и  с о ю з н и к о в!

— Но...

— Никаких «но»! — вмешался коммодор. — В пистолете использовано три патрона. Достаточно, чтобы убить настоящего капитана и его собаку, если она была. Почему вы сорвали погоны? Почему спрятали плотик? А ракетницу? Вы не использовали ее, завидев корабли флота его величества! — Вопросы и восклицания сыпались горохом, без промежутков. — И потом, с какой стати капитану лезть в трюм? Для этого имеется боцман. Чиф-мейт, наконец. Трюмы — его прерогатива. Место капитана — рубка! Русские капитаны — мой опыт общения с ними всякий раз говорит об этом — весьма и весьма! — дисциплинированы. Они обладают повышенным чувством долга, но... При всем уважении к ним, должен заметить, что они не говорят по-английски, словно выпускники Кембриджа или Оксфорда. Господа, делайте вывод!

— Вы мне льстите, сэр! — воскликнул Владимир, воспользовавшись тем, что коммодор выдохся и умолк. — Где же мне до выпускников Оксфорда!

— Еще бы! Я, так сказать, проиллюстрировал свою мысль. Для наглядности. Ведь так владеть языком... Да, не всякий может похвастать. Да!

Происходящее казалось ему бредом, а сборище судей напоминало виденную когда-то репродукцию с картины Леонардо «Тайная вечеря». И там и здесь была атмосфера назревающего предательства. Что ж, получается, он, советский капитан, — Христос? Ерунда. Тогда Христос — Маскем? Значит, они заранее определили капитану «Заозерска» роль Иуды? Ах, джентльмены и лорды, ах вы су...

Он взял себя в руки и снова принялся объяснять, что учился языку у человека, прожившего в Англии много лет, что имел достаточную разговорную практику и до и во время войны. Разве этого мало?

Ему ответили — мало. В ваших знаниях чувствуется глубина, чувствуется академическая подготовка. Быть может, вы даже трагедии Шекспира читали на языке оригинала?

— Разумеется! — ответил с какой-то злой, бесшабашной радостью, стремясь уязвить коммодора. — Стыдно читать великого Шекспира в переводах, если владеешь языком, словно выпускник Оксфорда. Абсурд, господа!

— А вы прочтите что-нибудь, — улыбнулся коммодор, демонстрируя выдержку, улыбнулся одним ртом, оставив в глазах прежнее выражение холодного презрения. — Ну... хотя бы из «Короля Лира».

— Извольте... — Владимир сжал кулаки: брякнули наручники. — Послушайте Глостера:

— В этом месте у Шекспира — барабаны. Не забудьте их для меня, коммодор!

Пробежал удивленный шепоток. По лицам скользнула эдакая рябь, но Маскем был начеку и снова перехватил инициативу.

— Господа офицеры! — На этот раз он поднялся и вышел из-за стола. В голосе звучали торжественные нотки; чувствовалось, что сейчас, сию минуту, он положит конец сомнениям, если оные появились у подчиненных. — Этот человек упорно выдает себя за русского моряка и так же упорно отрицает свою принадлежность к воздушным пиратам Геринга. И знаете, в этом, мне кажется, есть свой резон. Он действительно и не русский моряк, и не германский летчик... Кто же он в таком случае?

Маскем умолк. Достал и обрезал сигару. Затянулся. И принялся излагать домыслы, от которых у Владимира вытянулось лицо.

— Законы военного времени, господа, тождественны в любой цивилизованной стране. Они беспощадны к врагам явным и, тем более, — к тайным. Конечно, этот человек не летчик. Пилот, будь он четырежды асом, просто не дотянул бы на утлом плотике до остатков русского танкера. Он бы погиб, господа. Не вам ли, офицерам державы — владычицы морей, лучше, чем кому-либо, известны нравы открытого моря, вы ли не знаете, как ничтожен перед ними простой смертный, господа! — Сделав комплимент подчиненным, коммодор продолжал: — Этот человек не русский моряк. Его культурный уровень превосходит известное нам о восточных славянах. Гм... тем более моряках. Он, безусловно, европеец. Каков же вывод? Вывод один, — сухой палец ткнул в сторону подсудимого. — Это нацистский агент, высаженный с той субмарины, что была недавно потоплена лейтенант-коммандером О’Греди.

Выслушал и чуть не присвистнул: кажись, не шутят! И не собираются потчевать стихами из любимых классиков — лихо, лихо!

— Почему же на этом человеке, господа, оказался мундир летчика? — Коммодор заулыбался лукавенько, как ему казалось, и подленько, как показалось Владимиру. — Уж чего проще — переоденься в русскую форму, и никаких подозрений! Однако нацистская разведка, хотя и питала всегда склонность к театральщине, все предусмотрела. А вдруг мы поверим, что он русский? Тогда его придется депортировать Советам. Но хитрая лиса Канарис хочет внедрить этого, — палец снова ткнул в заросшее лицо, — у нас в Британии. И намекает: не верьте, мол, когда он выдает себя за русского. Это он, дескать, от страха, а на самом деле ас, на самом деле — из люфтваффе, которого мы как пленного вынуждены отправить в метрополию... — Взгляд коммодора стал суров.

«Демагог, казуист! Сволочь!.. Каких тенет наплел — ни хрена не поймешь. А этим, — скользнул взглядом по сонным, убаюканным офицерам, — кажись, все до феньки. Лишь бы не проморгать оргвыводов главного иезуита и вовремя одобрить...»

— Но враг просчитался! — Голос Маскема наполнился гневом. — Мы разгадали хитрость: перед нами профессиональный шпион. Поэтому приговор по законам военного времени должен быть только один: расстрел! — Сказавши «шпион», не «разведчик», а именно — «шпион», коммодор вскинул голову так неожиданно и резко, что кое-кому показалось, будто в жилистой шее хрустнули позвонки. «Или же скрипнул ворот перекрахмаленной сорочки? — прислушался Владимир и вдруг увидел устремленные на него со всех сторон взгляды. — О чем я думаю?! — только теперь до него дошел смысл сказанного. — Расстрел! Кому? Мне же, мне! Но  з а  ч т о?! Господи, ну почему такое окаянство: из огня да в полымя!..»

Оказывается, смерть не обманешь... Обрадовался спасению — получай подлый удар! Причем с самой неожиданной стороны...

— А теперь, господа, хотелось бы узнать подлинное имя этого человека, — закончил коммодор после паузы, — дабы зафиксировать в документах. Итак, ваше подлинное имя, подсудимый? Подлинное имя, возраст и звание?

«Никогда не нужно влезать в чужие обноски, примерять чужую шкуру. Подохни, но — в своей. Таков итог последнего урока английского, дорогой товарищ Арлекин!..»

— Чушь собачья... — Он всматривался в лица, но не видел сочувствия, а лишь холодное любопытство. — Здесь много чего наболтали, и все сказанное — чушь собачья. Пусть не обидится на меня покойный Сэр Тоби, маленький и верный друг. Он был не глупее вас, сэр, а главное, куда человечнее!

У коммодора покраснела шея, затем розовая волна прокатилась по щекам и хлынула на лоб. Однако Маскем обладал чисто британской выдержкой. Не открывая рта, прищелкнул пальцами, кивнул матросам, и те повернули приговоренного лицом на выход. «Ах, мама-Адесса, ах, синий океан!..» — прежняя бесшабашность заставила обернуться и зло отчеканить:

— Если уж требуется запротоколировать мою смерть согласно вашим джентльменским и юридическим нормам, то запишите в отчете, что вы убили-таки бессмертного Арлекина. Ар-ле-кина! Так и запишите, сэр Маскем!

Коммодор ударил по столу костяшками пальцев, как бы ставя последнюю точку и, внезапно став из розового совершенно белым, негромко приказал майору:

— Вызвать караул! Приговор привести в исполнение тотчас.

— Так, говоришь, Маскем протирает штаны в палате лордов?

— Так сказал О’Греди...

— Представь себе, Маскем уже в ту пору был мужчиной в расцвете лет. Где-то возле шестидесяти. Можно поверить тем же англичанам, что семьдесят лет — здоровая пора для мужчины.

— Какую же пору он переживает сейчас? Даже песок, сколько бы его ни было, давно повысыпался. — Я невольно прислушался к нескончаемой, казалось бы, песенке наверху. — Живет, не зная горя.

— Живуч!.. Дал мне понять будущий лорд, что значит родиться дважды. Поверишь, в ту ночь не спал, а кажется, постоянно просыпался: жив? Жив! Усну — снова: жив? Жив, черт возьми!

Арлекин — тьфу! — Владимир Алексеевич, Володька мой дорогой, прислушался и покачал головой:

— Сволочное состояние — быть на мушке. В бою не думаешь и не знаешь, когда тебя колупнет, а тут. Дважды, трижды — сотню раз! — заглянет душа в смертную бездну... И моя заглянула, Федя, оттого и пела. Но и мальчики кровавые все время мерещились. С карабинами мальчики. Э-э, Федя, Федя!..

...Владимир вскочил, швырнул в море пригоршню песка и снова упал на прежнее место. Я подумал, сколько же он тонул за войну, сколько раз оказывался в воде один на один с океаном?

— «На ложе из ила прилягут матросы, чтоб вечностью стать, как морская волна...», — пропел Володя и — непостижимо! — будто угадал мои мысли: — Девять! Девять раз тонул, а вот — купаюсь и зла не имею на милую сердцу соленую водичку!..

— А шотландца с бабочкой не хотел бы встретить? — спросил я невпопад.

— Конечно, хочется, Федя. Мы с ним и виделись всего разок после несостоявшегося расстрела. Допустили попрощаться — надо же! — и спросил я его первым долгом... О чем, как думаешь? О ней, о бабочке. Как, мол, она залетела на щеку? Представляешь? Как-то, ответил, в Гонолулу дружки-приятели отметили по пьяному делу. Зуб на него имели, что ли. Напоили, да с сонным зельем, а потом разрисовали иголками... Неплохо бы с ним повидаться, да он, Федя, не лорд Маскем. Даже не кептен О’Греди, а медный британский винтик. Может, и жив до сих пор — сработан вроде надежно. Да ведь попробуй разыщи!

— Если захотеть...

— Ты знаешь, сколько ему было в ту пору? Полста! Я и то удивился: как же он угодил на военный флот? Полста — в сорок третьем. А нынче какой год на календаре? Ну-ка, ну-ка, проэкстраполируй, товарищ судоводитель! Да все поправки возьми. На болезни там, раны, на те же годы, на мины-торпеды. И не думай ради бога про Маскема, что коммодору тогда же было под шестьдесят. Эт-то — не пример. Из разного теста, и уход тому тесту разный.

Фрегат вышел из последнего боя с повреждениями и не мог держать крейсерскую двадцатиузловую скорость. С увеличением хода возникала вибрация: грелся опорный подшипник левого вала, но могло заклинить и правый. Главный механик предполагал повреждение кронштейна, поддерживающего вал на выходе из корпуса.

Итак, «Черуэлл» направлялся в Ливерпуль, и командир фрегата рассчитывал затратить на переход... Точную цифру лейтенант-коммандер обещал назвать по прибытии в порт.

Северный вечер медленно катился в ночь.

Уже которую неделю грозила непогодой осень, а все лишь тужилась-пыжилась и не могла разразиться ненастьем. Кажется, вот-вот грянет! Но нет... Набухнет небо, потянет с норда холодом, и — снова туманчик зализывает волну...

Рассеянно поглядывая вокруг, новый рулевой следовал за О’Греди. Командир решил представить фрегат с лучшей стороны и потому, проходя мимо «хеджехога», замедлил шаг: пусть русский полюбуется на бомбомет, который торчал впереди и ниже орудий главного калибра, откуда началась эта экскурсия. Пожелав лично сопровождать «волонтера», О’Греди преследовал единственную цель. Хотелось приглядеться к новому человеку и, если удастся, понять его. «Что мы знаем о русских? — размышлял лейтенант-коммандер. — Помнится, тот же Маскем с презрением уверял, что Советам не продержаться и месяц. Потом дал срок до зимы, после продлил до лета, потом... Потом мы считали, что с Россией покончено, так как тевтоны вышли на Волгу и окружили Сталинград. Маскем заявил: «Снимите шляпы, господа, нам придется воевать одним: восточного союзника больше нет» А русские? О-о, взяли да устроили под Сталинградом зимний аттракцион, и тевтоны, как сказал этот парень, там помирали, точно, не от смеха. Да-да-да! Им было не до смеха! А сэр Уинстон вручил в Тегеране дядюшке Джо рыцарский меч от имени нашего короля Георга и нашего народа... Говорят, в московском парламенте сидят сплошь да рядом фермеры и шахтеры. И этот, — О’Греди покосился на спутника, — вполне может оказаться не только капитаном...»

Подумав так, О’Греди решил на первых порах, до начала чисто служебных отношений, проявить дипломатический такт и оказать внимание, гм... гостю. Тем более, симпатичному малому, а не размазне. Пусть убедится в огневой мощи «Черуэлла», который даже в нынешнем состоянии может, к-гм... постоять за себя.

Фрегат понравился — ладная штучка! Вооружение, как говорится, на уровне современных требований: главный калибр — стадвухмиллиметровые орудия на носу и корме, на баке — двадцатичетырехзарядный «хеджехог», кидающий на триста пятьдесят метров двадцатишестикилограммовые бомбы. Кроме того, там и тут, но больше в корме, — однозарядные тяжелые бомбометы. Особенно понравились сорокамиллиметровые зенитные автоматы «бофорсы» — аккуратные скорострельные пушечки. И вынесены умно — к бортам позади дымовой трубы, чтобы увеличить зону обстрела.

На крыльях «веранды», как называют англичане мостик перед ходовой рубкой, разместились двадцатимиллиметровые скорострельные «эрликоны». И-эх, «Заозерску» бы такие стволы! Будь они в наличии, глядишь — и уцелел бы старый капитан... А значит, и танкер в опытных руках. И не мотался бы он сейчас по чужим кораблям черт знает в качестве кого!.. То ли пленный, то ли действительно «волонтер»; готовлюсь стать рулевым, а могу оказаться «хид-одли» — уборщиком гальюнов: черт его знает, что может взбрести в голову этому сумасбродному ирландцу...

Море шипело за бортом и, казалось, поддакивало.

О’Греди поздно заметил, что спутник витает мыслями неизвестно где и почти не слушает объяснения. Да нет, слушает, но без воодушевления и тем более без ожидаемого восторга. Поскучнел лейтенант-коммандер и, кивнув на тонкие стволы «эрликонов», с деланной прохладцей заметил, что оные снабжены электрическими прицелами... Будущий рулевой вежливо удивился. Потом сказал:

— Меня другое приводит в умиление. Вот это... — Кивнул на мешки для отстрелянных гильз, что болтались под казенной частью. — Хозяйственно!

— Зачем пропадать добру? — буркнул О’Греди. — Цветной металл не валяется на дворе Адмиралтейства.

— Именно! Целиком с вами согласен, сэр!

— Именно... — О’Греди не мог определить, когда спутник говорит серьезно, когда подпускает шпильки. Однако в том, что нынче имеет место скрытая издевка, не сомневался. — Британию уже несколько столетий называют «мастерской мира», — пояснил внушительно, — и несколько столетий мы учились хозяйствовать. Поэтому всему знаем цену... Маскем, например, говорит, что когда «хеджехог» швыряет полтонны отличного металла, ему кажется, что из его, Маскема, кошелька летят на ветер, а вернее сыплются на дно, золотые соверены.

— Не потому ли коммодор топил почти целые суда с грузом, не сделав попытки спасти их? — съязвил Арлекин.

— С какой стати ему переживать из-за тоннажа? — О’Греди пожал плечами. — Его кошелек не страдает. Доходы... контр-адмирала — в нефтяных скважинах Персии.

— Контр-адмирала? — переспросил, думая, что О’Греди ошибся.

— Да. Вчера коммодору Маскему присвоено очередное звание, — невозмутимо подтвердил лейтенант-коммандер.

— О, господи, — вздохнул Арлекин, — пути твои неисповедимы!

— Если первый лорд Адмиралтейства вытащил из отставки эту бездарь да еще и повысил в чине, значит, дела у господа идут из рук вон! — ворчал О’Греди. — Придется мне поинтересоваться здоровьем всевышнего у капеллана: вдруг зацепило отца небесного шальным осколком?

Арлекин рассмеялся, с интересом взглянул на ирландца. Пожалуй, лейтенант-коммандер — черная кость. Начинал, скорее всего, матросом — дослужился до офицера. Для таких и словечко придумано: «хозпайп». Hawsepipe officer... Воюет, судя по всему, не за страх, а за совесть, потому и фрегат О’Греди — «versatile combatant vessel» — боевой корабль, способный выполнить любые (... точнее, посильные его классу) задачи; а его командир — «versatile line officer» — как говорится, всесторонне подготовленный строевой офицер. Всесторонне — это уж точно, потому что начинал с матросов. Да, именно так: hawsepipe officer[5]...

Добрались до кормы.

О’Греди, потерявший к экскурсии всякий интерес, прошел к стеллажу с глубинными бомбами, оперся и принялся разглядывать тусклый кильватерный след. Владимир замер в стороне и уставился на олушей, что держались за кормой и сварливо переругивались какими-то не птичьими, ржавыми голосами: «Р-раб! Р-ра-аб!» Говорят, только поморник может испугать олуша и заставить отрыгнуть проглоченную рыбеху. О’Греди чем-то похож на олуша. Вот только вряд ли выпустит добычу. Не из пугливых, словом. И, как видно, простецкий. Хотя, возможно, в рубке будет вести себя иначе и выглядеть тоже. Нужно сразу определить дистанцию в отношениях и придерживаться ее без отступлений...

— Ну, что ж... Арлекин, теперь вы имеете представление о фрегате. Отдыхайте — ваша первая вахта с ноля.

— Слушаюсь, сэр!

— Ну-ну, мистер Арлекин, ведь мы в неофициальной обстановке. Или я похож на контр-адмирала Маскема?

«Сэр!

Я скоро расстанусь с госпиталем, а «Черуэлл» с доком. Да-да, нас все-таки, не меня, конечно, а фрегат, притащили в Ливерпуль. Пишу, впрочем, не для того, чтобы сообщить Вам о столь незначительных событиях. Причина в другом.

Помните, мы говорили о Маскеме? Я не скрывал, что считаю его никудышным моряком, а, благодаря Вам, тому, что случилось с Вами на «Абердине», окончательно убедился, что и человеческие качества новоиспеченного адмирала оставляют желать лучшего. Жаль, но очень часто подобный опыт дорого обходится людям. Я это знал, поэтому продумал дальнейшую линию поведения.

Из Скапа-Флоу мною направлен рапорт по начальству, в котором подробным образом изложена суть имевших место событий и всех обстоятельств, сопутствовавших Вашему появлению на «Черуэлле», как и далее, вплоть до того момента, когда Вы покинули фрегат. Кроме того, к рапорту прилагалось ходатайство, подписанное всеми офицерами, с просьбой о награждении Вас британским орденом за проявленное в ту ночь мужество, высокий профессионализм и союзнический долг. Причем офицеры честно признавали, что оказались не на высоте, оставив мостик на нижних чинов и... пассажира.

Вначале я не хотел сообщать Вам об упомянутых документах. Зная долгий путь подобного рода бумаг в отделах Адмиралтейства, если они не касаются высокопоставленных лиц, я полагал доставить Вам приятную неожиданность  к о г д а - н и б у д ь. Пусть бы она оказалась еще одним напоминанием о «Черуэлле» и его экипаже. Правда, я рассчитывал на помощь сослуживцев, работающих ныне в аппарате Адмиралтейства, но... От них и получено известие, побудившее Вашего покорного слугу взяться за перо.

Очевидно, Ваше посольство делало запрос о некоторых деталях описанных событий. Это, в частности, касалось и «Абердина». Адмирал Маскем давал объяснения и, кажется, преуспел в инсинуациях, основательно извративших суть происшедшего. Так ли это — сказать с уверенностью не могу, но, если в Адмиралтействе возобладала его точка зрения, становится понятным, почему мой рапорт и ходатайство оказались под сукном. Друзья обещали предпринять со своей стороны контрмеры, но не поделились подробностями. Я же пользуюсь возможностью лишний раз выразить Вам свое уважение и признательность, с которыми будет всегда пребывать командир фрегата «Черуэлл» лейтенант-коммандер Джордж О’Греди».

Капитан-лейтенант улыбнулся при взгляде на размашистую подпись и спрятал письмо в карман кителя.

О’Греди не решился довериться почте и воспользовался оказией, а в этом случае действуют непредвиденные случайности: изменение маршрута, забывчивость курьера, абсолютно вроде бы надежного, но, увы, подверженного влиянию тысячи мелочей. Письмо добиралось очень долго, как, впрочем, и письмо Владимира, адресованное на фрегат. Ответил мальчишка суб-лейтенант. Сообщал, что лейтенант-коммандер отправлен в Эдинбург для продолжения лечения, что письмо отправлено адресату, что он, суб-лейтенант, рад благополучному завершению одиссеи «мистера Арлекина» и включению его в состав персонала советской миссии, занимающейся поставками по ленд-лизу.

И вот — письмо О’Греди. Многое объясняет, но и запутывает многое. Командир фрегата ходатайствовал о британском ордене, а претендент получает американский! Сегодня и вручают в посольстве США, где нынче большой прием по случаю двухлетней годовщины подписания Вашингтонской декларации двадцати шести государств антигитлеровской коалиции.

Орден «Нейвал Кросс» — безвестному капитан-лейтенанту?.. Для сотрудников советского посольства — полная неожиданность. Позвонили союзникам: за что, мол, такая честь? Ответ невразумительный. И посол-де в форин-оффисе, и военно-морской атташе отсутствует, а секретари: «Этот вопрос вне нашей компетенции». И только пресс-секретарь пообещал «выяснить и сообщить в ближайшее время», но так и не позвонил.

На вечернем приеме все получило свое объяснение и получило даже с лихвой. Во всяком случае, посол США вряд ли рассчитывал на такой резонанс.

Итак, «Морской крест» был приколот к тужурке «за личное мужество и образцовое выполнение союзнического долга в боевой обстановке». Владимир выслушал и поблагодарил посла, а в его лице президента Рузвельта и американский народ за столь высокую награду, которой отметили его скромный вклад в общее дело разгрома фашизма. Обычные фразы, сказанные хотя и от души, но составленные гладко по дипломатическим канонам: протокол есть протокол.

Советский моряк шел последним в числе награжденных, потому у него было время и возможность осмотреться. Осторожно, пряча любопытство, зыркнул по сторонам и долго не мог оторвать глаз от группы англичан во главе с долговязой фигурой контр-адмирала Маскема. «Вот как!.. Ну и наглец! А что, если я полезу на рожон и расскажу сейчас обо всем, что было на «Абердине»?.. Нет, наверное, он не знал, что меня будут награждать. Конечно, не знал, иначе бы не приперся — побоялся бы скандала». Маскем медленно повернул голову, встретился взглядом: глаза холодные, как прежде, и, как прежде, недобрые. Губы поджались желчно и презрительно.

Высокомерие обозлило. Ни черта Маскем не изменился, и отношение его к бывшему капитану танкера осталось прежним: доведись всему повториться, опять бы поставил к стенке. Да-а... Только теперь и поверил по-настоящему, что затея с леерной переправой не была случайностью. Не мытьем, так катаньем! Поняв, облегченно вздохнул и вдруг, неожиданно даже для себя, подмигнул контр-адмиралу: знай, мол, наших! Нырнули — вынырнули и еще красивше стали! И по груди похлопал себя. По «Морскому кресту» то есть. Маскема аж передернуло.

Вручая орден, посол ни словом не обмолвился о происшедшем на «Абердине» («Не знает? Или прикрывает Маскема?»), не сказал ничего и о «Черуэлле», да и вообще о том злополучном походе упомянул мельком, отметив лишь, что «...советский капитан держался достойным образом и показал себя настоящим моряком и командиром». Теперь в этом виделась тонкая издевка. Достойным образом!.. Погибла команда, погиб танкер. Потому, когда благодарил за награду, добавил к официальным фразам небольшой экспромт: «...в данной ситуации мне вдвойне приятно получить орден Соединенных Штатов, так как им отмечены мои скромные заслуги на борту именно союзнического корабля — его величества фрегата «Черуэлл».

Многих удивила заключительная фраза. Ведь его считали всего лишь капитаном одного из торговых судов, награда которому — лишь форма вежливости: могла достаться любому, а подвернулся этот. Упоминание о «Черуэлле» вызвало пересуды: фрегат — его величества, а награждает президент Соединенных Штатов. Явный демарш Вашингтона. В пику, значит, Лондону. Но почему? В связи с чем?

Гости скучились «по интересам», разбрелись по залу и, выбирая напитки и закуски, обсуждали, соблюдая, разумеется, приличия, некоторую странность награждения русского моряка. Присутствующие не были новичками в дипломатическом мире и прекрасно понимали, что, несмотря на союзнические обязательства, соперничество продолжается во всех сферах, на всех уровнях. Война, быть может, даже обострила некоторые разногласия, но их прячут, не выпячивая до времени. Словом, вручение награды, в сущности, безделица, но — пикантная, дающая возможность и эдак и так освещать и строить домыслы о некоторых нюансах отношений между Соединенными Штатами и Соединенным Королевством.

Советских дипломатов было немного. Лишь те, чье присутствие диктовалось необходимостью. Среди прочих — военно-морской атташе, только что вернувшийся в Лондон и еще ничего не слышавший об одиссее соотечественника. По его просьбе Владимир поведал кое-что о своих мытарствах. В частности, о последних днях вынужденного безделья в Кёркуолле.

...Власти ничем не могли помочь капитану. То ли действительно тянули и мурыжили, то ли вылет в Лондон не мог состояться по тем причинам, что приходилось день за днем выслушивать в штабе укрепрайона. Тут и нелетная погода, и отсутствие авиагорючего. А то вообще вылеты отменялись по неизвестным причинам и приходилось строить догадки, которые не приносили ни радости, ни спокойствия. Получив очередной отказ или очередное обещание «всячески способствовать скорой отправке», Владимир то уходил в гостиницу — унылое, по настроению, здание из красного песчаника, — а то отправлялся к морю. Чаще прогуливался по трехсотметровому отрезку улицы между гостиницей и собором Сент-Магнус, раскланиваясь со знакомыми рыбаками, которые вели лов поблизости, в заливе Бей-оф-Кёркуолл, а вечера проводили в пабе на берегу. Они, знавшие историю русского моряка, недоумевали: зачем небо, если существует море? Зачем самолеты, если существуют пароходы? И Владимир решился.

— Получив из нашего посольства телеграфный перевод, — Владимир отхлебнул из бокала, — я всерьез задумался о морском путешествии и заявил властям, что намерен выехать в Стромнесс, оттуда — пароходом — в Скрабстер на севере Шотландии ну и... далее. Как они взвились! Сначала запретили трогаться с места, потом решили дать сопровождающего. В конце концов подчинились обстоятельствам. То ли денег пожалели, то ли няньки под рукой не оказалось, зато нашелся самолет, и я ближайшей ночью вылетел в Лондон, где имею удовольствие беседовать с вами, — скороговоркой закончил капитан-лейтенант, потому что, пересекая зал, к ним направлялся Маскем в сопровождении американского посла и военно-морского атташе. Судя по всему, Маскема  в е л и, шел он явно не по своей воле и выглядел достаточно кисло.

— Представьте, господа, они, мой друг адмирал и  н а ш  сегодняшний именинник, — посол добродушно склонил перед Владимиром седую гриву, — старые знакомые и, так сказать, соплаватели по «Абердину». Вот она, солдатская скромность! — И хотя последняя фраза о скромности была совершенно, как подумал Владимир, «не пришей кобыле хвост», глаза дипломата выдавали старого интригана из тех, что способны стравить собутыльников просто ради собственного удовольствия. — Правда, мой атташе уверяет, что между вами были какие-то недоразумения? — На лице посла светилась каждая морщинка.

— Стоит ли вспоминать о них в такой день? — Атташе, краснощекий мужчина в чине кептена, с сигарой во рту, делавшей его похожим на Черчилля, забеспокоился: — Надеюсь, недоразумения исчезли, и вы, как положено союзникам и собратьям по оружию, подымете бокалы за нашу общую победу.

Маскем натянуто улыбнулся. Одними губами. Неприязни не скрывал, хотя и не выпячивал. Выслушал посла, выслушал кептена, склонил седую породистую голову с аккуратным прибором и, слегка приподняв бокал, сухо поздравил «мистера Арлекина» с наградой.

Никто из присутствующих, и это естественно, не слышал об этом имени капитан-лейтенанта. Как говорится, для этого не было повода. Заметив на лицах понятное недоумение, тем более, Владимир молчал, Маскем добавил с оттенком пренебрежения, что «экстравагантность, гм... псевдонима, неким образом согласуется с тем фокусом, что имел место на фрегате «Черуэлл», и поистине изумляющей осведомленностью наших славных союзников, — (корректные поклоны послу и атташе), — с  т о й  стороны Атлантики о событиях на крейсере, где я держал флаг начальника конвоя».

Адресовав этот витиеватый и туманный комментарий американцам, повернулся к советским дипломатам и капитан-лейтенанту:

— За вашу удачу, господин Арлекин! — Адмирал вторично приподнял бокал и ждал того же от капитан-лейтенанта.

— На крейсере, помнится, вы признали за мной право считаться европейцем, в вашем понимании, естественно, — Владимир говорил хотя и негромко, но медленно и отчетливо. К ним начали прислушиваться. — Не знаю, как поступают в подобных случаях  н а с т о я щ и е  европейцы, но я, славянин, не пью со своим палачом даже за удачу, ибо его удача — мое поражение.

Лицо Маскема покрылось пятнами и вдруг побелело, как некогда на «Абердине».

— Предлагаю выпить... — Арлекин повернулся к американцам: — Удача — это случайность. Выпьем за неизбежное и закономерное: за победу над фашизмом любого вида и любой национальности.

Атташе, капитан третьего ранга, сжал локоть Арлекина: мол, сбавь обороты, сердечный!.. — но крохотный дипломатический спектакль уже приблизился к финалу. Маскем внешне вроде бы никак не проявил своего неудовольствия. Рывком задрал подбородок и как бы стал еще прямее. Стоял так несколько секунд, взирая перед собой совершенно оловянными глазами, вдруг развернулся и зашагал к дверям, продолжая сжимать в кулаке бокал с коктейлем.

Седоголовый янки-посол пожал плечами, допил виски, улыбнулся и раскланялся, сославшись на дела. Кептен погасил сигару, сунул ее в футляр и достал алюминиевый портсигар — обычную поделку флотских умельцев с изображением крейсера на крышке.

— Мне подарили его в Мурманске ваши парни. Смею надеяться, что, хорошо зная их, знаю и русских вообще: вы — надежные и порядочные люди. Поэтому открою вам — только вам, понимаете? — небольшой секрет.

...Кептен знал историю капитана «Заозерска», так как интересовался точными сведениями о каждом караване. Особенно копался, досконально и въедливо, в причинах неудач, добросовестно суммируя каждую мелочь. Формировался новый конвой, поэтому требовался тщательный анализ предыдущих ошибок. Это далеко не праздное любопытство стало причиной встречи кептена и адмирала Маскема.

— Я получил красочное описание всех перипетий злосчастного похода. Адмирал не в лоб, но исподволь, намеками и недомолвками давал понять, что во всех неудачах виновны «тихоходы», лишавшие маневренности корабли эскорта, и, безусловно, громадное преимущество немцев в воздухе, усиливающиеся с каждым днем удары субмарин. Конечно, адмирал ни словом не упомянул о русском танкере, брошенном, в сущности, на произвол судьбы, как не упомянул о собственных промахах и ошибках. От этого, от невыгодных деталей, он ловко уходил, поэтому впервые о «Заозерске» и его капитане я услышал в Адмиралтействе во время случайного разговора о роли крейсера «Абердин» в организации обороны каравана. В том смысле, что капитан танкера обязан крейсеру своим спасением. Об этом, конечно, говорили мимолетно, как о незначительном факте, но я дивился, что Маскем не упомянул столь выигрышной детали, в лучшем свете рисующей и его самого, и его подчиненных. Повторная встреча с адмиралом и вроде бы невинный вопрос о русском моряке вывели его из равновесия. Маскем утратил невозмутимость. Сначала обвинил чуть ли не весь белый свет в некоей предвзятости, потом раздраженно заявил, что «все эти вопросики, основанные на чьей-то болтовне, не что иное, как происки злопыхателей, а также, поверьте мне, красных и комми, которые всегда готовы оболгать честного офицера». Стоит ли рассказывать, что во мне заговорило настоящее любопытство: что-то ведь скрывается за этим?!

Они распрощались недовольные друг другом, а вскоре английские коллеги свели кептена с офицерами Адмиралтейства, друзьями лейтенант-коммандера О’Греди, и он постарался выпотрошить их. Впрочем, в том не было труда. На свет появился рапорт командира «Черуэлла» и ходатайство офицеров фрегата. Последовал детальный рассказ о происшедшем на крейсере и — взаимные расспросы. Прощупав настроение кептена, офицеры выложили просьбу О’Греди предпринять какие-то шаги по дипломатическим каналам «в защиту попранной справедливости». Кептен обратился к своему боссу.

— Поверьте, господа, у посла имелись личные причины пощекотать нервы островитян. Подробности вам не нужны, а результат вы уже лицезрели. Боюсь, заключительный акт не понравился боссу, но — сам виноват. Зачем потащил к вам Маскема?

Владимир расстроился: так вот какова подоплека вручения награды — союзники сводят какие-то счеты!

— Выходит, наш хозяин, — Владимир поискал глазами посла, но не нашел, — наградил не меня, а себя, оконфузив  з д е ш н и х  х о з я е в?

— «Морской крест» получен вами заслуженно! — возразил кептен. — Полярные конвои — трехсторонняя акция, в которой гибнут и американские моряки. И потом... Вспомните «Черуэлл», просьбу офицеров и рапорт командира фрегата...

— Я узнал об этом только сегодня.

— Какая разница? Просили военные моряки, побывавшие в боях, в том числе и рядом с вами. Им лучше знать, кому следует награда. Нет-нет, орден получен вами не за красивые глаза!