Крупные просчеты и грубые ошибки в преддверии войны и гигантские масштабы развернувшейся вооруженной борьбы, чрезвычайная сложность быстро менявшейся обстановки, высокая подвижность и маневренность военных действий, ошеломляющая мощь первых ударов противника поставили военно-политическое руководство Советского Союза в трудное положение и потребовали от него принятия срочных мер по перестройке работы государственных и общественных организаций в условиях военного времени, в том числе и создание эффективной системы обеспечения государственной безопасности страны[228].

Поэтому в кратчайший срок была решена задача создания системы руководящих органов, наделенных чрезвычайными полномочиями по решению народнохозяйственных задач, переводу экономики и всего уклада жизни страны на военные рельсы, усилению боевой мощи армии и флота, обеспечению государственной безопасности. Наиболее серьезные изменения произошли в органах военной контрразведки, которым предстояло защитить части и соединения действующей армии от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника. И в поисках наиболее эффективной формы организации уже через месяц после начала войны были проведены необходимые реформа.

Ввиду создавшегося чрезвычайного положения и в целях быстрой мобилизации всех сил и средств страны к отражению агрессии 30 июня 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР, ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли постановление о создании чрезвычайного органа – Государственного Комитета Обороны (ГКО) – высшего органа власти под председательством И.В. Сталина, наделенного всей полнотой власти на территории страны[229]. Его прообразом являлся Совет Рабочей и Крестьянской Обороны, созданный по инициативе В.И. Ленина в период военной интервенции и Гражданской войны. Но функции ГКО по сравнению с Советом Рабочей и Крестьянской Обороны были значительно расширены. ГКО наделялся всей полнотой власти на территории страны. Постановления приобрели силу законов военного времени. Все граждане СССР, партийные, советские и военные органы и общественные организации обязаны были выполнять его решения и распоряжения. Все постановления ГКО приобрели силу законов военного времени. Образование ГКО не прекратило функции других органов государственного и военного управления, однако в связи с особенностями военного времени они подверглись существенной реорганизации. ГКО ставил перед Верховным Главнокомандованием и в целом перед Вооруженными силами СССР военно-политические задачи, определял структуру и общий характер использования Вооруженных сил и органов госбезопасности в войне, расставлял руководящие кадры и решал другие вопросы.

Членами ГКО стали лица, занимавшие самые высокие посты в партии и государстве: члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП (б): И.В. Сталин (председатель), В.М. Молотов (заместитель председателя), К.Е. Ворошилов и Г.М. Маленков. Несколько позже по решению Политбюро ЦК ВКП (б) в состав ГКО были введены также Н.А. Булганин, Н.А. Вознесенский, Л.М. Каганович и А.И. Микоян. Они не освобождались от своих основных обязанностей. Более того, с началом войны за ними закреплялись различные участки руководства отраслями народного хозяйства, военным строительством, ведением вооруженной борьбы, идеологической работой и др.

После создания ГКО были образованы и новые чрезвычайные органы, необходимые для своевременного и полного выполнения его решений и постановлений. В прифронтовых городах, которым угрожала опасность быть захваченными врагом, созданы местные чрезвычайные органы – городские комитеты обороны. Они объединяли под партийным руководством гражданскую и военную власть на местах. Председателями комитетов обороны становились первые секретари обкомов или горкомов партии. В состав комитетов также входили руководители местных советских и военных органов. Как правило, аппарат обкома или горкома становился аппаратом городского комитета обороны, который, являясь военно-организаторским и мобилизационным центром на местах, подчинял интересам войны всю деятельность советских, партийных, комсомольских и профсоюзных организаций, предприятий и учреждений. Комитеты обороны руководили оборонительным строительством, создавали народное ополчение и другие добровольческие формирования. В наиболее трудные для страны первые месяцы войны ГКО принял десятки крупномасштабных постановлений, направленных на совершенствование форм и методов руководства армией и флотом, упрочение их боевой мощи и боеспособности и наращивание обеспечения их вооружением и боевой техникой. Концентрация власти в руках ГКО обеспечивалась прежде всего тем, что его Председателем стал Генеральный секретарь ЦК ВКП (б) И.В. Сталин, бывший одновременно Председателем СНК, наркомом обороны СССР, а с 8 августа 1941 г. решением Президиума Верховного Совета СССР, СНК СССР и ЦК ВКП (б) назначенным «Верховным Главнокомандующим всех войск РККА и ВМФ». Следовательно, несмотря на наличие значительного числа государственных структур, нацеленных на борьбу с нацистской Германией, вся власть в стране принадлежала Сталину. Г.К. Жуков писал: «На практике получалось так: Сталин – это Ставка и Государственный Комитет Обороны – тоже Сталин. Он командовал всем, он дирижировал, его слово было окончательным и обжалованию не подлежало»[230].

Если мы претендуем на объективность, то должны признать серьезный вклад Сталина в победу над врагом. Обладая неограниченной властью и будучи от природы наделенным огромной политической волей, целеустремленностью, настойчивостью и последовательностью, умением организовать и дисциплинировать народные массы, он и созданная им тоталитарно-бюрократическая система сыграли не только негативную, но и позитивную роль в экстремальных условиях войны. Она позволила Сталину как Верховному Главнокомандующему достаточно успешно использовать ее в руководстве вооруженной борьбой. И в то же время, думается, не будь сталинизма со всеми его злотворными последствиями деятельность советского высшего органа стратегического руководства была бы более эффективной. Советскому народу и его героической армии не пришлось бы платить за победу над Германией столь дорогую цену[231]. Сталин был реалистом и во время войны хорошо понимал, что огромные военные усилия советского народа не связаны с поддержкой ими коммунистической системы, лично его. В 1941 г. он сказал Гарриману: «Мы не питаем иллюзий, они[232] сражаются за мать-Россию»[233].

Основным критерием таланта полководца является не конечная победа, хотя она подводит последнюю черту вооруженной борьбы, а цена победы. Если следовать такому принципу, то имя Сталина никак не вписывается в рамки требований, предъявляемых к полководцу[234]. И менее удачной была его деятельность в начале войны. Но, начиная со Сталинградской битвы, стратегическое руководство Вооруженными силами было на должной высоте.

Мнения московских ветеранов расходятся с оценками, внедряемыми в общественное сознание, прежде всего в сознание молодежи средствами массовой информации, частью историков, политологов и политиков, относительно роли и деятельности И.В. Сталина на посту Верховного Главнокомандующего Красной армии в годы Великой Отечественной войны: 68 % участников опроса считают, что Сталин был выдающимся военным руководителем, 14 % – придерживаются мнения, что Верховный Главнокомандующий был недостаточно подготовлен к такой роли, но в годы войны внес значительный вклад в победу над гитлеровской Германией. Он «не изменял привычке заниматься обычно до 3–4 часов утра, а то и позднее, а с 10-ти опять принимался за дело. Такого порядка он заставлял придерживаться и всех других людей, имевших к нему отношение»[235].

Считаем, что отношение к И.В. Сталину в общественном сознании во многом основывается на мифах. На это указал еще поэт-фронтовик А.Т. Твардовский в своем поэтическом осознании – дело не в Сталине, а в мифе о Сталине: «Но кто из нас годится в судьи – \ Решать, кто прав, кто виноват? \ О людях речь идет, а люди \ Богов не сами ли творят?»

После смерти Сталина в марте 1953 г. по всесоюзному радио звучали стихи выдающихся поэтов: С. Михалкова, А. Твардовского, М. Исаковского и др. «Да, это было наше счастье, \ Что с нами жил он на земле», – с дрожью в голосе говорил А. Твардовский. «Обливается сердце кровью, \ Наш родимый, \ Наш дорогой! \ Обхватив твое изголовье, \ Плачет Родина над тобой», – восклицала Ольга Берггольц[236].

Если оценивать людей, которые находятся на самой вершине власти, по обыденным меркам, то возникает сомнение в искренности такой оценки, так как за ней, как правило, кроется заблуждение или лукавство. У таких лиц своя, особая шкала оценки их деятельности, роли и места в истории. Так не может быть, скажем, Екатерина Великая оценена с точки зрения ее «нравственности», а Николай II – с точки зрении его чадолюбия, поскольку это не уберегло от гибели ни его семью, ни миллионы подданных[237]. Можно согласиться с оценкой Сталина писателем П.И. Ткаченко: «Неслучайно история избрала для этой миссии именно такую личность, не нуждающуюся ни в похвалах, ни в осуждении, но в объяснении… О его жестокости и коварстве мы имели бы право бесстрастно говорить при условии, если бы страна и общество не были разрушены революцией и гражданской войной. Конечно же, жесток, и, конечно же, коварен. Но объяснять это лишь чертами его характера самими по себе, значит не видеть общего трагического положения России. Причина и следствие тут должны быть точно соблюдены, иначе нам никогда не постичь своей истории в страшном ХХ веке, что грозит продолжением революционности в иных, конечно, формах и в веке нынешнем»[238].

Все нити руководства Вооруженными cилами и их военными действиями держала в своих руках Ставка Верховного командования Вооруженных сил СССР, образованная Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) 23 июня 1941 г. во главе с наркомом обороны, маршалом С.К. Тимошенко. 10 июля 1941 г. она была преобразована в Ставку Верховного Главного Командования в составе председателя ГКО И.В. Сталина, зам. председателя ГКО В.М. Молотова, маршалов С.К. Тимошенко, С.М. Буденного, К.Е. Ворошилова, Б.М. Шапошникова и начальника Генштаба Г.А. Жукова[239].

Ставка решала колоссальный объем задач: оценивала стратегическую обстановку и в соответствии с ней вносила предложения о перспективах и целях вооруженной борьбы; разрабатывала планы военных кампаний и важнейших операций; изыскивала резервы для создания необходимых группировок войск; ставила задачи фронтам и флотам, объединениям ВВС и войск ПВО, организовывала взаимодействие между ними, направляла их действия; осуществляла всестороннее материально-техническое обеспечение операций; на основе обобщения опыта войны устанавливала наиболее целесообразные способы ведения боя и операции; согласовывала усилия Красной армии с действиями союзных войск и др.[240]. При Ставке был создан институт постоянных советников, в состав которого входили видные партийные, государственные и военные деятели. В основном через Ставку, а также посредством выезда своих членов и представителей на действующие фронты ГКО осуществлял руководство вооруженной борьбой. Оно заключалось в постановке военно-политических задач, совершенствовании организационной структуры войск, расстановке высших руководящих военных кадров, определении общего характера использования действующей армии и стратегических резервов.

Основным рабочим органом Ставки ВГК являлся Генеральный штаб, который с начала войны был подчинен Верховному Главнокомандующему и стал оперативным органом Ставки по стратегическому планированию и руководству Вооруженными силами на фронтах. Он тесно взаимодействовал в работе с управлениями Наркомата обороны, Главным Морским штабом, НКВД и НКГБ, Центральным штабом партизанского движения, наркоматами народного хозяйства, предприятиями оборонной промышленности, научно-исследовательскими центрами, конструкторскими бюро, испытательными полигонами и другими организациями.

Наркоматы, обеспечивавшие государственную безопасность, находились в стадии становления и не были полностью подготовлены к деятельности в чрезвычайных условиях. Приграничное сражение на начальном этапе, показавшее бескомпромиссность и жестокость начавшейся войны, потребовало от нашей страны срочной мобилизации и колоссального напряжения всех ее оборонных возможностей. Поэтому решениями высших органов власти и управления в кратчайший срок проведено оперативно-мобилизационное развертывание и внесены изменения в организационную структуру, формы и методы чекистской деятельности. По состоянию на 22 июня 1941 г. органы военной контрразведки были представлены 3-м Управлением НКО СССР, 3-м Управлением НКВМФ СССР, 3-м отделом НКВД СССР и подчиненными им третьими отделами (отделениями) на местах. С началом войны перед спецслужбами встала необходимость более тесной координации их деятельности, потому что каждый территориальный орган НКГБ и НКВД образовал структуры, призванные бороться с агентурой противника и ее пособниками.

Уже 22 июня 1941 г., в соответствии с указаниями наркомов госбезопасности и внутренних дел, на местах были созданы специальные Оперативные штабы в составе зам. нач. УНКВД и УНКГБ областей, нач. управлений пожарной охраны УНКВД, нач. управлений пограничных или оперативных войск НКВД. Перед штабами стояла задача объединить все усилия по борьбе с вражеской агентурой и преступностью в одном органе, улучшить взаимодействие спецслужб по осуществлению правоохранительной деятельности[241]. На основании Постановления СНК СССР от 24 июня «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе» в НКВД СССР приказом от 25 июня 1941 г. был образован Штаб, а на базе территориальных органов НКВД по всей линии государственной границы, ставших прифронтовыми – оперативные группы. На Штаб НКВД СССР и подчиненные ему оперативные группы возлагалось в течение 24 часов совместно с органами НКВД создание истребительных батальонов численностью от 100 до 200 человек с подчинением их территориальным органам[242].

Оперативные группы начали играть важную роль и в добывании разведывательной информации. Им ставились общие и целевые разведывательные задачи. Общая задача заключалась в непрерывном сборе любой информации о противнике. Целевые разведывательные задачи состояли в сборе информации о конкретных объектах или в добывании определенных сведений. Разведывательные задачи агенты выполняли путем наблюдения (визуальная разведка), выведывания, анализа оккупационной прессы. Они вели как кратковременное, так и долговременное наблюдение. Наилучшие результаты достигались в тех случаях, когда агент продолжительное время наблюдал за объектом. Чаще всего долговременное наблюдение устанавливалось за объектами железных дорог, где проходили воинские эшелоны противника. Чекисты получали сведения и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации засад, налетов, опроса местных жителей и проведения других разведывательных мероприятии. Но в первые недели войны опергруппы в большей мере занимались поддержанием порядка на переправах и железнодорожных станциях, находившихся в непосредственной близости от линии фронта: продвигали эшелоны и транспорты с людьми, оружием и боеприпасами на передовую, а с ранеными, детьми, женщинами и стариками – в тыл.

Оперативные группы военной контрразведки создавались и в чрезвычайных ситуациях, как это было в Белостоке, но они в начале войны не были постоянной структурой, а создавались самими сотрудниками исходя из оперативной обстановки.

5 июля 1941 г. в Белоруссии при 1-м Управлении НКГБ БССР была создана группа военной разведки из «наиболее смелых и развитых» негласных работников 3-х отделов в количестве 23 человек. В начале августа в Ленинградской области образована оперативная группа по руководству партизанским движением в оккупированных районах в составе: секретарь обкома ВКП (б) Г.X. Бумагина, зав. военным отделом обкома М.Ф. Алексеева и сотрудника УНКГБ по Ленинградской области Л.И. Кожевникова. 27 сентября эта группа была преобразована в Ленинградский штаб партизанского движения во главе с секретарем обкома ВКП (б) М.Н. Никитиным. К 1941 г. уже действовали 287 партизанских отрядов общей численностью до 18 тыс. человек[243].

Решения территориальных и военных органов госбезопасности свидетельствовали лишь о том, что начался поиск наиболее приемлемой их организации в условиях войны. Но обстановка требовала коренных реформ всего аппарата, прежде всего военной контрразведки. С 27 июня 1941 г. для коренного улучшения работы и качества информации начальник 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев фактически начал внутреннюю частичную реорганизацию третьих отделов округов и армий по новым штатам, создание там контрразведывательных аппаратов. Исходя из анализа обстановки, он указывал на необходимость усиления агентурно-оперативной работы органов 3-го Управления и дополнительных мероприятий, обеспечивающих охрану, государственную безопасность и боеспособность частей Красной армии.

5 июля 1941 г. Л.П. Берия подписал приказ № 00882 о создании при НКВД СССР Особой группы НКВД (первого соединения отечественного «спецназа») для выполнения специальных заданий: ведение разведывательных операций против Германии и ее союзников, организация партизанской войны, создание агентурной сети на территориях, находившихся под немецкой оккупацией, руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника. Группу возглавили майор ГБ П.А. Судоплатов и его зам., майор ГБ Н.И. Эйтингон, и с 3 октября 1941 г. начальник 2-го (Дальневосточного отдела) 1-го Управления НКВД старший майор ГБ Н. Мельников[244]. Группа была подчинена непосредственно наркому[245].

Принятых в первые недели мер оказалось недостаточно, обстановка требовала коренных реформ всего аппарата, прежде всего военной контрразведки, которая должна была подвергнуться наиболее серьезным изменениям для того, чтобы обеспечить эффективную защиту частей и соединений действующей армии от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб Германии.

Проблема внутренней безопасности самих Вооруженных Сил СССР, в том числе и войск НКВД, всегда выступала как важная задача сохранения боеспособности частей и соединений. С начала войны она приобрела повышенную значимость.

Новая реорганизация началась 17 июля 1941 г. В этот день И.В. Сталин подписал постановление ГКО № 187сс:

«1. Преобразовать органы Третьего управления как в Действующей армии, так и в военных округах (от отделений в дивизиях и выше) в особые отделы, а Третье управление – в Управление особых отделов.

2. Подчинить Управление особых отделов и особые отделы Народному комиссариату внутренних дел, а уполномоченного особотдела в полку и особотдела в дивизии одновременно подчинить соответственно комиссару полка и комиссару дивизии.

3. Главной задачей особых отделов на период войны считать решительную борьбу со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидацию дезертирства непосредственно в прифронтовой полосе.

4. Дать особым отделам право ареста дезертиров, а в необходимых случаях и расстрела их на месте.

5. Обязать НКВД дать в распоряжение особых отделов необходимые вооруженные отряды из войск НКВД.

6. Обязать начальников охраны тыла иметь прямую связь с особыми отделами и оказывать им всяческую поддержку»[246][247][248].

Согласно данному постановлению ОО вышли из подчинения НКО и вновь, как это было до 3 февраля 1941 г., переданы в ведение НКВД СССР. Оно фактически свидетельствовало об установлении политического контроля за действиями военного командования. И вообще-то одной из причин проводимой реорганизации особых отделов, скорее всего, было недоверие политического руководства страны и прежде всего И.В. Сталина, военному командованию после проигранного приграничного сражения. Снова была сделана ставка на повышение роли органов НКВД, которые действовали как «вооруженные отряды партии». Но заметим, что и над ними был установлен партийный контроль в лице комиссаров дивизий и полков. Пожалуй, это был первый акт ГКО, имевший прямое отношение к деятельности военной контрразведки. Органы военного управления, за исключением комиссара полка и дивизии, лишались права давать особым отделам соответствующие указания и контролировать их выполнение, как это было установлено для 3 Управлений НКО и НК ВМФ по совместному Постановлению ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 8 февраля 1941 г.

В директиве НКВД № 169 от 18 июля 1941 г. о задачах особых отделов в связи с реорганизацией органов военной контрразведки указывалось, что следует решительно перестроить всю агентурно-оперативную работу с тем, чтобы в любой обстановке обеспечить выявление и беспощадное уничтожение предателей, шпионов, дезертиров. «Надо сплотить весь состав работников особых отделов в железный чекистский коллектив для успешного выполнения поставленных перед ним задач, смело выдвигать на руководящую работу людей, оправдавших себя в ходе войны своей беззаветной преданностью, смелостью в борьбе с врагами и умением организовать работу по-новому».

Нарком внутренних дел отметил, что смысл преобразования органов 3-го Управления в особые отделы с подчинением их НКВД заключался в том, чтобы повести беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами: «Беспощадная расправа с паникерами, трусами, дезертирами, подрывающими мощь и порочащими честь Красной армии, так же важна, как и борьба со шпионажем и диверсией». «Учитывая огромную ответственность, возложенную на особые отделы, – подчеркивала директива НКВД от 18 июля 1941 г., – следует немедленно поставить работу по-новому в соответствии с новым положением особых отделов». Нарком выразил уверенность, что работники особых отделов, «верные славным чекистским традициям, оправдают доверие партии, выполнят до конца указания тов. Сталина и самоотверженной работой помогут Рабоче-Крестьянской Красной армии укрепить дисциплину в ее рядах и разгромить врагов нашей Родины». Было предложено ознакомить с директивой весь личный состав особых отделов[249].

Сразу же на основе директивы 3-го Управления НКО СССР № 35333 началось формирование контрразведывательных отделов фронтов. Об этом, в частности, говорилось в докладной записке нач. ОО НКВД Юго-Западного фронта Михеева начальнику УОО НКВД СССР Абакумову об итогах формирования КРО ОО НКВД Юго-Западного фронта и его работе. В отделе личный состав был разбит на три группы: 1-я – по борьбе со шпионажем всех видов, 2-я – по борьбе с националистическими и другими контрреволюционными партиями, заговорщиками и 3-я – по борьбе с разными антисоветскими элементами и бывшими белыми офицерами. Отделу по КРО был передан наиболее активный и представляющий оперативную ценность учет на 23 человека. Агентурно-осведомительный аппарат отделения на 6 августа1941 г. состоял из 146 человек, из них три разведчика, 53 секретных осведомителя, 56 агентов для работы на оккупированной территории, девять рейдовых агентов, направляемых по специальному маршруту, 25 осведомителей для подготовки диверсионных актов[250].

Органы военной контрразведки не могли успешно решать свои задачи без войсковой силы. Еще в феврале 1941 г. было создано Оперативное управление, при котором сформированы Оперативные войска в виде мотострелковых полков и дивизий. Они должны были усилить регулярные войска Красной армии в случае нарушения противником государственной границы. В их состав вошли ОМСДОН им. Дзержинского, 18 отдельных полков НКВД (в том числе 13 мотострелковых), один стрелковый и четыре кавалерийских полка[251].

В начале войны при ОО фронтов, флотов, армий, корпусов и дивизий создавались специальные части и подразделения для обеспечения оперативных мероприятий. Приказом Берии № 00941 от 19 июля 1941 г. было предусмотрено формирование специальных частей и подразделений: при ОО дивизий и корпусов – отдельных стрелковых взводов, при ОО армий – отдельных стрелковых рот, при ОО фронтов – отдельных стрелковых батальонов, укомплектованных личным составом войск НКВД[252]. Уже к 25 июля 1941 г. эти подразделения были укомплектованы лучшими и проверенными военнослужащими из войск НКВД по охране тыла фронтов[253]. В их состав вошли и 5 тыс. командиров и рядовых пограничников[254].

Работу контрразведчиков фронтов возглавляло Управление ОО НКВД СССР. Оно представляло собой самостоятельное подразделение в структуре наркомата. В его состав в качестве 6-го отдела Управления, осуществлявшего контрразведывательную работу в войсках НКВД, вошел бывший 3-й отдел НКВД. УОО подчинялись все ОО фронтов, округов (военных, пограничных и внутренних войск), армий, корпусов, дивизий, бригад и отдельных гарнизонов. Управление состояло из нескольких отделов. Так, за обеспечение безопасности основных родов войск отвечал 4-й отдел, ВВС – 2-й отдел, бронетанковых войск и артиллерии – 3-й отдел и т. д.[255]. Нач. УОО НКВД СССР был назначен зам. наркома внутренних дел комиссар ГБ 3-го ранга В.С. Абакумов. Он стал подчиняться непосредственно И.В. Сталину. Такое положение дел сохранялось до 1946 г., когда было предпринято новое реформирование правоохранительных органов.

20 июля 1941 г. последовала новая серьезная реформа органов безопасности страны. Для объединения усилий сотрудников НКГБ и НКВД указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ были объединены в единый Народный комиссариат внутренних дел СССР[256], т. е. фактически вернулись к той системе органов госбезопасности и внутренних дел, которая существовала до 3 февраля 1941 г. Вновь в руках Берии была сосредоточена всеобъемлющая власть над этими ведомствами и военной контрразведкой армии.

Для организации контрразведывательной работы на оборонных и промышленных объектах, железнодорожном и водном транспорте в НКВД СССР 21 июля 1941 г. вновь образованы упраздненные в феврале 1941 г. Экономическое и Транспортное управления и их органы на местах. Приказом НКВД СССР № 001026 от 7 августа 1941 г. ЭКУ НКВД было обязано обслуживать 11 наркоматов СССР, работающих непосредственно на оборону[257].

31 июля была объявлена новая структура центрального аппарата НКВД СССР, ставшая основой для объединения его органов на местах уже применительно к нуждам военного времени, в составе: Секретариат, Секретариат ОСО при наркоме, Контрольно-инспекторская группа при наркоме, Оперативно-чекистские управления и отделы – 1-е Управление (разведка за границей), 2-е Управление (контрразведка), 3-е Управление (секретно-политическое), УОО, Транспортное управление, Экономическое управление, Отдел (охрана правительства), 1-й Спецотдел (учетно-статистический), 2-й Спецотдел (опертехника), 3-й Спецотдел (обыски, аресты, наружное наблюдение), 4-й Спецотдел (особое техбюро), «ВЧ»-связь, 5-й Спецотдел (шифры), 6-й Спецотдел (Гохран), Административно-оперативные управления, Управление войск, Управление исправительно-трудовых лагерей и др.[258]. А для ведения особо важных следственных дел создана Следственная часть по особо важным делам при НКВД, подчиненная непосредственно наркому. К концу 1941 г. структура НКВД претерпела некоторые изменения в связи с новыми требованиями и приобретенным опытом в ходе войны. Так, в состав УОО НКВД входили 1-й отдел (Генштаб, штабы фронтов, армий, Разведывательное управление), 2-й отдел (ВВС, противовоздушная оборона, ВДВ), 3-й отдел (танковые войска и артиллери), 4-й отдел (руководство работой особых органов фронтов по родам войск), 7-й отдел (оперативный учет), 8-й отдел (шифровальный). В августе штатное расписание УОО включало 387 человек[259].

После реформирования органов военной контрразведки и объединения наркоматов произошли изменения и в других структурах, призванных обеспечивать безопасность страны в тесном взаимодействии с особыми отделами. Так, для создания резерва войск НКВД приказом № 001007 от 4 августа 1941 г., подписанным Аполлоновым и Берией, в г. Москве сформирован резервный отряд войск НКВД. Нач. отряда назначен полковник Хмылев, военным комиссаром – батальонный комиссар Герасимов. Отряд был подчинен исполняющему обязанности нач. войск НКВД Аполлонову. Использование личного состава отряда возможно было только с его разрешения. Через неделю резервный отряд войск НКВД был переформирован в резервную группу войск НКВД во главе с нач. группы комбригом Курлыкиным, военным комиссаром батальонным комиссаром Герасимовым.

15-16 августа 1941 г. приказом Л.П. Берии № 001079 в связи с реорганизацией 3-го Управления НКО в Управление ОО НКВД и в целях создания единого центра руководства цензурой отделения военной цензуры военного контроля, сформированные органами 3-го Управления НКО СССР, были переданы в ведение 2-го специального отдела НКВД СССР, а в его составе созданы отделения цензуры военной корреспонденции[260].

Для усиления политического влияния 16 августа 1941 г. приказом Абакумова № 0010/о в штаты стрелковых взводов, рот и батальонов при ОО дополнительно введены должности политического состава: в отдельном взводе – политического руководителя; в отдельной стрелковой роте – военного комиссара роты и инструктора политработы; в отдельном стрелковом батальоне – помощника командира взвода; в батальоне – инструктора пропаганды, секретаря партбюро и секретаря бюро ВЛКСМ. 23 августа 1941 г. в составе НКВД образовано Главное управление оборонительных работ (ГУОБР), взявшее на себе руководство строительством оборонительных сооружений по всей линии соприкосновения с противником[261]. В связи с тем, что антисоветские элементы в ряде районов активизировали подрывную работу, создавали банды, вели террористическую и повстанческую деятельность, директивой НКВД СССР № 1085 от 9 октября 1941 г. создан отдел по борьбе с бандитизмом. Аналогичные отделы образованы также в УНКВД соответствующих краев и областей[262].

На основе Особого технического бюро НКВД СССР и 4-го отдела бывшего НКГБ создан 4-й спецотдел НКВД СССР. ХОЗУ, Отдел кадров, 1-й спецотдел организованы путем слияния соответствующих управлений и отделов бывших НКВД и НКГБ СССР.

За три дня до этого было положено начало отряду особого назначения для действия в тылу противника. В этот день особоуполномоченный ОО НКВД Западного фронта лейтенант ГБ П.А. Червинский подал рапорт на имя руководства НКВД СССР: «Я не могу дальше сидеть в штабе и оставаться рассматривать дела трусов, я прошу Вас разрешить мне организовать партизанский отряд и действовать в тылу врага. Надеюсь, что мои общие знания и преданность Родине облегчат успех действия отряда».

Рапорт был написан на четвертушке листа химическим карандашом, а за ним подшита копия удостоверения, предоставлявшего право Червинскому производить набор добровольцев в свой отряд во всех частях, подчиненных непосредственно штабу и управлению Западного фронта.

Одним из первых, кто изъявил желание войти в отряд, был капитан ГБ Кусов. Нач. ОО фронта, выслушавший его просьбу, предупредил: «В отряд вас зачислим, но командиром. Привилегий никаких, только ответственность и ответственность. За себя, за каждого человека, за все задания, которые будут вам даны. Люди у вас будут хорошие – в основном пограничники». «Ясно, товарищ комиссар», – ответил Кусов, давая понять, что его не нужно страшить ответственностью. А что касается привилегий, то он к ним не привык»[263].

19/20 августа 1941 г. был образован штаб частей Особой группы НКВД СССР, который занимался формированием отрядов особого назначения. Штаб возглавил зам. нач. внешней разведки П.А. Судоплатов. В состав отрядов вошли значительная часть сотрудников внешней разведки, слушателей Центральной школы НКВД, Высшей пограничной школы, спортсмены общества «Динамо», слушатели Школы особого назначения. Еще в июле 1941 г. отряды особого назначения обрели статус Особой группы войск НКВД. Два ее полка делились на батальоны, отряды и группы[264]. П.А. Судоплатов писал: «По решению ЦК партии и Коминтерна всем политическим эмигрантам, находившимся в Советском Союзе, было предложено вступить в это соединение Особой группы НКВД. Бригада формировалась в первые дни войны на стадионе «Динамо». Под своим началом мы имели более двадцати пяти тысяч солдат и командиров, из них две тысячи иностранцев – немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар и румын. В нашем распоряжении находились лучшие советские спортсмены, в том числе чемпионы по боксу и легкой атлетике – они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага»[265].

В конце августа 1941 г. были окончательно определены конкретные боевые задачи, поставленные перед Особой группой Верховным командованием и руководством НКВД СССР. В области разведывательной деятельности: сосредоточиться на сборе и передаче командованию Красной армии по линии НКВД разведывательных данных о противнике. В области диверсионной деятельности: нарушать работу железнодорожного и автомобильного транспорта, выводить из строя военные и промышленные объекты, штабы, склады и базы вооружения, боеприпасов, ГСМ, продовольствия и прочего имущества; разрушать линии связи на железных, шоссейных и грунтовых дорогах, узлы связи и электростанции в городах и других объектах. В области контрразведывательной работы (совместно с особыми отделами Красной армии): установить места дислокации разведывательно-диверсионных и карательных органов немецких спецслужб, школ подготовки агентуры, их структуру, численный состав, системы обучения агентов, пути их проникновения в части и соединения Красной армии, партизанские отряды и советский тыл; выявлять вражеских агентов, подготовленных к заброске или уже переброшенных через линию фронта, а также оставляемых в тылу советских войск после отступления немецкой армии; выявлять способы связи агентуры противника с его разведцентрами; проводить систематические мероприятия по разложению частей, сформированных из добровольно перешедших на сторону врага военнослужащих Красной армии, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных территорий; ограждать партизанские отряды от проникновения вражеской агентуры, проводить ликвидацию наиболее опасных пособников врага и, по возможности, представителей оккупационной администрации, ответственных за карательные действия фашистских властей и военного командования по отношению к партизанам и местному населению.

Ввиду увеличения оккупированной противником территории и расширения масштаба боевых действий приказом НКВД СССР от 25 августа 1941 г. № 001151 в НКВД прифронтовых республик, Управлениях внутренних дел прифронтовых краев и областей оперативные группы были преобразованы в четвертые отделы НКВД-УНКВД. Они должны были осуществлять повседневное руководство формированием истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп и их боевой деятельностью; налаживать связь с истребительными батальонами, перешедшими на положение партизанских отрядов, а также с партизанскими отрядами и диверсионными группами, находившимися в тылу противника; заниматься агентурной и войсковой разведкой районов вероятных действий партизанских отрядов и диверсионных групп; разведкой тыла противника и мест переправы партизанских отрядов; обеспечением партизанских формирований оружием и боеприпасами для ведения боевой деятельности, а также продовольствием, одеждой и другим снаряжением[266].

Для выполнения специальных оперативных задач 3 октября 1941 г. приказом № 001435 наркома внутренних дел СССР Л.П. Берии Особая группа была преобразована в самостоятельный, 2-й отдел НКВД СССР[267]. При этом в оперативном подчинении у него остались четвертые отделы областных управлений. Примечательно, что был сохранен особый статус новой структуры – она подчинялась непосредственно Берии. Отдел возглавил П.В. Федотов, его замом стал зам. нач. 1-го Управления НКВД СССР, старший майор ГБ П.А. Судоплатов. Отдел состоял из 16 отделений, из них 14 – оперативные региональные отделения, в задачу которых входила организация разведывательно-диверсионной работы за кордоном в районах, непосредственно примыкавших к театру военных действий, а также в районах возможного нападения противника (Япония, Турция и т. д.).

2-й отдел НКВД СССР и подчиненные ему четвертые управления и отделы республиканских и областных подразделений НКВД должны были формировать в крупных населенных пунктах, захваченных противником, нелегальные резидентуры и обеспечивать надежную связь с ними; восстановить контакты с ценной, проверенной агентурой органов госбезопасности, оставшейся на оккупированной территории; внедрять проверенных агентов в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации, разведывательные и контрразведывательные органы; подбирать и перебрасывать квалифицированных агентов органов госбезопасности на оккупированную врагом территорию в целях их дальнейшего проникновения в Германию и другие европейские страны; направлять в оккупированные противником районы маршрутную агентуру с разведывательными и специальными задачами; готовить и перебрасывать в тыл врага РДГ и обеспечивать нелегальную связи с ними; организовывать в районах, находящихся под угрозой вторжения противника, резидентуры из числа преданных и проверенных на оперативной работе лиц; обеспечить РДГ, одиночных агентов, специальных курьеров и маршрутных агентов оружием, средствами связи и соответствующими документами.

В октябре 1941 г. Особая группа была переименована в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения – ОМСБОН НКВД СССР (10,5 тыс. человек), ставшую первым соединением отечественного «спецназа». ОМСБОН предназначалась для выполнения особых заданий Верховного Командования на фронте и в тылу и превратилась в одну из главных баз по подготовке и засылке во вражеский тыл разведывательных и диверсионных групп, в центр по координации оказания помощи и организации развернувшегося партизанского движения на оккупированной территории.

Работы военным контрразведчикам добавилось после решения ГКО от 13 ноября 1941 г. о формировании национальных добровольческих кавалерийских дивизий в Башкирии, Калмыкии, Кабардино-Балкарии, Чечено-Ингушетии, республиках Средней Азии. Принимались во внимание боевые традиции и народный опыт ведений войны, сложившиеся в прошлом.

Решением руководства НКВД от 3 декабря 1941 г. были сформированы полки оперативных войск. А для противодействия подрывной работе немецким спецслужбам на советско-германском фронте 10 ноября1941 г. в составе 2-го отдела образовано прифронтовое отделение[268].

В связи с расширением деятельности партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу противника приказом НКВД СССР № 00145 от 18 января 1942 г. 2-й отдел НКВД СССР был преобразован в 4-е Управление НКВД СССР (разведка, террор и диверсии в тылу врага). Его нач. стал П. Судоплатов, зам. – Н. Мельников и В. Какучая, с 20 августа 1942 г. Н.И. Эйтингон. Структура центрального аппарата 4-го управления состояла из четырех отделов, отдельной роты саперов, штаба истребительных батальонов и партизанских отрядов. Общая его численность составляла 113 человек. По инициативе Берии в составе наркоматов внутренних дел Украины и Белоруссии созданы собственные 4-е Управления. Ранее образованные 4-е отделы УНКВД краев и областей переподчинены 4-му Управлению НКВД СССР[269].

4-е Управление НКВД и его войсковые соединения выполняли ответственные задания Ставки Верховного Главнокомандования (1941–1945 гг.), Штаба обороны Москвы (октябрь-декабрь 1941 г.), командующего Западным фронтом (1941–1943 гг.). Одной из задач было формирование в крупных населенных пунктах на оккупированной территории нелегальных резидентур. В их ведении были внедрение агентов в оккупационные военные и административные органы, подготовка и переброска в тыл германских войск РДГ, организация резидентур в районах, находящихся под угрозой захвата. Обеспечение групп и агентов оружием, оперативными средствами связи и документами. 4-е отделы занимались также допросами пленных и перебежчиков. Полученная информация о разведывательных органах немецких спецслужб и антисоветской деятельности на оккупированной территории передавалась в контрразведывательные и секретно-политические отделы НКВД.

Приказом НКВД СССР № 00150 от 19 января 1942 г. ГУВВ НКВД СССР было расформировано и созданы Управления войск НКВД по охране железных дорог, войск по охране особо важных предприятий промышленности и конвойных войск[270].

После потери значительной части вооруженных сил в первые месяцы войны советское командование, располагая огромным «ресурсом живой силы», могло формировать сотни новых и непрерывно пополнять личным составом остатки разгромленных дивизий, т. е. непрерывно компенсировать отсутствие качества управления огромным превосходством в количестве личного состава. По просьбам командующих армией войсковые части НКВД пополняли соединения РККА. Так, в распоряжение генерала К.А. Мерецкова в район Орзеги был направлен сводный батальон работников НКВД Республики Карелия. Батальон состоял из двух рот, насчитывавший в своем составе 340 человек, половина которых были коммунистами и комсомольцами[271].

В начале июля 1941 г. в Карелии при НКГБ республики сформирован специальный отряд из добровольцев. Очень важно, что многие бойцы отряда были по национальности карелами, вепсами, финнами и хорошо владели финским языком[272].

Органы военной контрразведки активно участвовали в создании новых частей и соединений Красной армии. 11 июля 1941 г. ГКО принял постановление № 97сс об образовании при наркомате обороны специальной группы в составе маршалов Кулика, Шапошникова и генерал-лейтенанта Федоренко по формированию новых стрелковых и танковых дивизий, противотанковых и артиллерийских полков. Начальником группы был назначен маршал Кулик[273]. Нарком внутренних дел получил мандат за подписью председателя ГКО И.В. Сталина: «Сим удостоверяется, что т. Берия Лаврентий Павлович обязывается активно участвовать в работе Главного Управления формирования по укомплектованию войск Красной армии в качестве уполномоченного Государственного Комитета Обороны». Берия и Щаденко к 10 августе 1941 г. должны были подготовить проект постановления ГКО о формировании 85 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий. С поправками Сталина проект был утвержден 10 августа 1941 г.[274].

Сложная обстановка на фронте наложила свой отпечаток и на войска НКВД СССР. Накануне войны численность войск НКВД составляла 174 тыс. человек. В связи с началом немецкой агрессии с переходом на штаты военного времени и после проведения мобилизационных мероприятий численность всех видов войск НКВД составила около 274 тыс. человек[275].

Войсками НКВД руководил зам. наркома по войскам. Ему подчинялись Главное управление пограничных войск, Управление войск по охране, Управление конвойных войск, Управление войсками по охране железных дорог, Управление войск по охране особо важных предприятий промышленности, Управление военного снабжения и Политическое управление войск. В августе 1941 г. на базе расформированных Главного управления войск по охране железнодорожных сооружений и важных предприятий промышленности, а также Управления конвойных войск было создано Главное управление внутренних войск под руководством генерал-майора А.И. Гульева. В составе Главка созданы отделы, ведавшие службой железнодорожных, промышленных и конвойных войск. Железнодорожные войска НКВД отвечали за охрану почти 1700 железнодорожных веток, узлов и конечных станций. Они насчитывали 63 700 бойцов, имели 50 бронепоездных подразделений, 25 бронепоездов, 32 бронированные артиллерийские площадки, бронемашины и моторные броневые вагоны[276].

Система управления и организационная структура войск НКВД, сложившаяся к концу 1941 г., в целом обеспечивали выполнение поставленных задач. В ходе войны войска НКВД служили резервом для создания общевойсковых частей, соединений и оперативных объединений Красной армии.

Серьезные изменения произошли в пограничных войсках. 23 июня некоторые части и подразделения были переподчинены НКО и ВМФ: учебный отряд морских частей пограничных войск НКВД (г. Анапа) вошел в состав Черноморского флота; Первый Северный отряд пограничных судов НКВД (г. Мурманск) – в состав Северного флота; группа речных катеров – в состав Дунайской военной флотилии; авиаэскадрилии были переподчинены командованию ВВС, пограничные отряды – командованию фронтов, но некоторые из них оставлены в резерве стрелковых корпусов[277].

29 июня 1941 г. постановлением Ставки ВГК на войска НКВД было возложено формирование 15 стрелковых дивизий из кадров НКВД, пограничных и внутренних войск. Руководство формированием дивизий было возложено по должности на генерал-лейтенанта И.И. Масленникова. Сосредоточение в указанном районе кадров, выделяемых из войск НКВД, было приказано закончить к 17 июля 1941 г. «Для выполнения особо важных специальных заданий» нач. Грузинского, Армянского, Азербайджанского, Казахского, Среднеазиатского и Туркменского пограничных округов получили распоряжение об откомандировании: из Баку – 1000 человек младшего начальствующего и рядового состава в Рыбинск, из Еревана 750 человек – во Владимир, из Ашхабада 1000 человек – в Муром, из Алма-Аты 750 человек – в Загорск. 5 июля 1941 г. нач. пограничных войск Ленинградского пограничного округа Степанов (Ленинград), Прибалтийского пограничного округа К.И. Ракутин (Псков), Украинского пограничного округа В.А. Хоменко (Киев), Молдавского пограничного округа Никольский (Тирасполь) получили приказ об откомандировании в Москву в распоряжение Масленникова по 500 человек командного и по 1000 человек младшего и рядового состава[278]. Почти треть командного состава (975 из 3056) выделили учебные заведения НКВД, в том числе на 54 должности командиров батальонов. Все 15 дивизий, сформированные в течение 15–20 суток, вошли в состав 29, 30, 32 и 24-й армий. Для того, чтобы оперативно выявлять намерения противника и информировать о них командование, принимать соответствующие меры для их срыва, в управлениях округов пограничных войск были созданы разведывательные отделы, в пограничных полках по охране тыла – разведывательные отделения, в батальонах – группы разведчиков. Для этой же цели введены должности зам. по разведке нач. управления войск по охране тыла фронта (армии), командира полка и командира батальона. Для ОО фронтов, армий и корпусов сформировано около 100 отдельных подразделений – стрелковых батальонов, рот и взводов. В их состав вошли 5 тыс. лучших командиров и рядовых пограничников.

Новым направлением в работе НКВД стали истребительные батальоны, созданные решением Политбюро ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 24 июня 1941 г. для борьбы с парашютными десантами и диверсионными группам противника.

Казалось бы, тема истребительных батальонов не имеет отношения к работа ОО НКВД. Но это не так. Суть в том, что особенно в первые месяцы войны они в тесном взаимодействии с контрразведчиками вели борьбу со спецслужбами противника. Опыт первых месяцев боев показал целесообразность применения истребительных батальонов. 1 июля 1941 г. в 35 км от границы, в районе г. Котовска Молдавской ССР, бойцами истребительного батальона задержаны выброшенные с двух немецких самолетов парашютисты. Они должны были освещать местность в районе Котовска и на подступах к границе. У задержанных изъяли радиоприемник, револьвер «Наган», шифр, финский нож и др.[279]. 3 октября 1941 г. пять истребительных батальонов г. Курска совместно с пятью полками народного ополчения и частями Курского гарнизона приняли участие в обороне города на линии Фатеж – Курск[280]. Предшественниками истребительных батальонов являлись созданные в Белоруссии перед нападением Германии по инициативе партийных комитетов приграничных областей постоянные группы и отряды для уничтожения вражеских авиадесантов и охраны объектов, имевших важное государственное значение.

Еще 24 июня 1941 г. Л.П. Берия распорядился создать в НКВД СССР штаб, а в УНКВД – по г. Ленинграду и Ленинградской области, Мурманской, Калининской областях, Карело-Финской, Украинской, Белорусской, Эстонской, Латвийской, Литовской и Молдавской ССР, Крымской АССР, по Ростовской области, Краснодарскому краю и западной части Грузинской ССР – оперативные группы, которым подчинить истребительные батальоны[281]. На следующий день Берия подписал приказ № 00804 «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», четко регламентировавший все стороны работы истребительных батальонов, вплоть до количества пулеметов в каждом из них и связей с пионерскими организациями[282]. Помимо этого, наркомам внутренних дел, нач. УНКВД республик, краев и областей совместно с нач. оперативных групп и органов НКГБ было предписано в 24 часа организовать при городских, районных и уездных отделах (отделениях) НКВД истребительные батальоны численностью 100–200 человек каждый и об исполнении донести по телеграфу. Содержание приказа было доведено до первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов ВКП (б), председателей СНК советских республик и председателей областных исполкомов Советов депутатов трудящихся.

Процесс формирования истребительных батальонов не занял много времени. Так, в Белоруссии на второй день войны ЦК КП (б) Б дал указание ряду партийных организаций о формировании новых истребительных групп и отрядов: «Организуйте группы для уничтожения десантов с воздуха, вооружайте их, использовав, кроме оружия, которым вы располагаете, и охотничьи ружья, и все холодное оружие»[283]. Несмотря на то, что значительная часть территории республики уже была захвачена врагом, было создано 78 батальонов общей численностью в 13 тыс. человек. В Молдавии в течение нескольких дней – 63 батальона численностью около 7 тыс. человек. На Украине в 657 истребительных батальонах находились 159 тыс. бойцов. Конечно, эти формирования имели свою специфику в каждой области. Так, 26 июня 1941 г. УНКВД по Ленинградской области издало приказ, обязывающий территориальные подразделения начать работу по созданию истребительных батальонов. Для этого была образована оперативная группа во главе с зам. нач. УНКГБ по Ленинградской области, старшим майором ГБ С.И. Огольцовым (позднее это подразделение возглавил майор ГБ И.И. Иванов). К 27 июля 1941 г. в Ленинграде уже состояло 56 истребительных батальонов общей численностью 10 089 человек, в области – 37 истребительных батальонов (6453 человек), в тылу противника находилось 10 истребительных батальонов (1490 человек).

В Ивановской области приказом № 001111 зам. наркома внутренних дел И. Серова «О сформировании истребительных батальонов в семи городах Ивановской области» от 21 июля 1941 г. было распространено действие приказа НКВД № 00804 от 25 июня на Ковров, Владимир, Александров, Шую, Кинешму, Кольчугин и Комсомольск. Всего же к концу июля 1941 г., главным образом, в прифронтовой полосе было сформировано 1755 истребительных батальонов общей численностью более 328 тыс. человек. Кроме того, в группы содействия истребительным батальонам входило свыше 300 тыс. человек[284]. Усилению истребительных батальонов способствовало и направление в них чекистов. Только в Москве для работы в истребительных батальонах города и пригородных районов от НКВД было прикреплено по 15 чекистов в каждом батальоне. Истребительные батальоны были созданы не только в прифронтовой полосе, но и в глубоком тылу.

Комплектование истребительных батальонов велось на принципах добровольного участия граждан, подготовленных в военном отношении и не подлежавших призыву в армию. Высокая партийная и комсомольская прослойка среди бойцов истребительных батальонов, опыт, приобретенный ими в боях, – все это положительно сказалось на боеспособности полков и дивизий Красной армии, которые они пополнили.

С 25 июня 1941 г. нач. истребительных батальонов получили право широкого использования агентурно-осведомительного аппарата органов НКВД-НКГБ для создания в колхозах, совхозах и на отдельных промышленных предприятиях в районах своей деятельности агентуры, как правило, из пастухов, лесников, путеобходчиков железных дорог, ремонтных рабочих шоссейных дорог и других местных жителей в качестве наблюдателей для выявления парашютных десантов и диверсантов противника[285].

Анализ документов позволяет назвать следующие функции истребительных батальонов, зачастую дублировавшие обязанности других структур НКГБ и НКВД, в том числе и в военной контрразведке:

1) выполнение различных оперативных задач органов государственной безопасности и внутренних дел: участие в розыске и вылавливании диверсантов, шпионов и немецких летчиков, прочесывание больших площадей лесных массивов, тушение пожаров, сбор и уничтожение фашистских листовок;

2) поддержание в стране, особенно в прифронтовой зоне, общественного порядка, дисциплины и организованности;

3) решительная борьба с вооруженными националистическими группировками;

4) охрана и оборона тыла действующей Красной армии от подрывной деятельности вражеских агентов, шпионов и диверсантов, обеспечение сохранения всех материальных ценностей, доставляемых на фронт, обеспечение подвоза и эвакуации, бесперебойной связи;

5) обеспечение надежной охраны важнейших объектов народного хозяйства, предприятий промышленности, транспорта, линий электропередачи, телефонной и телеграфной связи, всего народного достояния.

В ходе войны задачи истребительных батальонов постоянно уточнялись. Так, в приказе НКВД о мероприятиях по борьбе с десантами и диверсантами противника в Москве и Московской области от 9 июля 1941 г. указывалось: «В дополнение пункта 9 приказа НКВД СССР от 15 июня 1941 г., кроме основой задачи по уничтожению диверсантов и десантов противника, на истребительные батальонами г. Москвы и пригородных районов возложить: а) борьбу с возможными контрреволюционными выступлениями; б) организацию усиленного патрулирования и оказание содействия органам милиции в поддержании общественного порядка во время воздушной тревоги; в) установление тщательного наблюдения в районах возможной высадки десантов и диверсантов противника…»[286].

Для получения достоверной информации не только о проводимых операциях, но и о появлении парашютных десантов и диверсантов противника нач. истребительных батальонов должны были учитывали возможность дезинформационных сообщений со стороны антисоветских элементов. Поэтому все сообщение подвергалось ими проверке. В случае высадки противником многочисленного парашютного десанта или групп диверсантов нач. истребительных батальонов прибегали к помощи близ расположенных воинских частей НКВД и Красной армии.

При приближении фронта истребительные батальоны должны были вливаться в воинские части. Следовательно, истребительные батальоны свели почти на нет действия диверсантов и парашютистов, на которых немецко-нацистское командование возлагало большие надежды. Именно благодаря активной помощи военной контрразведки истребительные батальоны и группы обезопасили ближайший тыл действующей армии, оказали существенную помощь органам безопасности в решении различных оперативных задач.

В борьбе со спецслужбами противника все структуры ведомства госбезопасности тесно сотрудничали друг с другом и другими государственными структурами, прежде всего с территориальными органами. Взаимодействие заключалось в организации и проведении мероприятий, направленных на добывание, сбор и изучение данных о составе, силах, средствах, характере действий и намерениях соединений и частей группировок немецких, итальянских, испанских и румынских войск.

28 июня 1941 г. зам. наркома внутренних дел Абакумов под грифами «Весьма срочно» и «Совершенно секретно» направил телеграммы на имя народных комиссаров внутренних дел союзных и автономных республик, нач. УНКВД отделов контрразведки, областным нач. ОЖДМ. В них, кроме выполнения общих задач, органам милиции по борьбе с уголовными преступлениями, спекуляцией и хищениями социалистической собственности было предложено одновременно в республиках, краях и областях, объявленных на военном положении, провести следующую работу: в каждом городе, райцентре, на железнодорожном и водном транспорте силами милиции организовать патрулирование в дневное и усиленное в ночное время для поддержания общественного порядка, пресечения мародерства, предупреждения уголовных преступлений и паники в связи с возможными воздушными и химическими тревогами; все заявления о высадке парашютных десантов, появлении диверсионных групп, недостатка продуктов и т. п. предварительно тщательно проверять, принимать необходимые оперативные меры, а в случае неподтверждения панические слухи пресекать; оперативную службу усилить работой с агентурой в целях предупреждения готовящихся уголовных преступлений, выявления закупщиков и спекулянтов продуктов и укрывателей оружия; все мероприятия по наружной службе по охране порядка согласовывать с военным командованием, органами железнодорожных станции, с их военными комендантами[287].

В связи с возрастанием преступности 7 июля 1941 г. Наркомат внутренних дел СССР принял директиву, требующую от личного состава органов милиции в любое время и в любой обстановке быть готовым к совместному или вместе с подразделениями Красной армии выполнению боевых задач по ликвидации диверсионных групп, парашютных десантов и регулярных частей противника. Главное управление НКВД СССР приняло решение о переводе работы наружной службы с трех смен на две – по 12 часов каждая. Отпуска сотрудникам в условиях войны отменялись[288].

Директивой НКВД СССР № 239 от 13 сентября 1941 г., подписанной В.С. Абакумовым, предлагалось улучшить взаимодействие в агентурно-оперативной работе ОО НКВД и местных территориальных органов. В ней отмечалось, что некоторые руководящие работники особых отделов не понимают общности задач органов НКВД в борьбе с контрреволюцией и стоят в стороне от территориальных органов, не увязывают с ними свою работу и не пользуются их помощью даже там, где она требуется по условиям работы. Считая в корне неправильной и вредной такую линию, заместитель наркома предложил:

«1. Всем особым органам (особым отделам бригад, дивизий, армий, фронтов и округов) наладить деловой контакт с местными территориальными органами НКВД и увязывать с ними соответствующие вопросы особистской работы (борьба с дезертирством, работа среди окружения, обслуживание госпиталей и т. п.).

2. Регулярно обмениваться информацией по основным вопросам чекистской работы и оказывать взаимную помощь в проведении агентурно-оперативных мероприятий»[289].

Директивы и приказы наркоматов о тесном взаимодействии чекистов в своей работе носили обязательный характер для своих сотрудников, но во многом успех в работе зависел от того, как они выполнялись на деле. Об этом речь пойдет в последующих главах книги.

Таким образом, НКВД как составная часть советской политической системы, подвергся коренному реформированию в первые месяцы войны. Еще в начале 1930-х гг. существовало суждение о том, что организация руководства Вооруженными Силами в мирное и военное время в принципе должна быть идентичной. «Совершенно недопустимо в настоящих условиях, – писал маршал А.И. Егоров, – чтобы с началом военных действий центральный аппарат подвергался сколько-нибудь существенной ломке, ибо это означало бы перебои в управлении именно в тот период времени, когда работа центрального аппарата должна быть наиболее напряженной и четкой»[290]. Эти слова имеют прямое отношение и к органам госбезопасности. По большому счету, реформирование, предпринятое в феврале 1941 г., не оправдало себя. По воспоминаниям многих ветеранов, она отрицательно сказывалась в первые дни войны на работе подразделений военной контрразведки в боевой обстановке[291]. Реформирование особенно было болезненным в начале войны. На советской земле уже шли сражения. Отступление армий, утрата военным командованием управления войсками, непредсказуемость развития событий, окружения, большие людские потери, в том числе и среди сотрудников ОО, дезорганизация агентурно-осведомительной работы, а нередко и неразбериха не давали возможности чекистам сосредоточиться на решении главных задач. Трудности в их работе были вызваны и проведением мероприятий по мобилизационному развертыванию войск, эвакуацией населения, промышленных предприятий и учреждений. А контрразведка находилась в стадии реорганизации. В кратчайший срок уточнялись полномочия каждой структуры, правовое положение, шло укомплектование кадрами, определись источники финансирования, материально-техническое снабжение и др., налаживалось взаимодействие с НКО, НКВМФ и др. Все это было необходимо, но тормозило быстрый переход особых отделов и других структур НКВД в режим работы военного времени и, естественно, не смогло отрицательно не сказаться на выполнении своих обязанностей их сотрудниками[292].

И все же, несмотря на издержки чрезвычайного положения в начале войны, была осуществлена большая работа по коренной перестройке органов госбезопасности. В кратчайший срок решены задачи их оперативно-мобилизационного развертывания и внесены изменения в организационную структуру, определено правовое положение. С объединением органов внутренних дел и государственной безопасности в единый наркомат, а также возвращением в НКВД армейских контрразведывательных подразделений была образована структура, в которой под единым руководством сосредоточены все подразделения, занимавшиеся разведывательной и контрразведывательной работой, а также борьбой с антисоветскими организациями.

Проведенные реформы органов безопасности позволили создать единое мощное правоохранительное ведомство. Это способствовало активизации борьбы с вражескими спецслужбами. НКВД взял под свой контроль все сферы общественной жизни, что давало возможность обеспечивать стабильность тыла, а также контролировать умонастроения различных социальных групп населения. Установились более тесные связи между территориальными органами и ОО НКВД.

Основой кадровой политики советского государства были слова И.В. Сталина, который, выступая перед выпускниками военных академий еще 4 мая 1935 г., сказал: «Кадры решают все, самым ценным, самым решающим капиталом являются люди, кадры»[293]. Эти слова имели прямое отношение к органам и войскам государственной безопасности. Конечно, чекисты были обычными людьми необыкновенной профессии. Иссак Бабель называл их «просто святыми людьми»[294]. Трудная работа к каждому из них предъявляла повышенные требования, независимо от занимаемой должности, особенно с началом войны и не только к их профессиональной подготовке, но и морально-волевым качествам.

Потребность в квалифицированных кадрах диктовалась многими причинами, прежде всего значительным увеличением численности Вооруженных Сил СССР, формированием новых частей и соединений Красной армии и Военно-морского флота, возросшим количеством оперативных подразделений органов госбезопасности. Расширялся объем работы чекистских аппаратов в НКО, НКВД и НКВД СССР, союзных и автономных республик, управлений краев и областей, создавались новые управления, отделы и службы. Чекисты были востребованы и для работы в других структурах. Так, командирами истребительных батальонов стали сотрудники наркоматов внутренних дел и государственной безопасности А.В. Анохин, Д.С. Медников, С.А. Селезнев, А.Д. Серебряков, И.М. Потехин и другие[295].Напряженнее стала работа, требовавшая максимальной отдачи всех сил каждого сотрудника.

Необходимость постоянного пополнения квалифицированными кадрами вызывалась и тем, что сотрудники ОО в борьбе с противником, особенно в начале войны, несли значительные боевые потери. В.С. Христофоров утверждает, что «в первые годы войны потери среди военной контрразведки были в процентном отношении точно такими, как потери в Красной армии. Даже был введен специальный учет военных контрразведчиков, чтобы никто из них не пропал, не выпал из поля зрения, потому что вопрос о комплектовании в военной контрразведке был чрезвычайно сложным[296]. Ведь средний срок службы оперативника госбезопасности и военного контрразведчика на фронте составлял около трех месяцев до выбытия по смерти или ранению[297]. Только с 22 июня 1941 г. по 1 марта 1943 г., за два года и девять месяцев, в боях с врагом погибло 3727 армейских контрразведчиков, пропало без вести 3092, ранено 3520. Всего в летне-осеннюю и зимнюю кампании 1941–1942 гг. безвозвратные потери Красной армии и Военно-Морского флота, в том числе войск и органов госбезопасности и пограничных войск, составили 4 090 900 человек[298].

Велики были жертвы в рядах разведывательно-диверсионных резидентур, оставленных на временно оккупированной территории, среди партизан и подпольщиков. Погибли резиденты 4-го Управления НКВД в Киеве, Смоленске, Одессе, Херсоне. 12 тысяч оперативных работников, бойцов спецподразделений госбезопасности сложили свои головы на полях сражений, в боях с карателями в лесах Белоруссии и Брянщины, на Украине и в Прибалтике, в застенках гестапо и сигуранцы, при захвате вооруженной агентуры. Заживо сожженные, закопанные в землю, распятые на крестах помощники чекистов (сельские активисты, партийные функционеры), работники милиции, сотрудники НКВД стали жертвами националистов. Лютую смерть от националистов приняли сотни агентов органов госбезопасности и кадровых сотрудников, внедренных в банды, на которых пала тень подозрений[299]. В первые месяцы войны особенно ощутимые потери понесли контрразведчики Балтийского и Черноморского флотов. Десятки оперативных сотрудников погибли при обороне военно-морских баз Лиепаи, Риги, Таллина. На Черноморском флоте большое число сотрудников погибло или попало в плен при ведении боевых действий кораблями и соединениями Дунайской, Днепровской и Пинской флотилий.

Необходимость пополнения профессиональными кадрами вызывалась, в том числе, и продолжавшимися репрессиями. В обращении к депутату Верховного Совета СССР А.Н. Толстому от 15 августа 1941 г. Г. Соловьев писал: «Знаете ли вы о том – впрочем, мне кажется, вы этого ничего не знаете и об этом даже не представляете, иначе вы не заявляли бы в своем выступлении таким полным голосом в первую очередь о зверствах фашистов, а коснулись бы в первую очередь именно этих миллионов обреченных нашими же органами на верную смерть людей, советских граждан, славян. И что поразительно – так это то, что в связи с войной, в связи с реальной угрозой, в связи с неисчислимыми бедствиями, обрушившимися на нашу страну – число заключенных не уменьшилось, а во много раз возросло вследствие того, что карательные органы стали особенно активными, стали хватать и бросать в тюрьмы тысячи совершенно невинных людей»[300].

После проигранного приграничного сражения и оборонительных боев на различных фронтах основной удар репрессивной политики был направлен на командный состав Красной армии и ВМФ. Сталин произвел дополнительный погром среди командования Западного фронта. Суду военного трибунала в большинстве были преданы лица, не совершившие никаких преступлений, а отступавшие под натиском превосходящих сил противника. В числе арестованных оказались генерал П.В. Рычагов и генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Советского Союза Я.В. Смушкевич и др. 28 октября 1941 г. Геринг и Канарис могли торжествовать. То, что не удалось им, совершил Берия. В начале войны журнал «Люфтваффе», официальный орган ВВС Германии, писал о том, что во время военных действий в Испании (1936–1939) контрразведка Третьего рейха потратила много сил и средств, чтобы убрать «Генерала Дугласа». Рейхсмаршал авиации Герман Геринг посулил тогда награду в миллион марок летчику, который его собьет. «Обстоятельства сложились так благоприятно, – ликовал журнал, – что «Генерал Дуглас» не участвует в нынешней войне, и это равносильно, по крайней мере, разгрому пяти вражеских авиационных дивизий…»[301].

Поэтому одним из важнейших направлений кадровой работы в органах госбезопасности было пополнение подразделений, служб и частей кадрами, способными решать служебные задачи. Многие особые отделы наполнялись кадрами уже в нелегких условиях отступления, окружения немцами целых соединений и даже армий. Анализ форм и методов подрывной деятельности вражеской агентуры запаздывал, многие оперативные мероприятия били мимо цели[302].

С первых же дней войны советское правительство и компартия приняли меры для укрепления особых отделов. Становились контрразведчиками и их помощниками многие фронтовики. Вспоминает ветеран Великой Отечественной войны, полковник в отставке Иван Гаврилович Жирнов: «Я служил Родине 40 лет. С началом войны, с приближением фашистской армии к Ленинграду в составе первого курса (1200 человек) 2-го Ленинградского военного авиатехнического училища был направлен на оборону «Лужского рубежа». В связи с большими потерями в боях курсантов, оставшихся в живых, передавали в другие части. Я в составе группы авиационного училища был передан в пограничные войска. С октября 1941 г. по январь 1942 г. служил в 103-м и 8-м погранотрядах, а с февраля 1942 г. по январь 1944 г. – в 104-м пограничному полку командиром отделения, затем – на офицерских должностях. С переходом войск к стабильной обороне усилилась разведывательная деятельность противника по всему фронту. С пополнением боевых частей из тыла в ряды обороняющихся стала проникать вражеская агентура. Активизировала свою деятельность и наша контрразведка. Лучше стали работать и политработники по изучению личного состава. Будучи комсомольским руководителем, я тоже принимал активное участие в этой работе». Так пришел в контрразведку И.Г. Жирнов[303].

Пополнение особых отделов шло и сотрудниками, вышедшими из боев в первые недели войны. Так, после обороны и оставления Таллина чекисты были эвакуированы из города одними из последних (в боях погибло около 70 % личного состава), оставшиеся в живых направлены в органы военной контрразведки и территориальные подразделения НКВД Ленинградской и Калининской областей[304].

В условиях нехватки кадров повышенное внимание было уделено и тем чекистам, которые находились на излечении в госпиталях, прежде всего как к людям, получившим опыт работы в боевых условиях. Директива НКВД СССР № 261 от 2 октября 1941 г. предложила «завести учет всех прибывающих в военные госпитали на излечение «особистов»… выписанных из госпиталей пропускать через врачебные комиссии и признанных врачебными комиссиями годными к дальнейшей службе в полевых условиях направлять к месту прежней службы»[305]. Тех сотрудников, которые признавались врачебными комиссиями по состоянию здоровья ограниченно годными к дальнейшей службе в ОО НКВД, продолжали использовать на работе в тыловых органах.

Всем заместителям наркомов внутренних дел союзных и автономных республик по кадрам, зам. нач. УНКВД краев и областей по кадрам, также начальникам ОО (отделений) армий, фронтов и округов было предложено: «…О всех случаях прибытия сотрудников особых органов в военные госпитали при их выбытии или зачислении на работу в аппараты НКВД, УНКВД и ОО военных округов сообщать по месту их прежней службы и в 5-е отделение Отдела кадров НКВД СССР. Сведения о количестве поступающих в госпитали сотрудников ОО и убывающих высылать один раз в месяц (на 1-е число) в 5-е отделение ОК НКВД СССР»[306].

Пополнение кадрами спецслужб НКВД шло из Красной армии и Военно-Морского флота, пограничных войск и военных училищ. Так, по согласованию с Военным советом Харьковского военного округа из политического училища и курсов младших политруков отобрано 50 курсантов, которые были оформлены, проинструктированы и ознакомлены с азами агентурной работой. Поэтому 18 июля 1941 г. НКВД СССР просил заместителя наркома обороны Мехлиса распорядиться об их откомандировании в 3-й отдел Харьковского военного округа[307].

Учитывая большое количество рапортов командиров и красноармейцев с просьбой направить их на фронт, нач. ряда управлений были вынуждены издать приказ о непринятии таких рапортов, как это сделал 3 июня 1941 г. командир отдельной авиабригады пограничных войск НКВД СССР Чупров: «В Хабаровск. Шиясову. На № 190 рапортов посылки на фронт не принимать. В случае получения приказа Главного командования, ваша часть будет направлена в полном составе. Сосредоточьте главное внимание на боевом совершенствовании, обратите особое внимание на воздушную стрельбу, бомбометание и фотографирование»[308].

НКВД пополнялись и лицами, прошедшими фильтрацию, но только с учетом обстоятельств их выхода из окружения. Так, 24 декабря 1941 г. из управления пограничных войск поступила шифрованная телеграмма на имя одного из нач. войск пограничного округа Бурмака: «Сурженко возвратился окружения без оружия и ордена, уничтожил партийный документ… Назначать должность начпогранотряда нельзя. Телеграфируйте свои соображения назначать на эту должность майора Яковлева или другого командира. Бадейнов»[309].

Для укомплектования ОО развертываемых частей и соединений Красной армии оперативным составом большое количество оперативных работников прибыло из территориальных органов госбезопасности, а также армейских командиров было направлено на работу в органы военной контрразведки. Только в ОО НКВД из территориальных и транспортных органов госбезопасности прибыло на пополнение около 20 тыс. оперативных работников[310]. ОО НКВД Ленинградского фронта из территориальных органов госбезопасности пополнился 1,5 тыс. новых сотрудников. По решению Ленинградского обкома партии и Военного совета фронта в ряды армейских чекистов пришли активисты партийных, советских и комсомольских органов. Многие коммунисты и комсомольцы были переведены в ОО со строевой и политической работы в армии. Немало молодежи призвали на чекистскую работу в части фронта из высших учебных заведений Ленинграда[311]. Кадрами территориальных органов пополнялись и ОО формируемых дивизий. Например, в связи с формированиями 5 стрелковых дивизий в Грузинской, Армянской и Азербайджанской союзных республиках и 10 дивизий под Москвой по указанию Л.П. Берии от 30 июня 1941 г. для их оперативного обслуживания было предложено выделить из кадров НКГБ Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР 60 действующих сотрудников и 40 чекистов из запаса. Помимо этого, из кадров УНКГБ по Московской, Ярославской, Тульской и Ивановской областям соответственно 110 и 80 человек[312]. 12 декабря 1941 г. был издан приказ НКВД СССР № 002014/к о проведении отбора и специальной подготовке чекистских кадров для укомплектования ОО. В соответствии с ним в территориальных органах НКВД создавался резерв, направляемый на работу в ОО НКВД для замещения должностей оперуполномоченных и старших оперуполномоченных. В первые дни войны значительная часть чекистов Карелии убыла на фронт. Почти половина личного состава Наркомата безопасности ушла в армейские контрразведывательные органы, истребительные батальоны и партизанские отряды[313].

В ОО пришли комсомольцы после 3 сентября 1941 г., когда ЦК ВЛКСМ принял специальное постановление «О мобилизации комсомольцев в войска Особой группы НКВД СССР»[314]. ЦК комсомола союзных республик, обкомы и крайкомы комсомола рекомендовали на работу в чекистские органы тысячи свои воспитанников. Ввиду значительной нехватки сотрудников, знавших немецкий язык, распоряжением Главного управления кадров НКВД было предложено выявить в запасных частях лиц, знавших немецкий язык в объеме 10 классов. В кратчайший срок было подобрано 725 человек для направления в отделы и службы НКВД.

Пополнение органов военной контрразведки осуществлялось и сотрудниками из эвакуированных районов. Правда, в начале войны зачастую в органах НКВД не знали, как поступать с эвакуированными. Например, из Севастополя было эвакуировано в Краснодар более 500 сотрудников НКВД Крымской АССР. И некий Пчелкин запрашивал центр: «Как поступить личным составом»[315].

Для того, чтобы упорядочить учет и дальнейшее использование прибывавших из эвакуации, 15 ноября 1941 г. УНКВД Украинский ССР предложило «всех работников НКВД, прибывающих из Украины без направлений зам(естителя) наркома или отдела кадров УНКВД Украинской ССР, немедленно направлять распоряжение УНКВД Украинской ССР, поселок Меловое Ворошиловоградской области». Оттуда они разъезжались к новым местам службы. Так, зам. наркома НКВД УССР Савченко 25 ноября 1941 г. приказал откомандировать в его распоряжение 30 оперативных работников на должности: начальника ОО дивизии – 2, зам. нач. ОО дивизии – 2, следователя – 4, оперуполномоченного – 2, машинисток – 2[316].

ОО НКВД пополнялись кадрами и путем возвращения на службу ветеранов. С началом войны многие чекисты, уже не служившие в ведомстве и уволенные в отставку, послали на имя Л.П. Берии заявления с просьбой отправить их на фронт, среди них Бабаян М.С., Вовиков А.И., Давыдов В.Г., Жиглов Б.А., Зарецкий С.С., Орлов В.И., Петерс Э.А., Сацкий С.А. и тысячи других. Какие они приводили доводы для обоснования своего возвращения в органы госбезопасности?

Бабаян М.С.: «Принимал участие в Гражданской войне… в Персидской революции, окончил Средне-Азиатский государственный университет, восточный факультет, владею иранским, фарси, турецким языками».

Петерс Э.А.: «Имею чекистскую и боевую подготовку, участвовал в операциях по ликвидации бандитизма, диверсантов, шпионов и прочей сволочи… для себя счастье отдать все свои силы, весь свой опыт и свою жизнь к защите своей Родины от фашистских громил. 3/VII.41».

Жиглов Б.А.: «Имею опыт оперативной работы».

Зарецкий С.С.: «В годы Гражданской войны командовал частями ВОХР и ВНУС, боролся с бандами».

Давыдов В.Г.: «Служил в органах ВЧК-ОГПУ с 1919 по 1931 г.»[317],[318].

Но не так-то просто было вернуться в ведомство безопасности лицам, даже зарекомендовавшим себя положительно до войны. Об этом свидетельствует судьба Героя Советского Союза Дмитрия Николаевича Медведева, который в годы Гражданской войны боролся с войсками Н.Н. Юденича, стал сотрудником ВЧК и вступил в 1920 г. в РКП (б). В 1921 г. он был награжден Коллегией ВЧК золотыми часами за борьбу с бандитизмом, а в 1927–1929 гг. Коллегия ОГПУ дважды награждала его именным оружием. Но в 1937 г. как «враг народа» был арестован его брат, а сам он уволен из органов госбезопасности «за сокрытие связи со своим старшим братом». 14 марта 1938 г. Д. Медведев обратился с письмом к И.В. Сталину и Н.И. Ежову о своем несогласии с увольнением. Но письмо осталось без ответа. Поэтому он объявил «смертельную голодовку», заявив, что будет ее проводить в зале Курского вокзала, около бюста Сталина. На следующий день он был восстановлен на работе в органах госбезопасности, но снова уволен. С началом Великой Отечественной войны безработный Медведев подготовил записку, в которой обосновал идею и принципы развертывания в тылу противники партизанских отрядов с участием профессиональных сотрудников госбезопасности для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. И сам отвез ее в Москву. Записка заинтересовала начальника Особой группы при НКВД П. Судоплатова. Одновременно почетный работник ВЧК, бывший капитан госбезопасности в 43 года 27 июня 1941 г. обратился с рапортом на имя Л.П. Берии о его возможности работать в тылу врага: «В ноябре месяце 1939 г. после двадцатилетней оперативной работы в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД, я был из органов уволен. В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной, я обращался к Вам в полной готовности на любую работу, на любой подвиг. Теперь, глубоко осознав свой долг перед Родиной, я снова беспокою вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом».

Обращение к Берии имело смысл, потому что только тот мог помочь Медведеву вернуться в НКВД. Дело в том, что его уволили из органов безопасности потому, что его брат был осужден к заключению в ИТЛ. В рапорте Медведев с горечью писал: «Брат у меня, действительно, враг и находится в лагере, но за него нести ответственность не могу. Ведь у меня помимо этого брата, которого я почти совсем не знаю (это установило расследование), есть еще два брата – один работник НКВД, другой теперь в армии. Оба члены партии. Есть также пять сестер, одна из которых работает в НКВД.

Почему я должен нести ответственность за этого одного урода, когда я не только с ним ничего общего не имею, но и боролся с подобной сволочью всю свою жизнь…»

Просьба Д. Медведева была удовлетворена, и он снова был восстановлен в органах. Дважды он выводился в тыл немецких войск, с августа 1941 г. по январь 1942 г. возглавлял партизанский отряд, действовавший в Смоленской, Брянской и Могилевской областях. Серьезных успехов в борьбе с противником он достиг благодаря активной помощи сотрудников военной контрразведки[319].

22 сентября 1941 г. директива НКВД СССР № 251 о порядке восстановления на работе бывших чекистов и направлении их в действующую армию для службы в особых органах НКВД разъяснила: «Бывших работников НКВД, возбуждающих ходатайство о восстановлении на работе в органах, пропускать через ВЭК… признанных годными по состоянию здоровья к службе в особых органах (полевых условиях), тщательно изучать материал, послуживший причиной их увольнения из органов с учетом характеризующих данных об их партийной и трудовой деятельности за время работы в гражданских учреждениях за последнее время. При отсутствии препятствий к восстановлению на работе необходимо на местах связаться с особыми отделами (отделениями) НКВД и решить вопрос о возможности их использования…»[320].

Оперативный состав контрразведки пополнялся практикантами, но их зачисление на штатные должности проводилось только с санкции отдела кадров НКВД СССР. Для подготовки квалифицированного состава специально подобранных кандидатов направляли в Куйбышевскую межокружную школу НКВД с годичным сроком обучения.

В кадровой политике особо стоял вопрос об использовании на чекистской работе бывших заключенных. На 1 января 1941 г. в местах лишения свободы, в исправительно-трудовых лагерях и колониях НКВД находилось 1 500 524 человека[321].

Среди осужденных, отбывавших наказание, была значительная часть лиц призывного возраста, от которых поступило много заявлений с просьбой о досрочном освобождении, зачислении их в ряды действующей армии и отправке на фронт. К ноябрю 1941 г. в местах лишения свободы находилось до 18 тысяч бывших военнослужащих, осужденных за такие воинские преступления, совершенные еще до начала войны, как самовольная отлучка, несвоевременная явка в части и др. Среди них: 3439 артиллеристов, 635 зенитчиков, 1268 танкистов, 290 летчиков, 68 саперов-подрывников, 22 военврачей. Учитывая просьбы об отправке на фронт сотен заключенных, бывших сотрудников НКВД[322],[323], в июле-декабре 1941 г. была собрана и доложена руководству НКВД СССР информация по каждому из них. Были подготовлены соответствующие ходатайства на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинина об освобождении из заключения сотен сотрудников органов безопасности. Материалы, поступившие из НКВД СССР, изучались в комиссии при Президиуме Верховного Совета по рассмотрению заявлений о помиловании, где готовились соответствующие предложения. После принятия решения о помиловании со снятием судимости и досрочном освобождении сотруднику немедленно вручались проездные документы и предписание прибыть в распоряжение соответствующего руководителя органов безопасности[324].

Еще 12 июля 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР принял указ «Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений», согласно которому было освобождено и направлено на фронт 975 тыс. человек[325].

Интенсивное формирование ОО НКВД при воинских частях требовало тысяч новых сотрудников. С точки зрения И.В. Сталина и Л.П. Берии, опытные чекисты, «перестаравшиеся» в годы террора, должны были быть возвращены в систему госбезопасности для ее пополнения и укрепления. Ввиду острой нехватки в квалифицированных кадрах высшего звена, Л.П. Берия вызвал к себе П.А. Судоплатова и предложил ему подобрать «опытных, порядочных и честных людей, которые сидят сейчас в лагерях ни за что, ни про что и используйте их в нашей работе»[326].

П.А. Судоплатов и Н.И. Эйтингон подготовили список бывших сотрудников внешней разведки и госбезопасности, и в декабре 1941 г. Л.П. Берия обратился к Сталину с просьбой в связи с нехваткой кадров на фронтах освободить из заключения 1610 сотрудников, отбывавших наказание, главным образом, за нарушения законности. Тот дал согласие. После просмотра запрошенных дел заключенных многие были освобождены[327].

Отметим, что еще 1 сентября 1941 г. была утверждена «Инструкция о порядке отбора боевиков из числа заключенных исправительно-трудовых лагерей НКВД для заброски их в тыл к противнику». При этом приоритет отдавался бывшим сотрудникам НКВД[328].

В разъяснении Главного управления кадров НКО СССР указывалось, что начальствующий состав, осужденный военными трибуналами, направлением в действующую армию откомандировывался в распоряжение начальника отдела кадров одного из фронтов с указанием, что осужден военным трибуналом для посылки на передовые позиции. На службу в ОО в большом количестве пришли люди, стремившиеся окончательно реабилитироваться в глазах власти. Но перед этим они прошли обстоятельную проверку в органах НКВД. Судьбы амнистированных чекистов складывались по-разному. Амнистированные чекисты использовались как рядовые-штрафники, служили в боевых и тыловых частях РККА, но значительная их часть смогла попасть в боевые и тыловые органы госбезопасности, проявив себя в области политического сыска, разведки и контрразведки.

Основная часть осужденных за преступления, совершенные в 1937–1938 гг. и позднее, в ходе боевых действий смогла получить фактическую реабилитацию, звания, государственные награды и статус героев войны. Нельзя отрицать того, что часть амнистированных чекистов внесла свою лепту как в успехи на фронтах, так и в диверсионно-разведывательную деятельность НКВД-НКГБ. Так, заместитель начальника отдела УГБ УНКВД по Мурманской области П.В. Терехов в июле 1939 г. был исключен обкомом ВКП (б) из партии за «грубейшее извращение методов следственной работы», арестован и осужден в марте 1941 г. на 10 лет ИТЛ. Освобожден в декабре 1941 г. и направлен к партизанам. Два с половиной года находился в тылу врага, будучи заместителем командиров партизанских отрядов в Карелии и Крыму (забрасывался в тыл трижды), за что награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. В 1945 г. продолжал служить в отряде особого назначения НКГБ СССР[329].

В рядах 4-го Управления НКВД-НКГБ работал и бывший начальник Шербакульского райотдела УНКВД по Омской области И.С. Рупасов, который в декабре 1939 г. был осужден военным трибуналом войск НКВД Омской области на четыре года заключения за нарушения законности и извращение методов ведения следствия. Он был 12 января 1942 г. досрочно освобожден со снятием судимости и направлен на фронт бойцом авиагруппы особого назначения. Год спустя Омский обком ВКП (б) восстановил Рупасова в членах партии.

Часть освобожденных чекистов попала в строевые части и не занималась чекистской работой, как неудостоенные чести быть зачисленными в особистский штат. Не подлежали амнистии и отправке на фронт, как правило, по состоянию здоровья, осужденные за фальсификацию следственных дел и избиение арестованных, а также считавшиеся неблагонадежными. В их числе оказались легендарный вербовщик ценнейшей агентуры за рубежом Д.А. Быстролетов и менее известные, но заслуженные резиденты Иностранного отдела НКВД А.О. Эйнгорн и И.И. Боровой[330].

При подборе кадров важнейшее значение придавалось решению этой задачи с учетом специфики их использования на различных участках работы. Так, в отличие от сотрудников военной контрразведки, работавших в частях и подразделениях Красной армии, для решения задач за линией фронта первейшее место занимала особая, в том числе и физическая, подготовка. При выходе за линию фронта каждый боец нес при себе личное оружие, боеприпасы, взрывчатку, запас продовольствия на 10 дней, личное имущество и предметы первой необходимости. Общий вес снаряжения достигал 25–30 кг. Все это необходимо было переносить на себе по лесу, часто ночью (зимой на лыжах, по целине). Такую нагрузку могли выдержать только физически подготовленные люди.

При переходе сотрудников на нелегальное положение и в состав РДГ из числа оперативного состава отбирали решительных и смелых, готовых добровольно остаться в тылу противника и выполнить возложенные на них задачи. Комсостав Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН НКВД СССР) комплектовался из чекистов, пограничников, преподавателей и выпускников Высшей школы НКВД СССР и пограничных училищ, рядовой состав – из московских добровольцев, военнослужащих внутренних войск, спортсменов и политэмигрантов. В пограничных войсках было приказано «всех неустойчивых и сомнительных передавать в тыловые части Красной армии». С особой тщательность подбирался личный состав для зафронтовой работы. Среди них сегодня хорошо известны имена Ваупшасова С.А., Воропаева А.И., Медведева Д.Н., Прокопюка Н.А., Прудникова М.С. и др.

В условиях перестройки работы чекистов к требованиям военного времени важнейшее значение имела работа центрального аппарата и тех отделов и служб, от которых в значительной степени зависело решение оперативно-боевых задач в борьбе со спецслужбами противника, повышение обороноспособности страны и боевой готовности армии и флота. Отбирались лица, окончившие разведывательный факультет Военной академии им. М.В. Фрунзе, разведывательные курсы усовершенствования командного состава, выпускники институтов иностранных языков, командиры запаса, приписанные по специальностям военной разведки, иностранцы, находившиеся в СССР и лояльно относившиеся к советскому политическому строю.

Накануне войны военная контрразведка имелась в НКО (нач. А.Н. Михеев; его зам. Ф.Я. Тутушкин, Н.А. Осетров, А.Н. Клыков); в НК ВМФ (А.И. Петров); в НКГБ СССР (во главе наркомата нарком В.Н. Меркулов, его зам.: И.А. Серов, Б.З. Кобулов, М.В. Грибов (по кадрам), 1-м (Разведывательным) управлением руководил П.М. Фитин, 2-м (Контрразведывательным) – П.В. Федотов); в НКВД СССР (во главе наркомата нарком Л.П. Берия, его зам.: С.Н. Круглов, В.С. Абакумов, В.В. Чернышев, И.И. Масленников (по войскам), Б.П. Обручников (по кадрам), Л.Б. Сафразьян, А.П. Завенягин)[331].

После июльской реформы по-прежнему НКВД возглавлял Л.П. Берия, его 1-м зам. стал В.Н. Меркулов. Постановлением СНК СССР от 30 июля 1941 г. назначены зам. наркома внутренних дел СССР С.Н. Круглов, В.С. Абакумов, И.А. Серов, Б.З. Кобулов, В.В. Чернышев, И.И. Масленников, А.П. Завенягин, Л.Б. Сафразьян, Б.П. Обручников, с 11 марта 1942 г. – А.Н. Аполлонов (по войскам). 1-м (Разведывательным) управлением стали руководить старший ГБ П.М. Фитин, его зам. майор ГБ П.А. Судоплатов, В.М. Зарубин, П.А. Шария и Н.И. Эйтингон; 2-м (Контрразведывательным) управлением – П.В. Федотов, его зам. Л.Ф. Райхман[332].

Нач. военной контрразведки НКВД стал В.С. Абакумов. Эта должность до начала войны всегда была «расстрельной». С пулями в затылке ушли из жизни многие ее руководители – Марк Гай, Израиль Леплевский, Николай Николаев-Журид, Леонид Заковский, Николай Федоров. Такая судьба ждала и Виктора Семеновича.

Аппарат управлений НКВД СССР и особых отделов фронтов не был многочисленным. Например, на 12 августа 1941 г. во Втором (Контрразведывательном) управлении проходили службу 317 человек. Основная нагрузка в борьбе со спецслужбами Германии ложилась на плечи 37 сотрудников 1-го отдела (борьба с германской разведкой), который вел розыск немецкой агентуры, заброшенной через линию фронта; разрабатывал на этой основе контрразведывательные комбинации; готовил агентуру для закордонной работы; выявлял и разрабатывал лиц, подозреваемых по немецкому шпионажу в Москве; занимался агентурной работой по немецким политэмигрантам; наблюдал за разработками по германскому шпионажу. 24 января 1942 г. Абакумов получил сначала трех зам., а затем их количество было увеличено, так как в его подчинение по мере передачи перешли центральный аппарат контрразведки флота, фронтов и округов, инженерных и химических войск, саперных армий, Главного управления формирований и комплектований Красной армии. Штатная численность ОО фронтов составляла 99-141 человек, армий – 56, танковых армий – 26, воздушных армий – 19. В ОО НКВД стрелковой и кавалерийских дивизий по штату насчитывался 21 сотрудник, в танковой дивизии – 25, в авиационной дивизии – 7.

Что это были за люди, руководившие работой органов безопасности: В.С. Абакумов, Л.П. Берия, В.Н. Меркулов, Н.И. Эйтингон? Все – члены ВКП (б), в партии от 6 до 11 лет, в органах и войсках от 2 до 20 лет, а Меркулов послужил и в царской армии, возраст – от 33 до 56 лет, имели опыт партийной и советской работы, Эйтингон был резидентом внешней разведки в Китае, легальный резидентом в Турции, работал в США, Франции, Бельгии и Испании.

Многие руководители особых отделов фронтов имели необходимую оперативную подготовку и опыт работы. Так, ОО НКВД Ленинградского фронта руководил комиссар ГБ 3-го ранга П.Т. Куприн, в прошлом нач. областного управления НКВД. Его зам. были назначены опытные чекисты Ф.И. Гусев, И.С. Качалов, М.Д. Лавнеев. Подразделения ОО фронта возглавили хорошо подготовленные контрразведчики – офицеры В.В. Кириллов, С.Н. Скляр, И.В. Куров, И.В. Кулецкий, Д.Д. Таевере, В.И. Горбушин и др.

В основном, имея профессиональную подготовку и навыки оперативной работы, в годы войны они приобретали опыт борьбы со спецслужбами Германии, Финляндии, Румынии, Англии и США. Но в первые месяцы войны многие руководители НКВД не сумели еще перестроиться, и на оперативной работе отрицательно сказывались инертность, медлительность, а подчас и недостаточная бдительность. Поэтому руководство советских спецслужб предлагало своим сотрудникам немедленно покончить с этими негативными явлениями и решительно изменить стиль работы. Они должны были не только фиксировать уже совершившиеся факты, предупреждать все недочеты, но и в корне пресекать элементы расхлябанности, вредительства и предательства.

В СМИ и художественной литературе встречаются утверждения о том, что, например, военные контрразведчики сидели в тылу, пили водку и занимались неблаговидными делами. Но место их работы обусловливалось складывавшейся боевой и оперативной обстановкой. Руководители и рядовые сотрудники находились при штабах фронтов, армий, корпусов, дивизий и полков, при командных пунктах и не отсиживались в тыловых подразделениях. Наравне с бойцами и командирами действующей армии они были в первых эшелонах наступавших и оборонявшихся войск, не только выполняли свои прямые обязанности, но нередко в критические моменты принимали на себя командование ротами и батальонами, потерявшими своих командиров в бою.

Поскольку главные трудности возникали именно в области «наведения порядка» в окопах, контрразведчики методично работали над реализацией своего проекта обеспечения непроницаемости переднего края. Расследования по фактам исчезновения бойцов с передовой, проводившиеся сотрудниками ОО, помогали вскрывать серьезные недостатки в организации обороны. В любое время суток и года: зимой в лютую стужу, при ледяном ветре, когда сечет лицо и все вокруг призрачно и бело, а ноги проваливаются и вязнут в глубоком снегу, приходилось не иди, а ползти. А метель проникала сквозь одежду забирала остатки тепла. А летом – обилие дождей, комары. Но помнили только о предстоящем задании[333].

На переднем крае реальная угроза смерти явилась испытанием человеческого характера контрразведчиков, их моральных или, как десятилетиями говорили, морально-политических устоев. В 1942 г. у красноармейцев и командиров после нескольких месяцев боев на фронте в силу разных причин образовалась некая постоянная упрямая сила сопротивления: и того, что чем дальше, тем невозможнее, куда бы то ни было отступать, и близость врага, и чувство постоянной угрозы жизни. Стесненные на маленьком клочке земли, они знали все друг друга со всеми достоинствами и недостатками гораздо ближе, чем где бы то ни было в другом месте[334]. «На войне, – как писал А. Толстой, – вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слетает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро. Разумеется – у одного оно покрепче, у другого послабее, но и те, у кого оно с изъяном, тянутся, каждому хочется быть хорошим и верным товарищем»[335].

Военные контрразведчики приобрели все навыки бойцов «потайной войны». Они научились ориентироваться в темноте, спать под дождем, укрывшись ветками, пить болотную воду, перекликаться друг с другом птичьими криками, сообщались, пользуясь знаками на деревьях. Им приходилось стать следопытами. К примеру, если черный дрозд начинал кричать, значит, где-то близко люди, тогда ложись в кусты и лежи смирно. Есть еще маленькая птичка, похожая на синицу. Она кричит так: «пинь-пинь-пинь», и следует за тобой, просто демаскирует. И ее прозвали «птица-шпион»[336]. Особисты знали, когда черные капли бомб, падающие с самолета, летят прямо на них, надо ложиться, а когда бомбы упадут дальше, можно спокойно наблюдать за их полетом. Также они знали, что под минометным огнем ползти вперед ничуть не опасней, чем оставаться лежать на месте. Они знали, что танки давят именно бегущих от них и что немецкий автоматчик, стреляющий с 200 метров, всегда больше рассчитывает испугать, чем убить. Словом, они усвоили все те простые, но великие и спасительные солдатские истины, знание которых давало им уверенность, что их не так-то легко убить[337].

В трагические дни многие сотрудники 3-го Управления военной контрразведки показали себя умелыми воинами. Нередки были случаи, когда им приходилось возглавлять бойцов в атаках, и многие из них сложили свои головы на поле боя. Образцы смелости и отваги проявили майор ГБ С. Черник, капитан ГБ А. Петров, ст. лейтенанты ГБ М. Базанов, А. Котовенко, Д. Чураков, мл. лейтенанты ГБ Г. Горюшко, Е. Комяхин, Н. Красножен, М. Романченко, В. Петров, К. Семенов, А. Шопотько и другие[338]. Ст. следователь военной контрразведки 21 ск А.Ф. Творогов, оказавшись в окружении, создал группу бойцов и командиров, с которой проводил боевые операции, а затем присоединился к партизанскому отряду Медведева.

У войны свои законы, нравственные нормы, свои моральные координаты, своя правда. И они диктовали правила поведения контрразведчикам, которые понимали поведение некоторых красноармейцев. И нам, людям мирного времени, порой это трудно понять. Как-то советские десантники проходили через одну из освобожденных деревень в Ленинградской области. Увидели колодец. В нем – трупы русских детишек. Немцы при отступлении их гранатами закидали. Потом нашли общую могилу стариков – заживо закопанных. Постояли наши, покурили молча. И пошли дальше. Только после этого в плен немцев они больше на брали. Вообще никаких[339].

Фронтовик А. Генатулин писал: «Ранение нашего товарища и вид крови возбудил в нас темную злобу на немцев. Когда немец в тебя еще не стреляет, ты ненавидишь его какой-то спокойной или рассудочной, что ли, ненавистью, но как только он начинает бить по тебе, в душе твоей поднимается та самая лихорадка злобы и ненависти, которая в смертоубийственной драке бывает сильнее страха, сильнее разума»[340]. Нельзя не учитывать того, что некоторыми войсковыми особыми отделами руководили кадровые сотрудники госбезопасности, в большинстве своем получившие закалку в 1930-е годы. Они исправно охотились не только за шпионами и диверсантами, но и за «врагами народа» по обе стороны фронта. Для красноармейцев и командиров не было секретом, что у работников особых отделов имеются свои планы по количеству разоблаченных врагов, а главный качественный параметр в чекистской работе – это раскрытие «контрреволюционных шпионских организаций».

Вернувшись в привычную атмосферу террора и безнаказанности, эти сотрудники стремились получить снятие судимости, заслужить восстановление в партии, вернуть свои чины и награды, заработать новые отличия. В результате во фронтовой обстановке они с размахом проявляли именно те качества, которые сделали их героями террора 1930-х годов, а приобретенный ими опыт участия в массовых операциях «Большого террора» позволял успешно продвигаться в органах военной контрразведки, передавать традиции органов НКВД 1930-х гг. молодым армейским чекистам. Руководством НКВД-НКГБ от чекистов по-прежнему требовались раскрытие «контрреволюционных заговорщицких организаций» и беспощадность к «врагам народа». В ответ на эти установки на фронте широко применялись классические методы сталинских спецслужб: провокации, использование внутрикамерной агентуры, в т. ч. из лиц, приговоренных к расстрелу, обман, шантаж, запугивание, а также избиения и пытки.

На передовой ряд особистов также не гнушались фабрикацией шпионских дел. Так, в январе 1942 г. из 23-го Краснознаменного пограничного полка войск НКВД охраны тыла Южного фронта были направлены материалы предварительного следствия на 21 «немецкого шпиона». Все «шпионы» затем отказались от показаний, заявив, что в полку их избивали либо уговаривали признаться, обещая сразу освободить[341].

И все же отметим, что расширение прав и обязанностей комиссаров и особистов вовсе не означало, что войска в то время находились вовсе в плохом моральном состоянии, что пошатнулась вера в своих командиров, что красноармейцы, как говорится, пали духом. Главный нацистский пропагандист Йозеф Геббельс 1 июля 1941 г. говорил: «Если русские борются упорно и ожесточенно, то это не следует приписывать тому обстоятельству, что их заставляют бороться агенты ГПУ, якобы расстреливающие их в случае отступления, а, наоборот, они убеждены, что защищают свою родину»[342].

Начало Великой Отечественной войны выявило наличие ряда кадровых проблем в органах безопасности и прежде всего то, что как руководство, так и оперативный состав, не имели еще реального представления об организации нацистских спецслужб, стратегии и тактики их деятельности. Многие, и не только рядовые сотрудники, но и руководители, не знали, к примеру, о существовании абвера. Мнение о том, что до войны советские органы госбезопасности мало внимания уделяли изучению вероятного противника и не имели сведений о структуре и организации деятельности спецслужб Германии, не соответствует действительности. По состоянию на январь 1941 г. в НКГБ и НКВД СССР имелась полная информация об абвере и Главном управлении имперской безопасности Германии. Но дело в том, что она не была своевременно доведена до оперативного состава соответствующих подразделений. Поэтому сотрудники ОО НКВД были вынуждены в течение продолжительного времени вести борьбу с разведкой противника «вслепую», заново собирать в боевых условиях большую часть необходимых данных.

Отметим, что руководство НКВД СССР и органов военной контрразведки в предвоенные годы не уделяло достаточного внимания подготовке особых отделов (третьих подразделений) в условиях ведения военных действий, хотя уже имелся опыт советско-финской войны 1939–1940 гг. Отрицательно сказывались на работе незначительное количество опытных сотрудников, невысокая общеобразовательная и профессиональная подготовка многих из них к деятельности в военное время. У прибывавших из резерва кадров отсутствовал необходимый опыт оперативной работы[343].

Многие чекисты не имели четкого представления об организации зафронтовой работы, о формах и методах розыска вражеских агентов, не был должным образом подготовлен к действиям в особых условиях агентурно-осведомительный аппарат, отсутствовали необходимый резерв агентов и резидентов и четкая разработка легенд для них и способов связи с ними, недооценивалось значение такого метода агентурного проникновения к противнику, как перевербовка вражеских агентов и др. Поэтому в начале войны при отсутствии стабильного и надежного агентурного аппарата и оперативных учетов основным орудием сотрудников госбезопасности стали профессионализм и интуиция.

Отрицательно на работе ОО НКВД сказывалась и низкая общеобразовательная подготовка. Даже в отличавшихся особым отбором личного состава пограничных войсках, по состоянию на 1 мая 1941 г., высшее военное образование имели: командные кадры – 1,6 %, политические – 0,96 %; среднее: командные кадры – 49,9 %, политические – 30,4 %; курсы от трех до девяти месяцев: командные кадры – 18,2 %, политические – 29,9 %. Не имели военной подготовки: командные кадры – 33,3 %, политические – 39,1 %[344].

Война потребовала повышения профессиональной подготовки чекистов. Особенностью органов военной контрразведки НКВД являлось то, что они потеряли значительную часть своего личного состава, в основном профессионального. А вновь пришедшие в отделы сотрудники нуждались в глубокой правовой подготовке и, прежде всего, в правильности выполнения имеющихся законодательных актов.

Оперативным искусством можно было овладеть лишь постоянной напряженной работой всех сотрудников, независимо от занимаемой должности. И с начала и до конца войны сотрудники вносили свой скромный вклад в общую победу. Чекисты Ленинграда писали в Центр 16 октября 1941 г.: «Весь коллектив наш начал работать основательно. Перешли на 24-часовой рабочий день, помня ваши указания, что каждая минута сейчас дорога. Мы не подкачаем. Сделаем все, не жалея ни сил, ни жизни, а фашистов разгромим. Ленинградские чекисты были и будут последователями славных боевых традиций ЧК-ОГПУ». Безусловно, сотрудники особых отделов, как бойцы и командиры Красной армии и Военно-Морского флота, овладевали военным и оперативным искусством на полях сражений и в борьбе на невидимом фронте в чрезвычайных условиях. Генерал-майор В.А. Кавин вспоминает: «…нач. отдела контрразведки 5-й гвардейской артиллерийской дивизии доставил меня к нач. отделения 71-й артиллерийской бригады капитану В.Н. Бережняку. После краткого разговора тот вручил блокнот со списком агентурного аппарата и объектов дел оперативного учета, показал пальцем высоту, где располагался полк, и сказал: «Иди и работай. Я дней через пять приеду и познакомлю с агентурным аппаратом»[345].

Полковник П.Т. Утолин в своих воспоминаниях писал о том, что в октябре 1941 г. 13 слушателей Новосибирского института военных инженеров железнодорожного транспорта, в том числе и И. Филиппова, приказом по институту были направлены в распоряжение ОО НКВД Сибирского военного округа. Никто из них не имел никакого представления о работе этих органов, поэтому в течение трех недель ребят знакомили с задачами и особенностями будущее работы, а также учили военному переводу. Затем всех распределили по дивизиям (их было 13), формировавшимся в СибВО. Он получил назначение на должность помощника оперуполномоченного ОО 235-й сд. Для обучения оперативной работе его направили на стажировку к опытным оперативникам сначала в артиллерийский, а затем в стрелковый полк. При их помощи ему удалось постичь азы оперативной практики.

В начале февраля 1942 г. дивизия влилась в состав 53-й армии Северо-Западного фронта и вступила в бои с немцами, окопавшимися в так называемом Демьянском мешке. Уже в одном из первых боев погиб оперуполномоченный 801-го сп И.А. Вдовин, и Филиппова назначили вместо него. Включиться в работу ему помогло то, что после неудачных боев полк занял оборону и появилась возможность регулярно бывать в каждом из трех обслуживаемых батальонов, знакомиться с рядовым и командным составом, участвовать со всеми во всех стычках и т. н. боях местного значения. Большую помощь словом и делом оказывали Филиппову ст. уполномоченный П.А. Яров, который был старше его на 16 лет, и нач. ОО дивизии Ф.Л. Плющ[346].

Приобретение профессиональных навыков в процессе повседневной работы военных контрразведчиков все же не исключало обучения в специальных учебных заведениях – от академий и специальных школ до различных курсов. Уже на четвертый день войны 140 слушателей контрразведывательного отдела Высшей школы НКВД были откомандированы в специальный отряд при Особой группе НКВД, а 27 июля отряд пополнился 156 слушателями курсов усовершенствования руководящего состава школы[347].

С начала войны Центром были предприняты меры по улучшению процесса обучения чекистов. Ведущая роль в этом принадлежала Высшей школе НКВД. В соответствии с решениями правительства и руководства НКВД СССР Высшая школа в кратчайший срок перестроила свою работу: значительно увеличила число слушателей, ввела ускоренное обучение, повысила удельный вес военно-специальных дисциплин в общей системе преподаваемых дисциплин, организовала многопрофильную подготовку слушателей для органов военной контрразведки, территориальных органов, пограничных и внутренних войск, для работы во вражеском тылу и потребностей специальных служб и др.

В Высшей школе одновременно действовали курсы подготовки и переподготовки (усовершенствования) оперативных работников органов госбезопасности для периферийных органов НКГБ Украинской и Белорусской ССР со сроком обучения три месяца, для разведывательных органов пограничных войск НКГБ СССР со сроком обучения четыре месяца, для органов НКГБ на территориях, освобождаемых от противника, со сроком обучения четыре месяца, для особых отделов со сроком обучения четыре месяца; для разведывательных органов НКВД по охране тыла действующей армии и пограничных войск со сроком обучения четыре с половиной месяца.

Приказом НКВД СССР № 00960 от 23 июля 1941 г. организованы курсы подготовки оперативных работников для ОО НКВД СССР численностью 850 человек. Продолжительность занятий на курсах составила 24 рабочих дня. С 11 августа 1941 г. они были переведены с месячной на трехмесячную программу обучения[348].

Учитывая ведущую роль Высшей школы НКВД, в соответствии с приказом НКВД от 4 марта 1942 г. в г. Москве был организован филиал Высшей школы для обучения 500 слушателей в течение четырех месяцев. Филиал комплектовался за счет резерва сотрудников ОО НКВД Московского военного округа[349].

Для того, чтобы полнее удовлетворить потребность органов военной контрразведки и территориальных органов в кадрах, в июне-октябре 1941 г. был произведен досрочный выпуск слушателей отдельных курсов Высшей школы. 26 июня 1941 г. 264 слушателя курсов усовершенствования руководящего состава откомандированы в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД СССР, которая готовила специальные оперативные отряды и группы и забрасывала их в тыл врага для проведения разведывательно-диверсионной и контрразведывательной работы. А 238 слушателей курсов по подготовке оперативных работников для ОО отделов направлены на оперативную работу в ОО Московского военного округа[350].

Одной из мер подготовки чекистских кадров стало расширение сети учебных заведений: организованы Московская и Бакинская межкраевые школы. Общая численность слушателей чекистских школ увеличилась с 2 до 3,6 тыс. человек[351]. Приказом нач. управления НКВД по г. Москве и Московской области от 18 сентября 1941 г. на базе дома отдыха УНКВД организована специальная школа подрывников в селе Северском Коломенского района с контингентом слушателей переменного состава в 200 человек. В ее задачи входила подготовка специальных кадров для работы в тылу противника. В предельно короткие сроки был организован учебный процесс, разработаны программы, подобран преподавательский состав, созданы лаборатории, мастерские и т. п. К тому же до начала регулярных занятий по специальным дисциплинам было составлено краткое руководство на основе личного опыта преподавателей и проработана специальная литературы по подрывному делу. Для этого были специально оборудованы подрывное поле, склад взрывчатых веществ и стрельбище. В соответствии с задачами подготовки диверсантов-подрывников выработана учебная программа школы, рассчитанная на 8-10 дней, которая в основном предусматривала обучение курсантов подрывному делу и частично военным дисциплинам, необходимым для обеспечения боевых действий диверсионных групп (военная топография, разведка, огневая подготовка)[352]. Занятия начинались с изучения топографии, материальной части стрелкового оружия, подрывного дела и других предметов. На практических занятиях бросали по целям гранаты, бутылки с зажигательной смесью, стреляли из разного вида оружия, учились устанавливать мины, ходить по азимуту и др.

С 25 ноября 1941 г. школа перебазировалась в г. Покров Московской области. Формировалась школа за счет истребительных батальонов. При комплектовании проводился тщательный отбор. Особое внимание было уделено пополнению школы коммунистами и комсомольцами и лицами, зарекомендовавшими себя положительно на работе и имевшими некоторый боевой опыт в борьбе с врагами.

Выпускниками школы были укомплектованы все отряды особого назначения для посылки в тыл противника в район г. Медыни со специальным заданием. Вместе с тем спецшкола выпустила первый набор диверсантов-подрывников в количестве 162 человек. Весь состав выпускников получил соответствующее вооружение и влился в партизанские отряды 30 районов области для проведения диверсионной работы.

Как правило, за месяц до выхода на задание отобранные в группы заброски разведчики под руководством оперативного работника проходили подготовку по специальным планам, согласованным с НКВД СССР (в отдельных случаях в них вносились существенные коррективы), при необходимости изготовлялись документы на вымышленные фамилии, изучалась обстановка в районе действия (маршруты движения, схемы, расположение домов, списки жителей, рекомендательные письма, пароли для связи), совершались тренировочные походы и сеансы радиосвязи.

Другая школа под Коломной, которой был присвоен шифр «88-й истребительный батальон», готовила разведчиков, подрывников и радистов. Радистов готовило и Ленинградское управление НКВД. «Морзянка» пела по десять часов в сутки. Придумывали словесное подобие, звуковые образы для некоторых знаков. Например, чтобы лучше запомнить двойки, напевали: «Я на горку шла». Семерке соответствовала фраза: «Да-а-й, да-а-й по-ку-рить». Буква «ф» звучала как «та-та Ка-а-тя». Смешно, но сразу запоминалось. Много времени уделялось практике работы с рацией. И не только в классе, но и на местности. Девушки учились развертывать рации в лесу, в подвалах домов, на чердаках и в других самых необычных местах. Они твердо усвоили, что главная их забота – охранять рацию от воды[353]. После завершения подготовки на каждого радиста давалось заключение о возможности его использования на оперативной работе.

Постепенно 88-й батальон превратился в автономный центр разведывательно-диверсионной борьбы в тылу противника. Ко всем крупным воинским частям прикомандировывались оперативные сотрудники. Они обеспечивали переброску выпускников школы за линию фронта. Через школу прошли 377 групп, каждая численностью от 10 до 15 человек. Некоторые группы ходили в тыл врага по 6–8 раз[354].

В связи с разгромом немецких войск под Москвой и освобождением от оккупантов Московской области прекратились организация и вооружение групп и отрядов непосредственно в школе. 7-й набор (5-15 февраля 1942 г.) был укомплектован бойцами и командирами истребительного мотострелкового полка УНКВД Московской области со своим оружием и боеприпасами под командованием своих командиров и по окончании обучения в школе по 100-часовой программе убывшим в распоряжение полка[355].

Центр готовил сотрудников органов госбезопасности, в том числе и особых отделов, в Киеве, Орле и других городах. В Орле школу по подготовке разведчиков, диверсантов, радистов и подрывников возглавил секретарь Орловского горкома партии Ларичев. Школа была межрайонной, секретной и официально числилась как школа по подготовке противопожарных кадров. Она готовила кадры для партизанских отрядов, диверсионных групп и одиночек-диверсантов[356]. Оперативная часть подготовки была поручена Д.И. Беляку, а учебная – Г.М. Брянцеву, сотрудникам УНКВД. Официально ее именовали «школой пожарников», считая, что в ней готовят кадры для тушения зажигательных авиабомб. Программа обучения была напряженной. Надо было научить курсантов изготовлению простейших видов спецтехники, владению оружием, компасом, гранатами, бутылками с горючей смесью. Учили конспирации, знанию режима, установленного оккупантами на захваченной территории и т. п. 17 августа 1941 г. начальником Штаба войск Особой группы при наркоме внутренних дел полковником Орловым была утверждена программа подготовки специальных подразделений войск НКВД СССР[357].

В течение 60 часов курсанты проходили спецподготовку. В программе было отведено на тактическую подготовку – 15 часов, огневую подготовку – 11, строевую – 2, саперную (подрывное дело) – 18, изучение уставов – 4, химическую подготовку – 4, топографию – 5, санитарную подготовку – 1.

На занятиях по саперной подготовке изучались следующие темы: «Взрывчатые вещества и принадлежности для взрыва», «Взрыв огневым способом», «Норма расхода взрывчатых веществ для подрыва дерева, железа, бетона и т. п.», «Самостоятельное изготовление заряда, подвязка и взрыв», «Контактные мины, МЗД, их применение», «Изготовление взрывчатых веществ кустарным способом и рецептура для них». Помимо этого, курсанты знакомились со взрывчатыми веществами и принадлежностями для взрыва армий Германии, Румынии и Финляндии[358].

На Украине по указанию ЦК КП (б) У были созданы специальные школы и курсы при УНКВД Ворошиловградской, Днепропетровской и других областей, где готовились командиры партизанских отрядов, диверсионные группы, начальники радиоузлов, радисты-операторы, минеры. Так, Ворошиловоградская спецшкола подготовки партизан, подпольщиков и спецгрупп 4-го Управления НКВД Украины была создана в октябре 1941 г. Курсантов обучали прыжкам с парашютов, баллистике, топографии, немецкому, румынскому, итальянскому языкам, владению иностранным оружием, умению выживать в лесу без пищи и воды, методам конспирации и приемам самообороны с ножом и без него[359].

В спецшколах Киева, Харькова, Полтавы и других городов за несколько месяцев 1941 г. прошли подготовку около 4,5 тыс. организаторов подполья и партизанской борьбы[360].

Особые отделы, как и войска, постоянно несли потери в войне и требовали срочных кадровых пополнений. Поэтому учебный процесс школ и курсов выглядел максимально спрессованным по времени и содержанию, слушателям давали все самое значимое, наиболее важное. Стрежнем учебного плана являлись практические занятия по основным направлениям и формат организации контрразведывательной работы в частях и соединениях армии с учетом требований войны[361].

В прифронтовых областях партийными органами были созданы многочисленные краткосрочные курсы и школы. До начала регулярных занятий по специальным дисциплинам в каждой из них составлялись краткие руководства на основе личного опыта преподавателей и подбиралась специальная литература, оборудовались стрельбища. В соответствии с задачами подготовки курсантов вырабатывались учебные программы, рассчитанные на 8-10 дней. Начальниками и первыми преподавателями в них были И.Г. Старинов, А.К. Спрогис, М.К. Кочегаров и Г.А. Туманян[362].

12 августа 1941 г. Бюро КП (б) Белоруссии приняло следующее постановление: «Придавая важное значение включению женщин в активную борьбу с врагом мерами партизанской и диверсионной борьбы, организовать в школе при ЦК КП (б) Б подготовку кадров из женщин для диверсионной работы в тылу противника с контингентом обучения 60 человек. Ответственность за подбор и направление возложить на одного из секретарей обкомов и райкомов КП (б) Б, обеспечить полную секретность как факта посылки на курсы, так и факта оставления для работы в тылу противника. Направляемые, как правило, не должны знать друг друга по прежней работе и действовать в тылу противника одиночками, чтобы предупредить расшифровку»[363].

В июле 1941 г. в НКГБ Карело-Финской ССР была создана специальная (особая) диверсионная школа, рассчитанная на подготовку в течение семи дней (по 40-часовой программе), 27 курсантов. К октябрю 1941 г. их численность достигла 154 человек. Обучение проводилось по специальной программе, состоявшей из общевоинской (Полевой устав, боевое оружие, подрывное дело, топография, приемы борьбы, медицинская помощь) и оперативно-тактической подготовки: ведение разведки, основы партизанской тактики, приемы работы финской контрразведки. Парашютная подготовка осуществлялась путем выезда в г. Онегу Архангельской области, обучение радиоделу проходило на полугодовых курсах в Москве, но с 1942 г. также и при 4-м отделе Карело-Финской ССР.

В октябре 1941 г. школа уже состояла из четырех отрядов по три группы в каждом и насчитывала 254 человек, а в конце 1941 г. школу окончили 196 человек, было образовано 15 диверсионных групп. Руководил школой начальник 4-го отдела, комбриг С.Я. Вершинин.

Подбор кадров в спецотряд школы особого назначения НКВД КФССР производился в отделе НКГБ на предприятиях, в различных учреждениях и организациях на добровольческой основе и, как правило, из числа молодежи. При этом учитывались профессиональные качества кандидата, его благонадежность и «политическая лояльность». Затем по письменному ходатайству наркомата («направляем Вам список лиц, давших согласие на работу по выполнению спецзаданий в тылу врага») принималось распоряжение наркомата КФССР, которое направлялось руководителям предприятий: «Работающий у Вас (Ф.И.О) временно призван для выполнения особых заданий, связанных с обороной страны. Сохраните за ним занимаемую должность и зарплату»[364].

Учитывая, что командно-начальствующий состав НКВД в основном прибыл из запаса и не имел достаточной военной подготовки, проводились специальные сборы. Для этого были разработаны программы, по которым и проводилась подготовка данного контингента:

– в сентябре 1941 г. проведен 15-суточный сбор начальников штабов, батальонов и командиров рот, где прошли переподготовку 120 человек по 150-часовой программе;

– на трех снайперских сборах каждый продолжительностью 21 день подготовлено 500 снайперов;

– подготовлены 54 начальника химслужбы батальонов по 80-часовой программе, 54 нач. службы связи батальонов по 120-часовой программе, 54 нач. инженерной службы по 120-часовой программе;

– обучено 100 физкультурных инструкторов рукопашного боя;

– 500 лучших гранатометчиков, бойцов-истребителей танков, на однодневных инструктивных сборах на Кузьминском химическом полигоне практически освоили способы применения различного рода зажигательных средств против танков противника;

– в августе в Мытищах проведен однодневный сбор 150 командиров по ознакомлению с зажигательными средствами для борьбы против танков противника.

Центр оказывал конкретную помощь подразделениям, попавшим в трудное положение. Так, 4 августа 1941 г. Кобулов отдал распоряжение Судоплатову: «Срочно направить на места опытного работника, поручить ему отобрать подходящих людей, разработать оперативную задачу для каждой группы, лица, установить связь и т. д.»[365].

Сотрудники 2-го отдела НКВД готовили методические пособия для разведчиков и диверсантов. Например, инструкцию «По изготовлению зажигательных средств» в качестве учебного пособия при обучении подрывному делу членов 125 «боевых диверсионных групп», которым предстояло сражаться с врагом. В целях заблаговременной подготовки, а также более правильного и организованного отбора для укомплектования ОО НКВД 12 декабря 1941 г. был издан приказ НКВД СССР № 002014/к зам. наркома Б.П. Обручниковым «О проведении отбора и специальной подготовки чекистских кадров для укомплектования особых отделов НКВД». Отбор сотрудников, пригодных для работы в ОО, осуществлялся из числа боевых и проверенных кадров военнослужащих, из штатного гласного и негласного состава оперативных и неоперативных отделений НКВД и милиции, способных по личным качествам работать в фронтовых условиях. При этом они должны были быть членами или кандидатами ВКП (б), членами ВЛКСМ с образованием не ниже 7 классов и имеющими некоторое практическое знакомство с оперативной работой. Обучение шло без отрыва от основной работы в течение двух месяцев. Для приобретения оперативной практики отобранные кандидаты прикреплялись к особым отделам «для проведения работы с рядовой сетью особых отделов»[366]. А через два дня директивой НКВД СССР № 328/к о мероприятиях по подготовке кадров для работы в ОО НКВД от 14 декабря 1941 г. за подписью зампреда НКВД Б.П. Обручникова, народным комиссарам внутренних дел союзных и автономных республик, нач. УНКВД краев и областей и нач. ОО округов «в целях поднятия оперативно-чекистской квалификации чекистов из запаса, а также подготовки на случай надобности для зачисления на оперативную работу по линии органов особых отделов НКВД», было предложено призвать на двухмесячную учебно-практическую подготовку чекистов запаса, работавших в системе органов НКВД, НКВД ГУЛАГа, Главного управления лесной промышленности, Главного управления промышленного строительства, Управления лагерей материально-технического снабжения, Главного управления гидротехнических строек, Управления лагерей по строительству Куйбышевских заводов, Главного управления лагерей горно-металлургических и топливных предприятий и Дальстроя. Прохождение учебно-практической подготовки организовывалось при НКВД-УНКВД по месту дислоцирования органов, откуда призывались на переподготовку чекисты запаса[367].

15 декабря 1941 г. приказом НКВД СССР № 002068/к для создания резерва и подготовки оперативно-чекистских кадров и удовлетворения нужд органов НКВД-УНКВД и ОО при Отделе кадров НКВД СССР были организованы в г. Куйбышеве трехмесячные курсы по подготовке оперативного состава органов НКВД в количестве 500 человек[368].

Для проведения занятий по специальным предметам в качестве лекторов был привлечен оперативный состав управлений и отделов НКВД СССР и УНКВД по Куйбышевской области. По военным предметам в качестве преподавателей подобраны лица командного состава городского гарнизона[369].

Следует иметь в виду, что при анализе больших потерь оперативного состава и негласных сотрудников все же сохранился системообразующий элемент – это ОО фронтов и армий. Учитывая возросшую потребность в кадрах, приказом НКВД СССР № 00429 от 4 марта 1942 г. было решено довести общую численность слушательского состава оперативно-чекистских школ с 2 до 3 тыс. человек. По этой же причине учебный процесс школ и курсов выглядел максимально спрессованным по времени и содержанию, слушателям давали все самое значимое, наиболее важное[370].

Определенная работа по повышению квалификации оперативного состава осуществлялась и непосредственно во фронтовых ОО. После ожесточенных боев 1941 – начала 1942 г., серьезных потерь в личном составе оперативные подразделения получили пополнение, однако прибывшие работники зачастую не имели профессионального образования. Руководители ОО на местах решали проблемы повышения уровня профессиональной подготовки сотрудников различными способами. Например, некоторое затишье на юго-западном направлении в феврале 1942 г. позволили руководству ОО НКВД фронта организовать занятия с оперативным составом. В этом была острая необходимость. В ОО дивизий, насчитывавших по штату с учетом вспомогательного персонала 20–25 сотрудников, кадровых чекистов, имевших опыт оперативной работы, осталось к этому времени по 5–6 человек. Остальные сотрудники были в основном из политработников и обычных войсковых офицеров, направленных в военную контрразведку. Оперативную работу они знали слабо и имели смутное представление о противнике, действовавшем против войск фронта спецслужб противника. Поэтому основной упор в ходе подготовки был сделан на изучение всем оперативным составом методов подрывной деятельности вражеской разведки и организации контрразведывательной работы[371].

При обучении контрразведчиков использовался опыт, полученный в борьбе с немецкими спецслужбами. В этом отношении несомненный интерес представляли отчеты и доклады оперативных работников о проведенных операциях и содержавшиеся в них рекомендации. Особую ценность имели отчеты В.И. Власова и И.Н. Никуличева и др., работавших на оперативных пунктах и в тылу противника начиная с июля 1941 г., то есть в самый сложный, начальный период противоборства с германскими спецслужбами.

В «Инструкции для разведчиков» говорилось: «Вопросы конспирации должны быть в центре внимания, так как от них зависит успех выполнения задания. Вы должны быть осторожны на каждом шагу, но осторожность не должна переходить в трусость; трусость, паникерство несовместимы со званием советского разведчика. Всякая попытка идти на сделку с врагом является предательством интересов Родины, советского народа и покроет имя труса величайшим позором. Оружие применять в крайнем случае, стремясь вырваться или покончить с собой».

В.И. Власов, исходя из личного опыта, отмечал, что борьба разведывательно-диверсионных групп, разведчиков-одиночек, партизанская борьба в целом – это такой вид противоборства, «в котором от каждого командира, бойца, особенно чекиста, требуются такие качества, которые необязательны для военнослужащих Красной армии. Каждый должен иметь, прежде всего, хорошее зрение, особый слух, здоровые ноги, большую находчивость. Особое внимание при подготовке лиц, идущих в тыл врага, должно быть обращено на умение командира и красноармейца, и особенно чекиста пользоваться компасом и уменье читать карту. Это настолько же необходимо в партизанских условиях, как питание или боеприпасы.

Чекист при себе должен иметь автомат и пистолет, желательно русский, одного калибра, компас, карты всей зоны действий. В ранце сотрудника должно быть питание, по возможности одна пара белья, полотенце, запасные носки или портянки, бритва или прибор, мыло, два-три носовых платка, табак, средства добывания огня, ложка, кружка, карманный нож или финка, нитки, иголка, обязательно масленка с маслом для оружия».

И.Н. Никуличев, до войны работавший в МГБ Эстонии в г. Пярну, имел опыт борьбы с эстонскими бандформированиями, благодаря чему лучше подготовлен к разведывательно-диверсионной деятельности, чем другие сотрудники 4-го отдела. Именно по этой причине, как он отмечал, по прибытии из Таллина в Ленинград его сразу стали использовать на переправах боевых, диверсионных и разведывательных групп, а также разведчиков-одиночек при направлении в тыл противника. В качестве примера он привел разработанную им операцию по переправе удачно подобранной группы из трех человек с правильно отработанной легендой.

Очень ценным было и краткое пособие, составленное А.Д. Ивановым, обобщившим опыт первых ходок в тыл врага. Оно великовато для текста книги, но заслуживает того, чтобы привести его полностью:

Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца – один наблюдает вправо по движению, другой – влево; замыкающий наблюдает за тылом. Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту.

Движение одиночек и малочисленных групп может быть по тропам, не оставляя следов. Где сухие места, надо идти около троп. Переход дорог осуществлять рассредоточенно в обратном направлении, а если не отпечатываются следы, то и по направлению движения. При переходе дорог нужно предварительно высылать разведку на расстояние зрительной связи.

Выбранное место для базы не должно отличаться от всей местности; на болотистых местах – кромка болота; на сухом месте – с частыми зарослями (при подходах посторонних создают шум, что дает возможность приготовиться к возможному бою) подальше от троп. Подход к базе нужно осуществлять рассредоточенно, чтобы не проминать землю и не оставлять следов, подходить к базе сухого места. Костры жечь вечером с наступлением сумерек (можно и ночью при наличии палатки, прикрывающей огонь) и утром до наступления полного рассвета. Заготовка дров должна быть перед наступлением темноты за 10–15 минут, на целые сутки, чтобы в дальнейшем не делать шума. На базе разговаривать полушепотом, кашлять, прижав руку ко рту или закрыв рот шапкой.

Если нет надобности двигаться ночью, то останавливаться на ночлег перед наступлением темноты, чтобы заготовить дров, воды.

Сразу же выставить на все четыре стороны на расстоянии от места ночлега 200–300 метров дозоры и установить порядок их смены. Если ночь темна и поблизости нет населенных пунктов расположения противника и к тому же не разжигается костер, то дозор не выставляется, ограничившись одним дневальным на месте.

Изучив по карте место предполагаемого выхода из тыла противника и не доходя до линии фронта 2–3 километров, группа в лесистой или болотистой местности располагается на целый день для наблюдения. С наступлением сумерек – подходить к линии обороны, определить по выстрелам воюющих сторон расстояние между нашими и вражескими частями (нейтральную зону), продвинуться в середину нейтральной зоны. При обстрелах – стрельбой не отвечать. Стараться по нейтральной зоне продвигаться кустарниками по воде или сырыми местами, т. е. местами, где меньше всего можно встретить минные поля. У проволочного заграждения, при отсутствии стрельбы или когда противником ведется неприцельный огонь, один из бойцов нагибается, на него встает второй боец и пролезает заграждение на колах-столбах, затем другие бойцы. Первые, преодолевшие заграждение, готовят проход оставшемуся за заграждением бойцу.

После перехода заграждения и приблизившись к нашей обороне – выслать одного или двух разведчиков вперед (чтобы избежать внезапных ненужных потерь), которые голосами предупреждают, чтобы не стреляли. В случае, если там окажутся немцы, разведчики отходят, а группа, оттянувшись, ожидает их приближения. Ночь для выхода из тыла противника должна быть не очень темной, но лучше всего ветреной – в таких случаях не слышно передвижения бойцов к линии фронта. Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца – один вправо по движению, другой – влево; замыкающий наблюдает за тылами. Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту»[372].

В борьбе со спецслужбами нацистов и их союзников, с различными антисоветскими и уголовными элементами, подрывавшими мощь Красной армии и Военно-Морского флота СССР, советские органы безопасности использовали все силы и средства, имевшиеся в их распоряжении: кадры, агентурно-осведомительный аппарат, заградительную службу, фильтрацию, оперативный учет, военную цензуру, радиоразведку, оперативный розыск и др.

Группа агентурно-оперативных мероприятий включала: оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями нацистских агентов и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; целенаправленное использование в розыске агентов-маршрутников, агентов-опознавателей; постоянное слежение радиоконтрразведывательными службами за эфиром[415].

Конкретно контрразведывательное обеспечение ОО НКВД оперативно-служебной деятельности частей и соединений Красной армии включало всестороннее и тщательное изучение личностей военнослужащих, зачисленных на службу; проведение вместе с командованием соединений и частей профилактических мероприятий, направленных на предупреждение противоправных действий военнослужащих, а также происшествий с их участием; осуществление оперативно-розыскных мероприятий в самих войсках и среди их окружения; расследование фактов противоправных действий и гибели военнослужащих, сотрудников контрразведки и агентов и проведение следствия по делам, отнесенным к компетенции органов контрразведки НКВД; обеспечение безопасности в войсках в период государственных праздников и важных политических мероприятий[416]. При этом важнейшее значение в выполнении поставленных правительством задач имела оперативная работа ОО в поддержании и упрочении боеспособности армии и флота.

Основным средством военных чекистов в борьбе с противником как в действующей армии, так и в прифронтовой полосе и на оккупированной территории являлась агентурно-осведомительная сеть. Она была развернута во всех подразделениях, частях и учреждениях вплоть до Генштаба Красной армии и Военно-Морского флота и формировалась на участках наиболее вероятного проникновения агентов абвера, в местах сосредоточения личного состава и т. д. и состояла из резидентов, агентов и осведомителей.

Нельзя не отметить негативное влияние отрицательного отношения к агентурной работе политического руководства страны в отдельные периоды, как это было в 1918 и 1990 гг. Вместо обоснования необходимости применения в работе органов безопасности негласных методов власть в эти годы утверждала о их безнравственности, даже о недопустимости. Именно имея в виду нравственную сторону работы чекистов, известный контрразведчик России и Советского Союза С.С. Турло писал о том, что нам не следует играть в прятки и делать вид, что на этом «незримом фронте» можно было обойтись только умственным противоборством или победой в прямом вооруженном столкновении. «Способы эти можно назвать безнравственными, жестокими. Но когда речь идет о том, чтобы разгромить организацию, которая посягает на мощь государства, отсюда и не его существование, тогда абсолютно нет места для сентиментальности и обывательской морали. Клин вышибается клином. Всякое коварство, какое пускают в ход шпионы, контрразведка должна отражать, нечего смущаться, если она прибегает для этого к таким же коварствам. Против «неблагородных» действий действиями «благородными» бороться нельзя. На войне не разбираются в средствах ни в моральном, ни в этическом отношении и не плачут над теми невинными жертвами в стане противника, которые она губит. Их так много, что слез не хватило бы. Борьба со шпионажем – та же война. В этой войне не сражаются огнестрельным оружием, но свои жертвы она имеет также, без этого войны не бывает»[417].

Война потребовала внесения значительных изменений в составе помощников особистам, на что оказали влияние, главным образом, мобилизация значительной части населения в Красную армию, а также крупные его перегруппировки внутри страны, связанные с эвакуацией. Одной из причин большой текучести агентов и осведомителей были боевые потери в частях действующей армии. Ввиду недостатка времени после выхода на новые рубежи к началу войны не удалось создать прочную базу для ведения агентурной работы в приграничной полосе и на сопредельной территории.

В крайне трудном положении оказались агенты и осведомители, оставшиеся на территории, оккупированной противником, а также на тех территориях, которым угрожало вторжение немецких войск. Со многими из них в начале войны не были обусловлены способы связи, и они не смогли оказывать действенной помощи органам госбезопасности. Некоторые агенты и осведомители ушли в партизанские отряды и потеряли связь с чекистскими органами, значительное число их в порядке эвакуации выехало во внутренние области. По свидетельству сотрудника абвера Д. Карова, в начале войны органы немецкой разведки и контрразведки на оккупированной территории Ленинградской области обнаружили, что советского аппарата спецслужб там практически не существовало. Крупные резиденты, не говоря уже о более высоком начальстве, в большинстве своем эвакуировались. Не успевшие вовремя уйти скрывались в подполье, переменили место жительства, потеряли связь со своими агентами и начальниками. Мелкая агентура частично попала в армию, частично была выдана населением при первом же появлении немцев. Некоторые были убиты людьми, пострадавшими от их доносов в НКВД, другие притаились, не желая дальше работать и рисковать жизнью. Наконец, среди советской агентуры началось «моральное шатание». Уверенные до сих пор в непобедимости СССР, они под влиянием немецких успехов на Западе и поражений советских армий на Восточном фронте перестали верить в возможность победы. Среди этих агентов почти не было идейных людей, а по роду своей работы они привыкли к предательству. Поэтому многие стали задумываться о переходе на службу к немцам. Некоторые, узнав, что их услуги будут охотно приняты и хорошо оплачены (такой слух был нарочно распространен абвером), начали являться в немецкую контрразведку. Большинство при этом утверждало, что они были настоящими идейными противниками большевизма и служили у коммунистов потому, что были насильно завербованы и принуждены к работе[418].

И все же небольшая часть советской агентуры пыталась продолжать свою работу. Некоторые поступали так из чувства долга. Другие же знали, что за их прошлые дела им не будет пощады и что являться к немцам им нельзя. Полного доверия к обещаниям немецкой контрразведки гарантировать жизнь эти люди по опыту работы в НКВД не имели. «В этом смысле они были правы – обещания немецкой контрразведки носили несколько специфический характер и могли толковаться немцами после достигнутого ими результата различно».

У руководства НКВД особое беспокойство вызывали факты неэффективной работы своих сотрудников, случаи измены и перехода на сторону противника. Поступившие в НКВД СССР данные о состоянии агентурно-оперативной работы НКВД УССР свидетельствовали о бездеятельности и неорганизованности в работе ряда УНКВД Сумской, Полтавской, Днепропетровской, Запорожской, Сталинской и Ворошиловоградской областей. Из ряда областных управлений и ОО поступала негативная информация. Так, УНКГБ Воронежской области в своем отчете отметила, что значительная часть агентуры, оставленной на оккупированной территории, в том числе и оставленной со спецзаданиями, бездействовала, патриотической работы не проводила и не заботилась о сборе сведений о предателях, изменниках и т. д. Все это было следствием слабой подготовки в начальный период войны резидентов, агентов и осведомителей к действиям в особых условиях. Например, ошибки при подборе кандидатов, пренебрежение вопросами конспирации и обеспечения собственной безопасностью в прифронтовой работе привели к провалам и гибели сотрудников госбезопасности в результате агентурного проникновения спецслужб противника в советское подполье, предательства среди сотрудников разведывательно-диверсионных резидентур в Киеве, Николаеве, Одессе[419].

Характерно отметить, что в армиях в большинстве актов, изданных НКВД СССР, 3-м Управлением НКО СССР в начальный период войны, серьезное внимание обращается на организацию противодействия разведке противника и пораженческим настроениям. Так, в директиве 3-го Управления НКО СССР № 35523 от 27 июня 1941 г. военной контрразведке было предложено в частях Красной армии принимать срочные меры для приобретения новых агентов и осведомителей вместо выбывших, не ослаблять связи, тщательно проверять получаемые материалы, выявляя двурушников и предателей. Руководители 3-го Управления НКО СССР поставили перед своими сотрудниками конкретные задачи в борьбе со спецслужбами противника в военное время, потребовав «усиления агентурно-оперативной работы и дополнительных мероприятий, обеспечивающих охраны государственной безопасности и боеготовности частей Красной армии». При этом было указано, что функции органов 3-го Управления НКО СССР в военное время должны слагаться из: 1) агентурно-оперативной работы: а) в частях Красной армии; б) тылах, обеспечивающих действующие на фронте части; в) среди гражданского окружения; 2) борьбы с дезертирством; 3) работы на территории противника. А работа в частях Красной армии, действующих на фронте, складывается из работы с агентурно-осведомительным аппаратом и оперативно-профилактической деятельности[420].

С учетом оперативной обстановки в различных регионах страны наиболее полные указания по борьбе со спецслужбами противника поступили в органы безопасности уже 1 июля 1941 г. в директиве НКГБ № 168 о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени. В ней было приказано немедленно приступить к осуществлению ряда мероприятий, в том числе: «Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия ее врагом для нелегальной работы против захватчиков»[421].

В начале октября 1941 г. для устранения допущенных недостатков и немедленного принятия эффективных мер по улучшению оперативной работы на Украине И. Серов направил распоряжение зам. наркома внутренних дел Савченко и нач. УНКВД Сумской, Полтавской, Днепропетровской, Запорожской, Сталинской и Ворошиловоградской областей о необходимости организации эффективной оперативной работы, отметив, что «оперативно-чекистский состав работал до сего времени темпами мирного времени и, более того, имеют место факты бездеятельности руководящего состава районных отделений и облуправлений НКВД. В напряженный момент, когда требуется наведение порядка в городах, руководители сами поддаются панике и убегают в безопасное место. Примером этому может служить руководство Сумского УНКВД, сбежавшее из г. Сумы. До сего времени не вскрыто ни одной антисоветской группировки как агентурой, так и следствием». Поэтому Серов приказал:

«1. Взять на учет оперативно-чекистский состав и поставить перед каждым оперативным работником определенные задачи как в агентурно-оперативной, так и служебно-боевой деятельности.

2. Потребовать от каждого начальника знать ежедневно, где находятся его подчиненные и что они выполняют.

3. Не оставлять безнаказанным ни один случай проявления трусости, паники…

4. Решительно пресекать отход оперативно-чекистских аппаратов из районных центров без санкции НКВД УССР, а областных – без санкции НКВД СССР.

5. Запретить различного рода «командировки» оперативного состава с семьями сотрудников, с женами ответственных работников и т. д. Всех командированных в тыловые города и находящихся до сего времени там отозвать и использовать на их непосредственной работе.

6. Установить, чтобы эшелоны, отправляющиеся с семьями сотрудников, сопровождал только один оперативный работник, которого невозможно использовать в боевой обстановке.

7. Принять решительные меры, чтобы советский аппарат не прекращал своей работы до последнего момента, чтобы торговля, снабжение, столовые, подвоз продуктов и вся системы обеспечения работала бесперебойно.

8. Провести очистку органов НКВД от паникеров, трусов и передать их военкоматам для отправки на фронт.

‹…›

10. Развернуть работу по вербовке и засылке нашей агентуры в прифронтовые районы, главным образом, с разведывательными и диверсионным целями, широко используя для этого освободившихся чекистов, снабжая их соответствующими документами во избежание провалов»[422].

Как видим, военная контрразведка, как и всякая иная спецслужба, не могла обойтись без активной помощи негласных сотрудников, и одной из важнейших задач чекистов было развертывание вербовочной работы как для восполнения убывших агентов и осведомителей, так и обслуживания частей действующей армии, населения прифронтовой полосы и для новых контингентов населения, прибывшего в восточные районы Союза, и за линией фронта, в тылу противника.

Правильный подбор и расстановка негласных сотрудников, их целеустремленное использование в выявлении и разработке лиц, подозреваемых в шпионской и другой враждебной деятельности, являлись важнейшими условиями успешной борьбы с вражеской агентурой. Агенты и осведомители направлялись на выявление агентов противника прежде всего среди военнослужащих, мобилизованных в армию с территории, подвергшейся оккупации, освобожденных из плена или вышедших из окружения при сомнительных обстоятельствах.

Вербовка советских патриотов проводилась на идейно-политической основе со строжайшим соблюдением принципа добровольности. Основным мотивом сотрудничества населения с советскими органами безопасности был патриотизм. Усилившаяся в военное время и не прекращавшаяся в средствах массовой информации, наглядной и устной агитации кампания о революционной бдительности, несомненно, находила отклик у части населения, помогавшего власти выявлять пособников противника.

Несмотря на требования о повышении качества вербовочной работы, в начале войны органы военной контрразведки больше внимания уделяли все же увеличению количества агентов, осведомителей и резидентов. Это пополнение в большинстве случаев осуществлялось из коммунистов и комсомольцев, лиц, не скомпрометировавших себя связями с оккупантами, родственников или друзей, которые были репрессированы нацистскими властями, членов семей военнослужащих Красной армии, лиц, связанных с партизанами или имевших родственников в партизанских отрядах.

К будущим агентам предъявлялись высокие требования: они должны были быть сторонниками советской власти, преданными коммунистическим идеям, дисциплинированными, волевыми, способными ориентироваться в сложной обстановке. Но эта категория агентов не имела необходимых связей среди подучетного элемента, и поэтому значительная ее часть не участвовала в конкретных разработках или же ее использование не было эффективным.

Следует иметь в виду, что агентурный аппарат создавался и использовался с учетом личных качеств того или иного лица. Безусловно, помимо патриотически настроенных и идейно убежденных, подлежали вербовке и иные лица, так как оперативную работу необходимо было вести и среди враждебно настроенных к советской власти, и среди тех, кто не обладал высокими нравственными качествами. Прошли многие века, но человеческая натура мало в чем изменилась, и все людские пороки остались такими же. Наиболее перспективными с точки зрения вербовки были зависть, тщеславие, зазнайство, высокомерие, трусость, лень, гневливость[423]. По свидетельству самих сотрудников НКГБ, в большей мере готовыми к вербовке преимущественно относились следующие категории населения: 1) склонные к наблюдению и доносу; 2) алчные, беспринципные, падкие на деньги; 3) нуждающиеся; 4) находящиеся под угрозой судебной ответственности; 5) озлобленные неудачники; 6) способные честолюбивые карьеристы; 7) члены семей арестованных органами госбезопасности[424]. Для вербовки подбирали также кадры из среды: «бывших людей»[425], членов революционно-демократических политических партий, существовавших при советской власти.

Говоря о роли агентов, надо учитывать то обстоятельство, что от них требовалась активная работа (за «пассивность» из оперативной сети ежемесячно исключались сотни людей). Это наверняка оказывало определенное влияние на негласных помощников, подталкивая их не только к отражению реальной ситуации вокруг себя, но и к некоторому «творчеству». Проверка достоверности информации осуществлялась, как правило, агентурным путем на стадии возбуждения уголовного дела и в ходе следствия на основании показаний свидетелей или иных лиц, проходивших по делу.

Способы вербовки были несколько иные, чем в мирный период. Особое внимание обращалось на приобретение агентов и осведомителей на участках наиболее вероятного проникновения вражеских агентов в войска (в пунктах, где происходила проверка у военнослужащих документов, в штабах, в подразделениях боевого охранения в запасных полках, на фильтрационных пунктах, в комендатурах, на продовольственных пунктах и железнодорожных станциях).

Подбор и изучение кандидатов на вербовку во фронтовых условиях осуществлялись преимущественно в процессе личного общения чекистов с военнослужащими. Для вербовок в действующих частях военные контрразведчики использовали помещения воинских штабов, санитарных частей, медсанбатов и других тыловых учреждений, когда части находились на отдыхе, на марше и в обороне в условиях, когда время было весьма ограниченно, встречаться непосредственно в боевых порядках и в других местах, где не всегда можно было обеспечить конспирацию.

Агентурно-осведомительный аппарат ОО действующей армии пополнялся за счет проведения новых вербовок агентов и осведомителей из военнослужащих в запасных частях и соединениях, откуда они в составе войсковых подразделений прибывали в действующую армию, и из маршевых подразделений. Серьезные трудности возникали у ОО при установлении связи с вновь прибывающими в войска агентами и осведомителями. Это объяснялось, главным образом, тем, что сотрудники территориальных органов госбезопасности не всегда предупреждали их о необходимости связаться с ОО в случае их мобилизации в армию, а сами они не проявляли инициативы.

Большое внимание уделялось вскрытию агентуры противника в прифронтовой полосе. В директиве НКВД СССР № 292/к от 19 ноября 1941 г. «О борьбе с агентурой германской разведки» указывалось: «Проводить тщательную фильтрацию всех лиц, перешедших через линию фронта с территории, занятой противником, и направлять их в глубокий тыл, не допуская оседания в прифронтовой полосе… Беженцев с территории, занятой противником, и бывших пленных, ведущих контрреволюционную пораженческую агитацию, немедленно арестовывать, ставя задачей следствия вскрытие возможной связи этих лиц с германской разведкой»[426].

Сложнее всего было особистам на переднем крае, когда не было возможности ознакомиться с обстановкой. Особенно много подвохов ожидало их при сборе и оценке поступавших от осведомителей сведений. Нередки были случаи, когда скрытая информация оказывалась заведомо ложной, иногда корыстной, заинтересованной или ошибочной и сложно было отделить правду от слухов и сплетен. Хуже всего было, когда в агентурно-осведомительную сеть проникали лица, желавшие воспользоваться всесилием контрразведки в своих целях: предлагали свои услуги, стремясь кого-то утопить, очернить или отомстить, навредить кому-то, делая это от зависти, в корыстных интересах, от беспричинной вредности ко всем ближним, гадкости, бездушия и неверия в добро. Да и не вся информация поступала к особистам, несмотря на значительные усилия с их стороны. Вспоминает А. Генатулин: «Когда помкомвзвода ушел, Шалаев снова подсел к нам, вытащил украдкой свой «вальтер» из-за брючного ремня со спины, переложил в карман. Он знал, что про пистолет никто не скажет взводному, во взводе никто никогда ни на кого не доносил, никогда не выдавал, наши небольшие солдатские грешки были нашими грешками, мы вместе ходили в бой, вместе терпели тяготы войны, вместе спали, грея друг друга своими телами, и в любой день каждый из нас мог погибнуть, мы держались друг за друга, мы были как одна семья, как братья»[427].

В связи с тем, что нацистская разведка в годы войны засылала в тыл Красной армии большое количеств агентов для совершения диверсий на военных и промышленных объектах и железнодорожном транспорте, ОО НКВД вербовали среди советских граждан так называемых осведомителей-противодиверсионников. ТО НКВД широко практиковали вербовку розыскных агентов среди работников железнодорожных и речных вокзалов, камер хранения, комнат отдыха, санпропускников и военно-продовольственных пунктов, справочных бюро, буфетов, парикмахерских, ресторанов, проводников поездов и т. д.

В начале войны осведомление в подразделениях дивизий Красной армии формировалось по принципу «чем больше, тем лучше». Особист полка не смог бы физически справиться с помощью существовавшего количества агентов и осведомителей. Поэтому в батальонах, ротах создавались резидентуры и на роль резидентов подбирались старшины или сержанты – волевые, энергичные люди, обладавшие жизненным опытом и умением заставить осведомителей сообщать все, что интересовало контрразведчика, и по своему служебном положению имевшие возможность общаться с агентами и осведомителями в боевых условиях, отлучаться из боевых порядков на командные пункты, где сотрудники ОО могли с ними встречаться.

Нач. ОО НКВД армий и фронтов предписывалось ввести в практику работы чекистов по линии КРО перевербовку агентуры противника особенно из числа военнослужащих РККА, использовать связи такой агентуры с разведкой противника для выявления его агентуры, переброшенной и предполагаемой к переброске на нашу сторону, изучать методы работы разведки, личный состав ее и широко использовать полученные данные для сбора разведывательных материалов о войсках противника[428].

Следует иметь в виду, что у военных контрразведчиков был незначительный опыт перевербовки немецких агентов, того, что значительно облегчало агентурное проникновение в разведывательные органы противника. Но при этом приходилось идти на определенный риск. Для того чтобы исключить возможность проникновения в агентурный аппарат НКВД агентов абвера, их перевербовка допускалась только в тех случаях, если они подробно рассказывали о времени их вербовки, полученном задании и способах его выполнения. Называли разведывательные органы и их сотрудников, у которых состояли на связи, характеризовали структуру, задачи разведывательных органов и его практическую деятельность на оккупированной территории, сообщали об агентах разведки, гестапо, полиции, предателях, пособниках оккупантов и других лицах, сотрудничавших с ними, о своей практической деятельности[429].

Эффективной работе ОО НКВД в частях и подразделениях Красной армии мешали и «нажитые» недостатки. Постепенно создавалась порочная практика, когда за показатель в работе с агентурой бралась количественная сторона. В результате агентурный аппарат стал громоздким, включал в себя множество агентов, от которых, в лучшем случае, не было пользы. Бывало и хуже: агенты приспосабливались к оперативным работникам и, зная, какая информация им нужна, выдавали заведомо искаженные, порой ложные данные, что приводило к необоснованным обвинениям ни в чем не повинных людей. Имели место и случаи, когда агенты приобретались ради «палочки». Оперативный работник на встречах с ними только терял время, однако докладывал нач., что проводит агентурную работу, а на самом деле его «подопечные» засоряли аппарат, никак не способствуя решению поставленных перед органами госбезопасности задач. Нач. знали о реальном положении дел, но смотрели на изъяны в работе сквозь пальцы, тоже удовлетворяясь количественными показателями. Получался замкнутый круг, куда были вовлечены и добросовестные оперативные работники[430].

При подборе и подготовке не только агентов, но и оперативных групп и диверсионных отрядов в начале войны все же слабым был предварительный анализ районов предстоящей работы, допускались ошибки при изучении и проверке членов оперативных групп, агентов и сотрудников. Характерной особенностью в работе ОО НКВД было отсутствие гибкости в выборе способов связи и стремление перебросить через линию фронта как можно больше агентов.

В годы войны органы государственной безопасности широко использовали агентов-опознавателей и агентов-маршрутников. Они собирали разведывательную информацию за линией фронта, совершая поездки, как правило, самостоятельно. Имея на руках документы прикрытия, направлялись по определенным маршрутам, изучали интенсивность движения на той или иной железнодорожной и шоссейной магистрали, устанавливали места сосредоточения войск и боевой техники противника, выявляли морально-политическое состояние населения, собирали другую, интересующую ОО НКВД информацию.

Агенты вели визуальную разведку, как кратковременную, так и долговременную (путем наблюдения). Наилучшие результаты достигались в тех случаях, когда наблюдение за объектом было продолжительным. Чаще всего оно устанавливалось на железных дорогах, где проходили воинские эшелоны противника. Сведения получали и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации засад, налетов, опросов местных жителей и проведения других разведывательных мероприятий.

Для установления связи с областными центрами, другими городами и селами, оккупированными частями вермахта, использовались ходоки-разведчики. Их отбор происходил в строго индивидуальном порядке. Направляемые несколько человек в один город не должны были быть связаны между собой.

ОО НКВД готовили агентуру и на случай занятия территории противником. При приближении линии фронта чекистами велась подготовительная работа среди местного населения, руководствуясь директивой за № 168 от 1 июля и приказом наркома за № 001151 от 25 августа 1941 г., которые требовали все мероприятия проводить «строго конспиративно, спокойно и продуманно», уделяя больше внимания подбору резидентов и выдвигая людей с волевыми качествами, имеющими физическую сноровку, оперативно подготовленных. При этом учитывалось, что при подборе агентуры для работы в тылу противника может быть оставлена агентура из лиц, проверенных и преданных советской власти и пригодных по своим личным качествам к этой работе, из числа боевых людей. Отдельным агентам для диверсионных целей были оставлены оружие и гранаты. Оперативный состав, переходивший на нелегальное положение, и часть агентуры обеспечивались продовольствием на 2–3 месяца. В ряде случаев они получали персональные задания на краткий срок. Был допустим перевод на нелегальное положение и гласных сотрудников, но при условии обеспечения тщательной его зашифровки. Как правило, он должен был переводиться на нелегальное положение в местности, где был мало известен населению[431].

В августе – начале сентября возникла угроза взятия противником Ленинграда. Пометки в записной книжке А.А. Жданова, относящиеся к этому периоду, говорят о том, что еще до приезда в Ленинград В.Н. Меркулова с мандатом ГКО на проведение в городе спецмероприятий Жданов более всего был озабочен вопросами организации «нелегальной работы» и перегруппировки сил, смысл которой состоял в «приближении к себе» нач. УНКВД ЛО Кубаткина и сохранении в городе частей НКВД. К этому же времени относится создание четырех нелегальных резидентур УНКВД, которые должны были приступить к активным действиям в случае оставления города[432]. Организацией разведывательно-диверсионной работы в тылу противника, а также внедрением агентуры в разведывательные органы абвера занималось 6-е отделение ОО НКВД Ленинградского фронта. По состоянию на 3 ноября 1941 г. было приобретено 112 агентов, из них: маршрутной агентуры – 24, резидентов для ОО армий – 4, агентуры «Д» (диверсионной) – 55, агентуры из числа военнопленных – 29 человек[433]. Уже после стабилизации фронта, 25 октября 1941 г., по решению горкома ВКП (б) была создана нелегальная партийная организация, основная задача которой состояла в осуществлении и руководстве «народным мщением немецким оккупантам на основе широко развернутой и действенной политической работы в тылу врага» в случае сдачи Ленинграда. Эта организация была весьма малочисленной: к концу ноября 1941 г. в ее составе было 260 человек, а к августу она сократилась до 163. На основании указания А.А. Кузнецова в октябре 1943 г. большая часть организации была распущена[434].

За 1941–1942 гг. органы безопасности УССР, в период отступления Красной армии, оставили большое количество своей агентуры в тылу вермахта: 12 726 агентов, включая 43 резидентуры, из них резидентов – 43, агентов – 644, диверсионных групп – 41, в том числе: руководителей – 41, участников групп – 46, одиночек агентов-разведчиков – 1367, агентов-сигнальщиков – 441, содержателей конспиративных квартир – 101, связников – 77, «агентов с различными задачами» – 9541. Всего на первом этапе войны в УССР было оставлено в тылу противника и переброшено через линию фронта 16 737 человек[435].

Важнейшее значение ОО НКВД придавали подготовке агентуры для зафронтовой работы. Создание агентурного аппарата шло путем подбора и вербовки агентов из числа социально близких советской власти прослоек, непризывного возраста, частью комсомольцев, военнослужащих Красной армии с последующей переброской на оккупированную территорию.

Агентура создавалась преимущественно из граждан, имевших реальную возможность помогать органам госбезопасности. В отличие от работы в частях и подразделениях Красной армии, здесь первейшее место занимала особая подготовка с учетом оперативной обстановки и сложностей предстоящей работы. При наличии разветвленной сети разведывательных, контрразведывательных, карательных и других административных органов противника, осуществлявших режимные мероприятия, а также вражеской агентуры особенно остро вставал вопрос о строжайшем соблюдении конспирации.

Подготовительная работа по созданию агентурного аппарата заключалась в сборе необходимых сведений о положении в данном районе, наличии объектов зафронтовой работы, оккупационном режиме, о настроении населения, а также о предателях и пособниках оккупантов. Агентуру предлагалось вербовать из числа лиц, имевших родственников на оккупированной территории и работавших при штабах вермахта и в созданных немцами органах управления[436].

Вербовка лиц, скомпрометированных связями с оккупантами, давала возможность более эффективно вести борьбу с разведывательными органами противника, заранее узнавать его планы, выявлять вражеских агентов на оккупированной территории, своевременно сообщать в наши разведывательные центры о предполагаемых забросках агентов в тыл советских войск. Через агентов, завербованных из вражеской среды, органы госбезопасности получали различные документы, необходимые для легализации других агентов на занятой противником территории.

При подборе агентуры учитывалось и то, что в тылу противника могла быть оставлена агентура, не расшифрованная перед объектом разработки или его родственниками из числа боевых и безусловно преданных людей. К тому же имели место не единичные случаи предательства. Из оставшейся агентурно-осведомительной сети на оккупированной территории часть была разоблачена, перевербована или расстреляна, часть угнана на работу в Германию, а меньшая – никакой борьбы с немцами не вела и в ряде случаев поступила на службу и активно пособничала оккупантам.

Окончательному решению вопроса о возможности того или иного лица становиться негласным сотрудником ОО НКВД предшествовало длительное согласование с многими отделами и службами наркоматов. Не выдерживали проверки и не могли быть рекомендованы для работы в тылу врага лица по политическим мотивам и личным отрицательным качествам. Не подошли беспартийный лесник, участник Гражданской войны, командир партизанского отряда в 1917–1920 гг., потому что пьянствовал; не соответствовал требованиям ст. лейтенант ГБ, не способный к боевой работе, а также брат осужденного и расстрелянного за контрреволюционную деятельность и др., в том числе и Ц., который не мог быть использован, потому что категорически отказался участвовать в Особой группе, заявив, что она создается Берия и Судоплатовым «для похищения и избиения советских граждан. В похищении советских граждан я не участвовал. Были факты, когда я вместе с другими работниками отдела участвовал в т. н. негласных изъятиях отдельных лиц с последующей доставкой их в НКВД, но делалось это только по указанию руководства. Отделу давалось задание снять негласно какого-то человека и доставить его в здание НКВД, что мы затем и выполняли»[437].

Созданные органами ОО НКВД за линией фронта резидентуры располагали агентурной сетью, которая состояла из различного рода агентов – как кадровых сотрудников, так и завербованного местного контингента[438]. Всего в течение семи месяцев 1941 г., начиная с июля, только на территории Белоруссии было создано 133 резидентуры, организовано 62 конспиративно-явочные квартиры, завербовано значительное число агентов[439].Так, для работы в тылу противника было подготовлено восемь резидентур из штатного негласного состава 3-х отделов БССР и УНКГБ по Витебской области, в частности:

1. Резидент С.И. Азаров, с ним связаны три человека. Резидент имеет конспиративную квартиру и связан с секретарем городского комитета КП (б) Б Левиковым, который также остается для подпольной работы в случае оставления г. Витебска. Резиденту и осведомлению выданы фиктивные документы, установлен пароль для связи с курьерами, а для проведения диверсионно-террористической работы выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура. О месте нахождения этих материалов известно только Азарову.

2. Резидент М.Е. Иванов, с ним связаны два человека. Иванов связан с Левиковым, помещен на конспиративную квартиру, все снабжены фиктивными документами, для связи с курьером установлен пароль. Для проведения диверсионно-террористической работы в тылу противника Иванову выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура.

3. Резидент К.А. Кабанов, с ним связаны три осведомителя. Кабанов также связан с Левиковым. Вся резидентура снабжена соответствующими фиктивными документами, для связи установлен пароль. Кабанову для подрывной деятельности выдано 6 ручных гранат, 8 кг ВВ, бикфордов шнур и детонаторы[440].

Но многие резидентуры были зачастую громоздки: агенты, входившие в их состав, поддерживали связь между собой по цепочке, что противоречило правилам конспирации и могло привести к провалу. Вербовка граждан агентами-вербовщиками часто была без соответствующего изучения. В итоге новые источники во многих случаях не располагали возможностями по решению специальных задач и поэтому фактически не использовались. Например, только по ОО НКВД Калининского фронта до 1942 г. не имелось связи с 64 агентами, находившимися в тылу противника, и судьба их не была известна[441]. Не все резидентуры обращали достаточное внимание на соблюдение необходимых мер конспирации и безопасности в работе, особенно при организации связи с агентурой и разведчиками-нелегалами. Это приводило в некоторых случаях к болезненным провалам. В агентурный аппарат иногда попадали иностранцы, не имевшие достаточных разведывательных возможностей и превращавшиеся в балласт для разведки.

Характерной особенностью начального периода войны было отсутствие гибкости в выбора способов связи и стремление перебросить через линию фронта как можно больше агентов без учета возможности своевременного получения собранных материалов. Поэтому с начала войны было уделено значительное внимание профессиональной подготовке руководителей резидентур и оперативно-боевых групп. В этих целях на базе ОМСБОН, ядро которого составляли оперативные работники органов госбезопасности, была организована всесторонняя подготовка кадров разведчиков, диверсантов и боевиков. В отдельные периоды численность этой сверхэлитной части достигала 5 тыс. человек[442].

В подготовке резидентов весьма успешной была работа сотрудников органов безопасности Белоруссии. Для укомплектования резидентур, создаваемых для негласной работы в тылу противника, в начале июля 1941 г. в Витебскую, Могилевскую, Гомельскую и Полесскую области направлено по 24 негласных работника 3-го отдела центрального аппарата и отделений УНКГБ западных областей Белоруссии[443].

Суровое военное время потребовало от чекистов поиска новых форм работы и внесения изменений в тактику действий резидентур. Они стали делиться на небольшие самостоятельные резидентуры, связанные как с подпольными организациями ВКП (б), так и с органами НКГБ. Особое внимание было обращено на то, чтобы в их состав были выделены «проверенные, надежные, смелые, преданные делу партии Ленина-Сталина люди, умеющие владеть оружием» и способные организовать работу[444]. Большинство резидентур было выведено из городов, где немцы насаждали мощную осведомительную сеть и имели многочисленные карательные органы, и стало действовать с оперативных баз, сосредоточенных в лесных и горных массивах. На оккупированной территории разведывательно-диверсионные резидентуры руководили специальными операциями в борьбе с абвером.

Несмотря на активную деятельность немецкой контрразведки, все время оккупации успешно работала резидентура во главе Василием Мочаловым – сержантом ГБ, сотрудником 3-го отдела НКГБ БССР. Он устроился работать кассиром в немецкое центральное торговое общество, контора которого размещалась на железнодорожной станции Добруш. В состав резидентуры входили девять человек. Своя агентура была внедрена в добрушскую районную управу, на железную дорогу и в полицию[445].

Наряду с резидентурами органов безопасности и наркомата обороны создавались и партийные резидентуры. Так, 18 июля 1941 г. Бюро ЦК КП (б) Белоруссии приняло специальное постановление об образовании нелегальных партийных резидентур, возложив организацию новых и восстановление старых на аппараты НКГБ и НКВД. Одновременно на нелегальную работу в тылу противника переведено 15 гласных оперативных работников, которые были связаны с партийным подпольем и во избежание провала действовали самостоятельно. Для организации подпольных коммунистических ячеек и руководства партизанским движением и диверсионной работой в районы, захваченные противником, направлялись наиболее стойкие руководящие партийные, советские и комсомольские работники, а также лица, преданные советской власти и знакомые с условиями района, в который они направляются. Засылка работников в эти районы должна быть тщательно подготовлена и хорошо законспирирована, для чего следует каждую группу (2-3-5 человек) засылаемых связывать только с одним лицом, не связывая засылаемые группы между собой[446].

В соответствии с изменившимися условиями органы госбезопасности изыскивали более совершенные приемы агентурного проникновения в нацистские разведслужбы и школы. При этом наряду с перевербовкой вражеских агентов и вербовкой официальных сотрудников одним из основных методов являлась подстава агентов на вербовку. 20 февраля 1942 г. своим указанием Л. Берия предложил «практиковать засылку надежной агентуры в тыл противника для подставы ее германским разведывательным органам с задачей выявления дислокации и личного состава этих органов, а также лиц, подготовляемых противником к переброске на нашу территорию. С этой же целью практиковать перевербовку и засылку в тыл противника захваченной нами вражеской агентуры, вести вербовку владельцев жилых помещений, занятых разведывательными органами, радиостанциями и офицерами противника, предварительно тщательно изучая намеченных к вербовке»[447].

Агенты-женщины направлялись как бы для работы в качестве переводчиц, машинисток и т. д. Иногда они поступали учиться на немецкие курсы переводчиков, после окончания которых устраивались в то или иное немецкое учреждение, войсковую часть, а отдельные – в разведывательные, контрразведывательные и карательные органы.

Подстава могла быть успешной лишь в том случае, если органы государственной безопасности располагали точными сведениями о контингентах, из которых разведка противника подбирала агентурные кадры с соответствующими разведывательными возможностями. Исключительно важное значение при подставе имели личные качества и разведывательные возможности агентов. Лица, подставляемые на вербовку, должны были быть не только проверенными и надежными, преданными советской власти, с сознанием долга идущими на выполнение сложных и опасных оперативных заданий, но и находчивыми, умеющими хорошо ориентироваться в сложной обстановке, способными заинтересовать вражескую разведку. Однако в начале войны подстава в подавляющем большинстве случаев оканчивались безуспешно, так как обычно агентов нацеливали прежде всего на сбор военно-разведывательных сведений и уже затем – на изучение возможностей проникновения в разведывательные органы и школы противника. По указанию Меркулова от 23 января 1942 г. при подготовке агентуры для зафронтовой работы часть ее была нацелена на борьбу с «добровольческими отрядами» из военнопленных. В зависимости от индивидуальных способностей каждому из них ставились конкретные задачи: проникать на командные должности в банды, внедряться в качестве рядовых участников и проводников, вести разложенческую работу среди рядовых участников, склонять их к переходу с оружием в руках на сторону Красной армии, завербовывать в эти отряды и активных участников, подводить банды под удары частей Красной армии и действовать в этих случаях по указанию командиров этих частей, вербовать в захваченных немцами пунктах с целью получения возможности влить в банды агентуру, осуществлять ликвидацию отдельных руководителей банд[448].

Направление в тыл противника агентуры ОО началась с конца июня 1941 г. Перед заброской агентов за линию фронта обстоятельно изучались условия, обстановка и места, где им предстояло работать. При этом важное место в системе подготовки агентов занимала отработка им заданий и линии поведения. Для каждого агента составлялась легенда. В ней предусматривались такие элементы, как обстоятельства, в результате которых он оказался на оккупированной территории, его прежние места работы и жительства, данные о родственниках, знакомых и т. д. Каждая легенда должна была отличаться логичностью, легко запоминаться и быть максимально приближена к действительности, без надуманных, труднообъяснимых моментов. Все агенты снабжались соответствующими документами прикрытия. Бланки таких документов добывались у противника или изготовлялись специальными техническими службами органов госбезопасности. Так, при постановке задачи агенту «Гейне» легендированной организации «Монастырь» давались обстоятельные рекомендации о поведении на оккупированной территории, в их числе: при встрече с немецкими патрулями, разговоре с ответственным представителями командования или разведки и др. При этом подчеркивалось, что «ваше поведение во время пребывания на территории, занятой немцами, должно быть направлено на максимальное завоевание их доверия, исключающее в то же время возможность вашей переброски обратно с заданиями прифронтового характера. Мы заинтересованы в том, чтобы вы осели у немцев прочно»[449]. Каждая группа перед заброской в тыл противника получала обстоятельный инструктаж и необходимые документы и экипировку. Так, боевая группа ОО НКВД 27 армии была снаряжена двумя немецкими документами-пропусками, выданными немецкой комендатурой г. Старая Русса, как на лиц, бывших заключенных. Группе приданы ручной пулемет, восемь немецких автоматов и ППД, 12 пистолетов ТТ, 48 гранат РДГ, 36 бутылок с горючей жидкостью, 50 кг толу, пять финских ножей. Группе категорически было запрещено оставлять раненых членов группы и сдаваться в плен, связываться по своей инициативе с находившимися в тылу противника красноармейцами, как одиночками, так и группами, устраиваться на ночлег в населенных пунктах, безразлично, были там немцы или нет, давать кому бы-то ни было сведения о задачах, поставленных перед группой, и о результатах их выполнения.

Связь с агентами, осведомителями и РДГ, как правило, устанавливалась двухсторонняя путем посылки курьера через линию фронта с установленным паролем и явкой, посылкой связника от центра, системой почтовых ящиков и разработанным порядком пользования ими. Как показала практическая работа, эта техника связи себя полностью оправдала, так как знание местных условий и специфического расположения немецких войск по основным дорогам и населенным пунктам давало возможность осуществлять почти бесперебойную связь с районами, занятыми немецкими войсками. При армиях Центрального фронта были организованы оперативные пункты в составе 2–3 оперативных работников, которые обеспечивали переправы и устанавливали связь с диверсионными группами. Некоторая часть зафронтовых агентов обладала радиосредствами. Обычно это были агенты, переброшенные с целью подставы на вербовку разведывательным органам противника. Однако такой способ связи применялся редко, так как фронтовые органы контрразведки не всегда имели в своем распоряжении необходимое количество радиоаппаратуры и часто ее получение было связано с большими трудностями.

В осуществлении связи с закордонной агентурой был серьезный недостаток, суть которого заключалась в том, что ОО НКВД армий организацию и осуществление этой работы взваливали на агента, что является недопустимым, так как условия его нахождения на оккупированной территории – опасность провала, не давала возможности связаться с сотрудниками ОО, пославших их. Поэтому заброшенная агентура оставалась в тылу врага в течение нескольких месяцев, не давая о себе знать и ничего не сообщая о своей работе и месте пребывания. Ввиду того, что со значительной частью агентуры не было проведено достаточной подготовительной работы и не отработаны формы и средства связи с ней, использовать ее в условиях оккупации во многих случаях было невозможно.

С начала войны первые оперативные группы были направлены на уничтожение вражеских аэродромов в городах Лида, Червень, Ивенец, Городея, Барановичи, Лапичи, Толочино, Слоним, Новогрудок, Слуцк, Молодечно, Бобруйск, Пуховичи, Слепянка и Несвиж. До 10 августа 1941 г. только в Черниговскую область было переброшено с диверсионной задачей 6 групп из 70 человек. Отделением КРО ОО НКВД Западного фронта с 14 по 21 сентября было переброшено в тыл противника с разведывательно-диверсионными заданиями 15 групп в количестве 51 человека[450]. Как правило, группы ОО, переброшенные в тыл противника на определенный срок, после возвращения и непродолжительного отдыха перебрасывались вторично. Основной причиной таких решений был приобретенный опыт работы на данной территории.

Работа каждого агента в прифронтовой полосе находилась под постоянным контролем, периодически проводились мероприятия по пересмотру и чистке всей действующей агентурной сети от предателей, сомнительных и неспособных элементов. Проверке подлежала и работа сотрудников ОО и управлений. Как правило, они не были «разгромными», а носили характер советов по улучшению оперативной работы, но это не означало отсутствие серьезного спроса за допущенные недочеты и проступки. При обнаружении недостатков в работе ОО туда командировался самый квалифицированный состав военных контрразведчиков фронтов и армий. Его задача сводилась не только к выявлению недостатков, сколько к оказанию действенной помощи оперативному составу.

С учетом приобретенного полугодичного опыта зам. наркома ГБ В.Н. Меркулов 18 февраля 1942 г. подписал указания №№ 63 и 64. В указании № 63 всем наркомам внутренних дел союзных республик, нач. УНКВД краев и областей об усилении агентурно-оперативного обслуживания призывного контингента на территории СССР, освобожденной от противника, для недопущения в ряды Красной армии шпионов, диверсантов, предателей, а также враждебных элементов было приказано: «…Особенно тщательно агентурой проверке подвергнуть:

а) лиц, кои служили у немцев в разных учреждениях и местных аппаратах, хозяев квартир, где проживали немецкие офицеры, членов партии и комсомольцев, оставшихся на оккупированной территории и прошедших регистрацию у немцев;

б) всех лиц, кои угонялись немецким командованием для трудовых работ и возвратились в свои селения уже после занятия их Красной армией…

3. Выявленных предателей, шпионов, диверсантов и лиц, проводивших и ведущих враждебную работу, арестовать.

4. Выявленный в процессе проверки социально чуждый элемент, близких родственников репрессированных, а также лиц, на которых имеются резкие компрометирующие материалы, в ряды Красной армии не допускать и направить таковых через райвоенкоматы на трудовые работы…».

В указании № 64 В.Н. Меркулов после обстоятельного изучения обстановки предложил принять и провести в жизнь следующие контрразведывательные мероприятия: подобрать из наличного состава надежных агентов и произвести новые вербовки подходящих лиц для подставы их немецкой разведке, для внедрения в разведывательные школы немцев и центры антисоветских организаций в тылу противника.

При известных гарантиях (нахождение членов семьи и родственников в нашем тылу, наличие компрометирующих в глазах немцев данных, честное поведение на следствии и т. д.) производить перевербовку агентуры и пособников противника. В их число входили агенты немецкой разведки, давшие правдивые показания о своей причастности к абверу, структуре, дислокации и агентуре разведывательных органов противника, содержатели явочных квартир, резиденты, связники, проводники и переправщики немецкой разведки, немецкие агенты-радисты с их рациями. Последних необходимо было использовать в целях дезинформации противника и его агентуры. Перебрасываемой в тыл противника агентуре поручались организация явочных квартир в прифронтовой полосе и в глубоком тылу у немцев, добыча необходимых документов для проживания и передвижения в тылу врага, подыскание нелегальных квартир и людей для организации в тылу противника наших приемо-передаточных радиостанций. В каждом отдельном случае переброски в тыл противника подставляемого немцам нашего агента тщательно отрабатывалась легенда о причинах его перехода на сторону немцев, обуславливалась и обеспечивалась связь с ним. Меркулов также приказал: на основе тщательного изучения дислокации разведывательных органов противника, его личного состава, состояния охраны выяснять возможность и организовывать физическую ликвидацию данного разведывательного органа путем засылки в тыл противника для этой цели группы боевиков или использования действующих партизанских отрядов. При наличии удобных обстоятельств организовывать изъятие отдельных офицеров разведки и «доставку их живьем» через линию фронта в органы НКВД[451].

Важная роль в обеспечении госбезопасности Красной армии принадлежала военной цензуре – одной из форм контроля (надзора) общественных настроений со стороны военных и других государственных органов открытых видов информации (печати, радио) во время войны и частной переписки с целью не допустить опубликования и оглашения в них сведений, содержавших военную и государственную тайну. Почтовая военная цензура являлась лишь небольшой частью политической цензуры вообще в СССР. По Положению 1940 г. о главном военном цензоре при СНК СССР цензура осуществляла две функции: охрану государственных (военных, экономических и политических) тайн и политико-идеологический контроль в произведениях печати, кино, радио, а также контроль внешней и внутренней почтовой и телеграфной переписки. Она осуществляла гласный политический контроль за почтовой корреспонденцией, проходившей через военные почтовые базы, военно-сортировочные пункты и военно-почтовые отделения и станции, организуемые по директиве Генерального штаба Красной армии и Главного Морского штаба.

По вполне понятым причинам перлюстрация корреспонденции в годы войны имела важное значение. Как показывает знакомство с архивными источниками (отчетами о работе пунктов Военной цензуры (ПВЦ)), деятельность этих органов с начала 1942 г. приобретает все более масштабный характер.

Военную цензуру при ОО НКВД армий еще называли «ПК» – перлюстрация корреспонденции. Каково же различие между ВЦ и перлюстрацией? Анализ исследуемых источников не дает возможности со стопроцентной уверенностью констатировать это различие. Вряд ли в годы войны кто-то из руководителей органов госбезопасности задумывался над этим.

В связи с военной обстановкой в стране для пресечения разглашения государственной и военной тайн и недопустимости распространения через почтово-телеграфную связь всякого рода антисоветских, провокационно-клеветнических и иных сообщений, направленных во вред государственным интересам Советского Союза, 6 июля 1941 г. члены ГКО Берия, Маленков, Молотов, Ворошилов рассмотрели и одобрили проект постановления «О мерах по усилению политического контроля почтово-телеграфной корреспонденции». ГКО предложил от имени Наркомата связи опубликовать правила приема и отправления международной и внутренней почтово-телеграфной корреспонденции в военное время, которые предусматривали следующие ограничения: запретить сообщения в письмах и телеграммах какие-либо сведения военного, экономического и политического характера, оглашение которых может нанести ущерб государству; запретить всем почтовым учреждениям прием и посылку почтовых открыток с видами и наклеенными фотографиями, писем со шрифтом для слепых, кроссвордами, шахматными задачами и т. д., употребление конвертов с подкладкой; прекратить почтово-телеграфный обмен со странами, воюющими с Советским Союзом или порвавшими с ним отношения и др. Просмотр писем и телеграмм, шедших из прифронтовой полосы, возложить на НКГБ СССР[452].

По установленному порядку в отделениях военной цензуры должны были просматриваться адресованная на фронт корреспонденция и все письма, отправлявшиеся из действующей армии. Было запрещено подвергать военной цензуре корреспонденцию, которая шла на имя руководителей партии и правительства. И нарушавшие это правило подвергались административным взысканиям. Так, 6 февраля 1942 г. в ЦК ВКП (б) на имя Поскребышева поступила записка от Меркулова. Он отметил, что военной цензурой Казахской ССР гг. Караганда, Чимкентской области и Армянской ССР были проанализированы пять писем, адресованных на имя И.В. Сталина. «На военную цензуру, – сообщил он, – нарушившую приказ НКВД СССР о запрещении цензурирования корреспонденции, идущей в адрес руководителей партии и правительства, наложено административное взыскание»[453].

В годы войны, как ни странно, значительно увеличилась переписка с зарубежными странами прежде всего за счет иностранных военнопленных, находившихся на территории СССР. В основном это были граждане Германии, Италии, Румынии, Испании, Японии. Но были и граждане других иностранных государств. Они также вели интенсивную переписку со своими родными и близкими. Безусловно, все эти письма цензуировались органами госбезопасности.

В соответствии с постановлением ГКО от 6 июля 1941 г. подразделения ВЦ были сформированы по линии 3-го Управления НКО СССР и 3-го Управления ВМФ СССР при военно-почтовых сортировочных пунктах, военно-почтовых базах, военно-почтовых отделениях и т. п. Отделения военной цензуры осуществляли гласный политический контроль всей исходящей и входящей корреспонденции частей Красной армии и ВМФ.

В приказе НКО СССР и НК ВМФ СССР № 00110 от 13 июля 1941 г. за подписью Мехлиса и Кузнецова было предложено 3-м Управлениям НКО и НКВМФ СССР в пятидневный срок сформировать при военно-почтовых сортировочных пунктах, военно-почтовых базах, военно-почтовых отделениях и станциях отделения военной цензуры, передав из 4-го отдела НКГБ СССР 900 контролеров, в системе 3-х Управлений создать отделения военной цензуры для оперативного руководства, инспектирования и контроля за работой всех периферийных отделений военной цензуры.

Отделения военной цензуры должны были «…немедленно приступить к осуществлению гласного политического контроля всей входящей и исходящей переписки частей Красной армии и Военно-Морского флота;

– организовать стопроцентный просмотр писем и телеграмм, всю входящую и исходящую почтовую корреспонденцию частей Красной армии и Военно-Морского Флота, производя вскрытие всей корреспонденции по армии и флоту, а на просмотренной корреспонденции накладывать штамп «Просмотрено военной цензурой» (хотя деятельность пунктов ВЦ носила секретный характер, факт цензурирования писем и иных почтовых отправлений был легализован);

– при наличии текста, содержавшего сведения, не подлежавшие оглашению, могли пропускаться по адресу с вычеркиванием или вырезыванием запрещенного текста;

– подвергать конфискации антисоветские, провокационно-клеветнические и составлявшие военную тайну письма;

– выявлять в письмах факты разглашения и утечки секретных данных, паникерские настроения отдельных лиц, совершенные конкретные преступления и др., отбирать воинские письма по оперативным заданиям третьих отделов и отделений, по этим данным составлять донесения в ОО (затем таких лиц брали в проверку или разработку)»[454].

К тому же отделения военной цензуры должны были проводить различные оперативные мероприятия по линии почтово-телеграфной связи по заданиям разведывательных и контрразведывательных органов армии и флота; вместе с оперативными подразделениями по почеркам выявлять авторов и распространителей анонимных антисоветских документов; осуществлять картотечный учет всех лиц, поддерживавших письменную связь с заграницей, а также с иностранными посольствами и консульствами, контролировать входящую и исходящую международную корреспонденцию.

К вопросам цензуирования почтовой военной корреспонденции политическое руководство страны относилось достаточно внимательно. Она находилась не только под контролем органов госбезопасности, но и коммунистической партии.

В связи с реорганизацией 3-го Управления НКО в УОО НКВД и в целях создания единого центра руководства цензурой приказом Берии № 001079 от 15/16 августа 1941 г. отделения военной цензуры военного контроля, сформированные 3-м Управлением НКО СССР, были переданы в ведение 2-го специального отдела НКВД СССР, в составе 2-го специального отдела НКВД созданы отделения цензуры военной корреспонденции[455]. В составе данного отдела созданы отделения цензуры военной корреспонденции для того, чтобы не допустить разглашения государственных и военных тайн и распространения «всякого рода антисоветских, провокационно-клеветнических и иных сообщений», политически вредных высказываний, направленных во вред государственным интересам СССР. Особое внимание уделялось письмам личного состава действующей армии, потому что фактически каждый военнослужащий, пользуясь «солдатской почтой», обладал в разной степени секретной информацией.

Приказ установил и порядок просмотра корреспонденции гражданского населения, войсковых частей действующей армии и частей, дислоцированных в республиках, краях и областях: а) пункты цензуры 2-х спецотделов и отделений НКВД, УНКВД, объявленных на военном положении, подергают цензуре всю исходящую корреспонденцию; б) пункты «ПК» республик, краев и областей, не объявленных на военном положении, подвергают цензуре всю корреспонденцию, исходящую в области, объявленные на военном положении; в) вся корреспонденция, исходящая из действующей Красной армии, цензурируется в отделениях при военно-почтовых базах; г) вся подвергаемая цензуре корреспонденция, вскрывается и штампуется грифом «Просмотрено военной цензурой». В то время существовала определенная схема (опросник), по которой составлялись отчеты, уходящие в центр на имя нач. 2-го спецотдела НКВД СССР комиссара ГБ Лапшина.

На основании приказа в составе НКВД союзных республик создаются Отделения военной цензуры. Так, в Карело-Финской ССР 3 сентября 1941 г. образовано Отделение военно-полевой цензуры в составе 45 человек при двух автомашинах для обслуживания ОО 7-й армии. В ее функции входила не только перлюстрация писем военнослужащих и другой корреспонденции для пресечения распространения секретной информации, но и сбор сведений, могущих прямо или косвенно повлиять на дезорганизацию тыла[456].

С апреля 1943 г. функции военной цензуры и перлюстрации корреспонденции были переданы в Отдел «В» НКГБ СССР, а оперативное руководство этими отделениями осуществляли нач. ОО округов, фронтов и армий.

Следует иметь в виду, что работа сотрудников военной цензуры была крайне напряженной и ответственной. Перлюстрационная деятельность носила масштабный характер, прочитывались не просто сотни, а десятки тысяч писем, поступающих с фронта или направленных на фронт. Практически невозможно было раскрыть тайные сведения, излагаемые в письме, используя другой национальный или иностранный язык. Некоторые письма были написаны на столь редких языках, что приходилось привлекать переводчиков из других регионов Советского Союза, что, естественно, задерживало срок доставки писем. Многие сотрудники политконтроля, занимавшиеся перлюстрационной деятельностью, владели иностранными и национальными языками. За знание дополнительных языков выплачивалась надбавка, что являлось материальным стимулом к их изучению.

Объем перлюстрации был значительным. Во время войны ежемесячно только в действующую армию доставлялось 70 млн писем. По справке Наркомата связи в 40-е годы ежедневно в среднем в СССР отправлялось 6 708 800 писем и 375 600 телеграмм, из которых за границу уходило 1500 телеграмм и 33 000 писем: из-за границы поступало 1000 телеграмм и 31 000 писем. По мнению Т.М. Горяевой, для полного контроля внешних и внутренних писем и телеграмм, исходя из расчета один цензор на 150 писем или 600 телеграмм в день, требовалось дополнительно увеличить имевшийся штат цензоров на 41 351 единицу[457]. А в годы войны на пунктах военной цензуры только г. Москвы и Московской области с 15 по 1 декабря 1941 г. было обработано 2 505 867 штук корреспонденции, или 100 % к поступившей[458].

Анализ перлюстрированной корреспонденции показывает, что наряду с сообщениями положительного характера, проникнутыми патриотическими чувствами (20,2 %), в сложный период войны (январь 1942 г.) имелось довольно значительное количество (7,01 %) писем, в которых ярко выражены упаднические и даже паникерские настроения[459].

Для обеспечения обработки всей корреспонденции в установленные сроки (задержка писем цензурой не должна превышать 36 часов) негласные штаты «ПК» (цензуры) были увеличены на 2 тыс. единиц, нормы обработки документов на одного сотрудника за рабочий день составили: читка 1000 писем, вскрытие – 6000, заклейка – 4000. Наркомы внутренних дел и начальники УНКВД должны были требовать от работников военной цензуры обеспечение нормальных сроков прохождения корреспонденции, отметив, что задержка почты вызывает недовольство со стороны населения и бойцов Красной армии[460].

В условиях тяжелых оборонительных боев летом и осенью 1941 г. особое значение для каждого фронтовика имело своевременное получение писем. Вести из дома от родных и близких были связующим звеном тыла и фронта, помогали переносить трудности военного времени. Руководство НКВД принимало усилия для решения этой задачи, в частности, следило за разгрузкой военно-почтовых баз и военно-сортировочных пунктов за своевременной рассылкой красноармейской корреспонденции и через командование соединений и частей устраняло недостатки в получении корреспонденции и печати адресатами. А 4 октября 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное Постановление «О мерах ускорения доставки писем на фронт». Наркомат связи, комиссары соединений и частей должны были обеспечить, чтобы вся поступающая в полевые и почтовые станции корреспонденция отправлялась в части и соединения в день получения, а в самой части была бы немедленно доставлена бойцам и командирам[461].

В НКВД, ОО фронтов, армий, корпусов и дивизий принимались необходимые меры для повышения эффективности работы ВЦ. Ряд ОО этому уделял мало внимания. Такое отношение к возможности использования военной цензуры было в корне неправильным и приводило к тому, что ряд отделений ВЦ превращался в придаток военно-полевых баз. К тому же, материалы военной цензуры находились вне поля зрения политического аппарата, не соблюдалась военная тайна. Поэтому УОО НКВД предлагало руководству Красной армии и Военно-Морского флота обязать политические органы более активно вести среди красноармейцев и командиров разъяснительную работу о сохранении военной тайны, выпустить для фронта специальные открытки и конверты с лозунгами, пропагандирующими необходимость сохранения военной тайны и соблюдения строгой бдительности, в частях и подразделениях выделить специальных лиц, которые бы писали для малограмотных бойцов письма, проинструктировав их о том, что следует сообщать своим родным[462].

В работе военной цензуры встречались серьезные недостатки, особенно в территориальных органах. Так, проведенная 5 ноября 1941 г. внезапная проверка учреждений связи в Свердловской области выявила, что исходящая корреспонденция в области, объявленные на военном положении, в том числе в Москву и Ленинград, не имели штампа военной цензуры в 1073 отправлениях. Это свидетельствовало о том, что она не поступала на пункты ВЦ. Было обнаружено много дефектов: пропуск писем, подлежащих «К», а также писем, в которых следовало изъять текст; перепутаны и утеряны вложения; небрежное изъятие текста; дефекты при вскрытии письма; плохая заклейка письма; неправильная штамповка[463].

Ряд недостатков не зависел от цензоров. Хорошо известно, что основным методом работы военной цензуры была читка писем и телеграмм, но в отделениях в первые месяцы войны вообще не было никаких технических средств, даже простейшей лупы, не говоря уже о тех, которые позволили бы в полевых условиях читать скрытые тексты (например, залитые чернилами) или обнаружить подделку.

Когда речь идет о недостатках в работе военных цензоров, то надо иметь в виду и сложные условия, в которых им приходилось трудиться. Вспоминает сотрудница цензорского направления майор ГБ в отставке В.С. Тишкина: «Работать порой приходилось в жутких условиях, в блиндажах и подвалах при свете фитиля, горевшего в приплюснутой гильзе. Радовались, когда подключали генератор. Работа по 10–12 часов. У многих сотрудниц стремительно садилось зрение. Надо учитывать, что эти пункты находились в ближайшем тылу»[464].

В работе военной цензуры особое внимание уделялось личному составу действующей армии. В дальнейшем усиление политического контроля переписки распространилось и на другие территории советского тыла. Нельзя не учитывать того, что враждебные элементы пытались использовать направление корреспонденции в части Красной армии с клеветническими измышлениями о положении в тылу, рассчитанными на внесение в ряды красноармейцев и командиров пораженческих настроений, а в ряде случаев – призывов к измене Родине. С другой стороны, проникшие в Красную армии отдельные антисоветские элементы в своих письмах к родственникам и знакомым распространяли провокационные слухи.

Что из себя представляла корреспонденция в годы войны, шедшая с фронта и на фронт? О чем же конкретно писали отцы, мужья и братья с фронта своим родным? Какие проблемы их заботили более всего? Приведем наиболее характерные выписки по обработанным документам[465]. Прежде всего они, как в зеркале, отражали настроение народа и его армии и давали возможность политическому руководству страны, органов госбезопасности, командованию Красной армии принимать необходимые меры для устранения многих недостатков. Хотя надо иметь в виду, что корреспонденты, хорошо знакомые с работой НКВД, зачастую «осторожничали». Люди, воспитанные в условиях шпиономании и подозрительности 1930-1940-х гг., уже особо не доверяли бумаге свои мысли. Какая-то часть населения обоснованно внутренне сомневалась в соблюдении ст. 28 Конституции СССР 1936 г., гарантировавшей тайну переписки, и в своих письмах старалась не касаться политических проблем, сосредоточивая основное внимание на описании проблем бытовых. И, как мы убеждаемся в настоящее время, это решение было правильным, потому что в «лучшем» случае письмо с такой негативной информацией, с точки зрения государства, конфисковывалось (док. «К»), а в худшем – поступало в оперативную разработку со всеми вытекающими для семьи последствиями. А корреспонденция с фронта была разная: от победных реляций до пораженческих настроений. Были письма, которые помогали борьбе с врагом, были и другие – снижавшие боевой дух бойцов, рождавшие пораженческие настроения.

Несмотря на сложное положение, многие из них выражали оптимизм. Но в начале войны, особенно после проигрыша приграничного сражения, таких писем было меньшинство. Зато немало писем шло с фронта, в которых были жалобы на усталость от войны и тяжесть военной службы. 5 февраля 1942 г. на имя Щаденко и Кузнецова было направлено специальное сообщение: «Из пропущенных через отделения ВЦ в Коми АССР писем, исходящих из Архангельского ВО от военнослужащих: «…Лиза, кормят очень плохо, чтобы только не умереть голодной смертью, что попадает, все поедаем: мерзлую картошку, листья капусты да и то с трудом, не найдешь. Хоть так-то живем, а домой велят писать, что все хорошо. Шинели от умерших старые, с фронтовиков сняли и нам дали, ходим как шпана». Из письма В.А. Минаева (907-й отдельный батальон связи): «Живу я сейчас плохо, обмундирование зимнее не дают, а в летнем, сам знаешь, как в настоящее время ходить, холодно. Комиссар говорит, что скоро дадут, а скоро возможно протянется целый год. Кормят тоже незавидно, одним словом, можно сказать плохо»[466].

Ряд писем отражал упаднические настроения и трусость отдельных бойцов и командиров. Из октябрьского 1941 г. письма Медведева (856 отдельной кабельно-шестовой роты): «Теперь сообщу о том, что я пережил, в особенности со 2-го октября и по настоящее время. Первое – со 2-го числа на нашем направлении противник начал наступление, бомбил два дня, а 3-го числа захватил нас врасплох своими танками и разбил все наши машины и окружил со всех сторон. Мы бежали в тыл трое суток, голодные и на спавши. Перенес и теперь переношу большие трудности, и что будет дальше, не знаю, останусь жив или нет». Из письма К.Ф. Чулкова (907 отдельный батальон связи): «Наш полк весь разбит. На нас напали врасплох германцы, мы кинулись, кто в чем, чтобы успеть выскочить, тот остался жив, нас из 250 осталось только 28…»[467].

В ходе просмотра корреспонденции, исходившей от военнослужащих действующих армий, было установлено, что значительная часть из них в своих письмах описывает ход боевых действий отдельных частей, восхваляет германскую армию, передает провокационные слухи, сообщает о потерях личного состава и материальной части, пишет о различных недостатках, приводящих к отступлению, и даже пересылает антисоветские и нацистские листовки. В письмах также указываются дислокация, передвижение наших частей, их название, оперативные направления, данные о личном составе, вооружении и др. По одной только 59-й армии Волховского фронта с 1 по 15 апреля из числа обработанных 86 622 писем оказалось 5238, разглашавших военную тайну, и в таких случаях военная цензура вынуждена была прибегать к конфискации писем[468].

Во многих письмах на фронт население выражало оптимизм и веру в победу. Решимость беспощадно бороться с немецкими захватчиками до их полного уничтожения высказывали рабочие оборонных и промышленных предприятий, население городов и сел. Весьма характерным для того времени было письмо А.А. Елисеевой, проживавшей на железнодорожной станции Пионерская Западной железной дороги. Она писала в действующую армию капитану С. Куликову: «Мы верим, что наша доблестная Красная армия одержит победу, а мы будем всеми силами помогать ей в тылу. Боритесь храбро, мужественно, геройски. Оправдывайте доверие великого советского народа. Сейчас остается сказать по адресу фашистских головорезов лишь одно: вы посеяли ветер, так пожните же бурю. Вы навязали нам войну не на жизнь, а на смерть. На нашей земле вы найдете свою погибель…»[469]. Из Алтайского края 4 января 1942 г. П.М. Волошина направила следующее письмо мужу в действующую армию: «…Милый муж! Бей их, проклятых гадов, не давай им пощады, а я здесь буду работать так, чтобы помогать как можно лучше фронту, чтобы разбить фашистов, т. е. буду помогать тебе и другим защитникам родины. У нас проходила подписка на денежно-вещевую лотерею. Я тоже подписалась, на себя 30 рублей и на детей…»[470].

Но чем дальше от начала войны, тем больше пессимизма становится в корреспонденции, идущей из тыла. В этих письмах цензура зафиксировала, что отступление советских войск вызывало проявление недовольства Красной армией и ее командованием среди рабочих, которые высказывали сомнения в возможности победы Советского Союза над фашистской Германией[471]. А неустроенность, сложность быта, нехватка топлива, недостаточность питания, факты формального отношении к законным требованиям семей военнослужащих приводили к тому, что советские граждане «выливали» свою боль на бумагу, не подозревая, что в их переписке участвует еще и третий человек – сотрудник политконтроля. Бытовых сообщений было больше всего, они составляли почти 35 %.[472].

Приведем некоторые выдержки из писем жителей Свердловской области:

Пиджакова из Нишинского сельсовета д. Еремино Ирбитского района Свердловской области Пиджакову: «…Вот с 20 февраля нет у меня хлеба, ребята просят есть, а я что им дам, кроме картошки. Только достану где кусок хлеба, разделю ребятам, а сама думаю, ладно, так, но чувствую, что скоро мое здоровье изменит мне. В голове шумит, как в машине, руки падают, за что не возьмусь. Силы много исходит. Прошло пять дней, а мне все еще не выдали паек, послал бы письмо в сельсовет, да в Собес…».

Машкова из г. Ревды (Рабочий поселок, ул. Чкалова) Машкову: «…Живем очень плохо, по суткам сидим голодом… придется помирать с голода, а на меня внимания не обращают, что красноармейская семья. Люди все на детей получают, а мне ничего нет, и не смотрят, что нас трое, а я сама болею. Хоть бы ты похлопотал, что-либо выслал на военкомат и, может быть, мне помогли бы. Я очень болею, а питания нет, а умирать неохота…».

Из Нижнего Тагила К.И. Иванову: «…Хлеба, Соня, все еще не давали на все трудодни и, наверное, не дадут, хлеба мало. Соня, мы теперь живем не в колхозе, а в каторге, все время день и ночь на работе…».

Отметим, что в случае смерти на фронте родителям военнослужащих оказывалась какая-то почесть и хоть небольшая, но все же материальная поддержка. Если человек умирал в тылу, даже и фронтовик, семья оставалась без внимания. К. Симонов писал: «…слова «он погиб!» были катастрофой, потерей всех надежд. После этих слов жена переставала называться женой и становилась вдовой, дети переставали называться просто детьми – они уже назывались сиротами. Это было не просто горе, это была перемена всей жизни, всего будущего…»[473].

Наиболее панически настроенные представители интеллигенции считали, что единственным выходом из создавшегося положения является немедленное заключение сепаратного мира с Германией и полная капитуляция СССР. Некоторые интеллигенты объясняли неудачи на фронтах слабостью командных кадров и отсутствием необходимой боеспособности и дисциплины у Красной армии. Главный вопрос, по их мнению, который стоял на повестке дня, – это дисциплина в армии и в тылу. Они считали, что ощущается нехватка авторитетных командиров, и, несмотря на веру в стойкость Красной армии, на самом деле бойцы плохо обучены, командный состав слабый, хорошие генералы отсутствуют. НКВД отмечал, антисоветски настроенная интеллигенция пыталась объяснить отдельные неудачи на фронте неправильностью как внешней, так и внутренней экономической политики советской власти и ее негуманным отношением к интеллигенции и другим слоям населения. Многие люди недоумевали, по какой причине в момент, когда враг находился у ворот Москвы и на Северном Кавказе, не были введены советские резервы, что позволило бы отбросить врага и разгромить его[474].

После тщательного просмотра переписки на фронт и обратно, меры по пресечению инакомыслия принимались достаточно быстро и радикально. Они не сводились только к вымарыванию части текста или конфискации корреспонденции, а в ряде случаев направлялись для разбирательства в различные государственные органы власти и управления. Так, были обнаружены значительные нарушения законодательства в отношении семей военнослужащих. Например, в Куйбышевской области с 5 февраля по 5 марта 1942 г. в потоке почтовой корреспонденции было зафиксировано и конфисковано 231 письмо родственникам-красноармейцам с жалобами на непредоставление льгот и пособий. Жалобы эти носили семейно-бытовой характер и достичь адресата могли только при недобросовестности или невнимательности контролера службы политконтроля. Но и официальные обращения к властям были малополезными для заявителей: из центральных инстанции жалобы, как правило, возвращались на места – к тем, на кого жаловались. Значительная часть жалоб рассматривалась с грубейшими нарушениями сроков или не рассматривалась вообще[475].

ВЦ часто задерживала письма, в которых содержались условности. Корреспонденты в этих случаях заранее обговаривали между собой смысл переписки: войска, вооружение, населенные пункты, командный состав армии, руководители партийных и советских органов. Понятия заменялись иными словами, известными определенному кругу лиц. Поэтому в таких случаях военная цензура вынуждена была конфисковывать письма, содержание которых затрагивало вопросы, не подлежавшие оглашению.

Количество изымаемой корреспонденции с фронта и на фронт было различным. Большее ее число пришлось на начальный период войны. Так, в Ленинграде из общего количества прочитанной корреспонденции конфисковано 10 640 писем с сообщениями о голоде и смертности среди населения, из которых 124 письма носят панический и провокационный характер и передачи в соответствующие отделы для оперативного использования. Вот письма из Ленинграда, изъятые военной цензурой: «…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают и лепешки. Мучной пыли, которой ранее клеили обои, не достанешь». «Я был свидетелем, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь. Люди прибежали с топорами и ножами и начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей…»[476].

Письма, направленные в действующую Красную армию, сеющие паникерство, неверие в победу, детально описывающие продовольственные, бытовые, трудовые и иные трудности, естественно, могли вызвать страдательную реакцию у отцов, мужей и братьев, находящихся на фронте, и поэтому подлежали немедленной конфискации военной цензурой. Но они не только конфисковывались, по ним проводилась определенная работа с целью оказания помощи людям, попавшим в тяжелые материальные условия и, более того, документы «К» и выписки из них направлялись в соответствующие органы для принятия мер. Работа эта велась конспиративно (многие письма никогда и не дошли до адресатов) и носила совершенно секретный характер.

В бывшем Партийном архиве Свердловской области (ПАСО) ВЦ перехватила письмо, свидетельствующее, что работа, даже секретная, по ним не велась. Приведем данный документ: «Секретарю Обкома ВКП (б) (Свердловской области) тов. Андрианову В.М. Справка. На № 1166/с. жалоба гр-ки Гансбрук Т.Р. «Начальник Управления НКГБ (по Свердловской области) тов. Борщев прислал в обком ВКП (б) выписку из задержанного военной цензурой письма гр-ки Гансбрук, которая жалуется мужу, находящемуся на фронте, на грубейшие нарушения революционной законности со стороны начальника Оперчекотдела Ивдельлага НКВД тов. Дорошко, выразившиеся в том, что якобы за активное разоблачение злоупотреблений она, жена фронтовика и мать двух детей, была посажена и подверглась истязаниям (подвешивалась за ноги до потери сознания). Кроме того, тов. Борщев сообщил, что подлинник письма он направил начальнику Управления НКВД тов. Попкову…»[477].

Каждое письмо о недостатках, упущениях и преступлениях ВЦ адресовала в партийные, советские, красноармейские и флотские органы. Материалы военной цензуры использовались при подготовке важных аналитических документов, характеризующих положение в тылу страны и на фронте. Органы безопасности обращали внимание политического и военного руководства на неблагополучное положение в ряде районов страны, оказывавшее негативное влияние на боеспособность воинов Красной армии и флота. Так, в начале 1942 г. В.С. Абакумов в записке в ЦК ВКП (б) и НКО СССР на имя А.А. Андреева и Л.З. Мехлиса сообщал, что при проверке писем, идущих в Действующую армию, военная цензура в конце декабря 1941 г. и начале января 1942 г. продолжала отмечать значительное количество жалоб семей военнослужащих на плохие материально-бытовые условия и отсутствие внимания к их нуждам со стороны местных гражданских и военных органов. Такие жалобы были в письмах из Горьковской, Ивановской, Калининской, Кировской, Молотовской, Московской, Свердловской, Омской, Челябинской, Чкаловской и Ярославской областей[478].

Спецсообщения ВЦ докладывались непосредственно в ГКО, ЦК ВКП (б) и НКВД. На основе материалов военной цензуры составлялись обзоры о морально-психологическом состоянии и настроении войск и населения, которые направлялись в УОО НКВД СССР, а затем в заинтересованные в получении данной информации наркоматы и другие ведомства.

При руководстве ОО военной цензурой основное внимание уделялось разработке мер по пресечению враждебной деятельности противника. Конфискованные письма гражданского населения антисоветского и провокационного характера, адресованные в действующую армию, передавались для оперативного использования, а конфискованные воинские письма направлялись в оперативные подразделения отделов военной контрразведки, в органы прокуратуры и милиции. По этим письмам принимались срочные меры к установлению отправителей, выявлению их антисоветских связей; авторов наиболее злостных антисоветских писем, содержавших провокационные измышления, призывавших красноармейцев к измене Родине, подвергали аресту. Выдержки из некоторых перлюстрированных писем являлись доказательной базой при производстве не только оперативно-розыскных мероприятий, но и следственных действий, хотя это и подрывало строгую конспирацию перлюстрации.

Следовательно, в целом почтовая военная цензура СССР выполняла поставленные перед ней задачи. Она во многом способствовала успешной деятельности органов госбезопасности, в том числе и ОО НКВД. В военной цензуре сосредотачивалось значительное количество материалов о враждебных действиях, о совершении преступлений, документов по различным вопросам службы частей и подразделений Красной армии и Военно-Морского флота. Своевременное рассмотрение информации материалов военной цензурой давало возможность не только устранять отмеченные недостатки, но и часто предупреждать негативные явления. Она пресекала попытки враждебных элементов использовать корреспонденцию, направляемую в части Красной армии и тыловые районы Советского Союза для деморализации армии и населения клеветническими измышлениями о положении на фронте и в тылу.

В борьбе с агентурой противника и антисоветскими элементами ОО НКВД в армии и на флоте важным средством являлась оперативная техника (фотографирование, тайнопись, шифры, радиоразведка и техника специальных мероприятий). Эффективным средством в борьбе с нацистской разведкой и дезинформацией гитлеровского командования была радиоразведка, которая включала и радиоигры, открывавшие широкие возможности для осуществления агентурных комбинаций. Они проводились с использованием явившихся с повинной или задержанных нацистских агентов-радистов. Число являвшихся с повинной или захваченных нашими органами вражеских агентов-радистов, которые давали согласие работать на советскую контрразведку, постоянно росло. Это позволяло при помощи квалифицированных кадров осуществлять контроль за работой вражеских радиостанций, успешно решать дезинформационные задачи. К концу 1941 г. руководители центрального аппарата НКВД и ряда местных органов осознали необходимость тщательной работы с захваченной агентурой противника на предмет выявления его разведывательных школ, контингента вербуемых и самих методов вербовки, особенностей экипировки забрасываемых разведчиков и диверсантов и т. п.

В 1941–1942 гг. вся работа по радиоиграм была строго централизована, как и дезинформация противника. Руководство оперативными радиоиграми с противником осуществляли 4-е Управление НКВД по зафронтовой работе, 1-й (немецкий) отдел 2-го Контрразведывательного управления НКВД, а также местные территориальные органы и ОО. В составе органов госбезопасности на фронте и в тылу были сформированы специальные подразделения радиоконтрразведки, которые осуществляли круглосуточный контроль за эфиром в целях выявления агентурных радиостанций в советском тылу.

Военная контрразведка действовала в тесном контакте с органами военных управлений, особенно с Генеральным штабом Красной армии, и успешно проводила операции по дезинформированию немецкого командования и его разведывательных органов. Немецкой разведке передавались ложные сведения о сосредоточении на различных направлениях сд, танковых армий и корпусов, армейских полков, кавалерийских дивизий, армейских штабов и др.[479]. При ведении радиоигр чекисты перехватывали каналы связи противника с агентами, выявляли на нашей территории шпионов и диверсантов, вызывали немецких агентов в наш тыл и захватывали их, перевербовывали и затем внедряли в разведывательные службы Германии.

В борьбе со спецслужбами Германии и ее союзниками, а также с антисоветскими элементами внутри страны серьезную помощь работникам особых отделов оказывал оперативный учет органов госбезопасности. К 12 августа 1941 г. оперативно-учетная группа КРО НКВД осуществляла агентурно-оперативный и следственный учет. К тому же служба оперативного учета своевременно давала справки по запросам оперативных подразделений о тех или иных разрабатываемых лицах из числа иностранцев и советских граждан, помогала чекистам в решении вопросов о взятии в оперативную разработку противников Советского Союза.

Во время июльской (1941 г.) реформы органов госбезопасности в 1-й спецотдел НКВД СССР были переданы материалы бывшей следственной части: протокольный фонд из 14 тыс. протоколов допросов арестованных центральным аппаратом НКВД и периферийными органами за 1935–1942 гг. и частично за 1933–1934 гг.; картотека из карточек, заведенных на лиц, проходивших по показаниям арестованных, содержавшая около 120 тыс. штук; архивная картотека, состоявшая из карточек (примерно из 100 тыс. штук) на арестованных НКВД СССР включительно до 1940 г. На учете НКВД, в ведении которого находилась архивная служба страны, состояли граждане по признакам социального происхождения, агентурным донесениям и следственным материалам. Совершенствование оперативного учета проводилось в связи с ростом агентурно-осведомительного аппарата и деятельностью органов госбезопасности на освобожденной от немецких оккупантов территории[480]. 20 февраля 1942 г. Берия в своем распоряжении № 66 об усилении оперативно-чекистской работы по выявлению агентуры разведывательных органов, воюющих с СССР, приказал Контрразведывательному управлению НКВД СССР, КРО НКВД-УНКВД: организовать единый учет и розыск выявленной агентуры противника, а также всех предателей, изменников Родины и пособников врага, скрывшихся из освобожденных городов и районов, а также находящихся на территории, еще занятой частями вермахта. Нач. 2 Управления НКВД СССР Федотов в трехдневный срок должен был разработать и передать на места инструкцию о порядке организации учета и розыска указанных выше контингентов[481].

Причинами постановки на оперативный учет были прежде всего данные, полученные от агентуры: принадлежность к революционно-демократическим (т. н. антисоветским) партиями, организациям (эсеры, меньшевики, анархисты и др.), оппозиции в ВКП (б) (троцкисты, бухарицы и др.), лица по признакам социального происхождения (бывшие помещики, заводчики, торговцы, кулаки и др.), трудовые и специальные переселенцы, церковники и сектанты, а также бывшие офицеры, военные чиновники, военнослужащие, попавшие под подозрение, и др.

На протяжении 1930-х гг. органы госбезопасности постоянно направляли в центр специальные сообщения о «засоренности» наркоматов, судов и прокуратуры, колхозов, совхозов, сельских советов кулацкими и антисоветскими элементами. В ряде случаев в результате таких проверок определенная часть населения превращалась в политически неблагонадежных и ставилась на оперативный учет. На 1 марта 1941 г. общее число таких лиц составляло 1 263 119 человек[482].

С началом войны большее внимание было уделено военнослужащим и той части населения, которая имела прямое или косвенное отношение к обороноспособности страны, боевой готовности Красной армии и Военно-Морского флота. После объявления военного положения была начата подготовительная работа к выселению социально опасных элементов. С 4 июля 1941 г. на оперативный учет были взяты все лица вместе с их семьями, пребывание которых на территориях, объявленных на военном положении, было признано нежелательным:

«а) бывшие члены антисоветских политических партий, ныне проявляющие антисоветские, пораженческие настроения;

б) бывшие участники различных контрреволюционных организаций и групп, занимавшие в них в прошлом руководящее положение и ныне продолжающие проявлять антисоветские и пораженческие настроения;

в) все бывшие кадровые троцкисты и правые, привлекавшиеся в прошлом к ответственности в партийном, судебном или административном порядке;

г) все отбывшие срок наказания по обвинению в шпионаже, диверсии, терроре, вредительстве или повстанчестве;

д) бывшие политбандиты, перебежчики, белые, харбинцы, выходцы из Монголии, на которых в настоящее время имеется компрометирующий их материал;

е) лица, исключенные из ВКП (б) по политическим мотивам, проявляющие в настоящее время недовольство и антисоветские настроения;

ж) лица без определенных занятий и места жительства, уголовники-рецидивисты».

При этом органам госбезопасности было предложено к внесению на оперативный учет подходить осторожно, предварительно проверяя имевшиеся в НКВД материалы и обязательно имея в виду, что «среди указанных выше категорий могут оказаться отдельные члены и кандидаты в члены ВКП (б), орденоносцы, знатные стахановцы, лица, члены семей которых находятся на службе в Красной армии, Военно-Морском флоте или в органах НКГБ– НКВД».

Семьи этих лиц подлежали выселению лишь при наличии на них «особо серьезных проверенных материалов, влекущих за собой арест глав семей». А нетрудоспособные мужчины и женщины старше 60 лет не выселялись. Выселение больных откладывалось до их выздоровления[483].

В соответствии с приказом НКО № 0321 от 26 августа 1941 г. в войсках был налажен оперативный учет дезертиров и сдавшихся в плен. В этот же день директивой НКВД СССР № 217 для усиления борьбы с немецкой агентурой, проникшей на территорию СССР вместе с лицами, эвакуированными из Прибалтики, территориальным органам было предложено выявить, взять на учет и в агентурную разработку всех бывших участников основных националистических литовских, латвийских и эстонских организаций[484]. Через три дня Политбюро ЦК ВКП (б) приняло специальное Постановление «О немцах, проживающих на территории Украинской ССР». Оно предписывало: «состоящих на учете как антисоветский элемент арестовать», а остальную часть трудоспособного мужского населения в возрасте от 16 до 60 лет мобилизовать в строительные батальоны и передать НКВД для использования в восточных областях СССР[485].

Одним из существенных недостатков в работе органов госбезопасности по организации оперативного учета и агентурной разработке антисоветских элементов в военное время было необоснованное взятие на учет значительного числа советских людей. Иногда причиной постановки на учет бойцов и командиров Красной армии служили глупость, сказанная в состоянии раздражения, бравада строптивого и несдержанного на язык бойца (бдительность все-таки необходима), причинами которых было недовольство состоянием дел на фронте, поведением командира, нехваткой продовольствия, вооружения, боеприпасов и др. Но истинные мысли и человеческие качества солдата выявлялись только в бою.

Брались на оперативный учет и лица, которые выражали сомнения в возможности победы в войне, например, сержант Торн и писарь Колесников. Торн говорил: «Куда нам воевать, везде видна наша бедность. Мне лично все равно, в какой стране жить. В нашей стране никто лучше не жил, чем в любой стране, где нет советской власти. Коммунизм нам не построить. Зачем полякам и украинцам освобождаться, когда они в настоящее время освобождены?» Колесников среди красноармейцев заявлял: «Немецкая армия культурная и сильнее нашей армии. Нам немцев не победить. Смотрите, какая у немцев техника, а у нас, что за самолеты, как кукурузники. Все наша печать пишет неправду»[486].

Порой причиной постановки на оперативный учет была излишняя подозрительность сотрудника ОО. Так было с пограничником С. Кручинкиным, который в нарушение существовавших правил вел дневник: «Оказывается, моей персоной занялся особый отдел, и уже были сделаны запросы обо мне в Горький, где моя служба была безупречной, и по месту моего рождения и проживания в школьные годы. В обоих случаях характеристики были положительные»[487]. Даже такие люди, как А. Довженко, могли оказаться на оперативном учете. Еще до войны Берия, ознакомившись с агентурными данными в отношении кинорежиссера Киевской киностудии, «предложил взять его в активную разработку», установить в отношении его литера «Н», «М» и «ПК»[488][489].

На 1 июля 1941 г. на оперативном учете органов НКГБ СССР уже состояли: троцкисты – агентурных дел и по ним проходило – 571/2405, дел-формуляров – 8273, учетных дел – 12 062; меньшевики – агентурных дел по ним проходило – 124/662, дел-формуляров – 3526, учетных дел – 15 115; эсеры всех оттенков, в том числе и члены Трудовой Крестьянской партии – агентурных дел и по ним проходило – 328/1531, дел-формуляров – 5168, учетных дел – 9248; анархисты – агентурных дел и по ними проходило – 50/213, дел-формуляров – 620, учетных дел – 1309. Всего: 60 132 человек[490].

В работе по оперативному учету сотрудники НКВД встречались с серьезными трудностями. С каждым месяцем возрастало внимание оперативных подразделений к деятельности государственных архивов, которые готовили ответы на запросы различных управлений и отделов НКВД.

Значительно возрос объем работы и 1-го Спецотдела НКВД. Но агентурная проверка по картотеке централизованного учета не достигала цели, потому что в ней не имелось достаточно сведений о судимости, агентуре и др. материалов, которые находились преимущественно в территориальных органах НКВД.

Не ранее 18 марта 1942 г. по указанию НКВД СССР № 117 были приняты меры к полному восстановлению учета бывших офицеров белых армий, белоказаков, офицеров царской армии, дворян, помещиков, видных чиновников царской администрации, кадетов и бывших участников различных монархических организаций, используя для этого имевшиеся в органах НКВД учтенные материалы, агентурные данные, регистрационные сборники особоучетчиков, изданные ОО ОГПУ в 1924 г., архивные дела на административно высланных, материалы краевых и областных архивов, старые списки бывших «лишенцев»[491][492].

1 декабря 1941 г. шифротелеграммой зам. нач. ГУПВ НКВД генерал-майора Яценко (г. Куйбышев) нач. по охране войскового тыла Карельского, Западного, Ленинградского, Юго-Западного Управлений войск НКВД по охране войскового тыла Карельского, Западного, Юго-Западного, Ленинградского, Юго-Западного, Южного, Калининского фронтов, нач. войск НКВД г. Ленинграда, нач. Черноморского округа о предоставлении в соответствии с приказом НКО от 26 августа 1941 г. № 0321 именных списков военнослужащих НКВД, сдавшихся в плен врагу «после тщательной проверки фактов сдачи»[493]. Оперативными органами НКВД брались на учет все выявленные предатели.

Особое внимание было уделено выявлению и постановке на учет личного состава немецких разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных органов, их агентуры, в том числе оставленной на освобожденной территории, изменников Родины, участников карательных отрядов, предателей и пособников, участников созданных оккупантами националистических и других антисоветских организаций. Все эти лица подлежали немедленному аресту.

К концу 1941 г., ко времени контрнаступления под Москвой, оперативный учет был заведен и на ту часть населения, которая проживала на оккупированной территории. К январю 1942 г. в оккупированных районах оказалось несколько десятков миллионов наших граждан, в большинстве своем для того, чтобы выжить, они были вынуждены работать на предприятиях и в учреждениях. Поэтому поведение многих из них квалифицировалось как пособничество врагу. На органы безопасности были возложены сложные по объему и содержанию задачи, ведь предстояло наладить и вести учет еще сотен тысяч людей. Об этом можно судить после ознакомления с обширным документом – указанием НКВД СССР № 64 от 18 февраля 1942 г., подписанным В.Н. Меркуловым. Приведем его полностью, чтобы получить представление о возросшем масштабе оперативного учета. Меркулов предложил вести следствие по делам арестованных немецких ставленников, опросами агентуры и по заявлениям местных жителей устанавливать и брать на учет:

а) личный состав разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных немецких органов, действовавших на временно захваченной противником территории, с указанием установочных данных и примет каждого лица;

б) владельцев и жильцов домов, в которых размещались упомянутые выше органы и проживали в них официальные сотрудники или разведчики, а также обслуживающий их персонал;

в) агентуру германской военной разведки, гестапо и тайной полевой полиции, оставленную в данном городе-районе или переброшенную ранее немцами в наш тыл: резидентов, агентов-разведчиков, диверсантов, террористов, радистов, связников, содержателей явочных квартир, проводников и переправщиков;

г) членов магистратов, местных самоуправлений, старост, служащих полиции и других административных немецких органов;

д) изменников Родины, предателей, провокаторов и немецких пособников, оказывавших содействие оккупантам в проведении различного рода мероприятий (выявление коммунистов, партизан, военнослужащих Красной армии, изъятие у населения продовольствия, скота, теплой одежды и др.);

е) участников контрреволюционных, белогвардейских, националистических организаций, созданных немцами;

ж) участников созданных немцами банд, которые использовались для охраны населенных пунктов, выполнения карательных и реквизиционных функций, выявления и задержания партизан и военнослужащих Красной армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, а также для бандитских налетов в нашем тылу;

з) содержателей радиостанций, складов продовольствия и боеприпасов, оставленных немцами в нашем тылу для своей агентуры и бандитских групп;

и) членов и кандидатов ВКП (б) и ВЛКСМ, прошедших регистрацию у немцев;

к) женщин, вышедших замуж за офицеров, солдат и чиновников германской армии;

л) содержателей притонов и домов терпимости;

м) всех без исключения лиц, служивших в созданных немцами учреждениях и предприятиях, вне зависимости от рода обязанностей (исключив насильно мобилизованный контингент), а также всех лиц, добровольно оказывавших услуги немцам, какой бы характер эти услуги не носили;

н) лиц, добровольно ушедших с немцами, членов их семей, связи, оставшиеся на нашей территории.

Все, перечисленные в пунктах «а», «в», «г», «д», «е», «ж», «з», «к», «л», подлежали немедленному аресту, остальных, подлежавших учету, было приказано «обеспечить агентурным наблюдением». В освобожденных районах был налажен учет членов семей арестованных, служивших в немецких административных органах и виновных в других видах предательства[494].

А теперь, после прочтения этих страниц, уважаемый читатель, переведем дух и постараемся понять такое явление, как оперативный учет. Ведь речь идет о миллионах советских людей, которые в большинстве своем оказались не по своей воле на оккупированной вермахтом территории, а правительство фактически обвинило их в сотрудничестве с немцами. Но, по большому счету, у абсолютного большинства не было вины, а была вина власти, которая в начале войны оказалась неспособной организовать достойный отпор агрессору. Население, оказавшееся в оккупации, пережило нацистские репрессии и бесчеловечный «новый порядок».

Органы госбезопасности пересматривали и прекращали дела на тех военнослужащих, кто в боях продемонстрировал мужество и верность присяге и после дополнительной проверки. Прекращались агентурные разработки и оперативный учет во всех оперативных органах лица, проявившие себя в работе весьма положительно и награжденные орденами и медалями.

Надо иметь в виду, что внутри страны с началом войны наблюдался переход некоторой части разрабатываемых антисоветских элементов на патриотической позиции и прекращение ими антисоветской работы. Еще 2 июля 1941 г. НКГБ СССР для недопущения злоупотреблений при арестах выпустил «упреждающую» директиву: «По полученным из ряда областей сообщениям, некоторая часть состоящего на учете антисоветского элемента в связи с войной резко изменила свои прежние антисоветские высказывания и стала на путь безусловной поддержки советской власти в борьбе против немцев». Поэтому Меркулов предложил учитывать это обстоятельство при проведении арестов антисоветского элемента и в «случае наличия проверенных данных о перемене позиции подучетников таковых не изымать»[495].

Таким образом, при знакомстве с документами первых месяцев военной поры невольно делаешь вывод о том, что сама советская власть создавала себе врагов, не доверяя многим гражданам и видя измену там, где ее не было. Классовый подход, продолжающееся деление на «своих» и «чужих», на «красных» и «белых» в ходе Великой Отечественной войны были вредны и не давали реальных результатов. Затраченные силы и средства на них были малоэффективными и порой порождали негативное отношение населения к органам власти, в том числе и к органам госбезопасности. Одной из причин этого была фактически необоснованная постановка на оперативный учет. И если обратиться к приказам, например, № 270 1941 г., то в категорию подлежавших пристальному наблюдению ОО НКВД СССР попадал и Верховный Главнокомандующий.

Однако, несмотря наличие серьезных недостатков, оперативный учет имел положительное значение. Повышенное внимание органов госбезопасности к военнослужащим и той части населения, которая имела прямое или косвенное отношение к обороноспособности страны, боевой готовности Красной армии и Военно-Морского флота, способствовало пресечению разведывательно-подрывной работы агентуры противника. Оперативный учет позволял концентрировать сведения об агентах иностранной разведки и антисоветских элементах и пресекать их враждебную деятельность.

В системе борьбы со спецслужбами Германии и ее союзников важное значение занимал оперативный розыск, в котором военная контрразведка принимала активное участие. Оперативный розыск являлся основной формой оперативной работы советских органов госбезопасности в советском тылу в годы войны. Это была весьма объемная и сложная работа, потому что розыску подлежали сотни тысяч граждан. Она велась не только в годы войны, но, по существу, продолжается до настоящего времени.

Система специальных розыскных мероприятий ОО НКВД начала постепенно складываться в процессе непрерывной борьбы с агентурной разведкой противника к концу 1941 г. Она включала в себя организацию наблюдения за вероятными маршрутами движения шпионов, диверсантов и террористов к местам дислокации войсковых частей и соединений Красной армии; осмотр возможных мест появления или укрытия вражеской агентуры; проверку подозрительных лиц, появляющихся в полосе боевых действий; использование в розыске заградительной службы и др. Главной целью оперативно-розыскных операций было установление местонахождения этих лиц за линией фронта, в зоне боевых действий, в прифронтовой полосе и в тылу. Более активно стали использовать ОО НКВД и явившихся с повинной вражеских агентов[496].

К июню 1941 г. помимо агентов разведывательных органов капиталистических государств велся розыск бывших членов революционно-демократических партий, членов и общественно-государственных деятелей царского, белогвардейских и националистических правительств, графов, князей, помещиков, фабрикантов и крупных торговцев. В сводке о выявлении руководящего состава и актива «антисоветских» партий и контрреволюционных организаций по архивным материалам 1-го спецотдела НКВД СССР на 19 сентября 1941 г. было выявлено 113 меньшевиков, 301 троцкист, 109 «бывших людей», 98 эсеров, 78 участников «Промпартии», 59 монархистов, 43 участника «ТКП», 31 правый, 26 анархистов, 21 каратель, 19 зиновьевцев, 5 дашанков, всего 903 человек. К 1 октября 1941 г. было разыскано 9766 членов царского, белогвардейских и националистических правительств и общественно-государственных деятелей этих правительств[497].

С началом войны значительно расширился круг лиц, подлежавший оперативному розыску: все без исключения агенты разведки противника, в первую очередь уже переброшенные на нашу сторону или намеченные к переброске в ближайшее время, консультанты, переводчики и обслуживающий персонал из числа советских граждан штабных, разведывательных и контрразведывательных органов, диверсионных, террористических и разведывательных школ противника, изменники Родины и дезертиры, место пребывания которых не было известно.

28 марта 1942 г. зам. нач. УОО НКВД СССР С.Р. Мильштейн обязал нач. ОО НКВД фронтов, военных округов и лагерей провести агентурно-оперативные мероприятия по розыску и аресту агентов германской военной разведки, действующих на участках Южного и Юго-Западного фронтов[498]. Искали и националистов. Директивой НКВД СССР № 364 от 14 августа 1941 г. за подписью Меркулова одной из мер борьбы с подрывной деятельностью украинских националистов была организация розыска скрывавшихся от агентурного наблюдения: собственники радиостанций, складов продовольствия, оружия и боеприпасов, оставленных противником в тылу Красной армии для своей агентуры; владельцы домов и квартир, где размещались разведывательные и контрразведывательные органы противника, проживали офицеры разведки и контрразведки, если владельцы домов не были выселены противником; члены городских управ, сельские старосты, полицейские, служащие и секретные сотрудники полиции и гестапо; предатели, провокаторы и пособники нацистов и др.[499]. Каждый предатель также объявлялся во всесоюзный розыск. Основанием для объявления агентуры противника в розыск, того или иного лица служили показания арестованных и разоблаченных агентов разведывательных органов Германии; заявления и показания свидетелей, военнопленных, бывших официальных сотрудников разведки; сообщения зафронтовых и других агентов органов госбезопасности; списки и другие материалы, изъятые у противника. Для объявления во всесоюзный оперативный розыск была необходима санкция УОО НКВД СССР. Обвинения со стороны органов госбезопасности подтверждались агентурными материалами и официальными данными, а также свидетельскими показаниями.

Приемы и методы оперативно-розыскной деятельности органами безопасности были отработаны в предвоенный период. Основу операций по розыску составлял комплекс взаимосвязанных по месту и времени агентурно-оперативных, режимных, радиоконтрразведывательных и режимно-войсковых мероприятий всех указанных участников. При этом группа агентурно-оперативных мероприятий включала: оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями агентов противника и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; целенаправленное использование в розыске агентов-маршрутников, агентов-опознавателей; постоянное слежение за эфиром радиоконтрразведывательными службами. Так, группа агентурно-оперативных мероприятий включала оперативную разработку разведывательно-диверсионных органов противника, националистических организаций; агентурное наблюдение за родственниками и близкими связями агентов противника и изменников Родины, объявленных во всесоюзный или местный розыск; агентурную разработку бывших военнопленных и лиц, находившихся на временно оккупированной территории; агентурное наблюдение в местах скопления и оседания подозрительных лиц; постоянное слежение радиоконтрразведывательными службами за эфиром[500].

В группу режимно-войсковых мероприятий входили проверка документов в местах наибольшего скопления людей (вокзалах, рынках, гостницах); фильтрация подозрительных лиц, побывавших в плену или временно проживавших на оккупированной территории; оперативно-следственные мероприятия; использование заградительной службы в войсках; прочесывание лесных массивов в целях обнаружения заброшенных агентов-парашютистов; частая замена армейских документов.

Система специальных розыскных мероприятий, проводимых органами ОО НКВД, включала в себя организацию наблюдения за вероятными маршрутами движения шпионов, диверсантов и террористов к местам дислокации войсковых частей и соединений Красной армии; наблюдение за родственниками и близкими связями, возможными местами появления или укрытия вражеских агентов; контроль за эфиром с помощью радиоконтрразведывательной службы в диапазоне волн, используемых противником для связи со своими агентами, осмотр мест, удобных для укрытия агентов; выведывание с помощью агентов у родственников или близких связей разыскиваемых лиц об их местонахождении; проверка документов у подозрительных лиц, появляющихся в полосе боевых действий; использование в розыске заградительной службы, а также поиск агентов противника на местности, в населенных пунктах и других местах с помощью агентов-опознавателей, содержателей агентурных квартир-ловушек и т. д.

Система специальных розыскных мероприятий в условиях военного времени сложилась к концу 1941 г. В ведении оперативного розыска полностью использовались агентурная сеть, гласный и негласный аппарат, истребительные батальоны, милиция и бригады содействия милиции. Но на начальной стадии, например, розыск дезертиров и изменников Родины в городах и населенных пунктах прифронтовой полосы вели специально выделенные в распоряжение ОО воинские подразделения под руководством оперативных работников, которые широко использовали агентов-опознавателей, завербованных из числа захваченных в плен, и наших агентов, ранее внедренных в абверовские органы и школы, бойцы партизанских отрядов и оперативных групп, участники подполья.

Ценные сведения чекисты получали также от освобожденных из тюрем и лагерей патриотов, от обслуживающего персонала разведывательных и контрразведывательных органов противника, от лиц, проживавших вблизи мест их расположения от местных жителей.

В ходе допросов выяснялась информация о лицах, завербовавших агента, о полученном им задании, о способах связи и переброски его на советскую сторону, об известных ему завербованных советских военнопленных, действующих в частях немецкой армии, и т. д. Так, военные контрразведчики Подольского специального лагеря по розыску агентов финской разведки в качестве агента-опознавателя использовали бывшего военнослужащего Красной армии А., находившегося в плену у финнов и завербованного ими для шпионский работы. На следствии А. дал правдивые показания и назвал 119 известных ему агентов финской разведки и контрразведки. Будучи направлен с оперативным работником спецлагеря на розыск агентуры противника А. среди прибывших из Финляндии военнопленных опознал еще 17 агентов финской контрразведки, которые были арестованы[501].

В лагерях военнопленных для розыска германских шпионов и диверсантов, а также лиц, известных им по совместному пребыванию, производились только с санкции УОО НКВД и в случаях, если агент: явился с повинной действительно добровольно, а не по заданию разведки противника или в силу сложившихся обстоятельств (потеря напарников, рации, документов, денег в момент выброски или работы, получение серьезных ушибов и ранений при приземлении и т. д.); дал подробные, не вызывающие сомнений показания о себе, об известных ему шпионах, диверсантах и террористах; на допросах вел себя честно и откровенно, проявлял хорошую память; не изобличался другими арестованными агентами в изменнической деятельности на временно оккупированной советской территории, в лагерях военнопленных и в разведывательной школе противника; переброшен на нашу сторону не более двух-трех месяцев тому назад[502].

Сотрудники территориальных органов госбезопасности через домоуправления, отделы кадров предприятий и учреждений, адресно-паспортные столы изучали личные дела, справки, устанавливали биографические данные разыскиваемых преступников, выявляли их родственников и знакомых, перлюстрировали почтовую корреспонденцию, контролировали наиболее вероятные места их возможного появления. 23 апреля 1942 г. нач. УНКВД по Свердловской области ст. майор ГБ Борщев дал указание нач. горрайотделов и отделений НКВД о мерах по розыску и задержанию немецких разведывательных и диверсионных групп и агентов-одиночек, переброшенных на территорию СССР. В указании отмечалось, что органами НКВД в период с 3 по 15 марта 1942 г. в Сталинградской, Ярославской, Калининской, Ивановской и Куйбышевской областях задержаны пять групп с 22 участниками и четверо немецких разведчиков-одиночек, завербованных немцами из бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в плену. Некоторые из участников групп добровольно явились в органы НКВД и способствовали задержанию соучастников. НКВД располагает данными, что абвер готовит заброску своей агентуры. Поэтому Борщев предложил:

1. В случае появления не территории вашего района подобных групп или разведчиков-одиночек срочно принимать все необходимые меры к их розыску и задержанию.

2. Меры по розыску указанных разведчиков и диверсантов принимать быстро и без задержек, используя для этого все находящиеся в распоряжении местных органов НКВД средства: милицию, истребительные батальоны, а в отдельных случаях совпартактив и т. д.

3. О всех случаях задержания групп и разведчиков-одиночек, а также о задержании подозрительных лиц, оказавшихся диверсантами-разведчиками, немедленно телеграфировать УНКВД[503].

Активный розыск агентуры противника велся на транспорте. 29 августа 1941 г. НКВД СССР издал директиву № 220 об агентурно-оперативных мероприятиях по розыску шпионов и диверсантов. Зам. наркома внутренних дел Б.З. Кобуловым было предложено «провести на железнодорожных станциях, узлах, в портах, на пристанях, на аэродромах ГВФ агентурно-оперативные мероприятия по розыску и задержанию шпионов и диверсантов, перебрасываемых противником на нашу территорию, использовав для этого также всю систему розыска государственных преступников». Для розыска и захвата агентов разведорганов противника транспортные и территориальные органы госбезопасности организовывали так называемые агентурные квартиры-ловушки. В качестве содержателей квартир-ловушек вербовались советские граждане, проживавшие в пристанционных поселках, населенных пунктах, расположенных у железнодорожных узлов, крупных станций и пристаней. Чекисты транспортных органах госбезопасности широко практиковали вербовку розыскных агентов среди работников железнодорожных и речных вокзалов, камер хранения, комнат отдыха, санпропускников и военно-продовольственных пунктов, справочных бюро, буфетов, парикмахерских, ресторанов, проводников поездов др.

Розыскная работа облегчалась наличием периодически издаваемых информационных сборников КРУ НКВД СССР подлежавших розыску предателей и пособников немецких оккупантов. Еще в 1926 и 1929 гг. были изданы списки-справочники на секретных сотрудников жандармского управления и охранных отделений, включавшие 9 тыс. человек. В дальнейшем Государственный архив выявил значительное число секретных сотрудников, не вошедших ранее в изданный список-справочник. В 1941 г. был сдан в печать единый справочник. Осенью 1941 г. типография при эвакуации из Москвы список-справочник сожгла, а набранный текст списка был рассыпан. В 1942 г. список был восстановлен.

Сотрудники ОО НКВД вели розыск по розыскным ориентировкам. Так, 9 марта 1942 г. нач. 1-го отдела 2-го Управления НКВД СССР П.И. Тимофеев направил ориентировку № 2/1/1421 об использовании германскими разведчиками советских документов в качестве прикрытия на бланках брянской конторы Наркомата молочной и мясной промышленности[504].

По ориентировкам проверялся личный состав штабов и узлов связи, запасных полков, бежавших из плена или вышедших из окружения военнослужащих, лиц, находящихся на сборно-пересыльных и проверочно-фильтрационных пунктах, или лагерях. В розыскных делах, которые заводили военные контрразведчики, хранились фотографии, выписки из показаний арестованных агентов противника и свидетелей, материалы о родственных и иных связях разыскиваемых лиц, о возможных местах их пребывания после заброски в советский тыл.

Помогали в ведении розыска и списки разыскиваемой агентуры разведывательных, контрразведывательных и полицейских организации воюющих против СССР стран, переброшенных и подготовляемых к переброске в тыл Красной армии. При обнаружении указанных в списках лиц надлежало их арестовывать и сообщать об этом во 2-е Управление НКВД СССР для прекращения розыска. Так, в списке разыскиваемых № 91 на 100 человек указывались конкретные данные и состав преступления разыскиваемого: «Желудков Петр, лет 25–26, бывший командир взвода в звании младший лейтенант артиллерии Красной армии. Ниже среднего роста, шатен, глаза карие, большой нос, голос грубый. Был завербован в ноябре 1941 г. Состоял в «Русском штабе» в лагере военнопленных в Процкен (Граево). «Каменев», Крюге, лет 35, уроженец Сибири, бывший командир пограничных войск, высокий, худощавый темно-русый, нос большой с горбинкой. Обучался в Венской школе разведчиков. «Петрович», отчество Петрович, лет 36, кубанский казак. Служил в маневренной группе пограничных войск НКВД… демобилизован по болезни. С начала войны служил в казачьем корпусе особого назначения. Среднего роста. Волосы черные, глаза карие, на правом боку большой шрам от ранения. Обучался в школе разведки в г. Валга (Эстония)»[505].

В пограничных войсках обязательной была проверка по розыскным спискам немецкой агентуры. Так был арестован рядовой пограничного полка Карельского фронта М., который ранее проживал на оккупированной территории, добровольно поступил на службу в украинскую добровольческую армию, участвовал в расстреле военнопленных, лично расстрелял более 50 человек. По приговору военно-полевого суда М. был казнен через повешание.

За линией фронта наиболее успешно розыскную деятельность осуществляли те оперативные группы органов госбезопасности, которые работали во взаимодействии с разведкой партизанских отрядов. Одной из самых крупных розыскных операций в период 1941 по 1942 г. является операция по розыску крупной и хорошо подготовленной разведгруппы «Абверштелле Ревал» в Архангельской области[506].

На основе обобщенного опыта первых месяцев войны руководители некоторых структур НКВД для активизации агентурно-оперативных мероприятий розыска издавали соответствующие указания. Так, 23 августа 1941 г. нач. ТО НКВД железной дороги им. Л.М. Кагановича старшим лейтенантом ГБ П.П. Сапелкиным было предложено:

«а) всю имеющуюся розыскную сеть проинструктировать и направить на выявление подозрительных лиц в поездах, на вокзалах, линейных станциях, в аэропортах и других местах концентрации приезжих;

б) в тех местах, где розыскной сети недостаточно, а также где она отсутствует совсем, в ближайшее время провести вербовку, обеспечив охват вокзалов, аэропортов, линейных станций и т. п. Особое внимание обратить на обеспечение розыскной сетью камер хранения багажа, буфетов, парикмахерских, носильщиков и среди дежурных по вокзалу;

в) для розыскной работы использовать всю имеющуюся агентурно-осведомительную сеть на объектах транспорта, особенно имеющую возможность разъездов по линии и условиям своей служебной работы.

‹…›

д) немедленно приступить к вербовке розыскного осведомления в населенных пунктах, расположенных вблизи ж.д., аэропортов, в других местах скопления приезжих…»[507].

В организации четкой розыскной работы органы военной контрразведки осуществляли постоянный контроль за выполнением мероприятий, направленных на розыск и задержание вражеских агентов; использовали агентурные и иные возможности; проводили тщательный допрос задержанных и разоблаченных шпионов; допрашивали диверсантов и террористов об известных им других вражеских агентах с указанием подробных данных, облегчающих их розыск, о методах их работы, способах легализации и передвижения в прифронтовой полосе и советском тылу.

23 февраля 1942 г. ОО НКВД Волховского фронта арестовал группу переброшенных на нашу территорию агентов абвера. На следствии они сознались в том, что являются агентами германской военной разведки Северного фронта, руководимой майором Хемприхом. Они назвали и ряд других агентов, не только переброшенных, но и подготавливаемых к переброске на нашу сторону. Поэтому замнаркома Абакумов 23 февраля 1942 г. предложил «принять энергичные меры к розыску и аресту этих разведчиков»[508].

В процессе только контрразведывательного обеспечения оборонительных сражений сотрудники УНКВД областей, осуществляя активный поиск агентуры противника, ликвидировали более 200 немецких шпионов и диверсантов-парашютистов, у которых изъяли радиостанции, шифровальные коды, фиктивные документы, большие суммы советских денег, ампулы с ядом, бактериологические средства для отравления источников питьевой воды.

ОО НКВД 14-й армии 14 апреля 1942 г. была арестована переброшенная в районе Ристикента группа агентов финской разведки, состоявшая из бывших красноармейцев, сдавшихся в плен противнику, – Шабанова, Аристова и Вербицкого. На допросе они назвали 10 других агентов финской разведки, также проходивших обучение под г. Рованиеми и подготавливающихся к переброске в советский тыл. Зам. нач. УОО НКВД, комиссар ГБ 3-го ранга Мильштейн предложил нач. ОО НКВД фронтов, военных округов, флотов и флотилий, 7-й отдельной армии и спецлагерей «принять энергичные меры розыска указанных разведчиков и о каждом случае задержания сообщать в УОО НКВД СССР»[509].

В Вышнем Волочке опергруппой «Смерш» был задержан человек, назвавший себя ст. лейтенантом Титовым. Проверкой было установлено, что все его документы – липа. Титов в ноябре 1941 г. дезертировал из коммунистической роты 31-й армии, раздобыл чистые бланки, печать и сфабриковал себе новые документы. Он поселился в Вышнем Волочке и, пока его сослуживцы бились за Родину, занимался спекуляцией, периодически выезжая за товарами в Москву, вел разгульный образ жизни. До встречи с группой «Смерш» Титов все проверки проходил без осложнений, хотя его бумаги были очень грубо сработаны[510]. Более того, за пьяные скандалы Титова дважды задерживал патруль военной комендатуры, но комендант после проверки документов отпускал его с миром, советуя «не употреблять спиртных напитков».

Характерной особенностью оперативной розыскной работы является то, что она не закончилась после войны. В 1967 г. оперативниками были разысканы и привлечены к ответственности практически все участники расстрельной команды пересыльного лагеря для военнопленных и партизан, находившегося на территории д. Моглино Псковского района, охрану которого осуществляли каратели 37-го эстонского полицейского батальона. На их счету сотни расстрелянных и замученных военнопленных и мирных жителей. В 1970-х гг. оперативники разыскали известную А. Макарову-Гинзбург – Тоньку-пулеметчицу, лично расстрелявшую около 1500 человек, в основном коммунистов, партизан, а также людей, по каким-то причинам попавшим в немилость у представителей «нового порядка». На ее след брянским чекистам удалось выйти только в концу 1970-х гг. После длительных оперативно-розыскных мероприятий она была арестована, предстала перед судом и была приговорена к высшей мере наказания[511].

В январе 1980 г. был осужден Владимир Лемацкий (фамилия изменена). Он предстал перед судом в январе 1980 г. – спустя 39 лет после совершенного им преступления. Много пришлось поработать чекистам, прежде чем они распознали в тихом пожилом человеке, проживавшем в небольшом поселке Суоярвского района фашистского пособника. В годы войны он служил в одном из самых бесчеловечных нацистских карательных органов – в тайной полевой полиции. Вскоре, после продолжительного расследования, на скамью подсудимых сели четверо бывших соучастников Лемацкого – Васильченко, Пидтопта, Таратун и Замура, которых работники органов безопасности отыскали в разных концах страны. Жители временно оккупированного небольшого городка Ромны Сумской области помнят их, своих земляков, ставших в октябре 1941 г. полицаями, а с весны 1942 г. – добровольцами 721-й группы тайной полевой полиции[512].

Таким образом, оперативный розыск в начале войны давал возможность выявлять местонахождения и арестовывать наиболее опасных агентов, диверсантов, дезертиров, изменников Родины, террористов и членов РДГ за линией фронта, в зоне боевых действий и в тылу советских войск; срывать планируемые противником войсковые наступательные или десантные операции, в ходе подготовки которых заброшенные разведгруппы абвера занимались разведывательным обеспечением; лишать противника возможности получать разведывательную информацию в районе подготовки и развертывания советских войск на основных направлениях оборонительных и наступательных операций; получать важную тактическую и стратегическую информацию о противнике политического, военного и контрразведывательного характера.

Самостоятельной специфической гласной и негласной стадией контрразведки была фильтрация, проводимая ОО НКВД по установлению возможной причастности к совершению преступлений лиц, задержанных в установленном порядке. Она, хотя и не являлась оперативным средством, но оказывала существенную помощь в борьбе с противником. Наряду с ОО фильтрацией лиц, вышедших с оккупированной территории, занимались сотрудники разведывательных подразделений войск по охране тыла фронтов, а также прифронтовых НКВД республик, УНКВД краев и областей.

Государственная проверка органами госбезопасности до сих пор остается малоизученной, несмотря на то, что в годы Великой Отечественной войны 4 млн 599 тыс. советских военнослужащих находились в плену или до сих пор числятся пропавшими без вести[513]. А через спецлагеря НКВД с 1941 по 1944 г. прошло 354 592 военнослужащих, в том числе 50 441 офицер. Была завершена проверка 302 991 военнослужащего, в том числе 44 774 офицеров[514].

Целью проверки прежде всего было разоблачение агентуры противника и других преступных элементов. Нельзя согласиться с утверждением А.Н. Сахарова, который в рецензии на книгу В. Мединского «Война. Мифы СССР» утверждает, что «повальная проверка военнопленных на лояльность режиму явилась не необходимостью, а отражением тупости, болезненной подозрительностью режима к людям, которые во многом по вине бездарных, порой и просто преступных действий руководства страны в начальный период войны оказались в плену»[515].

Мы смеем утверждать, что фильтрация были жестокой необходимостью не только в борьбе с немецкими спецслужбами в начавшейся войне, но и потому, что еще не закончились последствия другой война – Гражданской. Из-за линии фронта приходили и вполне идейные, настоящие враги. И при этом шпионы и диверсанты говорили по-русски, без немецкого акцента – просто потому, что были русскими.

Для того чтобы представить объем задач, который стоял перед военными контрразведчиками в первые месяцы войны, следует иметь в виду, что к 4 декабря 1941 г. около 600 тыс. красноармейцев и командиров дезертировали из действующей армии, с призывных пунктов и в пути следования эшелонов на фронт. Ход Великой Отечественной войны заставил партийно-государственное руководство Советского Союза серьезно скорректировать свою позицию по отношению к советским военнослужащим, побывавшим в плену, и вообще к советским гражданам, оказавшимся на временно оккупированной территории, практически вне контроля политических и репрессивных органов. Если до 1941 г. они однозначно рассматривались как враждебные элементы, подлежавшие изоляции (так, из красноармейцев, вернувшихся из финского плена после завершения «Зимней войны», было репрессировано 4,5 тыс. человек), то огромные потери в начале войны, миллионы военнослужащих, оказавшихся в окружении и плену, сделали применение такой практики не только нерациональной, но и практически невозможной. Нельзя было направить в лагеря или расстрелять сотни тысяч бойцов и командиров. Но и доверять людям, которые хотя бы временно оказались под властью противника, тоже было нельзя, потому что среди них была агентура немецких спецслужб, лица, подвергнутые воздействию враждебной идеологии. Поэтому был избран своего рода компромисс – подвергнуть всех побывавших в плену и окружении тщательной и всесторонней проверке. Особым отделам предстояло тщательно расследовать каждый случай перехода военнослужащим через фронт на сторону врага или добровольной сдачи в плен. Следует отметить, что даже несколько дней пребывания на территории, оккупированной противником, а тем более нахождения в немецком плену было достаточным основанием для ОО НКВД, чтобы арестовать не только рядового красноармейца, но и боевого генерала.

В начале войны в сложной и постоянно менявшейся военно-политической и оперативной обстановке в прифронтовой полосе, когда глубокий тыл быстро превращался в передовую, руководящему и оперативному составу НКО, НКГБ и НКВД, пограничных и внутренних войск в различном объеме и различными подразделениями приходилось налаживать фильтрационную работу среди советских военнослужащих, прорывавшихся из окружения или бежавших из нацистского плена, и гражданского населения. Тогда еще не было единой продуманной системы, которая начала создаваться в ходе военных действий. Надо также учитывать, что фильтрация задержанных проводилась в условиях непрерывных боев и острого дефицита времени, буквально на ходу. Это приводило к ошибкам при принятии решения, а порой и к неправомерным действиям чекистов. И прав В.С. Христофоров в своем утверждении, что, «несмотря на допущенные ошибки (умышленные или неумышленные), нельзя признать коллективной вину НКВД, органов военной разведки или заградотрядов, поскольку это подразумевает коллективную безответственность. Ответственность должна быть – персональной, иначе она не будет действенной»[516]. Между тем по состоянию на 29 сентября 1941 г. только на Юго-Западном фронте из окружения вышли 9084 человека: младших командиров и рядовых – 6766, среднего комсостава – 2227, старшего комсостава – 76, высшего комсостава – 15 человек. За это же время вышли из окружения 116 сотрудников ОО НКВД Юго-Западного фронта. Все вышедшие из окружения были подвергнуты проверке[517].

Первые шаги в решении этой задачи показали ее эффективность. Например, на Псковщине проверялся поток жителей Белоруссии и Прибалтики, который усилился с конца июня 1941 г. В итоге в районе Пскова и Острова было задержано около 2 тысяч подозрительных лиц, выявлено 160 диверсантов, в числе которых немало эстонцев и латышей, завербованных немецкой разведкой и готовивших террористические акты в советском тылу[518].

Большое количество диверсантов задержано в пограничных с Латвией и Эстонией районах. Многие из них представляли собой переодетых в советскую форму агентов немецкой разведки, получивших задание по ведению разведки в укрепрайонах и уничтожению военных объектов.

Следует иметь в виду, что первичную проверку большая часть задерживаемых проходила на дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах, которые располагались в полосе действий каждой армии на расстоянии 30–40 км от линии фронта. Основная же фильтрационная работа проводилась во фронтовых лагерях, размещавшихся на расстоянии 150–200 км от передовой. В зависимости от обстановки их количество и вместимость менялись.

Предложения о проверке лиц в прифронтовой полосе поступили 18 июля 1941 г. от зам. наркома ГБ БССР майора ГБ Духовича наркому ГБ СССР Меркулову о тщательном расследовании обстоятельств возвращения на нашу территорию всех лиц, задерживавшихся немецким властями[519].

Одна из первых директив военной контрразведки о ведении фильтрационной работы была издана 28 июля 1941 г. зам. наркома внутренних дел СССР нач. УОО НКВД В.С. Абакумовым. Он предложил всех лиц, возвратившихся из немецкого плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена. Если следствием не будут установлены данные о причастности их к органам абвера, из-под стражи освобождать и направлять на фронт в другие части, установив за ними постоянное наблюдение как со стороны ОО, так и комиссара части. При выявлении «наиболее серьезных арестованных», и в первую очередь лиц командного и политического состава, после обстоятельных предварительных допросов направлять для продолжения следствия в УОО НКВД СССР со всеми имеющимися на них материалами. Разоблаченных же агентов германской разведки подробно допрашивать о том, кто их персонально вербовал, какие задания они получили при вербовке (особенно в прифронтовой полосе), каким способом их перебросили на нашу территорию, с кем должны были поддерживать связь, кто еще из военнопленных завербован разведкой, какие им известны разведывательные данные о действующих частях вермахта. Материалы, полученные в процессе следствия, немедленно оперативно использовать. Одновременно эти же материалы направлять в УОО НКВД СССР. Вместе с тем Абакумовым было предложено «всемерно усилить в частях Красной армии работу агентурно-осведомительной сети, направив ее на выявление шпионов, антисоветского элемента и лиц, подготовляющихся к переходу на сторону врага»[520].

В связи с тем, что германские разведывательные органы усилили свою активность по переброске в наши тылы специально обученной в разведывательных школах агентуры, 20 февраля 1942 г. Берия приказал ОО, оперативно-чекистским группам и органам НКВД в прифронтовой полосе провести необходимые мероприятия, обеспечивающие задержание и тщательную фильтрацию всех без исключения лиц, в том числе женщин и детей, переходящих через линию фронта с территории противника. Нач. УОО НКВД должны были организовать планомерное выявление и изучение дислокации, состава и методов работы спецслужб воюющих с СССР стран, обеспечить тщательную следственную и агентурно-оперативную обработку арестованных агентов германской, финской и румынской разведок, обратив особое внимание на агентов, проходивших специальную подготовку в разведывательно-диверсионных школах противника[521].

На выявление кадровых разведчиков и агентуры противника нацеливали чекистов и руководителей территориальных органов НКВД. Так, 6 марта 1942 г. нач. УНКВД по Ленинградской области П.Н. Кубаткин дал указание провести эту работу по 16-й армии вермахта, обратив внимание на использование при фильтрации «направляемые вам при этом списки официальных работников и агентов разведывательной группы Гофмайера с их установочными данными и приметами». Усиления фильтрации потребовало и начавшееся контрнаступление Красной армии под Москвой. ОО НКВД должны были, опираясь на оперативные данные агентуры зафронтовой разведки, проверить на освобождаемой от войск вермахта территории бывших советских военнопленных и лиц, находившихся в окружении противника, устроившихся на постоянное местожительство в селах и деревнях.

О необходимости усиления этой службы вносили свои предложения командованию Красной армии и руководству НКВД многие сотрудники. Об этом свидетельствует, в частности, записка начальника 7 сектора охраны тыла Московской зоны обороны ст. лейтенанта ГБ Давыдова от 21 ноября 1941 г. на имя В.С. Абакумова. Давыдов предложил в каждом районе «иметь хотя бы по одному оперативному работнику особого отдела, чтобы он на месте занимался фильтрацией задержанных военнослужащих, производил первичный опрос и по установлению сведений (дезертир, возвратившийся из плена и др.), в случаях, требовавших дальнейшего глубокого расследования, направлял бы этих лиц в следственную группу особого отдела, находящуюся в центральном секторе – в г. Коломну. Давыдов сообщил, что в двух районах отсутствуют оперативные работники особых отделов, и «все дела по задержанным военнослужащим ведут сотрудники местных отделов милиции, которые ввиду своей малоопытности, следствие ведут поверхностно, не вскрывая шпионов, изменников Родины и диверсантов. К тому же затягивают сроки окончания следствия».

Давыдов был совершенно прав, указывая на недостатки в фильтрационной работе. В своей записке ст. лейтенант госбезопасности просил увеличить штат особых отделов секторов охраны тыла на 3–4 следователя, что позволило бы улучшить оперативную работу. Абакумов не согласился с доводами Давыдова, и 29 ноября 1941 г. ответил ему: «…по количеству следственных дел в особо отделе НКВД Коломенского сектора увеличивать особые отделы не следует. Военкоматы обслуживают районные отделы НКВД… Давно хочется, чтобы эту работу мы приняли на себя»[522]. Но предложение Давыдова было не из желания «принять эту работу на себя», оно исходило из анализа обстановки на этом участке фронта.

Усиления фильтрации потребовало и начавшееся контрнаступление Красной армии под Москвой. ОО НКВД должны были, опираясь на оперативные данные агентуры зафронтовой разведки, проверить на освобождаемой от войск вермахта территории бывших советских военнопленных и лиц, находившихся в окружении противника, устроившихся «на постоянное местожительство в селах и деревнях. По мнению Л.П. Берии, данную категорию лиц необходимо было тщательно проверять и выявлять среди них «изменников Родины, шпионов и дезертиров». Об этом 25 декабря 1941 г. написал И. Сталину, предложив создать специальные лагеря НКВД»[523].

27 декабря 1941 г. постановлением ГКО № 1069сс в рамках Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР было решено образовать специальные лагеря для проверки всех бывших военнослужащих, находившихся в плену и окружении противника, обнаруживаемых на освобожденной территории[524]. На следующий день в развитие этого постановления приказом наркома обороны И.В. Сталина № 0521 началось формирование армейских сборных пересыльных пунктов (СПП) (один на армию) и фронтовых проверочно-фильтрационных пунктов (ФПФП) для проверки военнослужащих, освободившихся из плена. Приказом НКВД СССР поручено зам. наркома ВД СССР В.В. Чернышеву и И.А. Серову в трехдневный срок организовать специальные лагеря НКВД: Грязовецкий (Вологодская область), Южский (Ивановская область), Тамбовский (Тамбовская область), Новоаннинский (Сталинградская область)[525].

Один из первых лагерей был построен в г. Подольске. В конце декабря 1941 г. зам. наркома обороны Хрулев отдал распоряжение командующему Московского военного округа о немедленном предоставлении специальному лагерю НКВД помещений в Подольске для содержания бывших военнослужащих. Кроме этого, было предложено обеспечить лагерь казармами и хозяйственным инвентарем, отоплением, освещением и постельными принадлежностями на 2000 человек[526]. К концу февраля 1942 г. было создано 19 спецлагерей, в каждом из которых был образован особый отдел НКВД[527]. В разные периоды войны действовало от 15 до 30 специальных лагерей.

ГКО своим постановлением № 1063сс обязал Управление по делам военнопленных НКВД СССР создать специальный лагерь для выявления среди бывших военнослужащих Красной армии, находящихся в плену и в окружении противника, изменников Родины, шпионов и диверсантов. В частности для Карельского, Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов предусматривалось в январе 1942 г. развернуть в районе Грязовцы и Череповца Вологодской области два специальных лагеря НКВД[528].

В лагерях НКВД №№ 99 и 171 были созданы режимные отделения, предназначенные для участников злодеяний и зверств по отношению к гражданам СССР и партизанам в районах, временно находившихся под оккупацией вермахта; для активных нацистов из сотрудников разведывательных, контрразведывательных и карательных органов; для совершивших побеги из лагерей и спецгоспиталей и активно готовившихся к побегам. Для содержания арестованных в лагерях были организованы специальные тюремные помещения.

Согласно приказа наркома обороны за № 001735 от 28 декабря 1941 г., наркомы внутренних дел союзных республик, управлений НКВД краев и областей должны были направлять в лагеря не только вышедших из окружения и освободившихся из немецкого плена, но и «бывших красноармейцев, оставшихся на территории, оккупированной немцами». В дальнейшем приказом № 63 от 18/19 февраля 1942 г. даны разъяснения, что отправке в специальные лагеря не подлежат военнослужащие, принимавшие участие в партизанских отрядах, раненые и больные красноармейцы, которые в силу своей болезни не были в состоянии следовать за своими частями и скрывались от немцев, а также военнослужащие, оказывавшие активную помощь в период своего пребывания на территории, оккупированной немцами, партизанским отрядам и частям Красной армии[529].

Отдельную группу составляют лица, заявившие о своей принадлежности к подпольным организациям в лагерях военнопленных и движению Сопротивления в европейских странах, оккупированных нацистами. Военные советы фронтов, армий и командование соединений и частей Красной армии обязывались задерживать и направлять в распоряжение начальников СПП этих военнослужащих для последующей проверки (фильтрации) ОО НКВД. Зам. наркома внутренних дел НКВД СССР И. Серову было поручено наблюдение за работой этих лагерей.

Судя по сводке нач. УНКВД СССР по делам военнопленных и интернированных капитана ГБ Сопруненко зам. наркома ВД СССР И. Серову о наличии в спецлагерях НКВД бывших военнослужащих Красной армии и Военно-Морского флота, ранее находившихся в плену и окружении противника, на 29 января 1942 г. содержалось 32 147 бывших военнослужащих, в том числе в Южском спецлагере – 5870 человек, в Тамбовском – 4918, в Острожском – 4404, в Рязанском – 4251, в остальных – от 4 до 5 тыс. человек[530]. По состоянию на 23 февраля 1942 г. всего освобождены из плена и собраны из находившихся в окружении лиц уже 128 132 человека[531].

В ведении фильтрационной работы профессор В.П. Галицкий, занимающийся много лет изучением данной проблемы, выделяет три ее этапа. Первый – это задержание (первичный опрос, осмотр, изъятие оружия, боеприпасов, а также вещей и предметов, запрещенных для пользования в военное время или на пользование которыми отсутствовали необходимые разрешительные документы, опрос очевидцев, свидетелей, если они были).

Второй этап предусматривал препровождение в места предварительного содержания (фильтрационный пункт, стационарный пункт и т. п. в зависимости от обстановки). Здесь осуществлялись детальный осмотр, допрос, выяснение истинных обстоятельств, при которых лицо было задержано в данной местности. Если были основания, то проводились и следственные действия по возбужденному уголовному делу.

Третий этап включал завершение проверки, составление заключения по ней и принятие окончательного решения по задержанному: отпустить к месту жительства или службы; направить материал в следственные органы для привлечения к уголовной ответственности; направить проверяемого в стационарный тыловой фильтрационный лагерь для полного и окончательного разбирательства.

Нельзя согласиться с категорическим утверждением Б.Н. Петрова: «Каждый, кому выпала судьба оказаться во вражеском кольце, на всю жизнь получал клеймо шпиона и предателя. А попавшие в плен назывались не иначе как «предавшими Родину злостными дезертирами». И вот тогда неотвратимый меч возмездия, как требовал того сталинский приказ № 270, обрушивался на головы ни в чем не повинных людей: арестовывались семьи командиров и комиссаров, лишались государственного пособия и поддержки семьи красноармейцев»[532].

Во-первых, не каждый и, во-вторых, даже при наличии ошибок все же решения по большинству лиц данной категории было вполне обоснованным. Поэтому несколько непонятным является изменение подхода к репрессиям против коллаборационистов, зафиксированное де-юре 11 сентября 1943 г. в совместной директиве НКВД и НКГБ СССР № 494/94: учитывать вынужденное поступление на немецкую службу рядовыми. Им фактически даровали прощение[533].

Спецпроверку военнослужащих в них осуществляли ОО лагерей с применением гласных и негласных методов. В процессе фильтрации следовало по возможности быстро и точно установить, является ли военнослужащий тем лицом, за которое себя выдает, выяснить участие в национальных движениях и политических партиях, к какой части населения принадлежит: политических и кулацких ссыльных, иностранных рабочих, казачества, церковников всех конфессий, представителей средств массовой информации, артистов, литераторов и интеллигенции и др.[534].

В ходе фильтрации осуществлялся личный досмотр и отбиралось письменное объяснение об обстоятельствах пребывания в плену. Сама процедура прохождения фильтрации включала в себя заполнение анкеты установленного образца; опрос по обстоятельствам его пребывания в плену и опрос свидетелей, которые могли бы подтвердить те или иные факты; проверку биографических данных, в том числе места жительства. На каждого содержавшегося в лагере бывшего военнопленного заводилось учетное дело, состоявшее из опросного листа и материалов проверки. По окончании проверки составлялось заключение, утвержденное нач. ОО лагеря.

Сложнее всего было вести фильтрационную работу в лагерях среди преданных советской власти людей. И здесь от профессионализма и морально-деловых качеств оперативных работников зачастую зависела судьба вышедшего из окружения. Для бывших командиров и красноармейцев, испытавших горечь поражения, проведших в нацистских лагерях долгие месяцы унизительного плена, но не предавших и сохранивших верность Родине, изнурительные, а порой с пристрастием допросы сотрудников ОО казались оскорбительными и несправедливыми. Это «чистилище» являлось для них не меньшим испытанием, чем нацистский плен, но еще большим унижением и оскорбительным для них являлось то, что рядом с ними на лагерном плацу и в соседнем бараке находились те, кого они люто презирали: полицейские, надсмотрщики и палачи из расстрельных команд.

Особое место в ОО НКВД занимала работа с военнопленными вермахта и союзных Германии армий и интернированными. Хорошо известно, как поступали немцы с советским военнопленными, но советская власть проявляла гуманность в отношении этих лиц. Так, СНК СССР приняло постановление о продовольственных нормах для них. В утвержденной «раскладке» были хлеб ржаной – 600 граммов, овощи, картофель – 500 граммов, мясо и жиры – 93 грамма, крупа – 80 граммов. В рационе предусматривались еще сахар, соль, томаты, уксус, лавровый лист. Не больше того, а в иных случаях и меньше получали сироты в детских домах, наши матери в эвакуации[535].

Руководитель медико-санитарной службой в годы войны генерал-полковник Е.И. Смирнов указывал, что 61 400 коек были переданы армией в ведение НКВД для лечения военнопленных. Вот, оказывается, чем занимались эти страшные чекисты, о которых на Западе наворочены горы клеветы, которых и поныне рисуют с кинжалом в оскаленных зубах[536].

Работа с военнопленными давала возможность получать информацию о противоборствующих странах по всем линиям и направлениям; вербовать агентов из числа военнопленных в интересах зафронтовой и внешнеполитической разведки; выявлять кадры агентов спецслужб противника. Основными источниками, получаемыми от военнопленных, были личные документы, захваченные при взятии в плен; протоколы допросов, трофейные документы; боевые приказы и разведывательные данные; материалы следствия и др.

Важное значение имело то обстоятельство, что военнопленные, находившиеся в тыловых лагерях, являлись серьезным источниками информации. Это не умаляет того, что военнопленные проходили во фронтовых условиях первичную фильтрацию и опрос. Во фронтовых лагерях армии и приемных пунктах сбора военнопленных контрразведчики получали главным образом информацию тактического порядка, которая была полезна в боях и при проведении операции против врага. Это помогало в полном объеме использовать имеющиеся оперативно-технические возможности и проводить необходимые агентурные и следственные мероприятия. Данные же, полученные в тыловых лагерях, имели характер стратегического порядка.

Серьезную трудность в выявлении специально обученной, наиболее квалифицированной немецкой агентуры, засылаемой в наш тыл германской разведкой путем планомерной глубокой агентурной работы, розыск и изъятие этой агентуры методами проникновения в замыслы врага было поставлено крайне неудовлетворительно и велось без каких-либо успешных результатов. И одной из причин этого были такие факты, как нахождение в плену, длительное пребывание в окружении и выход из него при чрезвычайно сомнительных обстоятельствах, не вызывали у некоторых ОО НКВД армий и дивизий заинтересованности данным военнослужащим и в их разработке. Это приводило к ошибкам при принятии решения, а порой и неправомерным действиям сотрудников НКВД. Ошибки были как административного, так и уголовно-процессуального характера, вызванного воздействием временного фактора и фронтовой обстановкой. Часто отсутствовала возможность добыть материалы, которые подтверждали показания задержанных (отсутствие органов, выдавших документы), они были или эвакуированы, или находились на территории, занятой противником. Быстро менявшаяся обстановка не всегда позволяла выехать на место задержания, произвести его осмотр. Кроме того, влияли усталость, нервы, часто напряженные до предела, многократно повышали риск принятия ошибочных решений. О результатах работы сотрудников в лагерях можно судить по ОО НКВД Ленинградского фронта. Группа в составе трех человек по состоянию на 3 ноября 1941 г. допросила 169 немцев и 133 финна. В ходе допросов военнопленных был получен ряд ценных разведывательных материалов, переданных затем командованию. Из числа военнопленных были выведены за линию фронта с разведывательными заданиями и заданиями по разложению армии противника два человека, подготовлены для этой цели еще четыре человека. Кроме этого, группа оказывала практическую помощь Управлению политпропаганды фронта в работе среди военнопленных[537].

Анализ фильтрационной работы свидетельствует о серьезных недостатках в ее организации и проведении. Многие из них были обусловлены тем, что в начале войны еще не было единой, продуманной системы, ее становление проходило в отсутствии четких правил, отсутствии инструкций центра. Работа налаживалась на ходу, по инициативе командования и начальников особых отделов фронтов. Так, на Западном фронте ОО НКВД армий и дивизий разоблачали довольно большое количество немецких агентов, засылаемых на советскую территорию разведывательными органами противника, однако подавляющее большинство арестов выявленной немецкой агентуры шло за счет разоблачения т. н. массовой агентуры противника: «вышедших из окружения», «бежавших из плена» и других лиц, прибывающих из районов, временно занятых вермахтом. Нельзя не учитывать того, что со стороны проходивших фильтрацию немало было вполне справедливых жалоб на бытовые условия содержания, затруднения в поддержании контактов с родственниками, в первую очередь это касалось переписки и сроков проверки. Но контрразведчики это объясняли тем, что «длительное пребывание указанных лиц в лагере является результатом того, что характер их поведения в немецком плену и обстоятельства перехода на сторону Красной армии вызывали подозрение и требовали тщательного разбора и проверки через агентуру и официальным путем, получения дополнительных сведений у знавших об обстоятельствах их бегства из-под ареста у немцев, пленения и окружения. Проводилась проверка и по их месту рождения и жительства, выяснялось поведение во время пребывания на оккупированной территории, что и затягивало сроки их пребывания в лагере»[538].

Даже для того, чтобы принять решение о направлении в спецлагерь НКВД, требовалось не только время, но и значительные усилия многих сотрудников правоохранительных структур. Рассмотрим правомерность данного утверждения на деле З., 1912 года рождения, уроженца с. Петропавловское Благовещенского района Башкирской АССР, русского, гражданина СССР, из крестьян-середняков, с неоконченным средним образованием.

Из допросов З. было установлено, что он, являясь командиром роты 141 сп, в июне 1941 г. на фронте в районе г. Волковыска попал в окружение, а в июле того же года в составе группы из 30 человек прорывавшихся из окружения остался в тылу противника в д. Укроповичи Коринской волости Логейского района и работал в сельском хозяйстве. 19 августа 1941 г. по подозрению в совершении убийства старосты Коринской волости З. немцами был арестован и заключен в Минскую тюрьму, там подвергся допросам, но якобы за недоказанностью обвинения в октябре того же года из-под стражи был освобожден, а в июне 1942 г. перешел на сторону партизан. Поэтому следователи, руководствуясь циркуляром НКВД СССР № 170 от 23 апреля 1942 г., решили «проверить поведение Зубкова во время нахождения на оккупационной территории», а для этого «через военкомат направить в спецлагерь НКВД Союза ССР».

Когда речь идет соблюдении законности в работе сотрудников ОО в лагерях, то надо иметь в виду, что отсутствие серьезной правовой основы для фильтрации часто приводило к значительным нарушениям. Например, в погоне за показателями некоторые из них допускали принуждение в даче показаний, т. е. просто вынуждали людей наговаривать на себя. Так, при проверке задержанных ОО отказались от прежних показаний, сославшись на допрос с пристрастием: в 23-м погранполку из 120 человек – 29, в 90-м погранполку из 85–32 человек, в 92-м погранполку из 49 – 9 человек[539].

После прохождения фильтрации большинство содержавшихся в лагерях признавались ни в чем не виновными и, если позволяло здоровье, возвращались в Красную армию. Среди рядового и сержантского состава благополучно проходили проверку свыше 95 % бывших военнопленных[540].

Лица, признанные негодными для продолжения службы в армии и на флоте, в отношении которых в ходе проверки не были установлены компрометирующие материалы, через нач. лагеря передавались военным комиссариатам, в отношении которых в ходе проверки не были установлены компрометирующие материалы, через нач. лагеря передавались военным комиссариатам по месту жительства. Все документы (анкеты, опросные листы, протоколы допросов, трофейные карточки и др.) рассылались в региональные управления органов госбезопасности по местам проживания военнослужащих. Остальные лица, вызывавшие подозрения, но не подвергавшиеся аресту в связи с недостаточностью материалов, направлялись также к месту постоянного жительства с пересылкой фильтрационных дел в соответствующие органы госбезопасности для взятия на оперативный учет и под агентурное наблюдение. Те же из 92 %, ранее состоявших на службе у немцев и служивших в армиях противника, карательных и административных органах оккупантов и благополучно прошедших проверку, полной свободы не получали, а направлялись в народное хозяйство – в трудовые батальоны, на стройки, на трудовые поселения[541].

На всех, обоснованно подозревавшихся в сотрудничестве с германской разведкой, материалы передавались в военные трибуналы, которые по каждому из них принимали решения: освобождение или осуждение вплоть до вынесения смертных приговоров. Тот же В. Христофоров в интервью журналисту «Голоса России» А. Гаспаряну сказал, «что это число по сравнению с теми миллионами прошедших фильтрацию, ну, незначительное: не более 10 % получили приговор и были наказаны лишением свободы»[542].

Ничего себе, 10 % от миллионов, сколько это будет?

Выявленные изменники Родины, шпионы и дезертиры арестовывались, и дела на них предоставлялись на рассмотрение Особого совещания НКВД СССР.

Вернувшийся из лагеря после заполнения новых анкет и ожидания получал паспорт, прописку и формально становился равноправным советским гражданином, но подпадал под негласный надзор органов госбезопасности, и многие годы упоминание о нахождении в лагере или плену оказывало влияние при устройстве на работу, поступлении на учебу, избрании места жительства. Перенеся неимоверные трудности нацистского плена, эти люди были не только ограничены в правах, но иногда и лишены свободы на долгие годы[543].

В одном из интервью В.С. Христофоров рассказал, что в 1950-1960-е гг. довольно активно раздавались призывы уничтожить все фильтрационные дела на советских граждан, возвращавшихся из фашистского плена, концлагерей и гетто, с оккупированной территории, выходивших из окружения. Все военнослужащие и гражданские лица, выходившие из окружения или с оккупированной территории, а также попавшие в плен к нашим противникам, подвергались государственной проверке. На каждого такого человека заводилось фильтрационное дело. Таких дел были заведены сотни тысяч. Их и призывали уничтожать. Для чего? Да для того, чтобы в биографии советского гражданина не было темного пятна нахождения в плену или на оккупированной территории. Ведь такая информация бросала тень на человека, даже если после прохождения фильтрации он оказывался вне подозрения.

Архивистам того времени стоило больших усилий сохранить эти материалы. В 1990-е гг. Германия и Австрия стали выплачивать компенсации советским гражданам, угнанным во время войны на принудительные работы, попавшим в концлагеря, лагеря для военнопленных, и гражданам нескольких других категорий. Выяснилось, что зачастую иных подтверждений о пребывании в плену, кроме фильтрационных дел, нет. Вот таким образом эти дела оказались востребованными и принесли пользу. Те, кто настаивал на сохранении этих документов, не могли предположить, что они будут востребованы в таком неожиданном качестве. Чем они руководствовались тогда? Конечно, предположить, что фильтрационные дела понадобятся для выплаты компенсации или для реабилитации, они не могли. Но есть принцип: то, что хранится в архиве, не может, не должно уничтожаться.

Таким образом, фильтрационная работа органов ОО НКВД была крайне необходимой особенно в начале войны. Несмотря на ряд негативных явлений, она сыграла важную роль в разоблачении агентов противника, военнослужащих, совершивших преступления, и пособников оккупантов.

Следовательно, путем значительных усилий и больших жертв советским службам удалось создать агентурно-осведомительную сеть в частях и подразделениях Красной армии и Военно-Морского флота. Опыт, приобретенный в первые месяцы войны, явился основой для дальнейшего совершенствования сил и средств, специфических форм и методов противостояния спецслужбам Германии. По существу, ей пришлось фактически с нуля налаживать фильтрационную работу, заградительную службу, в других масштабах бороться с дезертирством и изменой Родине и другими негативными явлениями, отрицательно влиявшими на боеспособность Красной армии.

К началу Великой Отечественной войны в СССР сложилась разветвленная структура органов, собиравших разностороннюю информацию об общественных настроениях населения. Подготовкой материалов занимались органы госбезопасности, партийные организации, редакции газет, политические органы Красной армии и Военно-Морского флота. С начала войны одной из важнейших задач, возложенных на органы госбезопасности, стало систематическое информирование советского руководства практически по всем, наиболее существенным проблемам жизни общества, в том числе и имевшим важнейшее значение для укрепления обороноспособности страны. К тому же, достоверная информация должна была противостоять нацистской агитации и пропаганде, являвшихся составной частью «психологической войны», призванной по замыслам противника парализовать волю советского народа и его Вооруженных мил к сопротивлению.

Во время войны задачи военной разведки и контрразведки в значительной степени отличались от ее задач в мирное время, главным образом, вследствие увеличения темпов получения и обработки разведывательной информации. Это объясняется и тем, что при ведении военных действий не было времени на длительные исследования и анализ сведений в штабах армий и фронтов. При этом своевременная и точная оперативная информация в военное время приобретала важное значение, потому что от этого зависели пресечение вражеской деятельности антисоветских элементов и устранение всех недочетов в обеспечении боевой деятельности частей и соединений Красной армии. Еще известный деятель Великобритании О. Кромвель говорил: «Управлять, значит предвидеть, а предвидеть можно только тогда, когда глава государства своевременно и хорошо информирован». И оперативная информация, т. е сведения, получаемые в результате осуществления разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, давала возможность грамотно распорядиться ими и сделать прогноз развития событий.

Информация ОО НКВД являлась составной частью докладных записок, сводок и специальных сообщений органов госбезопасности на имя высшего политического руководства страны. Их темы выбирались в зависимости от важности происходивших военных или политических событий. В первые недели речь шла о приграничном сражении, упорных оборонительных боях Красной армии, начавшейся эвакуации западных районов страны, усилении борьбы с дезертирством и других.

Следует иметь в виду, что становление и развитие информации в условиях военного времени шло одновременно с данным противоречивым процессом в советских средствах массовой информации. С одной стороны, народ должен был знать о противника, положением в тылу и на фронте, с другой – противостояние с противником предполагало введение серьезных ограничений на информирование населения и личного состава армии и флота. Приходилось считаться с обширным перечнем сведений, не подлежавших разглашению, и жестким контролем со стороны цензуры. Это и облегчало работу военных контрразведчиков, и создавало серьезные трудности. Нельзя не учитывать, что недостоверная информация в значительной степени добавляла работы сотрудникам особых отделов. Ведь недоверие к официальной информации порождало у красноармейцев и командиров и недоверие правительству и являлось причиной повышенного интереса к слухам, которые зачастую отражали истинную обстановку в стране и на фронте.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР было создано Информационное Бюро, основными задачами которого стали руководство освещением международных событий и внутренней жизни Советского Союза в печати и по радио, организация контрпропаганды против немецкой и другой вражеской пропаганды и освещение событий и военных действий на фронтах, составление и опубликование военных сводок по материалам Главного командования[615].

Роль СМИ в мобилизации духовных сил народа на отпор врагу их сотрудниками пошла путем создания иллюзий нормального хода событий. Стремление успокоить народ побуждало использовать ложь и поддерживать ее на уровне государственной пропаганды, заставляя безоговорочно воспринимать как единственно верное любое слово, идущее сверху. И сегодня еще существует относительно устойчивое убеждение, что граждане Советского Союза конца 1930-х – середины 1940-х гг., лишенные иных источников информации, кроме официальных советских изданий, волей-неволей оказались под воздействием этих СМИ, и, соответственно, советское общественное сознание в этом случае воспринимается как некое монолитное образование. Однако, как показывают специальные исследования последних лет, феномен общественного сознания не столь прост. В нем всегда существуют «ячейки» личностного восприятия той или иной официальной информации. Документы ОО НКВД дают представление о настроениях среди военнослужащих РККА в 1939–1941 гг. Но данный источник имеет свою специфику. ОО НКВД собирали сведения о различных нарушениях, имевших место в Вооруженных Силах СССР, в том числе и о так называемых антисоветских и нездоровых высказываниях военнослужащих. Копии докладов, посвященных морально-политическому состоянию бойцов и командиров, различным бытовым проблемам, направлялись в Главное политическое управление РККА. Что касается высказываний военнослужащих, то в этих документах приводятся как «правильные», то есть соответствующие официальной пропаганде, так и «неправильные» – ей не соответствующие. Эти доклады за 1941 г. позволяют проследить влияние официальной пропаганды на личный состав Красной армии.

В разное время происходившие события по-разному воспринимаются различными социальными слоями и группами жителей, что определялось многосложностью их мыслей, мнений, поступков. В 1941 г. наряду с патриотическим порывом, охватившим большинство населения с начала войны, имел место и неприкрытый антисоветизм. Такие мысли высказал 23 июня 1941 г. в Москве бывший эсер Спунд: «Война с Германией начата нашими. Это война начата нашим правительством с целью отвлечения внимания широких народных масс от того недовольства, которым охвачен народ, – существующей у нас диктатурой»[616].

Отрицательную роль в подготовке населения на отпор врагу сыграла дезинформация советского радио, в частности, и сообщение ТАСС от 14 июня, в котором опровергались слухи о возможности войны между Советским Союзом и Германией. Это сообщение многие советские люди, в том числе и военные, восприняли со вздохом облегчения, сделав вывод, что войны в ближайшее время может не быть. Вообще-то средства массовой информации таковыми фактически не являлись. Они сообщали населению факты, цифры, о героизме наших воинов и тружеников тыла, но о том, что происходило на фронтах, носило «приглаженный характер». Посмотрев подшивки газет тех лет, легко убедиться в том, что все дни мы больше, чем немцы, сбивали самолетов и уничтожали танков, живой силы противника. Следовательно, советской официальной пропагандой реальное положение дел на фронте либо замалчивалось, либо значительно искажалось. Другие источники и каналы информации энергично перекрывались.

В первые дни войны для населения Советского Союза каналом неофициальной информации было радиовещание Германии, передачи которого доходили даже до глубокого тыла и в самые отдаленные районы, становились досягаемыми для пропагандистских акций противника. Поэтому уже 25 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление «О сдаче населением радиоприемных и передающих устройств», которым обязало в пятидневный срок сдать аппараты индивидуального и коллективного пользования в органы Наркомата связи. Учреждениям, предприятиям, радиоузлам, клубам, ленинским уголкам и общественным организациям разрешалось иметь радиоприемники исключительно для коллективного прослушивания в строго определенные часы. Настройка таких приемников фиксировалась на частоте московской радиостанции и аппараты опечатывались. Для лиц, не сдавших в установленный срок аппаратуру, Политбюро ЦК ВКП (б) установило уголовную ответственность «по закону военного времени». Народный комиссариат связи был обязан организовать прием от населения на временное хранение до окончания войны радиоприемников и радио-операционных устройств различных типов. Сдаче подлежали все радиоприемники и радиопередающие устройства всех типов как индивидуального, так и коллективного пользования[617].

Опираясь на возможности НКВД и НКГБ СССР, партийные органы на местах энергично повели изъятие радиосредств, находившихся в индивидуальном пользовании как в квартирах, так и в служебных кабинетах. К осени 1941 г. из пользования были изъяты не только индивидуальные, но и коллективные радиоприемники. К тому же в ряде областей около 16 % радиоузлов оказались неисправными, а остальные работали лишь по два-три часа в сутки. Из-за этого население Тамбовской, Пензенской, Рязанской, Горьковской и Вологодской областей лишились возможности слушать политическую информацию из Москвы. Некоторые обкомы ВКП (б) признали, что в первые месяцы войны партийно-политическая работа в прежних ее формах оказалась запущенной, а работать с населением новыми методами партийный аппарат не был готов. Официальная информация, особенно на первом этапе войны, страдала некоторым несоответствием между формой и содержанием. Тон их был вполне бодрым, и поэтому сообщение в конце абзаца о том, что оставлен такой-то город, всегда звучало неожиданно, застигало нас врасплох. Но войска отступали. Это обозначалось термином, в котором звучало что-то до странности деликатное: «потеснение» – «Противник потеснил наши войска на участке…». Или, в крайнем случае, отход: «Наши войска отошли на участке…»[618].

Утром 22 июня диктор говорил о потоплении английских судов, о бомбардировке немецкой авиацией шотландских городов, о войне в Сирии, но ни слова о нападении на наши села и города, об истекающих кровью и умирающих пограничных гарнизонах. Свое сообщение диктор закончил информацией о погоде, а далее… следовала утренняя гимнастика[619].

27 июня поступило сообщение Совинформбюро: «На всем участке от Перемышля и до Черного моря наши войска прочно удерживают госграницу»[620]. Но уже к исходу 25 июня части вермахта продвинулись на западе на 250 км, к 10 июля они находились уже на северо-западном направлении – на 500 км, на западном – на 600 км, на юго-западном – на 350 км от границы. Враг захватил Латвию, Литву, значительную часть Украины, Молдавии и Белоруссии[621].

В выступлении по радио 3 июля 1941 г. Сталин дважды в категоричной форме заявил, что лучшие дивизии врага уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений и та же участь якобы постигла отборные части авиации противника. Лгал и А.С. Щербаков, выступая с докладом 29 сентября 1941 г. на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б)»: «…Однако всюду и везде, куда вступают гитлеровские отряды, они находят пустые закрома, выжженные поля, опустевшие фабрично-заводские корпуса, из которых оборудование вывезено или уничтожено. Надо рассказывать трудящимся, что в тылу врага непрестанно ухудшается положение рабочих и крестьян, растет ненависть к фашизму как в самой Германии, так и особенно в оккупированных ею странах». Но Щербаков был прав, когда говорил, что «враги не ждут специальных собраний или бесед, они действуют более гибко, пуская провокационные слухи в очередях в магазинах, в трамвае или в поезде, в столовой или курилке, в беседе с глазу на глаз… Ведь не секрет, что кое-кто верит провокаторам, бредням и тому, что «фашисты бьют евреев и коммунистов, а русских не трогают»[622].

Население с большой осторожностью относилось к официальной информации. Например, в московском магазине на Большой Серпуховской улице пожилой мужчина говорил: «Не хочется слушать радио: каждый день сообщают, столько сбили самолетов и уничтожили танков. Это неправда. Если бы это было так, то немцы давно бы пешком ходили, а они еще сильны и пешком ходить не думают»[623].

Вскоре после сталинского выступления по радио 3 июля 1941 г. некоторые секретари ЦК и обкомов ВКП (б) начали требовать объявления решительной борьбы с «болтунами и шептунами». Так, в конце июля 1941 г. зам. наркома авиационной промышленности А.И. Кузнецов своим приказом категорически запретил ведение разговоров об ущербе и жертвах вражеских бомбардировок объектов наркомата. В других учреждениях не позволялось рассуждать о трудном положении в тылу, снабжении продуктами и товарами первой необходимости и, конечно, о положении на фронте[624]. Но, как говорится в народе: «Шила в мешке не утаишь», и население получало объективную информацию по различным источникам: от фронтовиков, раненых, лечившихся в госпиталях, командированных, отпускников и других лиц. Нельзя не учитывать того, что лживую информацию получили и те, кто завтра становился в строй защитников Родины.

Против недостоверной информации выступали многие представители интеллигенции. 12 июля 1942 г. по этому поводу высказался и писатель А.П. Довженко: «Что более всего раздражает меня в нашей войне – это пошлый, лакированный тон наших газетных статей. Если бы я был бойцом непосредственно с автоматом, я плевался бы, читая в течение такого длительного времени эту газетную бодренькую панегирическую окрошку или однообразные, бездарные серенькие очерки без единого намека на обобщение, на раскрытие силы и красоты героики. Это холодная, наглая бухгалтерия газетных паршивцев, которым, по сути говоря, в большей мере нет дела до того, что народ страдает, мучится, гибнет. Они не знают народа и не любят его… Я нигде не читал еще ни одной критической статьи ни о беспорядках, ни о дураках, а их хоть пруд пруди, о неумении эвакуировать, о неумении правильно ориентировать народ и т. п. Все наши недостатки, все болячки не разоблачаются, лакируются, и это раздражает наших бойцов и злит их, как бы честно и добросовестно ни относились они к войне»[625].

Такие самостоятельные суждения вразрез с официальным мнением не могли быть не замечены властью[626].

В первые месяцы войны все средства массовой информации постепенно перестраивают свою работу. Еще до создания Информбюро 22 июня 1941 г. в эфире появился первый военный выпуск последних известий. В нем на всю страну прозвучали призывы: «Наше дело правое, победа будет за нами!», «Все силы на защиту родной советской земли!», «Удесятерим трудовые усилия для помощи Красной армии!». В выпусках «Последних известий» передавались сообщения фронтовых корреспондентов и материалы из газет. Население жадно читало не только сводки с фронтов, но и репортажи фронтовых корреспондентов, публицистику, стихи замечательных писателей и поэтов А. Суркова, К. Симонова, М. Шолохова, Л. Леонова, А. Толстого, Б. Горбатова и др. В июле для действующей армии и тружеников тыла появились передачи «Письма с фронта и на фронт», «Слушай, фронт» и другие. В конце 1941 г. началось вещание на оккупированные немцами территории.

Несомненно, самыми информированными структурами советского госаппарата в начале войны были Третьи Управления НКО, НКВД и НКГБ. Именно они имели наиболее полное представление о положении на фронте и в прифронтовой полосе. Собираемые и обобщаемые советскими спецслужбами преимущественно негативные сведения, предназначенные для узкого круга партийных и советских руководителей, отражали реальное положение дел, что исключало возможность обмана, потому что были всеобъемлющими и давали возможность иметь четкое представление о происходивших событиях на различных фронтах и в тылу. Эти правдивые и своевременные сведения, направляемых в Центр, позволяли ГКО и Ставке перераспределять материальные и людские ресурсы, планировать дальнейшие стратегические операции. Но в первые недели войны военной контрразведке НКО, НКГБ и НКВД пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте. Последствия отсутствия информации в штабах фронтов и армий были крайне тяжелыми. Наступивший в первые дни войны короткий, но очень болезненно воспринятый информационный вакуум кардинально повлиял на характер и дальнейшее ее развитие. И военной контрразведке пришлось приложить немало усилий для выяснения истинного положения на фронте, потому что на основе редких, отрывочных, а порой и противоречивых сведений, поступавших к ней, трудно было сделать определенные выводы о противнике. Порой приходилось исходить лишь из предположений и догадок.

Советское военное командование, не имея объективных сведений о состоянии дел на фронтах и находясь в плену довоенных представлений, вместо организации оперативного отхода войск отдавало приказы на нанесение контрударов по противнику. Так, в течение 22 июня 1941 г. командующий и штаб Западного фронта не получили ни одного донесения из армий. А частая потеря управления не позволила сосредоточить основные усилия обороняющихся на угрожаемых направлениях, приказы и распоряжение доходили до войск с большим опозданием и не соответствовали сложившейся обстановки. Служба тыла была дезорганизована. При проведении контрударов механизированные соединения вводились в сражение по частям без четкой организации взаимодействии и надежного прикрытия с воздуха. Отходившие с тяжелым боями красноармейцы и командиры не знали и того, что управление ими было фактически парализовано. Уже на рассвете 22 июня немецкой агентуре в ряде районов удалось нарушить проволочную связь с войсками. В результате штабы фронтов (военных округов) и армий не могли оперативно руководить подчиненными частями. К тому же радиосредствами войска были обеспечены плохо. Вот и получилось, что штабы фронтов не имели сведений об обстановке в полосе боевых действий и соответственно не могли информировать об этом Главное командование и Генштаб РККА[627]. Прерванные связи с центром, стремительное продвижение вражеских войск привели к тому, что некоторые командиры и их штабы оказались полностью дезорганизованы. Одной из причин создавшегося положения было то, что у нас вплоть до начала войны связь Генштаба с фронтами предполагалось обеспечивать в основном по общегосударственной сети, узлы и линии которой сосредоточивались в крупных промышленных и административных центрах. Причем запасных узлов связи и обходов крупных населенных пунктов не было. К тому же узлы связи размещались в помещениях, не защищенных от воздушного нападения противника. Вдоль шоссейных и железных дорог проходили воздушные линии связи. Это делало их крайне уязвимыми для противника, а кабельных подземных магистралей не было[628]. Секретарь Лунинецкого райкома партии Пинской области В.И. Анисимова в конце июня 1941 г. сообщал в центр: «Штаб 4-й армии после бомбардировки его в Кобрине до сих пор не собран, и отдельные части штаба ищут друг друга. Место пребывания командующего армией генерал-майора Коробкова до сих пор неизвестно. Никто не руководит расстановкой сил… Проведенная в нашем районе мобилизация людей и коней эффекта не дала. Люди скитаются без цели, нет вооружения и нарядов на отправку людей. В городе полно командиров и красноармейцев из Бреста, Кобрина, не знающих, что им делать, беспрерывно продвигающихся на машинах на Восток без всякой команды, так как никакого старшего войскового командира, который мог бы комбинировать действия войск, нет»[629].

В условиях утраты управления войсками, паники в ряде частей, отступления невозможно было организовать объективную и полную информацию о положении на фронтах. А ГКО, Ставка, Генштаб требовали представления сведений о истинном положении дел. Но как можно было Генштабу осуществлять руководство Северо-Западным фронтом, если за 18 дней он не получил от него ясных и исчерпывающих докладов о положении частей, группировках противника и местоположении его танковых и моторизованных соединений. И почти 10 дней Генштаб руководил войсками Брянского фронта, не зная в деталях складывающейся там обстановки. «Приходилось, – писал Г.К. Жуков, – предположительно определять развитие событий, но такой метод, как известно, не гарантирует от ошибок»[630].

Нельзя не отметить значительную роль в наведении элементарного порядка в постановке информации И.В. Сталина. Следует иметь в виду, что он порой резко отрицательно относился к разведывательной информации, что оказывало негативное влияние на высших политических и военных руководителей. Накануне войны многие из них подлаживались под настроение Сталина и, выполняя его установку не давать Германии повода для военных акций на границе, не принимали необходимых мер для повышения боеготовности войск. Поэтому крайне важные решения были приняты с запозданием, без учета реальной обстановки, хотя Сталин был информирован лучше других. Как бы то ни было, владея всеми необходимым данными, он допустил трагический просчет с определением начала войны и направлением главного удара вермахта. Но он был абсолютно прав в своем следующем утверждении: «Мы не можем принять решений, не зная, где и в какой группировке наступает противник, в каком состоянии находятся наши войска»[631]. Поэтому в первые дни войны им были приняты дополнительные меры для улучшения информации.

Рабочий день И.В. Сталина был настолько загружен, что он не мог даже встретиться с иностранными журналистам, которые писали о героической борьбе советского народа. Так, 12 сентября 1941 г. директор Лондонского отдела Агентства «Юнайтед Пресс» Уоллес Каролл обратился к нему со следующей запиской:

«Господину Иосифу Сталину, председателю Совета Народных комиссаров.

Дорогой сэр!

В тот момент, когда война требует у Вас очень много времени и энергии, я осмеливаюсь просить у Вас интервью».

Сталин поручил Поскребышеву передать, что не может принять У. Каролл, потому что занят[632].

22 июня Сталин писал Жукову: «Наши командующие фронтами не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войсками и, видимо, несколько растерялись. Политбюро решило послать Вас в качестве представителя Ставки на Юго-Западный фронт. На Западный фронт пошлем Шапошникова и Кулика…»[633]. Уже 24 июня 1941 г. в качестве представителя Ставки Г.К. Жуков выехал на Юго-Западный фронт, а через два дня К.Е. Ворошилов, Б.М. Шапошников и Г.И.Кулик выехали на Западный фронт. В разное время на других участках фронтов оказались генералы А.М. Василевский, Н.Ф. Ватутин и другие.

28 июня 1941 г. пал г. Минск, 11 наших дивизий, находившихся западнее его, вынуждены были продолжать борьбу уже в тылу противника. Но Генеральный штаб узнал об этом не сразу. На следующий день Сталин и бывшие с ним в Кремле В.М. Молотов, Г.М. Маленков, Л.П. Берия и А.И. Микоян, не получив об этом по телефону от Тимошенко никакой информации, направились в Наркомат обороны. Там их встретили Тимошенко, Жуков и Ватутин. Связи с Западным фронтом не было. Жуков доложил, что послали связистов, но неизвестно, когда они управятся. Сначала Сталин сдерживался, но потом взорвался: «Что это за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет, никем не командует?». Микоян вспоминал, что Жуков «буквально разрыдался и выбежал в другую комнату». И это Жуков! Значит, нервы были на полном разрыве. Минут через пять-десять Молотов возвратил успокоившегося Жукова, у которого «глаза были мокрые». Выходя из наркомата, Сталин сказал поразившие всех слова: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали»[634].

Среди важнейших мер в первые дни войны, предпринятых центральным аппаратом, было налаживание надежной информации о положении на фронтах, потому что и к июлю связь со Ставкой по-прежнему была неустойчивой, четкое взаимодействие между фронтами отсутствовало. В этих условиях важнейшее значение имели сведения Третьих управлений и отделов НКО, НКВМФ и НКВД. Начальники контрразведки ведомств с первого дня войны издавали директивы, определявшие задачи по сбору сведений военного характера и своевременной бесперебойной информации о боевом и политическом состоянии фронтов. Надо иметь в виду, что постепенно меняется характер информации. Один из руководителей УНКВД Ленинграда А.М. Сахровский писал: «…Сначала нас интересовали чисто военные данные, но постепенно мы поняли, что можно получать и политическую информацию. Первая наша аналитическая справка была составлена на основе допросов группы пленных…»[635]. С 22 июня 1941 г. наркоматы обороны, внутренних дел и госбезопасности предприняли меры для получения всеобъемлющей информации о положении на фронтах. Только по линии НКГБ 22, 24 и 30 июня, 1, 4 и 5 июля были изданы директивы, определившие задачи по сбору сведений военного характера[636].

Исходя из указаний Центра, военные контрразведчики постоянно стремились совершенствовать свою информацию. Анализ приказов, циркуляров, личной переписки дает возможность получить полное представление о конкретных предложениях, направленных на улучшение информации на основе приобретенного опыта боевых действий в первые месяцы войны.

Процесс совершенствования информации особенно был сложным в начале войны при перестройке работы на военный лад. Самыми распространенными недостатками были некачественная информация, которая не давала возможности использовать ее командованием фронтов и руководством ОО НКВД СССР, докладные записки и специальные сообщения, не указывавшие причин, порождавших ненормальные явления. Немало было случаев очковтирательства, нередко сообщаемые факты при их проверке не подтверждались. А в Балтфлоте поступавшие документы не анализировались, а просто копировались и в таком виде преподносились Главморштабу, при этом нередкими были случаи направления сведений с заведомо сомнительной информацией о противнике. Так, 21 июля 1941 г. разведотдел КБФ сообщил о том, что восточнее Прангли находятся 10 немецких транспортов. Корабли БКФ немедленно вышли в указанный район для уничтожения противника. В результате оказалось, что эти сведения неверны, и корабли, безрезультатно закончив поиск противника, вернулись на базу. Все разведсводки, поступающие с периферии, были в основном составлены на опросе военнопленных и частично радиоперехвата. Поэтому по линии ОО НКВД были приняты меры по устранению этих недостатков.

УОО НКВД обращало внимание на улучшение информации. В частности, указывалось не то, чтобы ОО не только регистрировали факты провала операции и понесенные частями потери, но и проводили чекистские мероприятия и по каждому факту срыва операций проводили расследование, поручив это ответственным оперативным работникам.

Издержки информационной работы советских спецслужб наносили вред оперативной работе, потому что мешали быстрому пресечению вражеской деятельности, ликвидации вскрытых недочетов в боевых действиях Красной армии. Вот почему 10 июля 1941 г. Михеев и нач. секретариата 3-го Управления НКО СССР, бригадный комиссар Петров направили нач. отделов фронтов и армий, нач. отдела Западного фронта майору ГБ Бегма указание, в котором отметили, что «своевременная и точная оперативная информация в военное время приобретает исключительно важное значение; от этого зависит немедленное пресечение вражеской деятельности подучетного элемента и устранение всех недочетов в обеспечении успехов Красной армии на фронтах борьбы с фашистскими захватчиками». Поэтому было приказано:

«1). Ввести в действие прилагаемый при этом табель срочных донесений[637] на военное время.

2) Информацией связь поддерживать снизу вверх, обязав начальников органов при передислоцировании частей и соединений, искать и обязательно устанавливать связь с вышестоящим органом 3-го Управления;

3) 3-м отделам армий с 3-ми отделами фронтов, а последним с 3-м Управлением НКО поддерживать связь ежедневно, путем эстафет, даже при удалении указанных органов друг от друга на расстоянии до 500 км, выделяя для этого специальные машины (мотоциклы) и оперативный состав, обеспечивающий доставку оперативной информации. Кроме того, имеющиеся остальные средства связи (шифр, самолет, фельдсвязь НКВД и связь командования).

4) Начальникам 3-х отделений дивизий информационные материалы доставлять ежедневно в 3-и отделы корпусов, а последним в 3-и отделы армий, специально выделенными посыльными, или оперсоставом»[638].

В последующих документах руководителям ОО было предложено: связь сверху вниз осуществлять только для оказания практической помощи и в других случаях оперативной необходимости вышестоящего органа 3-го Управления. В тех же случаях, когда командование потеряло связь с вышестоящим командиром соединения, нач. 3-х отделов, отделений обязательно должны добиться установления связи с вышестоящим органом 3-го Управления НКО.

Руководители ОО нацеливали своих подчиненных на более активное решение возникавших проблем. 30 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта майор ГБ Королев и нач. 3 отделения ОО НКВД Западного фронта капитан ГБ Митрофанов писали нач. ОО НКВД 33-й армии, ст. лейтенанту ГБ Иващенко: «По вашим докладным запискам о недочетах в боевых действиях и политико-моральном состоянии личного состава 1-й ГМСД от 26 октября 1941 г. нами информированы начальник УОО НКВД СССР Абакумов и Военный совет фронта. Одновременно следует указать, что из докладных записок видно, что со стороны ОО армии мер по устранению отдельных недочетов, имеющих место в дивизии, не проводится… Так, в дивизии до сего времени разведка сил и замыслов противника не организована. Данные, добываемые разведкой, крайне скудны и неточны. Вследствие чего дивизия в боевых операциях с противником несет большие потери в личном составе и материальной части, ОО армии следовало немедленно этим вопросом заняться, выявить все имевшиеся недостатки в организации разведки, которые через командование дивизии или ВС армии устранить, а виновников привлечь к ответственности… предлагаю мероприятия по устранению отдельных недостатков, имеющих место в дивизии, проводить на месте немедленно»[639].

К постановке информации ОО НКВД предъявлялись высокие требования. Какой она должна быть, можно судить по обобщенной справке, составленной авторами на основе анализа приказов и распоряжений зам. наркома внутренних дел СССР, нач. УОО НКВД Абакумова, нач. ОО НКВД Южного фронта, майора ГБ Зеленина, зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майора ГБ Королева и майора ГБ Шилина, нач. 2-го отделения ОО этого же фронта, ст. лейтенанта ГБ Рыбакова и др.

1. Информация должна давать полный анализ обстановки на том или ином участке фронта, в частях и соединениях Красной армии. В докладных записках о недочетах в боевых действиях и политико-моральном состоянии личного состава данные, добываемые разведкой, должны быть полными и точными.

2. Информация должна носить предупредительный характер. Объемистые докладные записки с анализом боевых действий армий, дивизий или полков за прошлое время, повторяющих события и факты, давно известные командованию, не нужны. Информация особых отделов должны базироваться на таком материале, который помогает командованию предупреждать серьезные недочеты в частях и соединениях.

3. Информация предназначена для глубокого изучения причин негативных явлений, чтобы правильно освещать командовании и Центру события, порождавшие измену Родине, дезертирство и членовредительство. Командование и Центр на основе информации военной контрразведки должны иметь возможность делать соответствующие выводы и намечать мероприятия по пресечению преступлений. Поэтому в докладных записках и специальных сообщениях следует подробно излагать материалы о совершенных преступлениях с указанием фамилий преступников, времени совершения преступления, характере преступления, результатах расследования и принятых мерах.

4. Информация должна быть целеустремленной и конкретной, нельзя в одном документе писать обо всем. Такая информация является некачественной и не дает возможности использовать ее командованием фронта и руководством УОО НКВД СССР. В ней должен содержаться один вопрос или ряд аналогичных вопросов, связанных друг с другом.

5. В информации недопустимо искажение фактов и очковтирательство. Несвоевременные и непроверенные данные о войсках вводят в заблуждение командование и Военные советы. По каждому выявленному факту ложных донесений со стороны немедленно информировать командование для принятия соответствующих мер, привлекая в отдельных случаях виновных к уголовной ответственности.

28 марта 1942 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майор ГБ Шилин обратил внимание нач. ОО НКВД армий на факты очковтирательства со стороны командиров ряда разведывательных подразделений: «Идя на разведку, заданий не выполняют, а по возвращении докладывают командованию ложные сведения как о своих действиях, так и о противнике». Арестованный ОО НКВД 50 армии старшина разведывательной роты Попов на допросе показал, что у разведчиков моторазведроты не было ни одного честно выполненного боевого задания. Они проявляют трусость, при первом выстреле противника поворачивает обратно, не выполняя задания. Какой-либо контроль со стороны командира и комиссара роты и помощника начальника штаба по разведке за выполнением боевого задания отсутствует, сведения, сообщенные разведчиками, «не проверяются, и все верится на слово». В штабе 22-й армии оперативный отдел не знал точного положения войск, и, давая явно несвоевременные и непроверенные данные о войсках, тем вводил в заблуждение командование и Военный совет, а Военсовет, не проверяя этих данных, доносил их командованию фронта. Кроме этого, в сложной обстановке оперативный отдел не давал боевых приказов, а ограничивался частными распоряжениями, а если иногда и давал приказы, то с большим опозданием, и до частей и совета эти приказы доходили на 2-й или 3-й день. Так, 3 октября 1941 г., в 6 часов утра, командующий приказал произвести перегруппировку частей армии с целью их отвода на новые рубежи. Боевой приказ был подписан только в 17 часов.

Отметим, что в информировании руководства страны крайне важное значение имело взаимодействие всех силовых структур. С 4 июля 1941 г. по просьбе нач. Разведывательного управления Генштаба Красной армии, генерал-лейтенанта Ф.И. Голикова Л.П. Берия отдал распоряжение Меркулову направлять ему имевшиеся в НКВД материалы и обзоры по оснащению, вооружению и экипировке захваченных германских парашютистов и найденных у них кодов, шифров, данных для работы по радио и т. д., особо представлять образцы радиостанции немецких парашютных отрядов.

Эффективность чекистской информации во многом зависела и от взаимоотношений с командным и политическим составом армии и флота. Они не всегда были простыми. Многие военачальники не хотели «выносить сор из избы», умалчивая отдельные факты поведения свои подчиненных и другие негативные явления. Нач. ОО НКВД Карельского фронта, ст. майор ГБ Гладков 17 ноября 1941 г. счел необходимым поставить вопрос перед командованием ВВС Карельского фронта о мерах воздействия на командование 5 БАО за игнорирование сообщения уполномоченного ОО НКВД о невозможности посылки на фронт бывшего красноармейца Бояковского, который впоследствии перешел на сторону врага. Один из членов Военного совета фронта (подпись на документе неразборчива) 19 ноября 1941 г. написал резолюцию:

«Командующему ВВС фронта.

Это большое безобразие. Внушите вашим подчиненным, что ОО для этого и существует, чтобы предупреждать такие факты, какие указаны в спецзаписке, и надо к этому прислушиваться, а не игнорировать. Наложите взыскание на виновника в посылке на фронт этой сволочи»[640].

С учетом масштаба подрывной работы противника более эффективным становилось противодействие ему при непременном условии заблаговременной информации о его замыслах. Но не все имевшиеся источники получения оперативной информации были постоянными, и полностью полагаться на них было нельзя. Поэтому были приняты меры прежде всего по совершенствованию оперативной работы. С 9 ноября 1941 г. зам. нач. 3-го Управления НКВД Кобуловым было предложено: максимально нагрузить «оперработников работой с агентурой и усилить агентурно-оперативную работу. Наряду с выявлением и ликвидацией контрреволюционных и антисоветских элементов обяжите агентуру систематически освещать политическое настроение всех слоев населения. Информационные материалы без задержки передавать для суммирования и доклада наркому». В ходе войны руководство страны увеличивало объем информации органов безопасности. С каждым днем войны все большее значение она приобретает не только о положении на фронте, но и на оккупированной территории. Поэтому 4 июля 1941 г. НКВД издает следующую директиву: «Нам ничего не известно о том, что делается на территориях, занятых противником, какие мероприятия проводят немцы, как относятся к населению и т. д. Предлагаю срочно использовать все имеющиеся у нас возможности для получения необходимой нам информации…»[641].

Руководство НКВД, Генерального штаба и другие высшие инстанции стали ежедневно получать десятки докладных и оперативных сводок. В отделах и службах военной контрразведки с учетом опыта первых месяцев войны были приняты меры по расширению источников информации, совершенствованию оперативно-осведомительной сети, получению данных и их проверке. При этом основное внимание обращалось на ход подготовки и проведения операций, необходимость во всех случаях выявлять виновников и причины недочетов, а также указывать мероприятия, принятые военной контрразведкой и командованием по их устранению.

Источниками получения необходимых сведений органов госбезопасности являлись прежде всего разведывательные данные на основе информации, собранной ОО, территориальными и транспортными органами НКВД, материалы военных трибуналов войск НКВД и Особого совещания при НКВД СССР, результаты опросов военнослужащих Красной армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, военнопленных, партизан, данные радиоперехватов и др. Так, по заданию Главного Политического управления РККА источник «Григорьев» был командирован в штаб Юго-Западного фронта, где объездил войсковые части с целью проверки состояния партийно-политической работы. С 18 по 30 июля он выступил с докладами перед 20 тыс. человек, ответил на их вопросы и беседовал с сотнями людей. По итогам поездки «Григорьев» сообщил 1-му отделению 1-го отдела 3-го Управления НКВД СССР о положении в прифронтовой полосе Юго-Западного фронта, отметив, что «морально-политическое настроение наших военных превосходное, их состояние в смысле боевого духа очень хорошее». «Григорьев» стал свидетелем десятков фактов массового героизма.

В агентурном донесении секретного осведомителя «Сплав» от 30 декабря 1941 г. на имя нач. 1-го отделения ОО НКВД Западного фронта сообщалось об успешном наступлении группы Белова в районе Козельска, но из-за отсутствия прикрытия с воздуха нашей авиации и зенитных средств авиация противника действует безнаказанно, а части несут большие потери. Кавалерия в такой большой массе в условиях открытой местности без прикрытия с воздуха действовать не может. «Сплав» отметил: «Белов делает вывод, что если не будут приняты срочные меры по обеспечению его действий с воздуха, ставится под угрозу выполнение задачи»[642].

В первые месяцы войны пленных немцев, румын, финнов и др. было не так много, да и в ходе длительного отступления советских войск не было ни времени, ни организационных возможностей просеять и проанализировать разведывательные донесения и итоги их допросов. Но к осени 1941 г. положение изменилось. По состоянию на 3 ноября 1941 г. группой оперативных работников в составе только трех человек было допрошено 169 немцев и 133 финна. В ходе допросов военнопленных был получен ряд ценных разведывательных материалов, переданных затем командованию.

УОО НКВД координировало деятельность ОО фронтов по сбору и обобщению поступавшей информации. Обстоятельный анализ положения дел на различных участках фронта был итогом кропотливой работы сотрудников военной контрразведки по обобщению поступавшей на имя руководства НКВД информации, которая предварительно обобщалась ОО НКВД фронтов, армий, корпусов и дивизий и направлялась в центр, а тот адресовал ее лицам, принимавшим решения по возникавшим проблемам. С самого начала войны нач. 3-х отделов, округов и армий должны были обеспечивать 3-е Управление НКО СССР своевременной информацией о боевом и политическом состоянии частей фронта, обратив особое внимание на недочеты в обеспечении частей фронта и тыла всеми видами вооружения и довольствия, организации службы связи, охране складов, баз и других важных объектов, политическом обеспечении работы политического аппарата и политико-моральном состоянии войск. Главное внимание обращалось на подготовку и проведение операций. При выявлении оказывать всемерную помощь командованию в устранении недочетов и виновников.

В первые дни войны при нач. 3-го Управления НКО СССР, майоре ГБ А.Н. Михееве была создана специальная группа информации в составе трех оперативных работников и трех машинисток-стенографисток. Каждый из оперативных работников курировал один из театров военных действий. По воспоминаниям сотрудника группы М.А. Белоусовой, ее задачей было получение информации с фронтов по линии особых отделов и предоставление ее после обработки И.В. Сталину, некоторым другим членам Политбюро ЦК ВКП (б), наркому обороны, начальнику Генштаба и начальнику Главного Политического управления Красной армии[643].

В годы Великой Отечественной войны более 600 сотрудников центрального аппарата УОО НКВД, а затем «Смерша» круглосуточно, скрупулезно и кропотливо обеспечивали безупречное руководство деятельностью управлений военной контрразведки и отделов военных округов. Они вели тщательный анализ оперативной обстановки, выявляли тенденции ее развития, определяли текущие и перспективные задания в свете задач, которые им ставила Ставка Верховного Главного командования, разрабатывали директивы по организации работы контрразведки. Материалов для обстоятельного анализа оперативной обстановки, положения на фронтах Отечественной войны было предостаточно. Приведем несколько из них:

– 11 июля 1941 г. сообщение по ВЧ из Киева от Сергиенко для Берии о сложной оперативной обстановке в зоне действий Юго-Западного фронта в связи с наступлением немецких соединений;

– 7 августа 1941 г. рапорт зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссара ГБ 3 ранга Мильшейна наркому Берии об обстановке в частях Южного фронта;

– 21 сентября 1941 г. ОО НКВД 21 ГКД сообщил Абакумову о применении нового метода сохранения танковой брони в частях вермахта. 16 сентября вблизи поселков Хохловский, Первомайский, Глуховичи немцы прикрыли танковую броню, обтянутую металлической сеткой, бутылки КС отскакивают в сторону, не причиняя вреда танкам;

– 28 октября 1941 г. спецсообщение нач ОО НКВД 50-й армии батальонного комиссара Быстрова зам. наркому НКВД СССР Абакумову о состоянии частей и подразделений 50 армии на 27 октября 1941 г.;

– 30 октября 1941 г. оперативная сводка нач. ОО НКВД Ленинградского фронта комиссара ГБ 3-го ранга Куприна на имя Абакумова об обстановке на Ленинградском фронте на 30 октября 1941 г.;

– рапорт нач. ОО НКВД 23 КПО, лейтенанта ГБ Косько Берии об ошибках командования частей Южного фронта;

– докладная записка ОО НКВД Южного фронта нач. УОО Абакумову о работе штаба 12-й армии, его отделов и управлений[644].

После постановления ГКО от 10 июля 1941 г. об образовании Главных Командований Северо-Западного, Западного и Юго-Западного стратегических направлений и преобразования Ставки Верховного Командования для обеспечения главнокомандующих своевременной информацией о состоянии подчиненных им всех пяти фронтов при 3-х Управлениях НКО СССР и НКВМФ 15 июля созданы 3 отделения, которые давали информацию главкомам К.Е. Ворошилову, С.К. Тимошенко и С.М. Буденному о положении на фронтах и выполняли их указания. Но данная структура не оправдала себя, потому что была промежуточным органом стратегического руководства, усложнявшим процесс управления. Поэтому Ставка ВК упразднила Главные Командования направлений.

Докладные записки, оперативные и обобщенные справки готовились с учетом анализа откликов о реакции различных групп населения, военнослужащих Красной армии и иностранцев на выступления И.В. Сталина, ситуации на фронтах, важнейших международных событиях и т. д. В начале каждого документа писали о всенародной поддержке выступлений И.В. Сталина, очередных принятых Указах Президиума Верховного Совета СССР, решениях ГКО, приказах НКО СССР, подписанных международных соглашениях и др. После этого приводились примеры, подтверждавшие информацию НКВД. Далее отмечались негативно настроенные группы населения и отрицательные высказывания. В докладных записках и информационных сообщениях давалась оперативная информация о наиболее важных событиях на данный момент.

При подготовке информации особое внимание обращалось на сроки ее представления в различные инстанции. Нач. отдела германской военной разведки Г. Пиккенброк писал: «Самое важное донесение на войне не имеет никакой ценности, если получено слишком поздно»[645].

В советской контрразведке в этом плане был установлен жесткий порядок. Так, данные о боевой обстановке докладывались Верховному Главнокомандующему три раза в сутки, члены Политбюро ЦК партии, ГКО информировались письменно[646]. От разведывательных отделов штабов фронтов в Центр информация поступала в соответствии с директивой начальника Генерального штаба от 2 августа 1941 г.: нач. разведывательных отделов штабов Северного, Северо-Западного, Западного, Центрального, Юго-Западного фронтов и ВВС Красной армии должны были представлять нач. военной разведки один раз в сутки, к восьми часам утра, разведывательные сводки, а тот – командованию фронтов и руководству НКВД в зависимости от характера и содержания сведений. Сообщения направлялись: немедленно, к 23 часам ежедневно, еженедельно, один раз в две недели, один раз в месяц. Но сроки передачи информации во многом зависели от положения на том или ином участке фронта и от установок руководителей ОО. Так, 22 июня 1941 г. зам. нач. 3-го отдела фронта капитан ГБ Асмолов отдал следующее распоряжение нач. 3-х отделов 8-й и 11-й армий: «Предлагаю ежедневно, точно в 10 часов утра и 22 часа вечера сообщать 3-му отделу фронта по прямому проводу о всех событиях, боевых действиях, а также: обеспеченность вооружением и боеприпасами; политико-моральное состояние личного состава; случаи дезертирства и борьба с ними; повстанческих действий разных бандитских организаций и борьба с ними; случаи диверсий; реагирование местного населения и отношение к Красной армии; помощь местного населения Красной армии в уничтожении воздушных десантов противника, выявлении шпионов и диверсантов»[647].Во время битвы за Москву в октябре 1941 г. информация УОО НКВД о местоположении и действиях противника должна была поступать наркому внутренних дел через каждые три часа. 5 октября 1941 г. Берия обязал подчиненных передать по ВЧ в Мценск зам. нач. УОО НКВД Тутушкину следующий текст: «Предлагается через каждые три часа представлять НКВД СССР информацию о местоположении и действиях противника. В этих целях использовать местный аппарат НКВД, а также выделите несколько разведгрупп из работников НКВД и местных партийцев. Наиболее срочные сообщения передавайте немедленно». Но установленные сроки не всегда были оправданы. Об этом свидетельствует записка нач. ОО НКВД 3-й армии, капитана ГБ Мишина от 5 марта 1942 г. на имя нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ Вадиса: «…Предоставление ежедневной информации отрицательно сказалось на состоянии агентурной работы ОО НКВД армии, так как руководящий состав отделений вынужден ежедневно заниматься отработкой информационных документов… порядок ежедневной информации не позволяет уточнить или доработать ряд вопросов, имеющих оперативный интерес для ОО НКВД 3 армии. Прошу санкционировать предоставление информации один раз в пятидневку. Порядок предоставления ежедневной информации для ОО НКВД дивизий остается в силе»[648].

В результате принятых мер постепенно информация высшего политического руководства становится всеобъемлющей и регулярной. Она поступает в ГКО, Ставку, членам СНК и Политбюро ЦК ВКП (б) на имя И.В. Сталина, В.М. Молотова и в Генеральный штаб Красной армии Г.К. Жукову и Б.М. Шапошникову. Темы докладных записок и информационных сводок выбирались в зависимости от происходивших военных или политических событий[649].

По вполне понятным причинам наиболее информированными в Советском Союзе были И.В. Сталин и Л.П. Берия. «Информация, которая исходила от генерала Ф.И. Голикова, – писал Г.К. Жуков, – немедленно докладывалась нами И.В. Сталину. Однако я не знаю, что из разведывательных сведений докладывалось И.В. Сталину генералом Ф.И. Голиковым лично, минуя наркома обороны и нач. Генштаба, а такие доклады делались неоднократно. Одно лишь могу сказать: И.В. Сталин знал значительно больше, чем военное руководство»[650].

На имя И.В. Сталина поступала информация о военачальниках, положении в центральном аппарате армии и флота. Более всего его интересовали положение на фронтах и ход военных действий. Сотни различных сообщений давали возможность ему и другим членам ГКО иметь полное представление о положении дел на фронтах на основе сведений, прежде всего, военной контрразведки НКО и НКВД. Так, 8 июля 1941 г. зам. нач. 3-го Управления НКО СССР Ф.Я. Тутушкин ему направил обстоятельное донесение о потерях ВВС Северо-Западного фронта в первые дни войны. В документе говорилось, что вследствие неготовности частей ВВС ПрибВО к военным действиям, нераспорядительности и бездеятельности некоторых командиров авиадивизий и полков, граничащих с преступными действиями, около 50 % самолетов было уничтожено противником при налетах на аэродромы. «Вывод частей из-под удара авиации противника не был организован. Зенитные средства обороны аэродромов отсутствовали, а на тех аэродромах, где средства были, не было артиллерийских снарядов. Руководство боевыми действиями авиачастей со стороны командиров 57-й, 7-й и 8-й авиадивизий, а также штаба ВВС фронта и округа было поставлено крайне плохо, связь с авиачастями с начала военных действий почти отсутствовала. Потери на земле только по 7-й и 8-й авиадивизиям составляют 303 самолета. Аналогичное положение по 6-й и 57-й авиадивизиям. Такие потери нашей авиации объясняются тем, что в течение нескольких часов после нападения вражеской авиации командование округа запрещало вылетать и уничтожать противника. Части ВВС округа вступили в бой поздно, когда значительная часть самолетов была уже уничтожена противником на земле. Перебазировка на другие аэродромы проходила неорганизованно, каждый командир дивизии действовал самостоятельно, без указаний ВВС округа, посадку совершали, кому, где вздумается, в результате чего на некоторых аэродромах скапливалось по 150 машин. Так, на аэродроме Пильзино противник, обнаружив такое скопление самолетов, налетом одного бомбардировщика 25 июня с.г. уничтожил 30 самолетов. Маскировке аэродромов до сих пор не уделяется внимание. Приказ НКО по этому вопросу не выполняется (особенно по 57-й авиадивизии – командир дивизии полковник Катичев и 7-й авиадивизии – командир дивизии полковник Петров), штабы ВВС фронта и округа никаких мер не принимают».

На имя Сталина информация поступала не только по официальным каналам. Пренебрегая всякой субординацией, к нему обращались с личными письмами многие командиры, красноармейцы и чекисты. 30 ноября 1941 г. такое письмо было направлено шифровальщиком ОО НКВД 260 сд В.К. Вороновым, который указал на причины окружения под Брянском и неудачи под Тулой 50 армии и др.: «50-я армия потеряла технику, личный состав и оказалась в окружении, а также не сообщила о месте своего расположения войск фронту только потому, что генерал-майор Петров и нач. ОО НКВД 50-й армии майор ГБ Шабалин не занимались вопросами разведки, связи между дивизиями, дивизий со штабом, вопросами маневрирования своих войск и войск противника, комиссар Осядько дошел до того, что избил несколько командиров на почве пьянки».

Информация в ГКО поступала на имя всех его членов: 11 июля 1941 г., в 16.35, Сталину, Молотову, Маленкову и Жукову от Мешика и Сергиенко: «…Нужно, однако, отметить, что основная масса армий фронта самоотверженно борется с противником. Но так как эти усилия не объединяются оперативным руководством, то и эти части с большим недовольством отступают»; 17 августа 1941 г. от Абакумова в ГКО, Генштаб Красной армии и НКО о положении в 199 сд; 17 сентября 1941 г. Сталину, Молотову, Маленкову, Жукову от Сергиенко: «Во всей системе ярко выпячивается отсутствие оперативного планирования боевых действий, что создает беспорядок и неуверенность в частях и у командования»; докладная записка Абакумова в ГКО Ворошилову о случаях хулиганских действий со стороны бойцов и командиров РККА и др.[651].

В обобщающей информации прямо не указывалось на главных виновников трагической обстановки – политического и военного руководства страны, но этот вывод можно было сделать из сообщений 3-х Управлений НКО, НКВМФ, НКГБ и НКВД. Не назывались и другие причины неудач Красной армии. Так, на карикатуре Бориса Ефимов найдено удачное изобразительное решение, объяснявшее военные успехи Германии в начале войны: Гитлер везет за собой танк по мосту, который подпирают пять колонн с человеческими лицами, а на колоннах надписи: Измена, Шантаж, Разложение, Трусость, Паника. Надпись гласила: «Каждая из этих колонн – пятая»[652].

Следует иметь в виду, что информация для военного руководства носила специфический характер, в зависимости от занимаемой должности адресата. Так, для наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко в начале войны особое внимание имела информация ОО о ходе боевых действий частей и соединений Красной армии и причинах поражения на Западном фронте. 24 июня 1941 г. он получил данные от нач. 3-го Управления НКО СССР майора ГБ Михеева о крупных недочетах в руководстве боевыми действиями: «С начала военных действий связь штаба Западного фронт с 3 и 4 армиями была прервана, связь с 10 армией осуществлялась по телефону и радио. К концу дня 22/VI с.г. связь штаба фронта с 10 армией была перестроена на «Морзе», а с 1 часа 30 мин. 23/VI и эта связь прекратилась. Выброшенным из Минска ближе к фронту узлом связи поддерживалась только со штабом фронта, а с армиями связи не установлено. С высадкой немецкого десанта в районе узла связи последний был вынужден свернуться и отойти. Все попытки штаба фронта установить связь с армиями положительного результата не дали – радиостанции армий на позывные не отвечали. Артиллерийский склад № 285 в Гродно находится в большой опасности, т. к. вследствие отсутствия транспорта невозможно вывезти снаряды. 3-я армия из-за отсутствия подвоза снарядов находилась в затруднительном положении. 6-я легко-танковая бригада находилась 22/VI в г. Гродно, не имея боеприпасов, отошла в район Индура. Формируемая 26-я танковая дивизия винтовками обеспечена всего на 50 %. В 59 авиадивизии команда охраны вооружена винтовками, патронов к ним нет. Командующий ВВС Западного фронта, генерал-майор авиации Копец с момента начала военных действий не рассредоточил авиачасти фронта, не организовал контрударов по авиации противника и до второй половины дня 22/VI задач авиации не ставил, не было организовано и противодействие противнику имеющимися у него в распоряжении истребителями, что давало возможность противнику почти безнаказанно мелкими группами уничтожать самолеты на аэродромах.

Командующий 9-й авиадивизией генерал-майор авиации Черных и ком. 10-й авиадивизии полковник Белов проявил преступную бездеятельность и нераспорядительность в деле сопротивления противнику, хотя в распоряжении их была новейшая материальная часть самолетов МИГ-3.

Преступная деятельность Копец, Черных и Белова привела к тому, что противник безнаказанно мог проникнуть в глубь нашей страны и бомбил города Слуцк, Бобруйск, Гродно, Минск, Пинск и др. Копец покончил самоубийством. Изложенные факты свидетельствуют о том, что командование Западного фронта в лице тов. Павлова и командированного из Москвы тов. Кулик не обеспечивают должного руководства операциями фронта».

В информации ОО НКВД на имя Тимошенко и Жукова не только анализировались причины неудач Красной армии, но и вносились предложения, направленные на их устранение. В одной из обобщенных сводок отмечалось, что поражение частей Красной армии нельзя объяснить ни численным превосходством группы армий «Центр» над войсками Западного фронта, ни преимуществами немецкой военной техники над советской. И в численном, и в техническом отношении войска Красной армии не только не уступали вермахту, но по ряду показателей значительно превосходили его. Представляется, что одной из главных причин неудач Красной армии был ее низкий качественный уровень по сравнению с противником.

Информация на имя Г.К. Жукова была преимущественно о положении на фронтах. В 1970-е гг. Г.К. Жуков писал, что Сталин оценивал информацию Голикова, опираясь при этом на мнение Л.П. Берии, до марта 1941 г. курировавшего внешнюю разведку НКВД. Только та информация, которая вызывала у Сталина полное доверие, считалась «проверенной» и представлялась Жукову как начальнику ГШ РККА. (Об этом же писал в своих воспоминаниях и бывший в то время нач. Информационного отдела РУ РККА В.А. Новобранец.)

Сложная оперативная обстановка в условиях военных действий во многом определяла стремление армейских чекистов иметь как можно больше данных о политико-моральном и боевом состоянии войск, настроениях населения прифронтовых и оккупированных районов. Особые отделы весьма обстоятельно информировали командование и Военные советы фронтов. Только ОО НКВД Южного фронта с 4 по 30 декабря 1941 г. направил в Военный совет фронта и Абакумову докладные записки о состоянии конского состава частей 2 армии и частей 15 и 212 сд, о некоторых недочетах в работе артиллерийских частей; об оперативном обслуживании объектов ПВО НКО; о результатах работы следственной части ОО НКВД; о ходе учета и сборе трофейного имущества по частям Южного фронта; о фактах недисциплинированности в тыловых частях; о ходе очистки частей Южного фронта и причинах сдачи в плен в 56 армии; о снабжении 9-й армии в наступлении и др.

В Военный совет Северо-Западного фронта от ОО в июле 1941 г. поступили докладные записки о состоянии частей: 48 сд, 10 ск, 25 сд, укрепрайона, 28 танковой дивизии и 8 армии. В этих сведениях указывались случаи дезертирства, проявление трусости, злоупотребление служебным положением, нарушение законности, дискредитация органов НКВД, халатное отношение к служебным обязанностям и другие нарушения. Военным советом на основе этой формации ряд лиц был привлечен к уголовной ответственности, уволен, арестован в административном порядке, понижен в должности, получил выговор.

Военный совет был также проинформирован о том, что 22 октября 1941 г. около г. Алексина во время занятия участка 843 сп 238 сд командир отделения, мл. сержант И.С. Абишев снял отделение с занимаемого участка, напился спирта и приказал взломать сарай одного гражданина, зарезать свинью, козу и кур, что вызвало возмущение среди населения. За мародерство он был расстрелян в присутствии командира роты и политрука 834 сп. А члену Военного Совета Западного фронта Хохлову поступило специальное сообщение от зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, комиссара ГБ 3-го ранга Белянова от 10 ноября 1941 г. о неудовлетворительной работе тыла 5 армии, зачастую срывавшего полное и своевременное снабжение армии всеми видами довольствия»[653].

15 апреля 1942 г. нач. ОО НКВД Брянского фронта, капитан ГБ Вадис сообщил, что ОО НКВД фронта только с 1 января по 15 апреля 1942 г. было подготовлено 87 документов, в том числе докладных записок и специальных сообщений на имя Военного совета фронта. Основными вопросами информации были недочеты хода боевых операций (12), политико-моральное состояние личного состава частей фронта (10), контрреволюционные проявления (6), недочеты в использовании вооружения (7) и др. По ряду информаций Военный совет фронта принял конкретные решения:

1. По докладной записке о недочетах хода боевых действий 3-й армии Политуправление фронта издало директиву всем нач. политотделов армий и дивизий.

2. По докладной записке о бытовом разложении ряда командиров издан приказ Военного совета.

3. По докладной записке о фактах разглашения военной тайны издан приказ Военного совета

Кроме этого, Военный совет принял ряд оперативных мероприятий по информации ОО. За это же время на имя руководства УОО НКВД СССР направлено 35 докладных записок и специальных сообщений. Основными вопросами, поднимаемыми в них, были о недостатках в боевых действиях Ударной группы фронта – 4 документа; об агентурно-оперативной работе – 7; о ходе выполнения приказа СГВК – 5; о вооружении – 3 и др. Командование других фронтов также принимало необходимые меры по информации ОО. Так, 30 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Западного фронта, майор ГБ Королев и нач. 4-го отделения ОО НКВД Западного фронта, ст. лейтенант ГБ Сидоренко сообщили нач. ОО НКВД 5-й армии, ст. батальонному комиссару Ермолаеву: «Ваши материалы о недочетах в ходе боевых операций 32 и 50 сд нами использованы в информации УОО НКВД СССР и Военного совета фронта». Поступившая информация от отделов 3-х Управлений НКО, НКВМФ и НКВД, а также сотрудников НКГБ помогла выяснить обстановку, складывавшуюся на отдельных участках борьбы с вермахтом, информировала военное командование о недостатках в ходе боевых действий.

Вот обобщенные данные и выдержки из некоторых сводок 1941 г.

– большинство сд не успели занять назначенные им полосы обороны вдоль государственной границы и поэтому вступили в сражение в основном с марша, при ограниченном количестве боеприпасов и горючего, в результате противник сравнительно быстро прорвал их оборону и начал развивать наступление в глубину;

– частая потеря управления не позволяла сосредоточить усилия обороняющихся на угрожаемых направлениях, приказы и распоряжения доходили до войск с большим опозданием и не соответствовали складывающейся обстановке, служба тыла была дезорганизована, при проведении контрударов механизированные соединения вводились в сражение по частям без четкой организации взаимодействия и надежного прикрытия с воздуха;

– взаимодействие частей организовано плохо, отсутствует централизованное управление из-за проблем со связью, наблюдается массовый отрыв отдельных групп бойцов от своих подразделений и самостоятельно оставление ими позиций, уход в тыл[654];

– 29-я танковая дивизия полковника И.Д. Черняховского, которая должна была участвовать в контрударе, к 10 часам только вышла в исходный район. После 50-километрового марша танки остались без горючего. Армейский автотранспорт сумел доставить всего 16 бочек горючего, в то время как для заправки всех танков дивизии требовалось не менее 60–70 тонн бензина. Дивизионные склады располагались в районах Риги, в 190 км от исходного района[655];

– командир 9-го механизированного корпуса, генерал-майор К.К. Рокоссовский, несмотря на отсутствие надежной связи со штабом фронта и 5-й армией и неясность обстановки, принял решение начать в 2 часа дня 22 июня 1941 г. выдвижение своих частей в общем направлении Новгород-Волынский, Ровно, Луцк. Основные силы корпуса, главным образом, пехота, совершив к исходу дня 50-километровый переход, выбились совершенно из сил и потеряли всякую боеспособность. Поэтому пришлось сократить переходы для пехоты до 30–35 км[656].

Временно исполняющий должность нач. 3-го отд. 143 сд, лейтенант ГБ Смирнов в докладной записке нач. 3-го отд. Западного фронта, майору ГБ Бегма изложил свою точку зрения на причинах поражения находившихся на фронте частей 143 сд: внезапность со стороны противника и растерянность начсоства, неподготовленность дивизии к занятию обороны; отсутствие связи как внутри дивизии, так и с соседними частями; полное отсутствие разведывательной службы; совершенное отсутствие взаимодействие с авиацией; отсутствие партийно-политической работы среди личного состава; плохая организация работы тылов[657].

Агентура и осведомители сообщали о положении в частях и подразделениях действующей армии. Так, из донесения источника «Качалова» от 1 августа 1941 г. нач. ОО НКВД 3 сд, ст. лейтенанту ГБ Кузнецову стало известно о недостатках при дислокации подразделений в районе озера Ильмень: это «идет вразрез с указанием товарища Сталина о прямом использовании специалистов. Выделенная тысяча людей вооружена чем попало. Личный состав (механики, водители, связисты, артиллеристы) пехотному бою не обучены, кроме того, в районе сосредоточения остались машины без шоферов, рации без радистов. При получении танков не будет ни водителей, ни командиров танков, а этих людей нужно готовить по 6-10 месяцев. Хуже будет, если какой-либо «воинствующий» заставит людей с берега оз. Ильмень ввязаться в бой на другом направлении, люди не отойдут, буду драться до последнего, но с получением матчасти дивизия будет не боеспособна. Это нужно предупредить»[658].

В адрес УОО НКВД поступала информация о слабой подготовке призывников перед отправкой на фронт. В частности, контрразведчики ссылались на дневник красноармейца Приходько Павла Ивановича, мобилизованного в Красную армию 4 ноября 1941 г. На следующий день в составе других он вышел из Москвы и только 20 ноября был зачислен в войсковую часть. Более двух недель в сильные морозы, фактически без пищи, в своем старом пальто, без организованного ночлега, совершая ежедневно переходы по 10–15 км, побывал в Ногинске, Судогде, Муроме и Владимире. Во время переходов испытал на себе налеты немецкой авиации, был свидетелем показательного суда военного трибунала и расстрела двух дезертиров перед строем полка. Но никому не жаловался на трудности, неорганизованность военного времени и храбро сражался. В битве под Москвой «за личный подвиг» был награжден орденом «Слава III степени»[659].

Военные советы, командование и руководство НКВД были хорошо осведомлены о работе ОО, которые не только констатировали факты, сообщали о негативных фактах, но и о принятых мерах по их устранению. Так, в спецсообщении Цанавы на имя Берии 28 июля 1941 г. указывалось, что «24-го июля 91 сд вступила в бой с противником. В результате неподготовленности дивизии и растерянности, проявленной командованием, дивизия после первых же стычек 25 июля начала беспорядочно отступать, и все части разбрелись по проселочным дорогам и опушкам лесов, растеряв значительную часть вооружения, в том числе и артиллерии. Особую трусость и позорное бегство с поля боя допустили нач. штаба артиллерии дивизии подполковник Константинов и командир 561 сп майор Шпак. Они арестованы и преданы суду. Кроме того, ОО из числе бежавших арестовано и предано суду еще 5 человек, организаторов паники».

По информации нач. ОО Брянского фронта, ст. лейтенанта ГБ Бегмы 25 августа 1941 г. командир 121 сд генерал-лейтенант Зыков с группой штабных работников дивизии вышел из окружения противника, оставив в лесу за Хотимом более 2000 вооруженных бойцов и командиров с артиллерией, обозами и ранеными[660].

В боевых действиях участвовали миллионы людей, в том числе и не имевшие необходимого жизненного опыта, не получившие должного воспитания. Поэтому важно было пресекать преступное поведение, особенно среди командного состава. Так, 29 июля 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта, комиссар ГБ 3 ранга Бочков и нач. 4-го отделения ОО НКВД фронта, лейтенант ГБ Костиков сообщили Военному Совету об аморальных проявлениях в ряде частей[661]. На Карельском фронте было немало фактов подмены политико-воспитательной работы репрессиями[662].

Когда речь идет о взаимоотношении ОО НКВД с командованием фронтов, то отметим, что порой в дополнительной информации последние не нуждалось, так как знали сложившееся положение, но не могло решить данный вопрос. Например, 29 января 1942 г. нач. ОО НКВД Брянского фронта получил следующий ответ от командующего войсками фронта об отсутствии средств тяги для артиллерийских систем и некомплект вооружения в частях: «Все вопросы известны Военному Совету, но нет вооружения и лошадей»[663].

Как видим, ОО своими спецдонесениями информировали командование и Военные советы фронтов, и по ним принимались оперативные меры в интересах безопасности фронта и тыла, в проведении решительных мер по усилению боевой готовности частей и соединений, и это были не только меры судебного порядка.

На основе данных ОО НКВД советское военное руководство обобщило опыт ведения боевых действий первых месяцев войны и указало на сильные и слабые стороны противника, которые следовало учитывать командованию Красной армии. В частности, на то, что сильной стороной вермахта являются его оснащенность минометами и орудиями ПТО, действия мотоциклистов, вклинивание набольших групп танков в боевых порядки Красной армии, хорошо налаженное взаимодействие родов войск. Слабой стороной вермахта были трусость пехотинцев при нашей атаке, боязнь внезапных ночных атак, значительный отрыв от своих баз. Все это должно учитываться военным командованием в обороне и наступлении.

ОО НКВД по согласованию с командованием частей и военной прокуратурой принимали меры по устранению обнаруженных недостатков. Так, 1 сентября 1941 г. нач. ОО НКВД Западного фронта Цанава сообщил нач. УОО НКВД Абакумову о состоянии эвакуационных пунктов и госпиталей Западного фронта: «Во многих частях Западного фронта бойцы и командиры после ранение продолжительное время с поля боя не выносятся и не получают своевременной медицинской помощи. В результате нередки случаи, когда раненые истекают кровью и даже гибнут, раненые военнослужащие, размещаемые в армейских и фронтовых госпиталях, эвакопунктах и госпиталях фронта, находятся в антисанитарных условиях, питание раненных на эвакопунктах не организовано…». По линии ОО фронта были приняты следующие меры: проинформирован Военный совет фронта, арестован за преступную халатность один военный врач, дано указание «особорганам об усилении агентурно-оперативного обслуживания военных госпиталей и санитарных учреждений». А Абакумов распорядился передать материалы Цанавы в Москву[664].

В докладной записки нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ Вадиса от 4 марта 1942 г. отмечалось, что «о всех недочетах, выявленных нами в ходе операции, своевременно информирован Военный совет Брянского фронта, решением которого командующий 3 армией генерал-лейтенант Батов отстранен от занимаемой должности, как не обеспечивший руководство боевой операцией, а также отстранены командир 287 сд полковник Еремин, командир 866 сп майор Воробьев; начато следствие на предмет привлечения к уголовной ответственности двух командиров сд и двух командиров сп. Одновременно считаю, для улучшения хода боевых действий через соответствующие инстанции провести и такие мероприятия: разрешить командованию дивизий и полков самостоятельно вербовать и забрасывать в тыл противника агентуру для разведданных в полосе действий дивизия – полк, т. е. в глубину на 10–15 км; усилить работу политорганов Красной армии по разложению армии противника и воспитательную работу среди личного состава наших войск[665].

Во многих случаях в информации чекистов речь шла не о простой констатации фактов. В документах приводились причины происходящих событий, а также конкретные предложения военных контрразведчиков по исправлению положения. Пример в принятии мер по информации органов и войск госбезопасности показывал И.В. Сталин. Так, после получения сообщения о событиях на Южном фронте 9 августа 1941 г. он направил следующую записку командующему фронта Тюленеву: «Считаю позором Южного фронта, что он потерял две армии, шестую и двенадцатую, и не способен что-либо сообщить Москве о судьбе этих армий.

Армия ведь не иголка, как можно потерять. Так глупо и позорно – целых две армии. Командующий Южным фронтом обязан принять все меры вплоть до засылки за фронт отдельных смельчаков или отрядов для выяснения судьбы этих армий.

Возлагаю на тов. Тюленева личную ответственность за срочное выяснение судьбы обеих армий и жду от него донесения».

Тюленев ответил, что направляет на самолете «сегодня же специальных людей с рацией. Как только будет установлена связь, высылаю немедленно к ним делегата»[666].

В связи со сложившимся трудным положением при обороне г. Николаева 22 августа 1941 г. Сталин поручил С.М. Буденному: «Немедленно выехать в Николаев, разобраться лично в обстановке и доложить незамедлительно о плане обороны. Николаев сдавать нельзя. Нужно принять все меры к эвакуации Николаева и в случае необходимости организовать взрыв верфей и заводов. Ни авиацией, ни стрелковыми дивизиями Ставка в настоящее время помочь не может»[667].

Сталин внимательно изучал и сообщения об обороне Ленинграда. 17 сентября 1941 г. он заявил Г.И. Кулику: «Вы вчера обманули меня дважды. Насчет моста у станции Свирь. Скажите, наконец, у кого мост? У врага или у нас? Желаете ли ликвидировать проволоку у моста или предпочитаете оставить врагу? Кто Вы, наконец, друг или недруг?»[668].

1 декабря 1941 г. И.В. Сталин и В.М. Молотов выразили недовольство поведением А.А. Жданова, который «не чувствует потребности прийти к аппарату и потребовать кого-либо из нас для взаимной информации в столь трудную минуту для Ленинграда. Если бы мы, москвичи, не вызывали вас к аппарату, пожалуй, тов. Жданов забыл бы о Москве и москвичах, которые могли бы подать помощь Ленинграду. Можно полагать, что Ленинград во главе с тов. Ждановым находится не в СССР, а где-то на острове в Тихом океане.

Сообщите, чем вы заняты, как у вас дела, и как вы думаете выбираться из нынешнего положения?»[669].

Помимо основной информации в адрес политического руководства страны и военного командования была еще «ведомственная» информация в интересах НКВД.

Приведем несколько документов октября 1941 г.: 5 октября Берия распорядился срочно передать по ВЧ зам. нач. УОО НКВД Тутушкину предложения о регулярном информировании наркома внутренних дел о дислокации и действиях противника[670]; 10 октября Тутушкин сообщил Абакумову о положении дел на фронте на Мценском направлении и о необходимости перевода на другой фронт командира корпуса, генерал-майора Лелюшенко[671]; 1 декабря шифротелеграмма зам. нач. погранвойск НКВД СССР, генерал-майора Яценко командиру 36 бригады войск НКВД (Тихорецкая) о срочном донесении обстановки в районе Ростова[672].

УОО НКВД обменивалось информацией с 3-м Управлением НК ВМФ о работе армейской и флотской разведок. Так, 13 августа 1941 г. Берия получил материал о недостатках в работе морской разведки, в частности, 1-го Управления ВМФ: «В течение 1940–1941 гг. Разведупр не дало какого-либо существенного материала о противнике. Абсолютное большинство материалов, как правило, носит случайный характер, преимущественно выдержки из прессы и радиоперехвата, что не отвечает предъявляемым требованиям». Плохая организация войсковой разведки в дивизиях 52-й армии привела к срыву намеченных боевых операций. В марте 1942 г. серьезные недочеты были вскрыты в разведывательной работе в соединениях и частях 13-й армии[673] и разведывательного отдела 12-й армии.

Составной частью деятельности ОО НКВД являлась информационно-профилактическая работа о всех недочетах в боевой готовности частей и проведении боевых операций, методах работы разведки противника, по борьбе с изменой Родине, дезертирством, по недочетам в материальном обеспечении войск фронтов, в транспортировке, хранении грузов и т. д. В армии и на флоте успехи и неудачи деятельности подразделений и частей во многом зависят от личного примера командного и политического состава. Среди военнослужащих была категория, которая своими неумелыми, непрофессиональными распоряжениями и приказаниями, неумением воевать приводила к большим потерям личного состава, имущества и техники. Красноармейской кровью приходилось расплачиваться за их ошибки. ОО обращали внимание командования этих лиц для принятия необходимых мер. О негативном поведении некоторых из них в сложной обстановке свидетельствуют следующие факты.

− Командир 260 сд полковник Хохлов и комиссар Осадко 13 октября отдали приказ к наступлению 1028 сп без поддержки 954 сп, который еще не подошел к исходному рубежу. Это привело к тому, что из 800 человек личного состава сп осталось пять человек. А 15 октября 1941 г. во время выхода личного состава дивизии с поля боя Хохлов и Осадко вместо конкретного руководства дивизией совместно с работниками штаба организовали коллективную пьянку.

− Нач. ОО НКВД ОДВО бригадный комиссар Вяземский сообщил в центр о том, что «для принятия решения» 21–22 июля 1941 г. в г. Одессу приезжал командующий ВВС Южного фронта генерал-майор авиации Шелухин, который пробыл в городе сутки и ничего существенного не сделал, не дал никаких распоряжений, ни указаний, между тем как ему был поставлен ряд вопросов организационного порядка. Но вместо того, чтобы их разрешить, в частности, о распределении и подчинении частей и учреждений, находившихся ранее в ОДВО, Шелухин занялся вопросами личного порядка: заказал сшить костюм, вымылся в бане и т. п. и уехал. По заявлению командующего ВВС ОДВО комбрига Катрова и других работников штаба, а также агентуры, Шелухин «характеризуется исключительно с отрицательной стороны, как неспособный командир, руководить таким ответственным участком»[674].

28 февраля 1942 г. нач. ОО НКВД 13-й армии, майор ГБ Мельников в докладной записке нач. ОО Брянского фронта Вадису сообщил о недочетах в работе политотдела армии по разложению войск противника[675]. А. Вадис затем доложил об этом Военному совету фронта, который по данной информации принял специальное решение.

Без учета мнения сотрудников органов госбезопасности, как правило, не производилось даже награждение военнослужащих. Какие же компрометирующие материалы препятствовали награждению орденами и медалями бойцов и командиров за боевые подвиги? Майор Гросатов Александр Васильевич разрабатывался по делу-формуляру как сын крупного торговца, бывший офицер, имевший высшую награду царской армии, к тому же был в плену в Германии в 1916–1920 гг., женат на дочери попа. Инженер-капитан 1-го ранга Машков Александр Федорович состоял на оперативном учете, его брат, капитан Красной армии, в 1938 г. был арестован за участие в военно-троцкистской организации.

ОО НКВД СССР собирали информацию о настроении советских военачальников. В этих целях активно использовались различные способы получения необходимой информации, в том числе и прослушивание разговоров, которые вели генералы у себя дома, при встречах с теми, кому они доверяли. «Записи таких разговоров – своего рода «срез» политического сознания части высшего генералитета, во многом меняющий наши сформировавшиеся представления о советских генералах». Записи разговоров, сделанные сотрудниками органов госбезопасности, могли стать основанием для снятия генералов с должности, их ареста, многолетнего пребывания в заключении в ожидании суда, а в отдельных случаях и смертного приговора[676].

Чекисты высказывали свое особое мнение по поводу выдвижения на командные должности. От информации на отдельных лиц командного состава ОО переходят к проверке и подготовке специальных справок на каждого из них. Так, 6 августа 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта, комиссар ГБ 3-го ранга Бочков и нач. 4 отделения ОО НКВД фронта, лейтенант ГБ Костиков предложили всем нач. ОО НКВД армий, дивизий и бригад фронта в целях своевременного отражения «всех материалов, как положительных, так и отрицательных, выявленных в процессе хода боев, и принятия соответствующих мер к командирам, комиссарам и нач. штабов армий, дивизий, бригад, полков, не обеспечивающих успешное руководство боевыми операциями частей:

1. Два раза в месяц, 13-го и 28-го числа, представлять в ОО НКВД С-З фронта справки с указанием всех материалов, дополнительно полученных в процессе хода боев на командиров, комиссаров, начальников штабов, дивизий, бригад, полков и комиссаров батальонов и дивизий. В справках указывать положительные и отрицательные качества командиров, комиссаров и начальников штабов соединений и частей.

2. Начальники ОО НКВД армий аналогичные справки представляют на руководство армий (комвойсками, членов Военного Совета, начальника политического управления, начальника штаба и начальников отделов штаба армии).

3. О перемещениях и серьезных материалах доносить немедленно, используя для этого все средства связи»[677].

27 августа 1941 г. нач. ОК Западного фронта Алексеев поручил нач. ОО фронта проверить список личного состава, выдвигаемого на высшие должности: командиров СД-19, командиров танковых бригад – 10, нач. штабов СД – − 5, начальников штабов танковых бригад – − 4»[678].

Справки ОО на командный состав были краткими или обстоятельными в зависимости от запроса вышестоящего органа власти и управления. Так, из справки на бывшего командующего Северо-Западным фронтом, генерал-полковника Федора Исидоровича Кузнецова узнаем, что он родился в 1898 г., русский, член ВКП (б) с 1938 г., окончил военную академию им. Фрунзе в 1926 г. и в 1930 г. КУВНАС. Имел солидную теоретическую подготовку и боевой опыт: Первая мировая, Гражданская и советско-финляндская войны, а в 1930-е гг. был больше кабинетным работником. Но с первых дней военных действий против вермахта Кузнецов как командующий войсками «проявил политическую беспечность и бездеятельность, которые привели к тому, что при нарушении наших государственных границ СССР войска Северо-Западного фронта оказались застигнутыми врасплох». В справке приводились многие примеры отрицательных решений и поведения Кузнецова и делался вывод: «Перечисленные факты свидетельствуют о том, что Кузнецов является основным виновником создавшегося тяжелого положения на фронте и своим командованием привел войска Северо-Западного фронта к большим потерям, а также к крупным потерям в материальной части и боеприпасах»[679].

Как не справившийся со своими обязанностями, Кузнецов был снят с занимаемой должности командующего Северо-Западным фронтом[680].

В справке на нач. штаба Северо-Западного фронта, генерал-лейтенанта Ватутина Николая Федоровича нач. 1-го отделения ОО НКВД Северо-Западного фронта, мл. лейтенант Петрунин 25 сентября 1941 г. отметил, что на должность нач. штаба фронта он прибыл из Генштаба Красной армии в начале июля 1941 г. «Хороший организатор, толковый штабной работник, выдержан. Все вопросы решает обдуманно. С приездом Ватутина работа штаба фронта улучшилась». Крупным недостатком было то, что он не вникал в повседневную работу отделов штаба, особенно оперативного отдела, плохо занимался изучением кадров штабных командиров, в результате чего длительное время на руководящих постах оперативного отдела «находились неспособные работники, и приглушалась творческая активность молодых растущих кадров»[681].

Зам. нач. 2-го отдела ОО НКВД Брянского фронта ст. лейтенант ГБ Вахлаков характеризовал весьма положительно командира 11-й Смешанной авиадивизии, майора Ложечникова А.А.: «Ложечников Андрей Александрович, 1907 года рождении, из рабочих, рабочий, член ВКП (б), до назначения командиром 11 САД командовал штурмовым авиаполком, где за боевые действия получил высшую награду – присвоено звание Героя Советского Союза. Дивизией командует с конца ноября месяца 1941 года. Компрометирующими материалами не располагаем»[682].

В ноябрьской 1941 г. справке нач. 2-го отдела ОО НКВД Западного фронта, ст. лейтенанта ГБ Рыбакова на командующего ВВС Западного фронта, генерал-лейтенанта авиации Мичугина Ф.Г. отмечалось: «За последнее время Мичугин в связи с награждением и присвоением звания «генерал-лейтенант», систематически пьянствует, совершенно устранился от работы, частями не руководит, обстановки на фронте не знает. В связи с этим, докладывает командующему войсками Западного фронта о действиях авиации и очередных боевых задачах неправдоподобно… О его пьянках в рабочем кабинете знает и говорит весь штаб ВВС. Обо всем этом знает армейский комиссар 2-го ранга Степанов, но никаких мер не предпринимает»[683].

Следовательно, информация ОО НКВД политического руководства страны и военного командования была всеобъемлющей и давала возможность иметь четкое представление о происходивших событиях на различных участках фронтов. Причем речь шла не о простой констатации фактов, а и о конкретных предложениях, направленных на исправление обнаруженных недостатков и упущений командованием и политическим составом армии и флота. Не со всеми суждениями чекистов соглашалось военное командование, тем не менее они давали видение руководства ведомства безопасности и объясняли многие факты начального периода войны, активно участвовали в устранении выявленных недостатков. Помимо информации высшего политического и военного руководства страны, была информация для нач. управлений, отделов и служб НКВД о работе различных его структур, что позволяло своевременно принимать меры для устранения недостатков и повысить эффективность информации.

С первых дней Великой Отечественной войны военная контрразведка стала вести активную борьбу с паникерством, трусостью, дезертирством и изменой Родине. Как важнейшая она была определена директивой СНК СССР и ЦК ВКП (б) № П509 партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 г.[684].

Дезертирством являлись умышленное самовольное оставление военнослужащими (военнообязанными при прохождении военных сборов или мобилизации) воинской части или места службы, неявка на военную службу с целью уклонения от нее и от участия в боевых действиях. Это вело к подрыву боеспособности Вооруженных Сил СССР, нанесению тяжелого морально-политического вреда советским войскам. Поэтому дезертирство и уклонение от военной службы (ст. 193 УК РСФСР) в годы войны рассматривались как тягчайшие воинские преступления. Измена Родине, предательство – также воинское преступление, но несколько иного рода и более тяжкое, чем дезертирство. Дезертиров еще можно было вернуть в строй, ведь многие из них совершили преступление из-за трусости в сложных фронтовых условиях, всеобщей паники, потери командирами управления и других причин. Предатели же совершали преступление осознанно и, как правило, перейдя на сторону противника, сражались с оружием в руках против своей Родины. И все же эти два понятия тождественны по своему содержанию. Недаром в латинском языке слово desertor означает беглец, изменник.

Служба в Красной армии, на Военно-Морском флоте, в пограничных и внутренних войсках абсолютным большинством населения Советского Союза воспринималась как патриотический долг каждого гражданина. Воинская обязанность на основании Конституции СССР 1936 г. и Закона о всеобщей воинской обязанности 1939 г. имела важное значение в достижении победы в войне.

Надо иметь в виду, что советское руководство расценивало и сдачу в плен как измену Родине. На это, в частности, указывал приказ № 270 от 16 августа 1941 г. Еще в предвоенные годы командирам и красноармейцам внушалось, что «плен – это измена Родине. Нет более гнусного и мошеннического деяния…»[685]. Одна из передовиц газеты «Красная звезда» оканчивалось такими словами: «Сдача в плен немецко-фашистским мерзавцам – позор перед народом, перед своими товарищами, своими женами, детьми, преступление перед Родиной»[686]. Известно, что в сводках Совинформбюро никогда не указывалось число попавших в плен, просто писали: «пропал без вести». Кто-то приписал И.В. Сталину высказывание: «Нет пленных, одни предатели». Но никому не удалось до сих пор найти никаких документов, подтверждающих эти слова. А вот в приказе Л.З. Мехлиса, армейского комиссара 1-го ранга, с июня 1941 г. по июнь 1942 г. начальника Главного управления по политической пропаганде РККА, была даже выведена формула: «Каждый, кто попал в плен – предатель Родины» и требование не сдаваться в плен, а застрелиться. Объявление попавших в плен воинов «врагами народа» с его именем прямо связывал Г.К. Жуков. О позорности мехлисовской формулировки маршал говорил в беседе с писателем К. Симоновым: она состояла «в том недоверии к солдатам и офицерам, которое лежит в ее основе, в несправедливом предположении, что все они попали в плен из-за собственной трусости»[687]. Таким образом, было попрано достоинство всех честно воевавших и перенесших потом трагедию плена.

Следует иметь в виду, что и в 1941 г. дезертиры были разные. Под эту категорию часто попадали отставшие от своих частей, пропавшие без вести, сдавшиеся и захваченные в плен. Порой сложно было объяснить мотивы сдачи врагу. Возьмем красноармейца Тучина, который в составе 18-й дивизии хорошо воевал в финскую войну. Под Сортавалой попал в окружение, вырвался. С перебитой рукой пять или шесть часов добирался до Ладожского озера к своим. Это было в сороковом. А в сорок первом стал старостой, выдал партизан и в ноябре сорок второго принял из рук Маннергейма медаль Свободы[688].

В плен сдавались и переходили к врагу не только рядовые красноармейцы, но и командный состав, вплоть до командующих армиями. Так, командующий 6-й армией Музыченко сдался в плен 6 августа 1941 г.; нач. оперативного отдела штаба этой же армии Меандров после сдачи в плен стал одним из руководителей власовской «армии»; нач. штаба 6-го ск, генерал-майор Рихтер активно сотрудничал с немецкими спецслужбами. Сдались в плен командиры корпусов генерал-майор Артеменко и генерал-майор Кириллов. Сразу же изменили Родине и перешли на службу к врагу бывший нач. штаба 19-й армии генерал В. Малышкин, член Военного совета 32-й армии бригадный комиссар Г.П. Жиленков и др. 22 августа 1941 г. на Брянском фронте ушел к немцам майор И. Кононов, член ВКП (б) с 1929 г., кавалер ордена Красного Знамени, выпускник Академии им. Фрунзе. Ушел не один, а вместе с комиссаром полка Д. Панченко, с частью бойцов своего 436-го сп 155-й сд 13-й армии и с боевым знаменем.

Дезертирами и изменниками Родины на всех фронтах являлись, главным образом, антисоветские элементы, оказавшиеся на передовой, лица из числа ранее осужденных за различные преступления и направленные в действующую армию для искупления своей вины, состоявшие ранее в антисоветских и националистических организациях, а также неустойчивые люди, попавшие под влияние нацистской пропаганды и не верившие в победу Советского Союза над Германией. Например, 23 июня 1941 г. добровольно сдался врагу командир 48-й сд генерал-майор П.А. Богданов. Его предательство не было случайным. В начале 1938 г. он был исключен из партии и в течение нескольких месяцев находился под следствием. В конце 1938 г. восстановлен в партии, а в 1939 г. назначен командиром 48-й сд. В лагере в Сувалках он выдал немцам комиссара своей дивизии Фоминова и ст. политрука Колобанова. В сентябре 1941 г. Богданов написал заявление с предложением создать из военнопленных отряд для борьбы с Красной армией и был назначен нач. контрразведки 1-й Русской национальной бригады, участвовал в карательных акциях. В 1950 г. казнен как предатель.

Но в плен сдавались и переходили к врагу и другие военнослужащие. В начале войны десятки летчиков перелетели к немцам вместе с боевыми самолетами. Позже из них и находившихся в лагерях летчиков была сформирована «русская» авиачасть люфтваффе под командованием полковника Мальцева. Были среди них и два Героя Советского Союза: истребитель капитан С. Бычков и штурмовик ст. лейтенант Б. Антилевский[689]. Понятно, что истребителей в целях вербовки не очень-то напугаешь, смерть да и другие методы не играют роли: взлетев, летчик без проблем пересечет линию фронта. Значит, в основе этого негативного явления были более глубокие причины, чем ненависть к советской власти. Например, можно ли считать изменниками Родины тех жителей Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Прибалтики, которые не признали советскую власть своей властью? С юридической точки зрения, да. К 1941 г. они стали жить в другой стране и обязаны были соблюдать все ее законы. Но есть одно серьезное понятие – историческое сознание. Поэтому слово «предатель», думается, по отношению к ним не совсем точное. Скорее сказалось наследство многовековой вражды к России и русским[690].

Ситуация, безусловно, непростая, но ни о какой «второй гражданской войне» речи быть не может. К немцам бежали сепаратисты – от бандеровцев до прибалтов; идейные и упорные противники режима; те, кто делал ставку на победителя; нельзя исключить тех, кто пытался вырваться из лагеря и при удобной возможности перейти к своим; но самая массовая категория, те, которым просто хотелось выжить (как говорил Гете: «Невозможно всегда быть героем…»)[691]. И совершенно прав писатель П. Ткаченко: «Война, как самое неестественное положение людей, так потрясает их души и все естество их, что в одних побуждает величие духа, братскую любовь к ближнему, способность сопротивляться злу. Других же коверкает страхом, превращая в человеческий бурьян, в зверей, гася их души и пробуждая в них самое низменное нутро. Те, кто не находит в себе сил сопротивляться неумолимым обстоятельствам. Впрочем, так бывает не только во время войны. Но на войне это проявляется особенно остро[692]. Многие люди участвуют в войне не потому, что им этого хочется, а потому, что иного выхода у них, по сути, не остается. И не обвинять, и не обличать тут следовало бы по нормальным, не искаженным человеческим понятиям, а пережить беду вместе с ними, когда война коснулась своим черным крылом[693].

И все же, где тот критерий и можно ли разделить понятия «не умели воевать» или «не хотели воевать», т. е. умение и желание, квалификация и мотивация в такого рода «деятельности», как война, где от человека требуется ежеминутно преодолевать основной для всего живого инстинкт самосохранения? Однако заключение многих следователей НКВД, как правило, сопровождалось стандартному выводу: «проявил слабость в борьбе против захватчиков»[694].

Военным контрразведчикам порой сложно было различить, кто сдался, то есть добровольно перешел на сторону врага, пусть даже в критической обстановке, а кто попал в плен либо будучи в безнадежном состоянии – без оружия, без снарядов и патронов, раненым или контуженным, либо по трагическому стечению других обстоятельств: будучи окруженным и безоружным перед вооруженным врагом. Вообще тут невозможно судить человека за то, что он сдался сам. Ведь психологически его уже подвели к тому, что он должен сдаться, и доказать, сам ли ты это сделал, или тебя подбросило волной от разорвавшейся рядом гранаты и контузило, невозможно, да и не нужно. Ему кричат, чтобы он сдался, обещают хорошую жизнь. И, насмотревшись на смерть товарищей, у него уже произошел психологический надлом, и надо покончить с собой, чтобы не попасть в плен, а в голову приходит мысль: жить, любой ценой жить[695]. Давайте спросим сегодняшнего читателя: как бы каждый из нас повел себя в этой чрезвычайной ситуации? Ведь можно прожить долгую жизнь, так и не узнав, кто ты – подлец или герой. И все потому, что «жизнь не складывалась, не посылала испытаний, которые загнали бы тебя в ситуацию, из которой только два выхода – сделать Добро или Зло»[696].

Особое беспокойство у ОО НКВД вызывали случаи массового бегства с поля боя и групповые переходы военнослужащих на сторону противника. Официальная советская историческая наука долго игнорировала очевидный и бесспорный факт беспримерного массового дезертирства, массовой сдачи в плен и перехода на сторону врага, искала и находила все новые и новые «причины поражения Красной армии». Но действительность такова, что в начале войны отдельные группы бойцов отрывались от своих подразделений, сами снимались с позиции и отправлялись в тыл. По сообщениям ОО Ленинградского, Северо-Западного, Западного, Карельского, Юго-Западного и Южного фронтов, в частях Красной армии имели место случаи групповых переходов военнослужащих на сторону противника и даже братание с немецкими военнослужащими на Волховском фронте. Массовое дезертирство было характерно в национальных частях Прибалтики. По неполным данным, на 4 декабря на всех фронтах было совершено 102 групповых перехода с общим количеством 1944 военнослужащих. По данным ОО НКВД Южного фронта, только в сентябре 1941 г. изменили Родине – сдалось в плен противнику 1470 человек[697].

Член ВКП (б) Н. Богданов направил письмо на имя И.В. Сталина, в котором указал, что «был на передовой позиции с августа 1941 г. не просто как военнослужащий, но и как писатель, как психолог, как научный работник, изучающий происходящее. Я видел массу примеров героизма, но я видел то, что целыми взводами, ротами переходили на сторону немцев, сдавались в плен с вооружением безо всяких «внешних» на то причин. Раз не было внешних, значит, были внутренние…»[698]. В своих воспоминаниях командир разведгруппы 56-го танкового корпуса вермахта Г.Н. Чавчавадзе отмечал: «В ночь на 22 июня танки перешли границу и двинулись по дорогам Литвы в направлении Двинска. Сижу, высунув голову в люк, и вижу – вдоль нашей колоссальнейшей колонны, проходящей прямо по дороге без единого выстрела на Восток, навстречу идут в строю с оружием красноармейцы. Проходят. Я не удержался и кричу: «Здорово, ребята!» Первая реакция на мои слова: «Где в плен сдаваться?». Это шла колонна советских военнопленных. Сами шли без немецкой охраны. Причем с оружием…»[699].

Россия в своей тысячелетней истории не знала такого массового дезертирства и предательства – солдат, офицеров, генералов (в 1941 г. – красноармейцев, командиров и генералов). Ни в Русско-японской (1904–1905), ни в Первой мировой (1914–1918) войнах не было ничего подобного. Да и отношение к попавшим в плен в Русской Императорской армии было иное: пребывание в плену не считалось воинским преступлением, к пленным относились как к страдальцам, им сохраняли чины, награды, денежное довольствие, плен засчитывался в стаж службы. А 7 июня 1906 г. император Николай II принял следующее решение: «Время нахождения нижних чинов в плену в минувшую войну с Японией считать за действительную службу»[700].

Массовое пленение и дезертирство являлись основной составляющей безвозвратных потерь Красной армии 1941 г. Даже у финнов в плену оказались 64 188 советских солдат[701]. За исключением северного фланга войны (Северный и Северо-Западный фронты) число пленных и пропавших без вести в 7-10 раз превосходило число убитых[702].

Военные контрразведчики отмечали характерные особенности действий различных групп дезертиров. Так, рядовые солдаты, дезертировавшие без документов, пробирались в тыл глухими проселочными дорогами, обходя посты заградительных отрядов. Лица же начальствующего состава, дезертировавшие из частей, обычно пытались открыто пользоваться транспортом, изображая командированных по спецзаданиям. У этого вида дезертиров, как правило, были поддельные командировочные предписания, продовольственные аттестаты и чистые бланки с печатями. УОО фронтов обратило внимание на значительное количество военнослужащих, отстававших от своих частей. Проверка выявила частые случаи умышленного отставания. Еще в годы Первой мировой войны в русской армии стал широко известен этот весьма примитивный, но трудно поддающийся выявлению в боевых условиях способ дезертирства. Военнослужащие (как правило, нижние чины) умышленно отставали от своих частей, следовавших на фронт, а затем являлись к местному воинскому начальству, которое, чтобы побыстрее избавиться от неорганизованных одиночек, спешно направляло их в ближайшую тыловую часть, где они прочно закреплялись. «Опыт» Первой мировой пригодился некоторым и во Вторую мировую. Случалось и так, что вооруженные дезертиры создавали банды, занимавшиеся грабежом в прифронтовой зоне. Военной контрразведке приходилось вести борьбу и с этим злом. ОО периодически высылали оперативные группы в места наиболее вероятного «оседания» дезертиров для поимки или уничтожения бандитов.

Расстрелы дезертиров, паникеров и трусов «заставили» последних искать другие формы уклонения от службы. Частым это был подлог документов, который заключался в представлении чужого документа вместо своего, в подделке подлинного документа или в изготовлении поддельного, имевшего внешнее сходство с настоящим. Аналогичный результат достигался сообщением заведомо ложных сведений, в силу чего могло последовать полное или временное освобождение от несения службы. Некоторые военнослужащие уклонялись путем симуляции, выражавшейся в заявлении о мнимой болезни, физических дефектах или психических расстройствах и в искусственном ухудшении или обострении действительно существующей болезни: курили чай и хмель, впрыскивали керосин под кожу и др.

Под причинением себе какого-либо телесного повреждения понимались всевозможные виды расстройства здоровья или увечья, повлекшие за собой постоянное или временное освобождение от воинской службы. Был выявлен и такой вид членовредительства: при ураганном пулеметном огне противника красноармеец сам зарывался в землю, поднимал руку и держал пока ее не прострелят. Некоторые военнослужащие «изобрели» и такой способ: во время артиллерийского налета, под грохот разрывов снарядов бросали в какой-нибудь деревянный сарайчик ручную гранату, а затем из его стен выковыривали ее осколки, после этого из автоматного патрона вынимали и выбрасывали пулю, отсыпали половину пороха и вместо пули вставляли подходящего размера осколок. А дальше – дело техники. В очередной артналет из этого автомата выстреливали в какое-нибудь мягкое место и получали «легкое ранение», а значит, направление с переднего края в госпиталь[703].

В Красной армии появились так называемые леворучники и праворучники. К.К. Рокоссовский писал: «К великому прискорбью, о чем я не имею права умалчивать, встречалось немало фактов проявления военнослужащими трусости, паникерства, дезертирства и членовредительства с целью уклониться от боя. Вначале появились так называемые леворучники, простреливавшие себе ладонь левой руки или отстреливавшие себе ладонь левой руки, или отстреливавшие на ней несколько пальцев. Когда на это обратили внимание, то стали появляться праворучники, проделывавшие то же самое, но уже с правой рукой. Случалось членовредительство по сговору: двое взаимно простреливали друг другу руки»[704].

Сотрудники ОО НКВД Северо-Западного фронта главной причиной дезертирства и измены Родине считали «нежелание служить в Красной армии из-за трусости»[705]. На наш взгляд, это все же не причина, а следствие. Ближе к истине В.В. Блинова и Р.Р. Хисамутдинова, которые в первую очередь отмечают, что данные преступления связаны с личными моральными, психологическими и боевыми качествами отдельных военнослужащих, их неподготовленностью к преодолению тягот воинской службы[706].

Безусловно, в первые недели войны дезертирству во многом способствовали потеря управления войсками, паника в ряде частей Красной армии, на распространение которой среди личного состава влияли и отсутствие связи между частями и со штабами армий и фронтов, организованной разведки, и поэтому противник зачастую появлялся неожиданно. Из-за отсутствия централизованного управления не было налажено взаимодействие между частями и соединениями, которые действовали самостоятельно, в большинстве случаев не зная задачи своих соседей. Некоторые командующие фронтами проявляли нерешительность, растерянность, директивы командирам корпусов и дивизий не контролировались. Поэтому и не могли знать, что, когда и кем делается.

На настроение красноармейцев и командиров оказывали негативное влияние отступление советских войск и временная оккупация частями вермахта ряда местностей СССР. Видя перед собой, рядом с собой и за своей спиной немецкую военную технику, быстро перемещавшиеся на машинах немецкие войска, оказавшиеся в окружении, без связи со своими начальниками, соседями, базами снабжения, тыловыми госпиталями, красноармейцы и командиры теряли ориентацию и утрачивали боевой дух[707].

При рассмотрении причин дезертирства и измены Родине в Красной армии нельзя не учитывать мощную нацистскую пропаганду и агитацию на передней линии фронта. Возможность «изменнических попыток» обусловливалась близостью линии обороны противника, особо тяжелыми условиями, в которых оказывалась та или иная часть, прибытием на передовую неизученного, «политически засоренного пополнения».

В плен можно было сдаться и без пропуска: достаточно было поднять обе руки и крикнуть: «Сталин капут!» или «Штыки в землю!». На Карельском фронте против 27, 54, 88 и 104-й сд противник использовал в этих целях листовки и выставленные на передней линии радиорупоры, в результате в ряде подразделений имели место случаи перехода красноармейцев на сторону противника[708].

Зачастую нацисты шли на прямые провокации. После того, как сын Сталина Яков попал в плен, пропагандисты команды Геббельса выпустили новую листовку: «Солдаты Красной армии. Следуйте примеру сына Сталина. Он сдался и находится в плену. Он жив и хорошо себя чувствует. Почему вы хотите умереть, когда даже сын вашего вождя сдался и является нашим военнопленным? Мир вашей измученной Родине! Воткните штык в землю!»

В ряде книг авторы пишут, что Берлин издал секретный приказ обменять сына Сталина на Паулюса. Сталин, в соответствии с общепринятой трактовкой, с презрением отказался, заявив: «Солдат на маршалов не меняют». Но, как утверждает сын Якова Евгений, это не так. Он признает, что предложение об обмене было сделано Берлином и было отклонено. Но, по его словам, Сталин возразил иначе: «А что скажут все остальные отцы?»[709].

Для введения в заблуждение населения немцы выдавали пропуска в советские города, якобы уже захваченные их армией. Особисты в августе 1941 г. задержали несколько человек, возвращавшихся из плена, имевших пропуска в гг. Гомель, Харьков, Москву, Ленинград, Киев, другие города.

Некоторые красноармейцы и командиры поверили обещаниям хорошего обращения со сдавшимися в плен врагу. Но надежда на гуманное обращение с ними не оправдалась. Участь красноармейцев и командиров, захваченных фашистами, была крайне трагичной. Вопреки общепризнанным нормам международного права, всем конвенциям и договорам, касавшимся обращения с военнопленными, они были обречены на голод и лишения, на истребление за колючей проволокой концентрационных лагерей. Огромное число попавших в плен уничтожалось по политическим мотивам и расистским законам. Их использовали в качестве «живого щита» в боевых операциях, для разминирования минных полей, они служили лабораторным материалом для преступных «медицинских экспериментов». Не счесть умерших от голода и болезней, забитых до смерти и расстрелянных на дорогах только потому, что, обессилев, они не в состоянии были двигаться. По данным последнего времени, через ужас гитлеровских концлагерей прошло 18 миллионов советских граждан, и только в лагерях, размещавшихся на оккупированной советской территории, эсэсовцы уничтожили около 4 миллионов человек. Такое отношение к советским военнопленным не было следствием лишь произвола местных военных властей. Это была государственная политика. Варварское обращение с нашими людьми, проявленная при этом жестокость в полной мере отвечали духу программы «колонизации» Советского Союза, открыто провозглашенной нацистской верхушкой. Вот совершенно секретная директива Гитлера «Об обращении с захваченными в плен советскими политическими и военными работниками» от 12 мая 1941 г.: «Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в транзитных лагерях»[710]. Но уничтожались не только комиссары, а и миллионы рядовых бойцов. Из более чем 3,5 млн попавших во вражеский плен с 22 июня по 31 декабря 1941 г. к февралю 1942 г. осталось в живых лишь 1,5 млн. Остальные были расстреляны или погибли в немецких лагерях от голода и болезней[711]. На полях докладной записки адмирала Канариса, в которой шла речь об уничтожении советских военнопленных, Кейтель написал: «Тут говорится об уничтожении целого мировоззрения, между тем я одобряю эти меры и покрываю их»[712].

В документах особых отделов отмечались недостатки, способствовавшие распространению дезертирства: нарушение режима военного времени на транспорте и в населенных пунктах прифронтовой полосы, «медлительность введения в действие» приказов командующего фронтом, «самоустранение» гарнизонов тыловых частей от несения заградительной службы, беспорядочное движение по дорогам команд и групп военнослужащих, беспечность в хранении различного рода документов, бланков и печатей[713]. Партийные органы указывали еще и на плохой учет, в результате не было списков бойцов, командиры не знали своих подчиненных по фамилиям, не велось систематического наблюдения за подчиненными мл. начальствующего состава, серьезные недостатки имели место в воспитательной работе. Военная контрразведка указывала на недостатки в работе командного состава, провоцировавшие возникновение изменнических настроений. Измена Родине, дезертирство, пораженческие настроения, антисоветские высказывания и аморальные поступки как раз имели место в тех частях, где слабо была поставлена политическая работа, а отдельные командиры и политработники бездельничали, пьянствовали, занимались карточной игрой и скрывали факты нарушений дисциплины военнослужащими. Политическая работа среди частей передовой линии фронта велась плохо, газеты поступали редко и в малом количестве, политсостав проводил недостаточно бесед с бойцами. Например, политрук артиллерийского полка Акшеев в течение полутора месяцев не провел ни одного партийно-комсомольского собрания. В частях 21-й армии Юго-Западного фронта политинформации проводились по радио, бойцы по полмесяца и больше не знали о том, что происходит в стране. Радио и кино были забыты.

И все же, называя десятки причин дезертирства, нельзя не учитывать того, что абсолютное большинство советских воинов покидало поле боя не из желания не воевать, а в силу неорганизованности, неразберихи, беспечности и нераспорядительности командиров. И в этом не было вины бойцов. Такие явления, как дезертирство и измена Родине, порождались различными факторами. Но перечисленные выше причины не дают обстоятельного анализа причин такого позорного явления в Красной армии. Они совершенно не касаются глубинных процессов, которые происходили в советском обществе накануне войны.

Анализ причин дезертирства и предательства начнем с того, что они характерны для любого массового вооруженного противоборства. Особенно острый характер, как свидетельствуют исторические факты, они приобрели после создания массовых, сформированных армий на принципе всеобщей воинской повинности. От этих видов преступлений непосредственно в военный период полностью избавиться невозможно, поскольку основные элементы психологии вовлеченного в войну человека формируются еще в мирный период, а война только выявляет их. Тем более что в экстремальных условиях, какие и создает война, проявляются и лучшие, и худшие человеческие качества. Активизация последних порождает измену и дезертирство.

С начала войны в состав Красной армии влились миллионы людей, в подавляющем большинстве своем из крестьянской глубинки, ее молодые силы (кадровые рабочие нужны были, чтобы ковать в тылу оружие победы), среди которых были, конечно, не только стойкие, волевые и дисциплинированные люди. Но то, с чем можно мириться в мирное время, в годы войны угрожало самим основам государственного порядка. Паника, дезертирство, отказ от выполнения боевых приказов, неподчинение начальникам, самовольное оставление позиций, бесчинства по отношению к мирному населению способны были разрушить самый стойкий военный организм и дезорганизовать тыл.

На боеспособности Красной армии сказывалось и то обстоятельство, что она не была готова к войне. Не было в стране всеобщей воинской обязанности и за время пятнадцатилетнего существования профессиональной армии выросло целое поколение молодежи, никогда не стоявшее в армейском строю[714].

С начала войны постановления ГКО, правительственные директивы, приказы Ставки Верховного Главнокомандования указывали на необходимость принятия органами военной контрразведки решительных мер по пресечению дезертирства и измены Родине. Актуальность решения данной задачи все более возрастала с ухудшением обстановки на фронте. Первая директива № 34794, направленная центральным аппаратом военной контрразведки НКО СССР 22 июня 1941 г., потребовала немедленно форсировать работу по предотвращению дезертирства и измены Родине, направить агентурно-осведомительную сеть на вскрытие недочетов, отрицательно влияющих на выполнение задач, поставленных перед войсками, немедленно через командование ликвидировать выявленные недочеты и пр.[715]. Неустойчивость воинских частей, несанкционированное отступление с занимаемых позиций, паника среди личного состава привели 27 июня 1941 г. к директиве № 35523 3-го управления НКО, поставившей задачу борьбы с дезертирством. С помощью военного командования было приказано создать на железнодорожных узлах, на дорогах подвижные контрольно-заградительные отряды для задержания дезертиров и всех подозрительных элементов, проникших через линию фронта[716].

С учетом сложившегося положения в стране в полном объеме была введена в действие инструкция ГУ РКМ НКВД СССР по борьбе с дезертирством на военное время, утвержденная еще 22 ноября 1937 г., которой предусматривалась целая система оперативно-розыскных мер при взаимодействии с органами ГБ, органами военного управления, органами власти и общественностью, где особое внимание уделялось ликвидации «дезертирских вооруженных групп»[717].

10 июля 1941 г. Ставка ВГК направила на Западный фронт приказание: «…Пора это позорное дело прекратить. Командующему и членам Военного совета, прокурору и начальнику 3-го управления немедленно выехать в передовые части и на месте расправиться с трусами и предателями»[718]. В борьбе с дезертирством и изменой Родине чекисты учитывали специфику различных участков фронта. Об этом свидетельствует инструкция для ОО НКВД Северо-Западного фронта (не ранее 19 июля 1941 г.): «… § 4 Особые отделы дивизии, корпуса, армии в борьбе с дезертирами, трусами и паникерами осуществляют следующие мероприятия:

в) всех установленных дезертиров немедленно арестовывают и ведут следствие для предания их суду военного трибунала. Следствие заканчивать в течение 12-часового срока;

г) всех отставших от части военнослужащих организовывают повзводно (поротно) и под командой проверенных командиров в сопровождении представителя особого отдела направляют в штаб соответствующей дивизии;

д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем;

ж) ведут количественный учет всех задержанных и направленных в части и персональный учет всех арестованных и осужденных;

з) ежедневно доносят в особый отдел армии и особый отдел фронта о количестве задержанных, арестованных, осужденных, а также о количестве переданных в части командиров, красноармейцев и материальной части…»[719].

16 августа 1941 г. председатель ГКО И.В. Сталин, его заместитель В.М. Молотов, маршалы С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, С.К. Тимошенко, Б.М. Шапошников и генерал армии Г.К. Жуков подписали приказ Ставки ВГК № 270 «О случаях трусости и сдаче в плен и мерах по пресечению таких действий». Приказ был направлен всем членам и кандидатам в члены ЦК ВКП (б), секретарям горкомов, крайкомов, ЦК компартий, председателям областных и краевых исполкомов, СНК союзных республик, секретарям райкомов, горкомов и председателям райисполкомов и горисполкомов и имел гриф «Без публикации».

Приказ подчеркивал, что большинство частей Красной армии ведет себя безупречно, мужественно, а порой героически. Были приведены примеры успешных действий войск под руководством зам. ком. Западным фронтом генерал-лейтенанта И.В. Болдина, комиссара 8-го механизированного корпуса бригадного комиссара Н.К. Попеля, командира 406-го сп полковника Т.Я. Новикова, командующего 3-й армией генерал-лейтенанта В.И. Кузнецова и члена Военного совета армейского комиссара 2-го ранга Бирюкова.

Одновременно отмечалось, что члены военных советов армий, командиры политработники и даже сотрудники ОО, «находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим сдаться в плен врагу». Без всяких на то оснований были обвинены в предательстве командующий 28-й армией генерал-лейтенант В.Я. Качалос, командующий 12-й армией генерал-лейтенант П.Г. Понеделин, командир 13-го ск генерал-майор Н.К. Кириллов. «Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу, – отмечалось в приказе, – свидетельствуют о том, что в рядах Красной армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различи, дезертируют с поля боя».

Поэтому приказ призвал командиров, политработников, «во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Части и подразделения, попавшие в окружение, должны были самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение «фашистским собакам». И каждый военнослужащий был обязан, «независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»[720].

Приказ есть приказ, и угроза уничтожать сдающихся в плен «всеми средствами, как наземными, так и воздушными», не была пустым словом. Осенью 1941 г. советская авиация бомбила лагеря военнопленных в районе Орла и Новгород-Северского[721].

Едва ли в военной истории цивилизованных стран найдется аналог приказа № 270. Ему до сегодняшнего дня даются разные оценки: от положительных до отрицательных. Можно согласиться с маршалом Советского Союза К.К. Рокоссовским, который считал приказ поспешно подготовленным, без учета реальной обстановки и действий командиров и военачальников[722].

В развитие приказа № 270 по линии НКВД 30 августа 1941 г. Берия направил всем нач. ОО фронтов и армий директиву № 597 об усилении мероприятий по предотвращению измены Родине в частях Красной армии. Он обязал особистов усилить оперативную работу среди военнослужащих, семьи которых находились на занятой противником территории, взять под наблюдение лиц, интересовавшихся фашистскими листовками, немедленно арестовывать тех, у кого окажутся спрятанные фашистские листовка, служившие пропуском для перехода к врагу, а также тщательно расследовать каждый случай измены, выявляя сообщников и укрывателей, устанавливать виновность оперативного состава в ослаблении работы[723]. Красноармейцы и командиры применяли крайние меры для пресечения попыток некоторых красноармейцев перейти к врагу. Так, в 322 сп 5 армии 2 декабря во время наступления немцев на участке обороны полка в районе д. Жихарево 15 немцев ворвались в окопы 1-го отделения 1-го взвода 2-й стрелковой роты. Находившиеся в окопе семь красноармейцев и два мл. командира сразу сдались в плен. Сдавшихся немцы повели на свою сторону. Мл. лейтенант Гомозин, заметив измениченскую группу, приказал пулеметчику мл. сержанту Шевчуку расстрелять из пулемета изменников Родины и немцев. Шевчук уничтожил изменников и немцев[724].

В борьбе с дезертирством и изменой Родине активное участие принимали и территориальные органы НКВД. 6 декабря 1941 г. была издана директива НКВД СССР № 283 «О мероприятиях по борьбе с дезертирством», согласно которой наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей приказывалось лично наладить борьбу с дезертирством, организовав в населенных пунктах заслоны, дозоры и патрулирование, взяв под агентурный контроль вокзалы, пристани, железнодорожные станции, рестораны, столовые, систематически проверяя документы у сомнительных лиц, ежедекадно информируя НКВД СССР, крайкомы и обкомы ВКП (б) о результатах работы[725]. Борьбу с воинскими преступлениями вели все службы милиции: паспортные столы в поисках дезертиров и уклоняющихся от службы при проведении мероприятий по поддержанию паспортного режима и учета военнообязанных; отделы службы и боевой подготовки – через организацию тыловых облав с участием милиционеров, военнослужащих внутренних войск, сотрудников военных комендатур и т. д.; милиционеры наружной службы – во время повседневной деятельности. Особая роль отводилась уголовному розыску. Его сотрудникам и отделам по борьбе с бандитизмом было поручено выявление дезертиров агентурно-оперативным путем. Семьи дезертиров также ставились на оперативный учет, за ними устанавливалось агентурное наблюдение.

Свой вклад в разоблачение и поимку дезертиров и изменников Родины вносили и транспортные отделы. По указанию НКВД от 26 июня 1941 г. с помощью военного командования на железнодорожных узлах, на дорогах созданы специальные оперативные группы милиции и подвижные контрольно-заградительные отряды для удаления с поездов незаконно проезжавших и выявления среди них дезертиров, мародеров и другого преступного элемента. В основном железнодорожная милиция занималась охраной военных грузов, оказанием помощи уполномоченным СНК СССР в организации погрузки, встречи и выгрузки эвакуированного населения и имущества и сопровождением эшелонов[726].

Сотрудники центрального аппарата 3-х Управлений, а затем особых отделов оказывали всемерную помощь контрразведчикам частей и соединений. Так, по приказу Меркулова от 28 июня 1941 г. группа сотрудников выехала в 3-й отдел Северо-Западного фронта для оказания помощи в борьбе с паническими настроениями на фронте среди командного состава передовых частей. Нач. 3-го отделения управления НКО батальонный комиссар Яковлев с двумя оперативными работниками был направлен в 27 армию, капитан Куропаткин и ст. лейтенант Молодцов – в штаб 8-й армии и в штаб округа для организации наблюдения за выполнением боевых директив штаба фронта и своевременным снабжением войсковых частей боеприпасами и материальной частью.

Нач. ОО НКВД издавали распоряжения, направленные на мобилизацию усилий сотрудников в решении этих задач. Так, нач. ОО Северо-Западного фронта, генерал-майор Бочков, обращаясь к чекистам в конце июля 1941 г., писал: «Успех нашей работы стоит в прямой зависимости от того, как каждый начальник органа сумеет мобилизовать, направить и использовать весь аппарат, личным примером и работой увлекая чекистов на безупречное выполнение поставленных партией и правительством задач»[727].

Работа сотрудников военной контрразведки значительно облегчалась тем авторитетом, который они имели среди военнослужащих Красной армии. И. Устинов вспоминал: «Обстановка была такая, что не всегда можно было разобраться, где оперативный работник, где – просто военнослужащий. Хотя, конечно, звание оперативного работника особого отдела помогало решать многие вопросы быстро и без излишней волокиты. Авторитет у военной контрразведки уже тогда был настолько высок, что вызывал практически полное подчинение. Даже когда меня направили с проверкой в Подольск, а потом в Дмитров, несмотря на строжайшую дисциплину и постоянные блокпосты, меня пропускали фактически без проверки документов, стоило мне показать удостоверение, что я особист. Никто не посмел меня задержать»[728].

В целом же чекисты стремились добиться такого положения, при котором у противника «не оказалось бы ни одной лазейки»; от находившихся на передовой бойцов и командиров контрразведка требовала постоянной бдительности. Всех появившихся в расположении частей или боевого охранения гражданских лиц и военнослужащих других частей задерживали и докладывали об этом командирам. Ответственность за соблюдение «строжайшего режима» на передовой нес командно-политический состав.

6 декабря 1941 г. при ОО НКВД Южного фронта было организовано специальное, 7-е отделение, на которое возлагались борьба и изучение причин измены Родине, дезертирства, политбандитизма и членовредительства, без чего невозможно было правильно организовать борьбу с этими видами преступности.

Борьба ОО НКВД с предателями Родины и дезертирами на фронтах велась по четырем основным направлениям:

1) информирование командования о состоянии дисциплины в частях и подразделениях Красной армии;

2) профилактическая, предупредительная работа по недопущению случаев измены Родине и дезертирства;

3) оперативные мероприятия по обнаружению намерений военнослужащих покинуть свою часть;

4) организация заградительной службы для недопущения случаев самовольного ухода военнослужащих в тыл[729].

Командование и политические органы частей и соединений информировались о выявленных нарушениях воинского порядка, которые могли использовать изменники и дезертиры для осуществления своих преступных замыслов, ставились в известность о лицах, заподозренных в изменнических намерениях, с тем чтобы не допустить назначения их в наряды, выполнявшие боевые задания на переднем крае фронта, и принятия других мер.

Профилактическую, предупредительную работу по недопущению случаев измены Родине и дезертирства ОО НКВД начинали с призывниками путем создания агентурно-осведомительной сети для пресечения всяких попыток антисоветских элементов дезорганизовать военнослужащих.

Было обращено внимание на расследование фактов уклонения призывников путем совершения мелких уголовных преступлений, хулиганства и т. д. Большую пользу приносили профилактические действия, направленные на предотвращение чрезвычайных происшествий в войсках, связанных с конфликтами внутри частей, с фактами рукоприкладства, пьяными дебошами военнослужащих в общественных местах, мародерством, совершением убийств и самоубийств, гибелью по неосторожности. Для пресечения этих явлений значительный эффект имели беседы с рядовыми и командирами состава, проводимые контрразведчиками. Лучших результатов особые отделы достигали тогда, когда вели свою работу совместно с командирами и комиссарами, секретарями первичных партийных и комсомольских организаций, сотрудниками политотделов. Поэтому политические органы были нацелены на то, чтобы проводить беседы проверенных лиц, вернувшихся из немецкого плена, которые могли бы рассказать бойцам об издевательствах над военнопленными. Положительное влияние на воспитательную работу с личным составом оказывали успехи Красной армии, наступательные операций и добровольная явка дезертиров.

В центре внимания руководства НКВД было недопущение воинских преступлений личного состава войск НКВД путем отвода в тыл «ненадежных элементов». Отвод в тыловые части и арест лиц с изменническими настроениями были главными методами профилактической работы контрразведки «по линии» борьбы с изменой. На ряде участков фронтов сотрудники ОО не учитывали специфики воинского контингента. При анализе причин предательства «западников», перешедших на сторону противника из боевого охранения как в одиночку, так и группами, было установлено, что они в основном были земляками. И преимущественно дезертировали те, чьи семьи проживали недалеко от линии фронтов, на территории, занятой вермахтом. Поэтому командующий 9-й армией отдал приказ: всех находящихся в частях бессарабцев обезоружить и перевести в тыл. А нач. 3-го Управления НКО СССР, майор ГБ Михеев предложил: «всех лиц, призванных из западных областей УССР, БССР и Бессарабии, из кадров Красной армии изъять и направить в рабочие батальоны для использования в глубоком тылу». 16 июня 1941 г. Генеральному штабу РККА было разрешено передать в Наркомат строительства воинские части, сформированные в западных областях СССР, в количестве 35 тысяч человек[730].

На переднем крае командиры частей были обязаны посылать в разведку и боевое охранение только проверенных красноармейцев, а не тех, семьи которых находились на территории, занятой противником. После снятия с переднего края фронта и отвода в тыл продолжалась проверка лиц, вынашивавших изменнические настроения. В тех случаях, когда проверка подтверждала первоначальные подозрения, следовал арест.

Нельзя не отметить, что особенно в начале войны всякий раз низкая результативность воспитательной и профилактической работы компенсировалась карательными мерами. По мнению многих сотрудников ОО НКВД, целью повседневной и ежечасной деятельности контрразведки были гласность и неизбежность сурового наказания, призванные в максимально короткий срок воздействовать на сознание растерявшихся, но еще не совершивших губительного поступка людей.

В качестве профилактики практиковалось доведение до сведения военнослужащих вынесение приговоров военного трибунала об осуждении виновных в совершении преступлений, что на практике являлось сильным сдерживающим фактором. Своего рода профилактикой были и такие суровые меры в условиях войны, как расстрел и особенно расстрел перед строем.

Чрезвычайная обстановка требовала принятия решительных мер, и командование фронтов вынуждено было идти на принятие крайних мер. 17 сентября 1941 года Военный совет Ленинградского фронта отдал боевой приказ войскам, в котором указывалось: «Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинградского рубежа Лигово, Кискино, Верхнее Койрово, Пулковских высот, района Московская Славянка, Шушары, Колпино, Военный совет Ленинградского фронта приказывает: объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный район, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу»[731].

Особым отделом НКВД 16 ск был арестован и расстрелян командир взвода 68 сп 70 сд П.Г. Белкин за то, что 14 июля 1941 г. бежал с поля боя, оставив на произвол судьбы взвод красноармейцев, вследствие чего часть из них разбежалась и попала в плен к немцам. 7 декабря 1941 г. военным трибуналом 43 армии были приговорены к расстрелу за проявленную трусость Горохов и Барышников, которые, симулировав ранение, сделали себе перевязки и покинули поле боя, оставив свои подразделения без руководства, переночевали в тылу и на другой день после боя возвратились в свою часть.

На фронте дезертиров и изменников расстреливали не только решениями военных трибуналов и особых отделов, но и сами военнослужащие, выполняя приказ № 270. На наш взгляд, расстрел за невыполнение приказа, за оставление своих бойцов на поле боя – мера, вполне понятная. К тому же нельзя отрицать положительного воздействия на неустойчивых военнослужащих в чрезвычайных условиях.

С начала войны ОО НКВД арестовали 80 583 человека. Из них за попытку изменить Родине и предательские настроения – 14 043 человека и 26 704 дезертира[732][733].

Выявление лиц, вынашивавших планы перехода на сторону врага, большей частью осуществлялось с помощью агентуры. ОО брали лиц с изменническими и дезертирскими настроениями в активную разработку. Оперативные мероприятия были направлены на обнаружение намерений военнослужащих покинуть свою часть, на розыск дезертиров.

В условиях отступления контрразведчикам сложно было вести работу с прибывающим пополнением. В июле-августе, первые два месяца войны, действующая армия пополнилась новыми контингентами: миллионами крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, среднерусской полосы. Не комсомольцами, а тридцатилетними-сорокалетними, новым глубинным народным строем, который был слабо затронут пропагандой большевиков. Они помнили, как в 1930-х гг. советская власть разоряла единоличные – отцами и дедами построенные – хозяйства, насильственно загоняла в колхозы, выселяла на поселение в полярную тундру, пески Туркестана, концлагеря Колымы. Это пополнение принесло на фронт антисоветские настроения. Поэтому в ОО шла напряженная работа. Контрразведчик Яцовскис вспоминал: «Все это время в Особом отделе дивизии оперативным уполномоченным порой целыми сутками приходилось без сна и отдыха знакомиться с прибывающим в части дивизии пополнением, которое необходимо было тщательно изучить. Вместе с тем для обеспечения безопасности нашего ближайшего тыла от проникновения агентуры противника работники отдела объездили буквально все окрестные деревни и хутора, где договаривались с местными жителями о том, чтобы они сигнализировали о появлении в прифронтовой полосе незнакомых или подозрительных лиц»[734].

По линии ОО НКВД фронтов проводились мероприятия по усилению оперативной работы непосредственно на передовой линии фронта. Агенты особых отделов фронтовых частей и соединений тщательно инструктировались и направлялись на выявление по наиболее характерным признакам лиц, вынашивавших изменнические и дезертирские намерения. Признаками, свидетельствовавшими о подготовке таких преступлений, могли служить повышенный интерес к вражеским листовкам-пропускам, сбор и хранение таких листовок; заучивание на языке противника отдельных фраз и слов, необходимых для объяснения причин своего перехода через линию фронта; стремление собирать секретные сведения в целях их передачи противнику, выяснение отношения противника к перебежчикам и военнопленным и т. д.[735].

В боевые расчеты ОО включали проверенных агентов, способных предупредить попытки отдельных военнослужащих совершить измену Родине. Уязвимые участки линии фронта, удобные для перехода на сторону противника, командование части по рекомендации оперативных работников перекрывало засадами, постами, секретами. При этом каждый агент обязан был немедленно сообщать оперативному работнику и резиденту о малейших признаках подготовки отдельными военнослужащими к совершению измены Родине или дезертирства и любыми средствами пресекать эти преступления.

Работа особых отделов по выявлению изменнических намерений и попыток отдельных военнослужащих дезертировать продолжалась в запасных частях. Особые отделы выявляли военнослужащих с изменническими и дезертирскими настроениями, а также учитывали признаки, свидетельствовавшие о подготовке этих видов преступлений.

В борьбе с дезертирством и изменой Родине важнейшее значение имела организация заградительных мероприятий для воспрепятствования самовольному уходу военнослужащих в тыл. При этом много внимания было уделено недопущению проникновения в ряды Красной армии антисоветских элементов и вражеской агентуры и под видом лиц, утерявших документы, беженцев и т. д. Следует иметь в виду, что сама по себе система заградительной службы не в состоянии была полностью искоренить «отставание» как способ дезертирства. Однако успех борьбы с подобными преступлениями зависел от исполнительской дисциплины командного состава частей фронта.

При наличии предпосылок к дезертирству и измене командирам частей предлагалось перед линией нашей обороны выставлять секреты из надежных бойцов, которые должны были пресекать попытки перехода к противнику, задерживая или уничтожая изменников. Там, где уже имели место случаи перехода, все открытые участки должны быть заминированы и перекрыты проволочными заграждениями[736].

В годы войны часть дезертиров скрывалась в лесах и степи. Учитывая этот факт, агентура вербовалась из числа лесников, лесообъездчиков, пасечников, охотников, рыбаков и других лиц, чья работа была связана с пребыванием в лесах. Вербовались агенты среди самих дезертиров. Они выявляли места укрытия своих «товарищей по несчастью», склоняли их к явке с повинной. По окончании работы агенты из числа дезертиров освобождались от уголовной ответственности и направлялись в действующую армию[737].

Активно участвовали в борьбе с дезертирством также выделенные в распоряжение ОО красноармейцы и командиры. В тылу каждой дивизии, корпуса и армии были созданы оперативные группы и войсковые подразделения, направленные на усиление ОО. Они должны были закрыть все пути бегства дезертиров. Действуя под руководством оперативных работников особых отделов, они осуществляли поиск дезертиров и изменников Родины в городах и населенных пунктах прифронтовой полосы, прочесывали леса, овраги, выставляли заслоны на мостах и перекрестках дорог[738].

Наряду с армейскими заградотрядами существовали также подразделениями, сформированные либо войсковыми ОО, либо территориальными органами НКВД. Так, в октябре 1941 г. УНКВД по Калининской области сообщило, что с 15 октября по 9 декабря в полосе фронта на направлениях Калинин – Кушалино, Кушалино – Горицы, Кушалино – Зайцево, Кимры – Кашин задержаны 6164 красноармейцев и 172 дезертира[739].

Директивой № 35523 от 27 июня 1941 г. 3-и управления НКО СССР организовали подвижные контрольно-заградительные отряды и заградительные пункты на дорогах и железнодорожных узлах[740]. В этом была необходимость, потому что на железнодорожных станциях скапливалось значительное количество пассажиров, среди которых было немало дезертиров. Только в Куйбышеве в ночь на 29 октября 1941 г. опергруппой Транспортного управления была произведена сплошная проверка пассажиров, находившихся в вокзальном помещении. Среди них было выявлено около 30 дезертиров Красной армии и большое количество военнослужащих, подлежавших проверке через органы наркомата обороны. Однако ведению этой работы мешала несогласованность органов НКВД и НКО. По данным начальника дорожного отдела милиции, майора Бызова, на ст. Куйбышев по состоянию на 14 ноября 1941 г. скопились до 7 тыс. пассажиров, из них более 4 тыс. военнослужащих командного и рядового состава, при этом до 500 военнослужащих, находившихся на вокзале, никуда не ехали по железной дороге, а прибыли в город в распоряжение нач. отделов кадров разных управлений НКО и ждали назначения, и ввиду отсутствия помещений были размещены на вокзале. В результате такого большого скопления людей не было возможности произвести тщательную проверку документов и этим пользовались дезертиры и разного рода сомнительные и подозрительные элементы. После принятых мер по налаживанию взаимодействия подразделений НКО и НКВД на 15 ноября были задержаны и переданы воинским властям и военным прокурорам 350 дезертиров из военнослужащих и 877 человек, уклонившихся от мобилизации[741]. Особое внимание заградслужбой уделялось проверке документов. Эта процедура была несложной по отношению к командному и начальствующему составу. Случаев, когда командиры Красной армии, выходя из окружения, утрачивали или уничтожали свои документы, одевались в форму рядовых, опасаясь попасть в плен, было достаточно. Вспомним «Живые и мертвые» К. Симонова. Был там такой полковник Баранов, выходящий из окружения в красноармейской форме и без документов. Другой, совсем не литературный персонаж, генерал А.А. Власов, проделал трюк с переодеванием дважды, в 1941 г. под Киевом и летом 1942 г. под Новгородом.

В истории Великой Отечественной войны много того, что сегодня трудно понять. Ведь мы живем не только в другое время, а фактически в другом измерении. И каждый из нас привык к тому, что обязан подтверждать факт своего существования на этом свете всевозможными документами. Бюрократы всяких контор, банков, сберкасс, ЖЭКов и др. по любому поводу требуют ксерокопию паспорта. Но мало кто знает, что в первый и самый тяжелый год войны в Красной армии, на фронте, у рядовых и младших командиров вообще не было никаких документов, подтверждающих личность военнослужащего. Это кажется невероятным.

Красноармейская книжка, как основной документ, была введена приказом НКО № 171 от 20.04.1940, но п. 7 этого приказа в действующей армии она была отменена. Ввиду этого красноармейцы и младшие командиры оказались на фронте без документов, удостоверяющих их личность. А первые месяцы войны – бесконечная череда отступлений, окружений и выходов из «кольца». Через линию фронта перемещались огромные массы людей, а документов у большинства не было. Если представить все это, то внимание особых отделов к «окруженцам» уже не кажется чрезмерным и параноидальным.

Противник воспользовался этим беспорядком и в некоторые части Красной армии заслал своих людей, одетых в наше обмундирование. Не могло быть сомнения, что много лиц в тылах армий были агентами абвера, но бороться с ними было сложно, так как нельзя было отличить своих людей от агентуры противника. И отсутствие на руках документов у отправляемого на фронт пополнения и убывающих с фронта по эвакуации больных и раненых бойцов и младших командиров лишило возможности органы снабжения проверять их обеспеченность обмундированием, оружием, снаряжением и другими видами довольствия. Поэтому 7 октября 1941 г. был издан приказ НКО СССР № 330, подписанный народным комиссаром обороны И. Сталиным об отмене приказа НКО № 171 от 20.04.1940 г. и «О введении красноармейской книжки в военное время в тылу и на фронте». Она была признана единственным документом, удостоверяющим личность красноармейца и младшего командира. В красноармейскую книжку заносились прохождение военнослужащим военной службы и получение им от военного ведомства предметов довольствия (оружия, снаряжения и обмундирования).

Каждый красноармеец и младший командир был обязан иметь при себе красноармейскую книжку постоянно. Ее наличие у подчиненных командиры должны были проверять в частях, находящихся в тылу, ежедневно на утренних осмотрах, в боевых частях – при первой возможности по усмотрению командиров рот, но не реже одного раза в три дня. Хотя ситуация с красноармейскими книжками постепенно начала меняться, однако в действующей армии военнослужащие получили книжки лишь к июню-июлю 1942 г., в первую очередь их выдавали призывникам.

Об объеме работы, проделанной ОО НКВД при проведении заградительных мероприятий, можно судить по данным с 22 июня по 10 октября 1941 г. Оперативными заслонами было задержано 249 969 человек, заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла – 407 395 человек. Из числа задержанных арестовано 25 878, остальные 632 486 были распределены по войсковым частям и вновь направлены на фронт. С 22 июня по 20 декабря 1941 г. органами НКВД по подозрению в дезертирстве было задержано 189 137 человек, из них арестовано 39 965 человек. В прифронтовой полосе ОО НКВД задержали 448 975 человек, из них было арестовано 42 900 человек, передано в войсковые части Красной армии 406 75 человек. Всего в тыловых районах и прифронтовой полосе органами НКВД было задержано по подозрению в дезертирстве 638 тыс. человек. Из них было арестовано 82 865, передано в военкоматы и войсковые части 555 247 человек[742].

Анализ различных документов показывает, что наибольшее количество дезертиров было задержано в 1941 г., когда Красная армия отступала по всему фронту. За вторую половину 1941 г. органами НКВД таковых было 710 755 и 71 541 уклонявшихся от мобилизации в РККА, всего 182 296[743].

Работа особых отделов была бы более успешной, если бы не наличие серьезных недостатков, способствовавших распространению дезертирства и измены Родине. К таковым можно отнести отсутствие необходимого опыта оперативной работы у многих сотрудников, несогласованность в проведении операций с армейскими и флотскими структурами, недооценка воспитательной работы, нарушение режима военного времени на транспорте и в населенных пунктах прифронтовой полосы, «медлительность введения в действие» приказов командующих фронтами, «самоустранение» гарнизонов тыловых частей от несения заградительной службы, беспорядочное движение по дорогам команд и групп военнослужащих, беспечность в хранении различного рода документов и др. Поэтому не удалось покончить с такими позорными явлениями для армии и флота, как дезертирство и измена Родине.

Следовательно, вся работа ОО НКВД СССР строилась в соответствии с менявшейся военно-политической ситуацией, особенно она была сложной при отступлении и в ходе тяжелых оборонительных боев в самые трудные первые 10 месяцев войны. К осени 1941 г. счет советских военнопленных шел на сотни тысяч человек. Конечно, были очаги сопротивления, остались командиры и части, способные дать достойный отпор врагу, но прежняя Красная армия де-факто перестала существовать, была деморализована и разгромлена. При рассмотрении причин дезертирства и измены Родине в Красной армии нельзя не учитывать того, что этим отрицательным явлениям во многим способствовали потеря управления войсками, мощная нацистская пропаганда и агитация на передней линии фронта. И в этих условиях абсолютное большинство советских воинов покидали поле боя не из желания не воевать.

В целом же в борьбе с дезертирством и изменой Родине мероприятия сотрудников ОО НКВД способствовали укреплению политико-морального состояния личного состава РККА и РККФ, повышению боевой готовности частей и соединений советских войск и, в конечном счете, сохранению многих тысяч жизней красноармейцев и командиров.

Вследствие крайне неблагоприятной обстановки на фронте в начале Великой Отечественной войны забота о сохранении жизни населения и сбережении государственного имущества становится все более актуальной из-за оставления значительной части на территории западных районов страны. ГКО и Советское правительство принимали неотложные меры по эвакуации населения и перебазированию из угрожаемых районов на Урал, в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию и другие глубинные районы СССР оборудования промышленных предприятий, чтобы развернуть там военно-промышленную базу. Это явилось одним из важнейших направлений государственной политики в начале войны, потребовавшей огромной организаторской работы не только на местах, но и по пути следования. Цепь эвакопунктов протянулась на тысячи километров от прифронтовых железнодорожных станций запада и юга страны на восток. Органы НКВД активно проводили оперативные мероприятия по обеспечению решения этой задачи.

К началу войны у советского руководства каких-либо планов эвакуации населения большинства городов и сел не было заранее разработано. Поэтому неорганизованная эвакуация чаще всего превращалась в бегство.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР «для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей» при СНК СССР был создан Совет по эвакуации под председательством Л.М. Кагановича, который был обязан приступить к работе в ряде районов страны, которым угрожала оккупация противника[744]. В связи с нарастанием объемов эвакуации 3 июля 1941 г. решением ГКО проведена реорганизация Совета: председателем назначен кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ВЦСПС Н.М. Шверник. В состав Совета вошли А.Н. Косыгин и М.Г. Первухин – зам. председателя, А.И. Микоян, Л.М. Каганович, М.З. Сабуров, В.С. Абакумов. Затем Совет пополнился зам. нач. Главного управления тыла Красной армии генералом М.В. Захаровым и зам. председателя СНК РСФСР К.Д. Памфиловым. 16 июля 1941 г. постановлением ГКО был уточнен состав Совета по эвакуации: Н.М. Шверник – председатель, А.Н. Косыгин и М.Г. Первухин – зам. председателя, члены: А.И. Микоян, Л.М. Каганович, М.З. Сабуров, В.С. Абакумов[745]. Как видим, в состав Совета вошел и представитель органов безопасности В.С. Абакумов. Совет в своей работе опирался на бюро и комитеты по эвакуации, созданные при наркоматах и ведомствах, на помощь партийных и советских организаций, органов НКВД.

С началом войны, в июне 1941 г., еще до объединения НКВД СССР и НКГБ СССР в единый наркомат, в ГКО и в Совете по эвакуации при СНК был решен вопрос о частичной эвакуации из Москвы центральных аппаратов НКВД-НКГБ СССР, которые должны были разместиться в Куйбышеве, Чкаловске, Уфе, Саратове, Кирове, Новосибирске, Свердловске, Казани, Пензе, Молотове и Ульяновске. При штате центрального аппарата НКВД СССР в 10 тыс. человек подлежали эвакуации 7 тыс. человек, из 11 тыс. человек центрального аппарата НКГБ эвакуировать планировалось 7,5 тыс. человек. Всего намечалось эвакуировать 33 тыс. сотрудников НКВД-НКГБ СССР и членов их семей. К октябрю 1941 г. в Москве остались лишь небольшие опергруппы от каждой структурной части НКВД СССР, а в марте 1942 г. в связи с изменением обстановки на фронте почти весь центральный аппарат вернулся в Москву[746].

Центральный аппарат военной контрразведки НКО, НКГБ и НКВД работал в напряженном режиме, направляя на места сотни телеграмм, распоряжений, циркуляров и приказов, стараясь придать эвакуации организованный характер, потому что паника отрицательно влияла на ход военных действий.

При эвакуации основное внимание было обращено на перебазирование промышленного потенциала из районов, которым угрожала опасность захвата немецкой армией. При этом большие трудности возникли прежде всего из-за того, что эта задача решалась почти одновременно во многих областях. По мере продвижения вражеских войск начался массовый вывоз промышленности из Прибалтики, Белоруссии, Северо-Западного промышленного района, с Украины, из Молдавии, Крыма, Центрально-промышленного района. Одновременно с перебазированием промышленности проходила эвакуация имущества колхозов, совхозов, МТС, вывоз в глубокий тыл научных, культурных учреждений и ценностей, детских домов, школ ФЗО, ремесленных и железнодорожных училищ.

27 июня ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли Постановление «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества», дополненный затем директивой ГКО[747]. В первые месяцы войны эвакуация велась часто под вражескими бомбардировками и артиллерийскими обстрелами. Особенно трудно она проходила в приграничных районах, откуда из-за быстрого продвижения вермахта не удалось вывезти значительную часть материальных ценностей, не были эвакуированы многие промышленные предприятия и стратегические запасы сырья.

7 августа 1941 г. ГКО и Совет по эвакуации обязал наркоматы приступить к немедленному вывозу предприятий, расположенных на Правобережной Украине. Но при решении этой задачи встречались значительные трудности прежде всего из-за отсутствия необходимого количества вагонов и не только на Украине. Эвакуационные перевозки потребовали 1,5 млн вагонов. Это была передислокация огромной индустриальной базы на тысячи километров нередко в необжитые места. Ведь вывозу подлежало не только оборудование предприятий, но и значительные продовольственные резервы. 9 ноября 1941 г. Абакумов сообщил замнаркома обороны, нач. тыла Красной армии А.В. Хрулеву о том, что по данным ОО НКВД Орловского военного округа для вывоза продовольственных складов округа в глубинные пункты требуется 435 вагонов. В Воронеже остаются невывезенными 100 вагонов сахара, 20 мешков ячного порошка, 30 вагонов бекона, 30 вагонов сливочного масла, 563 тысячи банок консервов и 11 тонн хозяйственного мыла[748]. Что же касается сложившегося положения на Украине, то по сообщению НКВД Украины зам. наркома внутренних дел СССР Кобулову о трудностях при эвакуации и выводу из строя промышленных предприятий в Ворошиловоградской области: «Только по 26 предприятиям оставалось не вывезено 2350 единиц оборудования, 1212 тонн цветного металла, 5686 тонн спецстали, 46 648 тонн черного металла и 40 796 тонн разного материала. Для проведения полной эвакуации оборудования, материала, незавершенной погрузка и квалифицированных рабочих с их семьями основных предприятий, необходимо было 21 511 вагонов, однако НКПС на 25 ноября предоставил только 7149 вагонов (33,2 %). Из Харькова из-за отсутствия вагонов не было вывезено 100 тыс. тонн черного металла[749].

Местные органы власти и наркоматы обращались с просьбами к чекистам для получения конкретной помощи. Так, 24 августа 1941 г. А.П. Завенягин просил зам. наркома внутренних дел Украины Т.А. Строкача «оказать всемерную помощь установления особого наблюдения окончательном демонтаже, отгрузке двух котлов Киевской ГРЭС для Актюбинского комбината НКВД». О положении в некоторых областях Украины и в г. Харькове в организации эвакуации, ПВО и оперативных мероприятиях И. Серов сообщил Л. Берия[750].

На Украину были направлены уполномоченные Совета по эвакуации и представители наркоматов, потому что именно здесь возникли значительные сложности из-за панических настроений руководителей советских и партийных органов. Оставляя население на произвол судьбы, они бежали задолго до отхода частей Красной армии вместо того, чтобы заниматься людьми и вывозом государственных материальных ценностей. Самим фактом бегства они усиливали панику среди населения. В ряде областей из отделений госбанка и связи не были вывезли ценности и деньги, а в одном из районных отделов милиции обнаружено без охраны около 100 винтовок.

По информации органов военной контрразведки, в ночь с 22 на 23 июня 1941 г. бежало все партийное и советское руководство Белостокской области, оставив город без управления. Этим воспользовались враждебные элементы. Они освободили из тюрем более 3 тыс. арестованных, которые начали грабежи, погромы, открыли стрельбу по проходившим подразделениям Красной армии. 28 июня 1941 г. Сергиенко в телеграмме наркому Л. Берии доложил об информации зам. нач. НКВД Каменец-Подольской области о дезертирстве ряда советских партработников области[751]. В докладе нач. Управления политпропаганды Юго-Западного фронта Михайлова от 6 июля 1941 г. отмечалось, что: «…в отдельных районах партийные и советские организации проявляют исключительную растерянность и панику. Отдельные руководители районов уехали вместе со своими семьями задолго до эвакуации районов. Руководящие работники Гродненского, Новгород-Волынского, Коростенского, Тарнопольского районов в панике бежали задолго до отхода наших частей, причем вместо того, чтобы вывезти государственные материальные ценности, вывозили имеющимися в их распоряжении транспортом личные вещи»[752].

Несмотря на то, что линия фронта находилась на значительном расстоянии, руководство городов Львова, Ровно, Бердичева и Шепетовки также бежало в тыл, а потом было вынуждено вернуться обратно. Их действия служили поводом к бегству районных и сельских руководителей.

9 июля 1941 г. член Военного совета Юго-Западного направления, 1-й секретарь ЦК КП(б) У Н.С. Хрущев внес в ЦК ВКП (б) на имя Г.М. Маленкова предложение, суть которого заключалась в том, чтобы немедленно уничтожить все ценное имущество, хлеб и скот в зоне 100–150 км от противника, независимо от состояния фронта. В срочном порядке телеграммой на следующий же день и не от Г.М. Маленкова, а за подписью Председателя ГКО И.В. Сталина был отправлен категорический ответ о недопустимости уничтожения всего имущества в связи с вынужденным отходом частей Красной армии[753]. Хрущеву пояснили, что такое мероприятие может деморализовать население, вызвать недовольство советской властью, расстроить тыл Красной армии, породить как в армии, так и среди населения пораженческие настроения вместо решимости давать отпор врагу[754].

Однако отметим, что до предложения Н.С. Хрущева был приказ ГКО от 3 июля 1941 г. об уничтожении продуктов на оставляемой Красной армией территории, что означало бы голодную смерть для миллионов человек гражданского населения, Приказ об истреблении всех запасов продовольствия не был (да и не мог быть) дополнен решением о поголовной эвакуаций населения. О какой поголовной эвакуации людей могла бы идти речь, если с оккупированной территории не смогли вывезти даже артиллерийские склады, на которых было потеряно 16 млн артвыстрелов и 8 млн мин[755].

С большим трудом проходила эвакуация Ленинграда. Она началась тогда, когда части вермахта находились еще на дальних подступах к городу. 11 июля 1941 г. ГКО утвердил план первой очереди вывоза промышленных предприятий из города. Во второй половине июля и в августе была демонтирована и эвакуирована часть оборудования по производству танков Кировского, Ижорского и других заводов. 4 октября 1941 г. Сталин предложил Жданову и Кузнецову «вывезти на Восток из Ленинграда станки, прессы, электрооборудование, литейное оборудование, инструмент, приспособление, штампы и инженеров, техников, квалифицированных рабочих завода № 174 для производства танков Т-50 на Восток. Эвакуацию произвести через Ладожское озеро на Волховстрой»[756].

Война имеет свои законы. Они необратимы. Одним из них является уничтожение материальных, как промышленных, так и продовольственных ресурсов, железных дорог и станций, всего подвижного состава, могущих служить врагу. Уничтожению, как правило, подлежало все, что можно было бы использовать для военных нужд. История войн убедительно свидетельствует об этом, хотя бы в Отечественной войне 1812 г., когда наполеоновское войско не только лишилось провианта для себя и лошадей, но и места для расквартирования и всего необходимого для боевых действий. И вряд ли уместной является критика аналогичной политики Советского правительства в начале войны и в дальнейшем, когда угроза оккупации того или иного города становилась очевидной. Оснований для этого было предостаточно. Особо это касалось всего северо-западного направления и, прежде всего, Ленинграда. Правовую основу для уничтожения имущества положило совместное Постановление ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 27 июня 1941 г. «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества». Здесь прямо указывалось: «…3. Все ценное имущество, сырьевые и продовольственные запасы, хлеба на корню, которые, при невозможности вывоза и оставленные на месте, могут быть использованы противником, в целях предотвращения этого использования, – распоряжением Военных советов фронтов должны быть немедленно приведены в полную негодность, т. е. должны быть разрушены, уничтожены и сожжены»[757].Поэтому в Харькове все оставленное на заводах и фабриках оборудование, незавершенная продукция, сырье и материальные ценности были уничтожены путем взрывов и механической порчи 18–20 сентября 1941 г. во время отхода частей Красной армии из города. 14 ноября 1941 г. Савченко сообщил Берии и Серову: «По состоянию 11 ноября уничтожены путем взрыва следующие объекты Донбасса: 56 водохранилищ, 20 резервуаров, 76 скважин, 84 насосных станций, 5 фильтровальных станции, 4 водонапорные башни, один шурф»[758].

Для Ленинграда, оказавшегося в блокаде уже в начале сентября 1941 г., возможность прорыва противника в город была реальной, и вполне понятно встал вопрос о том, чтобы: во-первых, не допустить захвата врагом кораблей Балтийского флота; во-вторых, не дать врагу использовать цеха и оборудование ленинградских заводов, и в-третьих, с разрушением их, создать препятствия для продвижения танков и усложнить действия врага в уличных боях. В связи с этим был разработан план мероприятий по организации и проведению в жизнь специальных мер по выводу из строя важнейших промышленных и иных предприятий Ленинграда на случай вынужденного отхода наших войск, который в сентябре был утвержден Военным советом фронта. Объекты, подлежавшие уничтожению, устанавливала тройка в составе: первого секретаря РК ВКП (б), нач. РО НКВД и представителя инженерных войск Красной армии[759]. И.В. Сталин, хотя и требовал удерживать город, но, по свидетельству Г.К. Жукова, не верил в эту возможность, считая, что, «видимо, пройдет еще несколько дней, и Ленинград придется считать потерянным». Неслучайно 13 сентября Военному совету Ленинградского фронта была направлена директива № 001931 Ставки ВГК об утверждении плана «мероприятий по уничтожению флота на случай вынужденного отвода из Ленинграда». Причем ответственность на подачу сигнала к выполнению плана была возложена на командующего фронтом[760]. План был подготовлен в наркомате ВМФ, директива подписана нач. Генштаба и наркомом ВМФ, а сигнал топить корабли должен был подать Г.К. Жуков. Но до этого не дошло. Из-за стремительного наступления немецкой армии в Прибалтике с ее территории не были эвакуированы промышленные предприятия и не вывезены стратегические запасы сырья. Из многих отделений госбанка и связи западных областей не были вывезены ценности и деньги, но удалось вывезти 120 тыс. человек[761].

В различных районах Украины, Белоруссии и Прибалтики ввиду беспечности и неорганизованности происходило преждевременное уничтожение имущества. Так, в г. Проскурове Каменец-Подольской области Украинской ССР после панического отъезда руководителей преждевременно была взорвана электростанция и разрушен водопровод, вследствие чего отошедшие в город части Красной армии оказались без воды и электроэнергии. 6 июля 1941 г. генерал-лейтенант штаба Северо-Западного фронта Сафонов без санкции Военного совета в Пскове сжег запас авиабензина, в то время как Псков находился в наших руках, а противник от Пскова – в 60–70 км. Была возможность вывезти в тыл военное имущество, но все части 8-й, 27-й и 12-й армий отступали неорганизованно и в беспорядке на новые рубежи обороны, бросая оружие, пулеметы, боеприпасы и являлись на эти рубежи фактически без боеприпасов и нужного вооружения и не в состоянии были организовать сопротивление противнику[762].

Отступавшие на Восток части Красной армии оставляли врагу военное имущество, которое не удалось ни уничтожить, ни эвакуировать. Только на Северо-Западном фронте, по данным нач. артиллерии фронта, было потеряно и оставлено на окружных военных складах № 258, 259, 260, 618, 978 и 979: винтовок разных систем – 159 423 шт., пистолет-пулеметов системы Дегтярева – 8904 шт., пулеметов разных систем – 8513 шт., минометов разных калибров – 1634 шт.; потери АБТ вооружения составили: 1103 танка, 106 бронемашин, 581 трактор, 2436 грузовых автомашин и др.[763]. Все это сказывалось на боеспособности Красной армии. При подведении итогов боев за 22 июня 1941 г. Военный совет Западного фронта в телеграмме Военным советам армий и командирам соединений отметил, что «об обеспечении горючим, снарядами, патронами начинают думать только в то время, когда патроны уже на исходе, тогда как огромная масса машин занята эвакуацией семей начальствующего состава, раненые с поля боя не эвакуируются, отдых бойцам и командирам не организован, при отходе скот, продовольствие оставляют врагу»[764]. Оставляли врагу и своих раненых бойцов, как это было 28 июня 1941 г. После подхода пехотных частей немцы прорвали линию Минского укрепрайона одновременно на севере и на юге. Около 4 часов вечера 20-я танковая дивизия группы Гота ворвалась в столицу Белоруссии. Разбитые советские войска торопливо оставили город: второпях никто из военного руководства не подумал о машинах для эвакуации окружного госпиталя, и все тяжелораненые были оставлены врагу[765].

Причин оставления имущества советским органами власти и частями Красной армии было много, одна из которых – следствие того, что оборона городов и крупных промышленных поселков советскими войсками не была организована и проходила крайне слабо, а в ряде случаев совершенно отсутствовала. Так, на Южном фронте г. Мариуполь был сдан без боя. Неожиданно для всех, прорвав линию обороны, в город вошло несколько танков под красными флагами. Власти города о прорыве противника не были оповещены и приняли танки за свои. Пройдя беспрепятственно по улицам и заняв наиболее удобные огневые точки, немецкие танки открыли огонь по мирному населению, заводам и учреждениям. Аналогичным образом были захвачены Ново-Московск, Осипенко, Днепропетровск, Нижне-Днепровск и другие города. И в г. Орел части вермахта вошли также неожиданно, когда население ничего об этом не знало[766].

Наряду с эвакуацией населения и предприятий важнейшей задачей сотрудников ОО НКВД было оказание помощи партийным и советским органам в эвакуации служебной документации и архивов, принятию мер к уничтожению информации, которая могла бы послужить противнику при ведении прежде всего розыскной работы. Следует иметь в виду, что накануне войны, с момента включения архивных учреждений страны в структуру НКВД, областные государственные архивы стали подчиняться архивному отделу УНКВД областей[767]. 5 июля 1941 г. СНК СССР и ЦК ВКП (б) приняли Постановление «Об эвакуации архивов», которым предусматривался вывоз документов и материалов архивов в Уфу, Чкалов, Саратов и другие тыловые города. СНК разрешил эвакуировать важнейшие материалы государственного архивного фонда СССР, хранящиеся в архивах Москвы и Ленинграда в Чкалов и Саратов. Обеспечение надлежащей охраны в пути следования было поручено НКВД СССР и персонально В.С. Абакумову[768]. В Уфу решили эвакуировать архивы СНК СССР, бывшего Комитета обороны, ЦК ВКП (б), ЦК ВЛКСМ, КПК ВКП (б), ИККИ, ИМЭЛ, наркомата безопасности – «эвакуацию произвести вместе с несгораемыми шкафами, в которых хранятся архивные документы»[769]. Но с началом военных действий на территории СССР эвакуация архивов уже происходила из его западных областей. 22 июля 1941 г. только в Сталинград поступили первые документы архивов Молдавии и Украины[770].

Следует иметь в виду, что эвакуация многих местных архивов проходила в очень сложных условиях, и, тем не менее, благодаря организованности и самоотверженности сотрудников архивов и партийного аппарата без потерь (или без существенных потерь) перенесли эвакуацию 1941 г. Воронежский. Карело-Финский, Ленинградский, Мурманский, Орловский, Курский и другие партийные архивы, а в 1942 г. – Дагестанский, Калмыцкий, Краснодарский и другие. Но некоторые вынуждены были полностью или частично уничтожить свои документы из-за невозможности вывоза. Калининский партархив смог отправить в эвакуацию только три вагона с документами из семи предоставленных. Более половины архива оставалось с 16 октября по 16 декабря 1941 г. в захваченном фашистами городе, и многие документы оказались утраченными, хотя в руки противника они не попали.

Перед тем, как наши войска оставили Киев, был уничтожен архив обкома компартии Украины. В августе 1941 г. сотрудники архива, не получив вагоны (железнодорожное сообщение было уже прервано), сожгли документы. Сохранились только протоколы заседаний обкома за несколько предвоенных лет. Перед погрузкой в вагоны пришлось уничтожить многие ценные документы Харьковского партийного архива и даже Центрального партийного архива ЦК КП(б) У. По данным на август 1944 г. (после освобождения Украины), объем Харьковского архива по сравнению с январем 1941 г. уменьшился в 10 раз. Значительное опоздание с организацией эвакуации своих архивов прослеживается в деятельности московских партийных органов и партийного аппарата. Подготовка и эвакуация были спешно проведены лишь в критические дни обороны Москвы середины октября 1941 г., более половины архивных материалов было уничтожено[771].

Крайне драматичной оказалась судьба многих текущих архивов районного и городского звена. Десятки райкомов и горкомов партии и комсомола, партийные органы областного и краевого уровня с приближением противника принимали вынужденные решения об уничтожении своих текущих архивов. Следует заметить, что именно текущие архивы партийных органов имели в своем составе много документов, содержавших государственную и военную тайну, касающихся оборонной промышленности, мобилизационных мероприятий, деятельности спецслужб, секретную и конфиденциальную переписку, целые комплексы личных дел руководящих работников, учетных документов на каждого члена партии и т. п. Последние в руках противника представляли огромную опасность для жизни многих людей, оказавшихся в оккупации. Сохранились лишь немногие официальные акты, перечни, справки, свидетельствующие о составе уничтоженных текущих партийных архивов. Вероятно, подавляющее большинство из них было уничтожено в критический момент без каких-либо оправдательных или регистрирующих документов[772]. Случалось, не успевали вывезти или уничтожить документы и архивы, которые для германских спецслужб представляли особый интерес. Ряд таких фактов зафиксирован в донесениях с мест. Так, в Коростенском районе был оставлен архив райкома КП(б) и разные дела районных организаций. В г. Кромы Орловской области немцы захватили оставленные в райисполкоме документы и фотографии коммунистов. В некоторых оккупированных районов Тульской области часть материалов учреждений, организаций, предприятий и даже архивы РО УНКВД попали в руки врага[773]. Это свидетельствовало о том, что директива НКГБ СССР «О задачах органов госбезопасности в условиях военного времени» № 136 от 24 июня 1941 г. в полном объеме не выполнялась. Согласно этому документу все архивные и другие секретные материалы, которые не были необходимы для текущей оперативной работы, следовало под надежной охраной отправить в тыловые органы госбезопасности, эта работа своевременно не была организована.

Многие факты говорят о драматических обстоятельствах, в которых принимались решения об уничтожении документов и дел: «…ввиду создавшегося критического положения мост и все переправы через реку Дон в районе г. Коротяк были взорваны, и переправиться не было никакой возможности»; «при угрожаемом положении во время выхода из г. Старого Оскола и окружении немецкими автоматчиками». В Смоленске лишь небольшая часть партархива была вывезена, основные фонды остались в городе и попали в руки гитлеровцев. А затем оказались в США. По ряду обстоятельств до ухода из Смоленска Красной армии уничтожить архив не удалось.

С эвакуацией архивов спецслужб дело обстояло все же лучше. Условия войны диктовали учетно-архивным подразделениям немедленное решение задач по эвакуации, а в случае угрожающего положения – уничтожение учетов и архивов, в которых содержалась важнейшая информация, обеспечивавшая ведение оперативно-розыскной и следственной работы советских спецслужб. 22 июня 1941 г. пограничникам было предложено совершенно секретную и секретную переписку, особенно пятых отделений, эвакуировать, при явной опасности уничтожить. 28 июня 1941 г. в Ленинграде для сохранения оперативных архивов от возможных бомбардировок шифротелеграммой нач. 3-го Управления ВМФ СССР бригадкомиссара Петрова УНКГБ г. Ленинграда и нач. 3-го отдела Лениградского гарнизона Сервианову было приказано «привести все в полный порядок, упаковать ящики, связаться с УНКГБ и действовать по их указаниям»[774].

В большинстве случаев эвакуация происходила так, как в г. Остров Ленинградской области: 4 июля 1941 г. в связи с приближением войск противника руководство советских и партийных органов эвакуировалось из города, последними его покинули сотрудники Островского межрайонного отдела НКГБ. При этом часть оперативных документов была вывезена при эвакуации, остальные уничтожены путем сожжения[775].

С началом военных действий руководством НКВД и НКГБ СССР были приняты неотложные меры по эвакуации оперативных архивов, прежде всего из западных областей. Оперативная картотека 1-х агентурных отделов НКВД-УНКВД была своевременно эвакуирована из занятых противником областей и развернула свою работу в глубоком тылу: оперативно-справочные картотеки 1-го Спецотдела НКВД-УНКВД Украинской ССР и всех УНКВД Украины за исключением Харьковской области, НКВД Крымской АССР и Молдавской ССР разместились в Актюбинске; УНКВД Харьковской области – в Тюмени; НКВД Белорусской ССР и все УНКВД Белоруссии, НКВД Литовской, Латвийской и Эстонской ССР, Смоленской и Калининской областей – в Чкаловске; Карело-Финской ССР, УНКВД Ленинградской, Московской, Орловской и Курской областей – в Уфе. Во время обороны Москвы, 6 октября 1941 г., всем нач. оперативных управлений и отделов центрального аппарата НКВД СССР И. Серовым было приказано:

«1. В течение 24-х часов 7 октября с.г. упаковать все материалы действующего оперативного производства и сдать в 1-й спецотдел НКВД СССР для организации их эвакуации.

2. Выделить от каждого управления и отдела в распоряжение 1-го специального отдела НКВД СССР по 3 человека оперативных сотрудников-мужчин для обеспечения сохранности этих материалов в пути следования…».

При этом обращалось внимание на то, чтобы не уничтожались документы, представлявшие оперативную и историческую информацию (личные дела), они должны были быть сохранены и подлежали вывозу и по указанию 1-го спецотдела направлялись на хранение в определенные пункты. По существу сотрудники архивных подразделений органов НКВД сделали все, чтобы важнейшие документы ведомства не исчезли. Нач. Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России В.С. Христофоров говорит о том, что существует такой миф: архивно-следственные дела были уничтожены осенью 1941 г., когда немцы наступали на Москву. НКВД, дескать, не мог эвакуировать архивы, не успел. И опасаясь, что Москва будет сдана, чекисты день и ночь уничтожали документы. «Мне самому приходилось слышать «правдивые рассказы», что-де во внутренних дворах НКВД полыхали костры, и пепел от сожженных документов по колено покрыл площадь Дзержинского. Со всей ответственностью могу заявить: ни одно дело не было сожжено. Конечно, что-то жгли – в основном текущее делопроизводство, не представлявшее ни исторической, ни научной ценности. Но все архивные документы, включая и следственные дела, были эвакуированы задолго до того, как немцы дошли до Москвы, еще в июле 1941 г. И занималось эвакуацией как раз наше подразделение. Архивные материалы эвакуировали в Куйбышев, Свердловск и Уфу. В 1944 г. все это вернулось в Москву на Лубянку в целости и сохранности». Хорошо известно, что большинство документов помечено грифом секретности и в них хранится немало подробностей о подвигах военных контрразведчиков. В последние годы благодаря усилиям сотрудников УРАФ ФСБ России немало сделано для того, чтобы они стали достоянием общественности.

Вместе с вывозом материальных ценностей и документов, представлявших интерес для немецких спецслужб, проводилась значительная работа по эвакуации населения из прифронтовой полосы. Это было решение важнейшей военно-политической задачей. Она предусматривала не только спасение населения от гибели или захвата в плен, но и способствовала привлечению трудоспособного населения к производству народно-хозяйственной и оборонной продукции. А эвакуация детей – это являлось сохранением генофонда нации. Следовательно, проведение эвакуации служило интересам национальной безопасности, и важно было ее провести не только масштабно, но и организованно. От успешного ее осуществления в огромной степени зависели ход и исход вооруженной борьбы и судьбы страны в будущем.

27 июня ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли Постановление «Об эвакуации населения, промышленных объектов и материальных ценностей из прифронтовой полосы»[776]. Накануне, 26 июня 1941 г., председателем СНК РСФСР И.С. Хохловым было отдано распоряжение президиумам АССР, председателям областных исполкомов, зав. областных торговых отделов, наркомату торговли об обслуживании эвакуируемого населения из прифронтовой полосы по пути следования и о возложении на железнодорожные буфеты, торговое питание НКПС и областные торговые отделы «обеспечения продовольствием и создание для этой цели запасов продуктов».

5 июля 1941 г. СНК СССР принял специальное постановление «О порядке эвакуации населения в военное время», которым уточнялись некоторые позиции для организации эвакуации. Но что такое 5 июля 1941 г.? Почти две недели непрерывных боев и отступления, когда части вермахта на некоторых участках фронта уже были в сотнях километров от государственной границы и миллионы советских людей оказались на захваченной противником территории. И это случилось потому, что никто из политического руководства страны не предполагал такого развития событий. В большинстве городов и населенных пунктов даже не было планов эвакуации населения. А зачем планы, если завтра война, и противник тройным ударом будет разбит на чужой территории. По существу, только с 5 июля началась более организованная эвакуация населения. А до этого данную проблему в основном решали территориальные советские, партийные органы и военное командование. Из районов военных действий население эвакуировалось, как правило, по указаниям командиров частей и соединений РККА, а из прифронтовой полосы и угрожаемых районов – местными властями с разрешения Совета по эвакуации. Учет всех эвакуированных проводился в специально созданных бюро справок. Отделы при СНК республик, краевых и областных исполкомах организовывали эвакопункты. Каждый пункт был рассчитан на одновременный прием не менее одного эшелона (1800–2000 человек). К 22 августа 1941 г. на крупных железнодорожных узлах и пристанях, в больших городах действовало 128 эвакопунктов. Осенью 1941 г. при Совете по эвакуации создано специальное управление по эвакуации населения во главе с зам. председателя СНК РСФСР К.Д. Памфиловым, его уполномоченные имелись во всех основных районах размещения эвакуированных.

При проведении эвакуации самыми сложными были первые недели войны, когда большинству населения следовало рассчитывать только на себя. Е.А. Долматовский вспоминал об отступлении 58-й сд, когда бойцы снимали пулеметы с тачанок, несли их на плечах, чтобы больше выкроить мест для детей и старух, покидавших Львов и Тарнополь и отходивших по военным дорогам[777]. И в этой трагической обстановке многие советские люди вели себя героически. Так, благодаря расторопности военного врача 3-го ранга С.С. Данилова буквально за несколько минут до частей вермахта в г. Орел был эвакуирован эшелон с тяжело раненными красноармейцами и командирами[778]. При активной помощи контрразведчиков в сложных условиях начала войны удалось эвакуировать 120 тыс. человек из Прибалтийских республик, 300 тыс. – из Молдавии, более 1 млн – из Белоруссии, 3,5 млн – из Украины, 1,7 млн – из Ленинграда, 2 млн – из Москвы. Первыми эшелонами, покинувшими Ригу, Таллин, Минск, Киев и другие города прифронтовой зоны, были эшелоны с детьми.

О том, как трудились сотрудники органов НКВД при проведении эвакуации, можно судить по отделам эвакуации транспортного отдела Ленинградского УНКГБ (с 20 июля 1941 г. – УНКВД) и дорожного отдела милиции, которые опирались на общественность. При угрозе окружения Ленинграда массовая эвакуация жителей, особенно неработающих, была необходимой мерой для укрепления обороноспособности города. До начала блокады из Ленинграда успели вывезти 636 203 человека, в том числе 488 703 коренных ленинградцев и 147 500 беженцев из Прибалтики, Карелии и Ленинградской области. В кольце блокады продолжали оставаться (включая призванных в армию и на флот, вступивших в части народного ополчения) 2 469 400 ленинградцев (из 3190 тыс. проживавших перед войной)[779]. При помощи военных контрразведчиков только за первое полугодие 1941 г. при эвакуации населения Прибалтийских республик, следовавшего эшелонами через Ленинград, были перевезены 85 088 человек. В город прибывали также беженцы из Белоруссии, Псковской и Новгородской областей. Именно эти эшелоны, отправленные из республик, в которых недавно установилась советская власть, были самыми сложными для чекистской проверки. На 15 июля 1941 г. за 16 дней из Ленинграда было эвакуировано 349 092 человека, в том числе 276 678 детей. За 30 дней (до 29 июля1941 г.) из города вывезено 555 754 человек, в том числе 321 712 детей[780].

При эвакуации в несколько лучшем положении были творческие работники. Большинство писателей, поэтов, народных артистов, видных режиссеров были своевременно вывезены в глубокий тыл. Будучи не на фронте, а в тылу, некоторые из них выражали недовольство условиями, в которых они оказались. Конечно, для этого были причины: размещение в необорудованных помещениях Домов печати и красных уголках Союзов писателей, отсутствие хорошего питания и приготовление пищи в антисанитарных условиях. И даже крупнейшие антифашисты – зарубежные писатели часами простаивали в очереди за супом и кашей. К тому же, среди части эвакуированных были отмечены «проявления паникерства и пораженческие настроения». А в это время миллионы советских людей уже сражались на фронтах, бедствовали в тылу, не ныли, а вносили свой скромный вклад в защиту Родины, тысячи соотечественников умирали на поле боя, писали заявления с просьбой отправить на фронт, погибали семьями под бомбами немецких самолетов. Им некому было жаловаться. А этим «инженерам человеческих душ» не мешало бы отказаться от ожидания, когда о них позаботятся, а прежде всего самим навести элементарный порядок в домах своего проживания. Ведь уже шла война, и не только им, а всем было трудно. Они хотя бы не опасались за свою жизнь. Писателей, поэтов, народных артистов, видных режиссеров, как один из них сказал, «сливки интеллигенции», своевременно вывезли в глубокий тыл, а о большинстве семей военнослужащих и сотрудников госбезопасности не позаботились. В первые дни войны наиболее сложной оказалось решение этой задачи в прифронтовой полосе, особенно на территории западных областей Украины, Белоруссии и в Прибалтике. На этот счет тоже не было какого-либо продуманного плана, все, как правило, происходило стихийно.

У населения вызывало недовольство поведение чиновников, руководящих советских, партийных и хозяйственных работников, злоупотреблявших своим служебным положением. Информация о таких фактах поступала не только по линии военной контрразведки, но и от территориальных органов НКВД. Так, нач. управления НКВД по Челябинской области Булкин выяснил, что среди сотрудников эвакуированного в город аппарата Наркомата боеприпасов 13 близких и дальних родственников и просто знакомых привезено неким Зусманом; старший инженер Марголин привез «семью» из 18 человек, собранную из разных городов СССР; начальник финансового управления делами Эпштейн привез с собой сестер и жен своих родственников[781]. Один из многоместных самолетов, ПС-84, согласно документам, отправился в спецрейс, а на самом деле перевез в глубь страны жену зам. нач. эксплуатационного управления ГВФ Захарова. Самолет был полностью загружен его вещами. На другой ПС-84 погрузили около 300 кг сахара, бочонок масла, посадили жену нач. отдела ГВФ Гаспаряна с собачкой и тоже отправили «спецрейсом»[782].

НКВД СССР направил председателю Совета по эвакуации Швернику записку, в которой говорилось, что за два месяца войны в ущерб перевозке оборонных грузов на самолетах гражданской авиации отправлено в тыл 460 членов семей работников Аэрофлота и около 15 тонн личных вещей. Например, на самолете ПС-84 из Москвы в Свердловск прилетела семья нач. центральной поликлиники аэропорта. Их багаж весил 905 кг: 2 мешка сахара, мешок крупы, мешок сухарей и т. д.[783].

1 сентября 1941 г. Кобулов обратился с письмом в Комитет эвакуации при СНК СССР к Швернику о недопустимости использования пассажирских самолетов для эвакуации семей сотрудников ГВФ в ущерб перевозкам оборонных грузов[784]. Но в условиях всеобщей неразберихи большинство случав неблаговидного поведения не подверглись обстоятельному расследованию и виновные избежали наказания по законам военного времени.

В особом положении оказалась номенклатура. В трагические дни некоторые органы власти проявляли особую заботу о ее эвакуации. Немало людей могло рассчитывать и на содействие родных и знакомых, занимавших видные посты и имевших прямое отношение к эвакуации. А как быть неноменклатурному рабочему, крестьянину, служащему, их родителям, женам, детям? Они могли рассчитывать на себя и на помощь государства, которое постепенно стало более активно проявлять заботу о людях, оказавшихся в чрезвычайно трудном положении. Факты злоупотреблений служебным положением становились известными населению и служили катализатором негативных проявлений, которые приобретали политическую окраску. Стихийные митинги против таких руководителей, случалось, заканчивались драками, побоями должностных лиц.

С началом военных действий возросла роль органов НКВД и, в частности, военной контрразведки в эвакуации населения и имущества. В довоенных документах решение этой задачи не предусматривалось, она стала актуальной с первых дней войны и потребовала значительного отвлечения сил и средств в ущерб оперативной работе в борьбе с главным противником. 4 июля 1941 г. НКВД и НКГБ издали совместную директиву № 239/182 об обслуживании эвакуируемого населения, направленную наркомам госбезопасности и внутренних дел УССР, нач. УНКГБ и УНКВД Ленинградской, Смоленской, Гомельской, Витебской, Калининской, Курской, Орловской и Тульской областей о предотвращении попыток вражеских элементов проникнуть в советский тыл с эшелонами эвакуируемых советских граждан. В директиве отмечалось, что немцы постарались превратить поезда с эвакуируемыми в канал проникновения их агентов и диверсантов в советский тыл. Для недопущения появления в нашем тылу вражеских элементов, диверсантов и шпионов, налаживания тыла и борьбы с дезертирами из Красной армии органам НКВД и НКГБ было приказано:

– связаться с нач. тыла, с уполномоченными СНК СССР по эвакуации, нач. гарнизонов и военными комендантами на железнодорожных, станциях, оказать им в их работе всяческую помощь;

– все распоряжения нач. тыла выполнять безоговорочно, с одновременным сообщением о полученных распоряжениях в НКВД-НКГБ СССР по принадлежности;

– организовать проверку прибывающих эшелонов, изымая всех подозрительных и тщательно проверяя каждого изъятого, при наличии достаточных данных их арестовывать и вести следствие;

– изымать все холодное и огнестрельное оружие;

– обнаруженных бывших заключенных, бежавших из тюрем, арестовывать и направлять в тюрьмы;

– небольшие воинские подразделения и отдельных военнослужащих, прибывших с фронта без соответствующих документов, задерживать, разоружать и передавать военным комендантам или начальникам гарнизонов;

– при обнаружения в эшелонах сотрудников НКВД-НКГБ без соответствующих документов, удостоверяющих их право нахождения в эшелоне, арестовывать, проводить расследование через органы Особой инспекции о причинах ухода из прифронтовой полосы и с санкции НКГБ СССР предавать их суду военного трибунала[785].

20 июля 1941 г. НКГБ СССР своей директивой № 239/8241 приказал нач. органов госбезопасности союзных и автономных республик, нач. УНКВД краев и областей немедленно приступить к оперативно-чекистскому обслуживанию эвакуировавшихся из Москвы наркоматов и ведомств, для обеспечения этой работы на первое время использовать местную агентурно-осведомительную сеть[786].

22 июля 1941 г. зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссар ГБ 3-го ранга Мильштейн обратил внимание чекистов на усиление бдительности при формировании и отправлении воинских эшелонов, указав на то, что отмечены случаи, когда на станциях отправления на вагонах указывается станция назначения, что приводит к разглашению направления передвижения войск[787]. Несколько позднее была издана директива зам. наркома ВД СССР Меркулова и нач. 3 УНКВД СССР, ст. майора ГБ Горлинского наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, нач. краев и областей о мерах по организации систематической агентурно-оперативной работы по обследованию эвакуационных и тыловых госпиталей в целях устранения недостатков в деле организации лечения раненых бойцов и командиров Красной армии[788].

20 декабря 1941 г. Берия по согласованию со Сталиным объявил о дополнительных поручениях ГКО, адресованных НКВД. На чекистов возложили агентурное освещение и контроль за ходом и сроками строительства всех главных оборонительных предприятий, эвакуированных на Восток; отслеживание соблюдения графиков железнодорожных перевозок и разнарядок на распределение продовольственных ресурсов на фронте и в тылу; наблюдение за состоянием санитарно-эпидемиологического надзора, чтобы иметь упреждающую информацию для предотвращения массовых вспышек заболеваний тифом в тылу Красной армии[789].

Военная контрразведка, занимаясь текущей повседневной работой, обращала внимание и на то, как проходила эвакуация населения местными властями. Для руководства всей работой по эвакуации населения, его размещения и устройства на местах СНК союзных республик, краевые и областные исполкомы образовали отделы по эвакуации. Сотрудники управлений военной контрразведки по приказанию Меркулова от 24 июня 1941 г. были обязаны ни в коем случае не покидать обслуживаемую территорию без специального разрешения вышестоящих органов, «виновные в самовольной эвакуации, не вызванной крайней необходимостью, будут отдаваться под суд»[790]. В директиве НКГБ № 168 от 1 июля 1941 г. снова подчеркивалось, что чекисты могли эвакуироваться только с последними отступающими частями Красной армии, приняв предварительно необходимые меры к проверке, насколько тщательно уничтожены на территории, занимаемой противником, фабрики, заводы, склады, электростанции, все, что могло оказаться полезным врагу в его борьбе с советским народом. Это говорит о том, что самовольное оставление ими места службы расценивалось не как обычное дезертирство, а как особо тяжкое преступление, которое приравнивалось к контрреволюционному преступлению. Угрозы ареста и предания суду не были пустым обещанием. Каждый чекист должен «твердо помнить, что в захваченных врагом районах необходимо создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу и срывать все их мероприятия»[791].

В течение первых недель войны по существу не было централизованной системы обеспечения продовольствием, отсутствовали медперсонал, поверка и учет, не было руководителей и даже неизвестны места назначения эшелонов. Трудности в обеспечении продовольствием испытывали и воинские эшелоны. Об этом, в частности, сообщал 17 ноября 1941 г. капитан ГБ Волков зам. нач. ТУ НКВД СССР, майору ГБ Пронину[792]. Многие из эвакуированных, особенно коммунисты и комсомольцы, в обращении к местным властям изъявляли желание отправиться на фронт. При эвакуации возникало много вопросов, по которым следовало принимать меры, но это не входило в компетенцию органов госбезопасности. Так, по сообщению нач. УНКГБ по Орловской области, капитана ГБ Фирсанова от 2 июля на имя Меркулова указывалось, что «население, следующее эшелонами с фронтовой полосы в порядке эвакуации, в своем большинстве и особенно коммунисты, заявляют настойчивое желание отправить их организованным путем на фронт с воинскими частями или организовать из них особые воинские подразделения. Местные военные власти этого вопроса самостоятельно не решают. Считал бы целесообразным об этом поставить в известность Правительство СССР».

В начале войны в работе сотрудников военной контрразведки, как и других структур НКВД, были серьезные недостатки в проведении эвакуации. Об этом свидетельствовали письма на имя высшего политического руководства страны и ведомства безопасности. Так, 15 августа 1941 г. Л.П. Берия получил «особо секретное» письмо из г. Мелитополя Запорожской области от группы членов партии, участников Гражданской войны, которые посчитали своим долгом сообщить наркому о ряде фактов поведения сотрудников НКВД: «…на шоссе появилось много автомашин и автобусов с эвакуированными работниками НКВД и милиции прифронтовых областей. Эти товарищи едут со своим семьями, имея у себя вооружение, причем многие имеют кроме винтовок по несколько револьверов. Сам факт отсутствия работников НКВД и милиции очень неблагоприятно сказывается на настроении населения, сея среди него панику. Многие говорят: «Если НКВД и милиция бежит, то, видно, что-то неблагополучно». В то же время командный состав вновь формируемой в Мелитополе дивизии носит пустые кобуры из-за неимения у них оружия.

13 августа с.г. двоим из нас, а именно Муравьеву и Макарову, пришлось по служебным делам быть в Запорожье. Мы наблюдали там большое количество эвакуированных работников НКВД и милиции, слоняющихся большим группами на базаре, стоящими в очередях в магазины и гуляющих на улицах, либо на бульварах»[793]. 21 августа 1941 г. Л.П. Берия поручил наркому внутренних дел Украины В.Т. Сергиенко «расследовать и виновных наказать».

В ряде обращений к Сталину указывались не только недостатки в работе НКВД, но и о положении в прифронтовой полосе. Так поступили жители г. Журавич Гомельской области Белоруссии Ягутко, Ранчикова и Смолина в письме от 25 июля 1941 г. Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мы любим Родину! Нам лучше на фронте. Мы стараемся работать лучше. Но один в поле не воин. Нет у нас в Белоруссии порядка. Нет крепкого человека, который бы взялся навести порядок. Война. Бойцы стойко дерутся. Многие командиры, особенно из высшего начальства, болтаются на машинах здесь, в тылу, не зная, где часть. Когда проверяли документы, у них путевки вести часть на Бобруйск, а они идут на Пропойский район (направление на Москву). По всему тылу паника. Люди бегут все из городов, где ничего нет (Бобруйск, Рогачев, Могилев и др.). Первыми грузятся милиционеры, работники НКВД, а за ними все. Тысячи военных и штатских машин загрузили шоссе, на них жены командиров, ответственных работников. Машины стоят несколько дней. Они моются, пудрятся, везут собачек. В то же время бойцы по сотне километров идут пешком. Мы возмущены таким порядком, мы требуем взять машины для бойцов, высадить несознательных людей, но наш военкомат молчит. А сколько бы пользы они дали армии.

Обращаемся к Вам, пришлите крепкого большевика, насадить порядок. Тыл будет крепким, и армия будет сильнее.

Мы требуем наказать всех бежавших из производства гор. Могилева и других тыловых. Они прячутся у нас, в Журавичах, ибо в Могилеве сгорел один дом, а все побежали.

Стоит встать на шоссе Пропойск – Рогачев, и будет порядок в тылу. Машины вернут армии и командиров некоторых… Такое мнение у многих граждан, все кричат на руководителя, но толку нет. Учитель А. Баскин требовал в военкомате конфисковать бегущие машины и отдать армии, но его не слушали. Он сам отобрал машину, будучи в карауле, посадил раненых бойцов и отправил в Кричев»[794].

Такие письма и телеграммы в ГКО и НКВД – крик души, просьбы о помощи, о восстановлении элементарного порядка и, конечно, привлечении к ответственности преступников. Но обстоятельного расследования по многим фактам неблаговидного поведения некоторых чекистов, как и других сотрудников госаппарата и партийных органов, не проводилось. В условиях всеобщей неразберихи большинство случаев оставалось без внимания.

На недостатки в работе ОО с местным населением указывали и руководители военной контрразведки армий и дивизий. Так, 9 августа 1941 г. нач. ОО НКВД 20-й армии, бригадный комиссар Воистинов сообщил Берия о неудовлетворительной работе органов НКГБ и НКВД среди местного населения[795].

В условиях неразберихи первых месяцев войны было много примеров негативного поведения сотрудников органов и войск НКГБ и НКВД. Некоторые из них вместо того, чтобы поддерживать общественный порядок, тоже поддавались панике. В результате жулики и проходимцы, пользуясь случаем, крали сотни тысяч государственных средств, бросали противнику государственное имущество и безнаказанно бежали в глубь страны. Так было в Одессе. 25 августа 1941 г. некая Н. Осмоловская сообщила Л. Берии о том, что «при первых известиях о наступлении на Одессу фашистских бандитов многие из работников НКВД, проживавших по ул. Энгельса, показали всем пример постыдного бегства и трусости, создавая тем самым панику, трудности, неразбериху, мешая работе военных организаций и лицемерно называя свои предательские действия «плановой эвакуацией». Они постыдно оставили город и трудящихся на произвол судьбы, в первую очередь обеспечивая себя, свои семьи продуктами, деньгами»[796].

«Вредные преждевременные эвакуационные настроения и растерянность, дезорганизовывали этим всю систему государственного аппарата на местах, что привело к уничтожению продовольствия и имущества, так необходимых для снабжения населения и войсковых частей». 5 июля 1941 г. военный прокурор Витебского гарнизона Глинка сообщил: «…Тревога и паника усилилась еще и тем, что в городе стало известно о том, что ответственные работники облорганизации эвакуируют сами свои семью с имуществом, получив на ж.д. станции самостоятельные вагоны, причем жены этих ответработников из НКВД, облисполкома, парторганов и другие стали самовольно уходить с работы. Милиция работает слабо, а НКВД также сворачивает свою работу…»[797]. По сообщению нач. 3-го отдела 10-й армии, панике способствовало то, что в ночь с 22 на 23 июня позорно сбежало не только партийное и советское руководство Белостокской области, но все сотрудники органов НКВД и НКГБ во главе с начальством. О недостойном поведении работников свидетельствуют докладная записка нач. УНКВД по Ленинградской области Лагунова Л. Берии, в которой речь шла о панике и действиях руководящего состава Красногвардейска, в том числе и нач. РО НКВД, вызванной артобстрелом противником железнодорожной станции, об аресте виновных в преждевременном подрыве предприятий, объектов Красногвардейска и о предложениях ОО Северного фронта по предотвращению в дальнейшем подобных ситуаций[798], и докладная записка от 15 августа 1941 г. руководства завода им. ОГПУ г. Мелитополя Л. Берии[799].

Были и возмутительные случаи, когда интересы сражающейся армии отходили на второй план. Так, 20 июля 1941 г. военный прокурор 5 армии Юго-Западного фронта, бригадвоенюрист Лапкин сообщил наркомам внутренних дел СССР и Украины о преступном поведении нач. областного управления по Ровенской области Климова, который в то время, когда части Красной армии вели бой, он «вместо того, чтобы помогать командованию в изыскании транспортных средств для отправки из Ровно боеприпасов, а также вместо приятии мер к обеспечению прядка в городе и области», «собрал около 30 грузовых автомашин, направлявшихся на фронт, и стал грузить вещи сотрудников НКВД с тем, чтобы сбежать в тыл. Военный прокурор 19 танковой дивизии, для которой срочно требовались боеприпасы, под угрозой оружия заставил Климова освободить машины от собственных вещей и передать их в распоряжение командования». 23 июля 1941 г. зам. наркома И. Серов отдал распоряжение расследовать это сообщение.

Еще 10 июля 1941 г. Меркуловым был подготовлен проект записки в ЦК ВКП (б) и на имя Сталина о проявлениях паники в среде командного состава и красноармейцев в частях и соединениях РККА в Прибалтийском военном округе в результате наступления немцев[800]. Сотрудники органов безопасности не только расследовали преступления в прифронтовой полосе, но и оказывали помощь советским и партийным органам в поддержании общественного порядка, вели борьбу с паникой. Одним из ответственных организаторов эвакуации в прифронтовых областях Украинской ССР замнаркома внутренних дел Серовым были обнаружены большие недостатки при эвакуации г. Харькова. В докладе Берии от 26 сентября 1941 г. он сообщил, что эвакуация городского населения проводится неумело. В результате имеются недовольства, а контрреволюционные элементы, используя их, распространяют слухи, что эвакуируют семейства только руководящих лиц, а население нет, советские органы и администрация предприятий не проводят достаточной разъяснительной работы о порядке эвакуации, имели место забастовки и невыходы на работу[801]. 11 августа 1941 г. Абакумов приказал наркому внутренних дел УССР ст. майору ГБ Сергиенко принять меры для пресечения преждевременной эвакуации руководящих работников из г. Киева[802]. В конце сентября чекисты помогли железнодорожникам Орджоникидзевской железной дороге в эвакуации из прифронтовой полосы 47 тыс. человек, из которых 44 тыс. человек следовали неорганизованно. 3 ноября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Южного фронта, капитана ГБ Мордовца доложил Л. Берии о принятых мерях по пресечению распространения паникерских настроений и попыток преждевременной эвакуации сотрудников партийных, советских органов и отделов НКВД прифронтовой полосы[803]. 21 августа 1941 г., выполняя приказ Берии, нач. УНКВД по Ленинградской области Лагунов арестовал Федорова, ответственного за беспорядки в городе Краснознаменске[804].

Во время эвакуации на новые места сотни тысяч людей уезжали преимущественно по железным дорогам. ОО и территориальные структуры НКВД не только боролись с агентурной абвера, но и оказывали всемерное содействие партийным и советским органами в борьбе с преступностью. Внимание чекистов было обращено не только на эшелоны эвакуируемых, но и на то, как решались вопросы эвакуации местными властями. Так, 2 ноября 1941 г. В.С. Абакумов получил докладную записку о недостатках эвакуации в Калининской области, вызванными «исключительным равнодушием со стороны руководителей райцентра и области».

В записке говорилось, что в районном центре Кушалино, в 35 км от г. Калинина, организован эвакпункт в здании бывшей церкви. «На день проверки в нем размещалось до 400 человек, взрослых и детей. Помещение не отапливалось, не убиралось, пол покрыт грязью и отбросами продуктов. Никакого оборудования и инвентаря на пункте нет. Взрослые и дети лежат на своих вещах или просто на голом полу. Питьевая вода отсутствует. Питание не организовано, так как чтобы получить установленную норму в 300 граммов, печеного хлеба из общего магазина треста, потребуется целый день, а ввиду перебоев с поступлением хлеба, беженцы, простояв день и ночь в очереди, уходят без хлеба. При этом теряют место в очереди и лишается прав на получение. Стол справок отсутствует, и газеты отсутствуют, что способствует распространению слухов. За недостатком транспорта отправка эвакуируемых задерживается до 5 и более дней, что вынуждает большинство следовать пешком, имея за плечами тяжелый груз, между тем как транспорт колхозов не используется». Поэтому нач. ОО Калининского фронта, ст. майор госбезопасности Ханников 1 ноября 1941 г. созвал совещание с участием секретаря Калининского обкома ВКП (б) Никифорова, зам. председателя облисполкома, руководителей районных советских органов и территориальных органов НКВД для принятия срочных мер по устранению выявленных недостатков.

С первых дней войны наиболее сложной задачей была эвакуация членов семей военнослужащих из прифронтовой полосы, особенно из западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтики. На этот счет тоже не было какого-либо продуманного плана. Более того, в отдельных случаях партийные органы, ссылаясь на директивы Центра, руководства НКО, НКВД и НКГБ, препятствовали этому. Парадокс заключался в том, что в условиях реальной угрозы не только не принимались необходимые меры, но и наказывали тех, кто проявлял инициативу в решении этой задачи. Например, 19 июня 1941 г. состоялся расширенный пленум Брестского обкома партии. На пленуме был задан вопрос секретарю обкома Тупицину о возможности эвакуации семей из города на Восток. Тот ответил, что «этого не следует делать, чтобы не вызвать нежелательных настроений». Бывший нач. УНКГБ по Белостокской области С.С. Бельченко писал: «На бюро обкома партии мы рассматривали решение некоторых приграничных райкомов партии об исключении из ВКП (б) тех, кто начал отправлять свои семьи в наши тыловые объекты»[805].

Буквально перед началом войны некоторые командующие военных округов пытались принять самостоятельные решения об эвакуации семей военнослужащих, но «доброжелатели» немедленно докладывали об этом в Москву. Так, генерал Кузнецов разрешил вывезти семьи военнослужащих из приграничных районов в глубокий тыл, но уже 20 июня нарком обороны Тимошенко приказал отменить это распоряжение и вернуть семьи обратно. Ни один поезд из Шяуляя и других городов никуда не ушел и 22 июня. Оказывается, что кто-то из зам. местного начальства позвонил «наверх» и сообщил: «Разводят панику! Пораженческие настроения!». Сразу прибыл отряд военных контрразведчиков, и людям приказали выйти из вагонов и вернуться по домам[806].

Ввиду непринятия необходимых мер к эвакуации семей военнослужащих многие тысячи командиров Красной армии оказались перед нечеловеческим выбором: между долгом мужчины, обязанного защищать свою жену и детей, и долгом военачальника, отвечающего за боеспособность вверенной ему части. На Северо-Западном фронте в плен к противнику попало большинство семей командиров, которые в большинстве погибли от издевательства над ними немцев и националистов.

Командование отделов и служб НКВД и пограничных войск также принимало меры к эвакуации семей своих сотрудников. Так,15 июля 1941 г. зам. наркома по кадрам М. Попов затребовал списки членов семей сотрудников НКВД Карело-Финской ССР с уведомлением, что они будут эвакуированы в тыловые районы СССР. О начале эвакуации и пунктах сбора им будет сообщено дополнительно. Семьям разрешалось брать с собой только личное имущество, кроме мебели. К тому же все сотрудники должны были заполнить справку по форме № 1 на случай эвакуации их семей «из зоны военных действий на временное место жительство в другие города». С ее предъявлением в органы НКВД они могли получать часть зарплаты глав своих семей[807].

В Карелии было время для того, чтобы подготовиться к эвакуации, но не так обстояло дело на западной границе и в прифронтовых селах, где были размещены части и подразделения пограничных войск, тем более на погранзаставах и в комендатурах. И эвакуация зачастую проходила неорганизованно. 26 июня 1941 г. в 00.15 И. Масленников отдал следующее распоряжение в Рославль нач. УНКВД, УНКГБ Смоленской области и в Сухиничи нач. НКВД: «Районе станции Сухиничи находится эшелон семьями пограничников Белостока 1500 человек, не обеспечен питанием… паника. Примите меры наведения порядка, обеспечить продовольствием, при необходимости дать по 200 рублей денег. Эшелон направить Куйбышев». В этот же день Меркулов получил телеграмму из Тулы о том, что на железнодорожной ст. Белев Тульской области из района военных действий – гор. Ломжа, Каунас и др. следуют эшелоны с эвакуированными (жены командиров, дети и т. д.). В эшелонах имеются больные дети. Медперсонала нет. Питание в эшелонах отсутствует. Назначение эшелонов нам неизвестно. Эшелоны идут без руководителя. Проверки и учет по эшелонам не проводятся… К следующим в эшелонах из тех же районов примыкают подозрительные лица[808]. По существу семьи военнослужащих и сотрудников органов госбезопасности оказались заложниками трагических обстоятельств начала войны. Это, безусловно, сказалось отрицательно на боеспособности частей Красной армии, отделов и служб НКВД.

Наряду с плановой эвакуацией ОО НКВД участвовали в департации (выселении) немецкого и финского населения, а также социально опасных элементов. Она носила административный или внесудебный характер, проводилась по спискам и была направлена не на конкретное лицо, а на многочисленную группу лиц, которые перемещались из привычной среды обитания в новую, при этом места выселения отстояли от мест новых поселений подчас на тысячи километров[809].

Оперативная обстановка в ряде прифронтовых районов и областей требовала принятия срочных мер по выселению лиц немецкой национальности. Так, 27 июня 1941 г. в НКГБ СССР пришла телеграмма из УНКГБ по г. Ленинграду и Ленинградской области о необходимости высылки немцев из города и его окрестностей[810]. Ленинград с осени 1941 г. находился в блокаде. Его безопасность зависела от высокой ответственности всех граждан, понимания той обстановки, которая сложилась в городе и вокруг него. 25 сентября 1941 г. командующий ВВС Ленинградского фронта, генерал-майор авиации Новиков в письме к председателю Ленсовета П.С. Попкову прямо указал: «За последнее время, в период налета противника, днем и ночью со стороны колонии (Смольнинской немецко-финской) в сторону аэродрома пускают ракеты красного и зеленого цветов. Само население враждебно настроено против советской власти, так, например, финны заявляют: «Если придут сюда финны, то будет вам и нам плохо, если придут немцы, то вам, русским, будет плохо, а нам хорошо». Эта колония кишит шпионами. 5 сентября 1941 г. решением Всеволожского райсовета население этой колонии подлежало выселению по политическим соображениям. Несмотря на имеющееся решение, до сих пор враждебно настроенное население продолжает находиться в районе аэродрома…»[811].

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г., п. 3, «з», военные власти получили право на территориях, объявленных на военном положении, принимать решения о выселении лиц, признанных социально опасными. В случае вынесения такого решения выселение этой категории лиц должно быть возложено на органы НКГБ-НКВД. В связи с этим было предложено «провести соответствующую подготовительную работу, взяв на учет всех лиц вместе с их семьями, пребывание которых на территориях, объявленных на военном положении, будет признано нежелательным…». При этом к внесению на учет необходимо «подходить осторожно, предварительно проверяя имеющиеся у вас материалы. Нетрудоспособные мужчины и женщины старше 60 лет выселению не подлежат»[812].

Решением Военного совета Ленинградского фронта из восьми районов Ленинградской области в связи с тем, что часть финского и немецкого населения уходила в леса, ожидая прихода немцев, переселению подлежали 88 700 финнов и 6500 немцев, в том числе в Казахстан – 15 000, в Красноярский край – 24 000, в Новосибирскую область – 24 000, Алтайский край – 12 000, в Омскую область – 21 000 человек. 12 августа 1941 г. СНК СССР и ЦК ВПК (б) принял Постановление «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья». 26 августа 1941 г. были приняты постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б). На его основе 27 августа 1941 г. Л.Г. Берия подписал приказ «О мероприятиях по проведению операции по переселению немцев из Республики немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областей». На следующий день Президиум Верховного Совета СССР принял указ «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья»[813]. В «Положении об отделе спецпереселений НКВД» от 1 сентября 1941 г. указывалось, что он «осуществляет разработку мероприятий по переселению жителей СССР немецкой национальности в глубинные районы для расселения их и трудоустройства». Уполномоченные СНК СССР по делам репатриации граждан СССР имелись в шести приграничных военных округах и двух группах войск. Всего было 35 лагерей общей емкостью 350 тыс. человек[814].

У органов НКВД, в том числе контрразведки НКВД, была еще серьезная проблема в решении судьбы содержавшихся в тюрьмах и лагерях тысяч арестованных и отбывавших наказание заключенных. В ряде городов часть заключенных ввиду бегства охраны самостоятельно покидали тюрьмы и лагеря, многие из них отправлялись в глубь страны, приходили в органы НКВД, хорошо понимая, что при задержании они могли получить дополнительный срок. Некоторые заключенные в эвакуации не нуждались, они были освобождены из лагерей и тюрем наступавшими частями противника. В первые недели войны ввиду отсутствия конкретных распоряжений из центра каждый территориальный орган в условиях прифронтовой обстановки решал этот вопрос самостоятельно, чаще всего применяя крайние меры, массовые казни. Более 10 тыс. человек были расстреляны летом 1941 г. из числа неэвакуированных заключенных западных областей Украины и Белоруссии. Так, в 23 тюрьмах Западной Украины на 10 июня 1941 находились 23 236 заключенных, из которых значительная часть была ликвидирована при отступлении советских войск. Расстреливались в основном осужденные за контрреволюционные преступления, но в Луцке были уничтожены почти все узники. Всего во Львовской области оказались расстреляны 2 464 чел, в Дрогобычской – 1101, в Станиславской – 1000, в Тарнопольской – 500, в Луцке Волынской области – около 2000, в Умани – 767, в Киеве – 346.[815]

24 июня 1941 г. до местных органов госбезопасности была доведена директива НКГБ СССР № 136 о задачах в условиях военного времени говорилось: «Форсировать эвакуацию арестованных, в первую очередь из районов, в которых создалось напряженное положение»[816]. В кратчайший срок органам НКВД удалось эвакуировать большую часть осужденных в глубь страны. На 12 декабря 1941 г. они вместе с арестованными были перевезены в Алтайский край – из УССР, Ленинграда, Владимира; в Башкирию – из Львова, Умани, Житомира, Полтавы, Мариуполя; в Вологодскую область – из Ленинграда, Литвы, Латвии, Мурманской области; в Иркутскую область – из Эстонии, Житомира, Киева, Воронежа, Кишенева, Вязьмы; в Новосибирскую область – из Латвии, Липецкой области, Одессы, Киева, Николаева, Херсона, Сум, Гомеля, Ростова; в Омскую область – из Москвы, Луги, Ленинграда, Полоцка, Гомеля. Только из Москвы – 8491, из Латвии – 2977, из Литвы – 1321, из Эстонии – 4077, из Украины – 10 806. В конце июля 1941 г. на имя Берии, Меркулова и Серова поступило сообщение зам. нач. 1-го отдела Тюремного управления НКВД СССР, капитана ГБ Волхонского о трагедии около местечка Улы. 20 июля 1941 г. в г. Казань прибыл эшелон с 261 заключенным, эвакуированным из тюрьмы № 28 (г. Глубокое). Они рассказали, что руководитель эшелона, нач. тюрьмы № 28, сержант ГБ Приемышев был снят с эшелона и задержан в г. Витебске за учиненный самосуд над заключенными. Военный трибунал приговорил к ВМН всю конвойную команду.

Этап заключенных из г. Глубокое в г. Витебск был выведен пешком в количестве 964 человек, в том числе около 80 % подследственных и осужденных за контрреволюционные преступления. 26–27 июня этап около м. Улы остановился на привал. В этот момент налетели два немецких самолета, которые сбросили две бомбы на колонну. Когда немецкие самолеты скрылись, нач. тюрьмы Приемышев, его зам. Табер, пом. оперуполномоченного Мохов и дежурный пом. нач. тюрьмы Малинин стали ходить по рядам заключенных, лежавших на дороге, и расстреливать их. Всего были расстреляны 714 заключенных. Трупы оставили на месте, не убрали. Многие заключенные были только тяжело ранены и в таком состоянии оставлены. Расстрел производился на виду у местных жителей[817].

17 ноября 1941 г. ГКО издал постановление № ГКО-903сс, подписанное И. Сталиным: «Разрешить НКВД СССР в отношении всех заключенных, приговоренных к ВМН и содержащихся в тюрьмах в ожидании утверждения приговоров высшими судебными инстанциями, привести в исполнение приговоры военных трибуналов округов и республиканских, краевых, областных судебных органов»[818]. Какова же была реакция руководства НКВД на эти события, особенно в отношении смертной казни? Говоря словами зам. наркома НКВД Круглова, на 9 марта 1942 г. число заключенных, ожидавших утверждения приговора, «за последние 3 декады стабилизировалось на уровне 15,5 тыс. человек»[819].

Эвакуация арестованных и заключенных в годы Великой Отечественной войны является одной из самых трагических и позорных страниц истории советского политического руководства и органов госбезопасности.

Если оценивать общую работу органов госбезопасности, в том числе и ОО НКВД СССР, то следует отметить их значительный вклад в эвакуацию населения, промышленных предприятий и учреждений. Они поддерживали общественный порядок, оказывали всестороннюю помощь партийным и советским органам. Во многом эти задачи не были непосредственной обязанностью военной контрразведки, но они были вызваны политическим положением и оперативной обстановкой того времени. Эвакуация явилась одной из ярчайших страниц истории Великой Отечественной войны и важнейшим звеном перестройки народного хозяйства на военный лад, позволила перебазировать основные производительные силы из прифронтовых и угрожаемых районов на Восток. Вместе с тем она стала важнейшим звеном перестройки народного хозяйства на военный лад. В сложнейших условиях начала войны при активном участии чекистов удалось только с июля по декабрь 1941 г. из угрожаемых районов эвакуировать 300 тыс. человек из Молдавии, более 1 млн – из Белоруссии, 350 тыс. – из Киева, а всего из Украины – 3,5 млн, из Ленинграда – 1,7 млн, из Москвы – 2 млн человек; всего же до 1 февраля 1942 г. – 10,4 млн человек; удалось вывезти 2593 предприятий, из них 226 было направлено в Поволжье, 667 – на Урал, 244 – в Западную Сибирь, 78 – в Восточную Сибирь, 308 – в Казахстан и Среднюю Азию[820].

Учитывая неудачный опыт первых месяцев войны, территориальные управления и ОО НКВД в последующие месяцы приняло необходимые меры для подготовки в случае необходимости к эвакуации населения, предприятий и учреждений из прифронтовой полосы.

В начале войны в условиях оборонительных сражений и отступления, перестройки работы военная контрразведка, несмотря на отвлечение ее от выполнения основой задачи – борьбы с подрывной деятельностью спецслужб противника, много внимания уделяла разоблачению агентов абвера, проникавших в штабы, в управления фронтов и армий, на узлы связи и другие военные объекты, перехвату каналов связи, изучению методики вербовки и способов переброски, выявлению кадров германских разведывательных органов и резидентов, вела борьбу со шпионажем в прифронтовой полосе на стадии проникновения шпионов как непосредственно в войска, так и в зону боевых действий.

На 12 августа 1941 г. борьбой с германскими спецслужбами руководил 1-й отдел КРО НКВД, в состав которого входили 1-е отделение, занимавшееся розыском немецкой агентуры, заброшенной через линию фронта; разработкой на этой основе контрразведывательных комбинаций и подготовкой агентуры для закордонной работы (20 человек); 2-е отделение выявляло и разрабатывало лиц, подозреваемых по немецкому шпионажу в Москве, вело агентурную работу по немецким политэмигрантам и наблюдало за разработками по германскому шпионажу (17 человек) и 3-е следственное отделение в составе 49 человек. 9 января 1942 г. в составе 1-го отдела 2-го Управления НКВД СССР было организовано отделение по борьбе с агентурой германской разведки, предателями и немецкими пособниками на территории, освобожденной Красной армией от немецких захватчиков.

В первые месяцы ОО уделили больше внимания борьбе с массовой вербовкой и заброской к нам немецкой агентуры, преимущественно из числа военнослужащих – перебежчиков на сторону противника, находившихся в окружении или в плену у них, и использованию части ее для контрразведывательной работы. Основные задания, которые получала агентура абвера, сводилась к сбору сведений о дислокации, численности и вооружении частей Красной армии; сигнализации (ракетами, кострами) о наличии в том или ином пункте военных объектов; склонении военнослужащих к переходу на сторону противника; агитации среди военнослужащих и гражданского населения о «непобедимости германской армии и неизбежном поражении Советов».

Наряду с заданиями чисто шпионского характера немцы одновременно давали задания вербуемым на проведение диверсионных и террористических актов. Слабой стороной абвера на советско-германском фронте была уверенность в скорой победе, отсюда ставка на массовую вербовку и заброску агентуры, которая не имела соответствующей подготовки и характеризовалась прежде всего упрощенностью метода вербовки, однотипностью заданий. При массовых вербовках немцы воздерживаются от того, чтобы связывать перебрасываемую агентуру со своими агентами или резидентами, находящимися в нашем тылу. Не могли быть серьезным противником советских спецслужб лица, завербованные «упрощенным порядком»: такие, как бывшие красноармейцы Сиротин и Арепьев. Первый дезертировал с поля боя, добровольно сдался в плен, второй бежал на сторону противника, сообщил данные о своей части. Оба они были завербованы немецкой разведкой для выполнения шпионских заданий[821].

Наиболее сильным соперником являлась профессиональная агентура, прошедшая специальную подготовку и имевшая значительный опыт работы и из числа выявленных литерных шпионов. Так, 31 июня 1941 г. в расположение частей действующей армии на участке Невель – Великие Луки был переброшен с заданием шпионского характера Васильев, 1912 г. рождения, уроженец г. Ростова-на-Дону, постоянное место жительства – Прага. 31 июля он был задержан в районе 112-й сд ОО НКВД 22-й армии. В 1921 г. Васильев эмигрировал из СССР за границу вместе со своим дядей – полковником белой армии и, будучи в эмиграции, учился в кадетском корпусе. По окончании его якобы за связь с компартией Чехословакии арестовали. После освобождения из-под стражи он работал на различных предприятиях Чехословакии, Румынии и Югославии, где установил связь с одним из руководителей организации «Свободное казачество», которая работала под руководством германской разведки и готовила специальные кадры для посылки в СССР. Васильев окончил специальные курсы в Кенигсберге и был переброшен в наш тыл[822].

В конце июля 1941 г. в Лужском укрепрайоне были задержаны два немецких агента: студент Пражского медицинского института Я. Карафиат и украинец, румынский подданный К. Шункару. В ходе следствия было установлена, что группа агентов немецкой разведки, в которую входили арестованные, в красноармейской форме была переброшена за линию фронта с задачей пробраться в район Пулково, откуда передавать по радио сведения о передвижении частей Красной армии. Группа была снабжена радиопередатчиком, шифром и оружием.

18 августа 1941 г. был задержан в красноармейской форме неизвестный гражданин, назвавший себя бойцом войсковой части 2872 Сбойником, 1917 г. рождения, уроженец Минской области. Проведенным расследованием было установлено, что Сбойник является солдатом немецкой армии, настоящая фамилия его Рыбачик, по заданию германской разведки вместе со своим командиром были переброшены на сторону действующей Красной армии. Рыбачик должен был установить передний край нашей обороны в районе 508-го сп и место расположения артиллерийских и зенитных орудий. При этапировании после дачи ряда показаний Рыбачик пытался бежать и был застрелян.

В прифронтовой полосе был задержан неизвестный без документов, одетый в красноармейскую форму. Он оказался профессиональным разведчиком, румынским подданным Х.Ш. Рафаиловым, уроженцем г. Яссы, по национальности – крымский татарин, служил в румынский армии, в разведроте 6-й пехотной дивизии. В течение трех лет обучался в г. Яссы, в специальной школе разведслужбы, где освоил русский язык. В начале войны направлен для службы в немецкую дивизию СС и при отступлении Красной армии на Псковском направлении переброшен германской разведкой через линию фронта с заданием выяснять место расположения воинских частей, аэродромов и оборонительных рубежей. Рафаилов показал, что в пути следования неоднократно задерживался нарядами советских воинских частей, но после объяснения, что он разыскивает свою часть, его каждый раз отпускали[823].

23 ноября 1941 г. в ГКО, на имя И. Сталина поступила информация о том, что, по сообщению ОО НКВД Юго-Западного, Южного и Северо-Западного фронтов, германская военная разведка практикует вербовку и засылку женской агентуры в расположение частей Красной армии. На Западном фронте немецкие и итальянские разведчики в широких масштабах также вербовали детей и подростков от 8 до 14 лет прежде всего из числа уголовно-хулиганского элемента и беспризорных путем подкупа, спаивания и принуждения. Здесь виден вполне понятный расчет: подростки-диверсанты вряд ли могли привлечь внимание советской контрразведки. Да и население снисходительно относится к детям.

Первой официальной информацией о том, что абвер начал использовать в разведывательных целях этот контингент, было специальное сообщение УНКВД по Смоленской области в ОО НКВД Западного фронта о детях-диверсантах от 4-го сентября 1941 г. На линии фронта, в районе Ярцево, был задержан 11-летний И. Петров. На допросе было установлено, что он совместно со своим товарищем М. Абраменковым 1 августа 1941 г. были задержаны немецким офицером, который предложил им сходить за линию фронта и выяснить расположение частей Красной армии, обещая по возвращении выдать им вознаграждение, и тогда же подарил Петрову ботинки и чулки, а Абраменкову – рубашку. После согласия ребят он вручил им ракетницу и пять ракет для подачи сигналов в ночное время. Перейдя линию фронта в ночь на 18 августа, подростки выпустили около одной из частей Красной армии ракеты. 3 сентября 1941 г. в районе г. Вязьмы был задержан 13-летний Н. Шалманов, который со своими сверстниками Л. Соловьевым, Н. Плисовым, Н. Ивановым четыре раза посылался на разведку в расположение советских частей, за что немцы кормили и поили их вином[824].

Однако задолго до этих сообщений при «Абверштелле», расположенном на Украине, в Житомире, взятом немцами 9 июля 1941 г., уже находились три агента-подростка, которые неоднократно забрасывались за линию фронта и выполняли задания абвера. 16 июля 1941 г. на Юго-Западном фронте ОО НКВД 15-й ск задержал 14-летнего Т. Войцеховского, который показал, что его послал на нашу сторону для шпионажа офицер германской армии с задачей пробраться в расположение части и установить ее численность и вооружение. 29 июля 1941 г. на Юго-Западном фронте при переходе линии фронта в районе расположения частей 193-й сд был задержан 16-летний уроженец Западной Украины Я.И. Конюк, который на допросе показал, что завербован германской разведкой для шпионской работы в тылу Красной армии[825]. 15 ноября 1941 г. ОО НКВД 34-й кавалерийской дивизии задержал трех мальчиков в возрасте 8-10 лет, назвавших себя С. Кукатным, К. Кукатным и Н. Смирновым. Смирнов рассказал, что в г. Бобруйске немцы собрали до 50 детей в возрасте от 8 до 12 лет, не имеющих или потерявших родителей, и обучают их разведывательной работе. После месячного обучения 10 человек, в том числе и задержанные, были переброшены немецкой разведкой через р. Северский Донец в районе с. Каменка Харьковской области на нашу территорию. Из переброшенных подростков пять человек получили задание исследовать расположение частей Красной армии, выяснить места расположения штабов, засечь огневые точки в районе г. Изюм. Другая пятерка получила аналогичное задание работать в расположении 34-й кавалерийской дивизии.

Характерно, что подростки бродили вдоль линии фронта, и никто на них не обращал внимания. При отдельных расспросах патрулировавших красноармейцев они объясняли, что являются местными жителями, и их без проверки отпускали[826].

Ввиду особого отношения к женщинам, подросткам и детям военнослужащие недооценивали агентуру противника, завербованную из этих категорий населения. Отметим, что в первые недели войны абвер интересовали сведения тактического характера в интересах командования вермахта и его работа в большей мере ограничивалась прифронтовой зоной. Судя по записке нач. ОО НКВД Западного фронта Цанава от 15 января 1942 г. нач. секретариата НКВД СССР, ст. майору ГБ Мамулову о переведенном на русский язык немецкому вопроснику для агентуры абвера, ее стали интересовать мобилизационные возможности Советского Союза к весне 1942 г., о производительности оставшейся промышленности и др.[827].

В работе органов военной контрразведки встречались серьезные трудности. Немецкая агентура порой достигала определенных успехов и из-за благодушия, ротозейства и беспечности, потери бдительности в некоторых частях и подразделениях Красной армии. Подтверждением этому может служить пример немецкого разведчика Х. Урагана, который преодолел советские оборонительные порядки по очень простой схеме. В ходе следствия выяснилось, в частности, что немецкие разведчики, заброшенные вместе с ним в наш тыл 5 ноября 1941 г., были одеты в форму красноармейцев. Перед заброской они получили рюкзаки с гражданской одеждой, в которую должны были переодеться, выйдя за наши оборонительные позиции. При первом соприкосновении с красноармейцами им надлежало выяснить наименование их батареи, роты и взвода, чтобы на вопрос о воинской принадлежности они могли дать, не задумываясь, четкий ответ.

Ураган беспрепятственно преодолел линию фронта. Более того, он сел на лафет пушки, которая направлялась в сторону Тихвина, и на ней въехал в зону, где не было войск. Убедившись, что находится на заданном маршруте, агент переоделся в гражданскую одежду, закопал армейскую форму, документы, компас и топографическую карту и двинулся в сторону Тихвина, отмечая по пути встречавшиеся укрепрайоны и направление передвижения советских воинских частей[828].

В сентябре 1941 г. нач. 2-го Управления НКВД, комиссар ГБ 3-го ранга Федотов предложил руководству ведомства провести следующие мероприятия:

1. Опубликовать обращение ГКО СССР о том, что красноармейцы, командиры и лица гражданского населения, оказавшиеся на территории, оккупированной немцами, завербованные германской разведкой и переброшенные с разведывательными и прочими заданиями в наш тыл, в случае добровольной явки их в советские органы с заявлением о вербовке их немцами, к ответственности привлекаться не будут.

2. Объявить приказ по Красной армии, доведя до каждого красноармейца вышеуказанное обращение.

3. Опубликовать признания и раскаяние красноармейцев и лиц гражданского населения в центральной, местной и военной печати о методах вербовки немцами своей агентуры, о способах засылки на нашу территорию и о практике работы.

4. Произвести широкую разъяснительную работу по линии партийных и советских органов с использованием печати и агитаторов о значение этого мероприятия в прифронтовой полосе, обратив особое внимание на деревни, села и места скопления беженцев с территории, занятой немцами (эвакуационные пункты, ж.д.).

В отдельных случаях руководство ОО фронтов получало задания на задержание конкретных шпионов. Так, шифротелеграммой от 18 декабря 1941 г. нач. ОО Южного фронта Зеленин был ориентирован на то, чтобы немедленно задержать и арестовать переброшенных морем в г. Ейск из Мариуполя агентов абвера Е.Д. Пишенко, М.М. Забелину и Л.Г. Манжула с заданием немецкой разведки[829].

Серьезную опасность для Красной армии представляли диверсанты, действовавшие прежде всего на коммуникациях Красной армии. Задания диверсионного характера по уничтожению средств связи получили в начале августа 1941 г. завербованные германской разведкой красноармейцы 256-й сд Гончаренко, Мустицов и Пожарских. 21 октября 1941 г. был задержан и разоблачен агент абвера Жуков, бывший красноармеец, имевший задание в г. Торжке связаться с диверсантами Бычковым и Зубковым и с ними взорвать мост через р. Торопа. Арестованный в ноябре 1941 г. в районе Селижарово Смирнов, 1915 г. рождения, уроженец Калининской области, находясь на территории, оккупированной немцами, был завербован с заданием взрывать мосты и склады боеприпасов. По показаниям Смирнова, немцы в лагерях военнопленных в Великих Луках и Торопце готовят из числа военнопленных красноармейцев диверсионные группы для направления в наш тыл. 5 декабря 1941 г. на Южном фронте разоблачен агент немецкой разведки Сухопенко, имевший задачу взрыва железнодорожных мостов в районах Юрьевска и Ворошиловограда.

Значительная активизация диверсионной работы была отмечена на Карельском и Ленинградском фронтах. На Карельском фронте, не имея достаточных сил для наступления, враг значительно активизировал свою диверсионную деятельность на важнейших коммуникациях – железнодорожных станциях, крупных населенных пунктах с наличием штабов и узлов связи. Известно, что исключительную значимость в планах гитлеровского командования на Северо-Западном театре военных действий представляли транспортные магистрали: железнодорожные и водные пути и прежде всего Кировская железная дорога и Беломорско-Балтийский канал. Немецко-финское командование, учитывая важность стратегического положения Кировской дороги, предприняло активные наступательные операции, пытаясь захватить ее и тем самым отрезать от страны Карелию, Советское Заполярье, незамерзающий порт Мурманск и базу Северного Военно-Морского Флота – Полярный. «Фюрер неизменно настаивает на том, что конечной целью операции должен быть выход на Мурманскую дорогу. Обороняющие эту дорогу силы должны быть уничтожены, а Мурманск взят» – писал в сентябре 1941 г. фельдмаршал Кейтель Маннергейму[830].

Врагу удалось захватить лишь участок дороги от Лодейного Поля до Масельгской. Только за 14 дней августа 1941 г. на Кировской и Октябрьской железных дорогах были совершены семь диверсионных актов[831]. Но Кировская железная дорога продолжала действовать бесперебойно. Бывший гитлеровский генерал Дитмар писал, что, несмотря на то, что «финны перерезали дорогу на юге, однако военные материалы шли по ней непрерывным потоком»[832].

В январе 1942 г. при личном участии Маннергейма была сформирована специальная диверсионная группа численностью 1900 человек под командованием А. Маевского. Ей удалось разрушить 92 сооружения и нарушить движение на ряде участков железнодорожного сообщения. Другие группы диверсантов (командиры – Конканен, Куисмас, Энглунд) также проникали в тылы наших войск на глубину до 40 км и наносили серьезные повреждения коммуникациям. Была сожжена ст. Майгуба, подорван мост на железнодорожной ветке Лоухи – Кестеньга. Финны разгромили и сожгли госпиталь в районе Петровские Ямы, где на излечении находились раненые советские бойцы и командиры[833].

В районе Магозеро финны сумели закрепиться на острове и этим представляли серьезную угрозу для всей Медвежьегорской оперативной группы и направления на Ленинград. Поэтому армейским штабом был разработан план по захвату Магострова. Выполнение этой задачи возложили на 80-й пограничный полк с приданием ему стрелковых подразделений Красной армии. Полк свою задачу выполнил[834].

ОО НКВД Волховского и Карельского фронтов, УНКВД Карелии, Архангельской и Вологодской областей курировал комиссар ГБ П.Т. Куприн. Оперативным путем им удалось получить сведения о намерениях фашистских разведывательных центров превратить важные тыловые железнодорожные узлы в районе Архангельска и Вологды в плацдарм для выброски крупных авиадесантов. Совместно с находившимися здесь шпионско-диверсионными группами они должны были перерезать северные коммуникации, изолировать Север от центральной сети СССР и развить наступление на северном направлении[835]. Но большинство планов противника на этом и других участках фронтов было сорвано ОО НКВД.

В спецсообщение Берии И.В. Сталину от 25 апреля 1942 г. о задержании немецких диверсантов говорилось о том, что в марте-апреле 1942 г. органами НКВД задержано 76 агентов германской военной разведки, переброшенных на самолетах в составе РДГ и в одиночку для шпионской и диверсионной работы в Вологде, Ярославле, Иваново, Александрове (Ивановской области), Пензе, Молотове, Тамбове, Куйбышеве, Сталинграде, Казани, Горьком и в войсковых телах Западного фронта. Все германские агенты являются бывшим военнослужащим Красной армии, находившимися в плен у немцев, где они были завербованы и обучены в разведывательных школах[836].

В начале войны основная работа ОО была сосредоточена на пресечения попыток враждебных элементов проникать в подразделения и части действующей армии. Чекистами были задержаны и арестованы бывшие военнослужащие Красной армии Максименко, Харитонов, Гольдич, Клеопин, Конопко, Овсянкин и Лукашевич.

Максименко завербовали для шпионской работы и перебросили обратно с задачей возвратиться в свою часть, выяснить настроение бойцов, выявить недовольных войной, склонить их к переходу на сторону противника, восхвалять хорошие условия содержания в лагере военнопленных. Одновременно Максименко было поручено найти человека, который мог бы начертить схему нового типа пушки, имеющейся на вооружении Красной армии, или подыскать человека, который сфотографировал бы эту пушку.

Харитонов получил задание склонять красноармейцев к переходу на сторону врага, восхвалять положение пленных у немцев, вести среди гражданского населения агитацию в пользу немцев, советуя не выезжать в глубь страны, не угонять скот и не уничтожать продовольствие.

Шпионам Гольдич, Клеопину, Конопко, Овсянкину, Васильченко и Лукашевичу, в соответствии с заданием германской разведки, удалось устроиться в части Красной армии. Пройдя специальную подготовку в немецких разведшколах в г. Борисове и под Смоленском, они были переброшены на нашу территорию через Ясную Поляну на Тульском участке фронта с заданием проникнуть в штабы и на командные должности в Красной армии. Кроме того, пробраться в Москву и собирать сведения о расположении минированных участков вокруг города и в самом городе, ходе эвакуации, дислокации аэродромов, эффективности бомбардировок немецкими самолетами и другие данные.

Им удалось устроиться на командные должности: Гольдич – в Инженерное управление Юго-Западного фронта, Клеопин – пом. нач. связи 56-го района авиабазирования Западного фронта, Конопко – инженера 129 авиаэскадрилии, Овсянкин – командиром 268-го батальона аэродромного обслуживания, Лукашевич – командиром автотранспортной роты 268-го батальона аэродромного обслуживания, Васильченко – начальника связи 29 кавалерийской дивизии[837].

По линии ОО НКВД были приняты меры по пресечению подрывной деятельности женщин, детей и подростков. Так, 4 декабря 1941 г. ОО НКВД Юго-Западного фронта ориентировал подчиненные ему ОО на использование немцами подростков для сбора шпионской информации и на то, что не исключена массовая заброска разведчиков-подростков. Было предложено задерживать и подвергать тщательной фильтрации всех подростков, появившихся на линии фронта, а также и в тылу, не имевших или потерявших родителей.

В процессе проверки личного состава частей Красной армии особыми отделами фронтов и армий был арестован ряд женщин, занимавшихся по заданию германской военной разведки сбором шпионских сведений и проведением среди красноармейцев и командиров антисоветской деятельности. ОО НКВД предложил при помощи командования всех женщин, приставших к частям и не имевших к ним никакого отношения, проверять, выявлять лиц, добивавшихся близких связей с военнослужащими, склонявших их к пьянству, проводивших разложенческую работу, проявлявших недовольство службой, распространявших провокационные слухи и т. п., работающих и до этого бывших в плену – допрашивать об обстоятельствах пленения и выхода с территории противника. А от командования потребовать всякое оформление на работу производить только по согласованию с ОО НКВД части. Помимо этого, ОО НКВД производили учет всех вольнонаемных женщин, работавших в учреждениях фронта, семьи которых проживали на территории, временно оккупированной немцами. За ними было организовано наблюдение. Все, вызывавшие подозрение и уличенные в шпионаже, задерживались и арестовывались. Всего же, по данным ОО НКВД фронтов, на 15 января 1942 г. из войсковых соединений и учреждений Красной армии были уволены 1385 подозрительных женщин и арестованы за шпионаж и антисоветскую деятельность 133 женщины[838].

Важнейшей задачей ОО являлась защита системы военного управления, прежде всего, штабов от спецслужб противника. При анализе работы по борьбе со шпионажем УОО НКВД обратило внимание на отсутствие выявленных шпионов в штабах дивизий, армий и фронтов. Центр считал, что это обстоятельство не говорило об отсутствии там агентуры противника, а свидетельствовало о недостаточно еще глубокой агентурной работе и изучении людей в штабах и особенно среди окружения штабных работников. Поэтому в штабах, учреждениях и в тылу военные контрразведчики стремились создать порядок, исключавший возможность проникновения агентуры германской разведки в органы управления Красной армии и флота, обеспечить своевременное разоблачение и изъятие такой агентуры. Защищая штабы от посягательства агентуры противника, они обращали внимание прежде всего на места расположения штабов, которое бы исключало доступ посторонним лицам. Но командир дивизии, полковник Курносов 25 декабря 1941 г. разместил свой командный пункт в д. Парусынок, в доме гражданки Б.Р. Кузьминой, она была по национальности полька, владела немецким языком, ее муж был репрессирован НКВД в 1937 г. У нее же во время прихода немцев находился штаб последних. Штаб дивизии работал в присутствии Кузьминой, она из квартиры не удалялась. А нач. разведотделения 148 сд ст. лейтенант Смирнов разместил отделение в жилом доме совместно с домохозяевами, где велись откровенные разговоры о разведке, ставились боевые задачах и отчитывались о их выполнении. В этом же доме инструктировалась и принималась агентура, направляемая в тыл противника[839]. При занятии д. Смагино командир 525 сп капитан Белогуров расположил штаб в доме, где находись жители, в присутствии которых производилась работа и отдавались боевые приказы[840].

В докладной записке нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майора ГБ А.А. Вадиса от 11 января 1942 г. В.С. Абакумову о разглашении военной тайны и безответственном хранении секретных документов в частях 12-й армии отмечалось, что, несмотря на исчерпывающую информацию ОО дивизий командования соединений и частей по вопросу сохранения военной тайны и о нецелесообразности размещения штабов в жилых домах совместно с посторонними лицами, проживающими в них, последние продолжают размещать штабы в жилых зданиях и не ставят вопрос о переселении квартирантов в другие дома и всю оперативную работу проводят в их присутствии.

Недооценка важности выбора места дислокации помещений штабов вела к отрицательным последствиям в сохранении военной тайны. Так, штаб генерала И.С. Конева более двух месяцев не менял своего местоположения, располагаясь рядом со ст. Касня, отделы и службы занимали стоявшее на господствующей высоте яркое белое здание с колоннами и большими зеркальными окнами. Оно хорошо просматривалось на фоне окружающих деревьев, не имея никакой маскировки. Более того, все подъездные пути к дому были тщательно расчищены и для красоты посыпаны песком. Множество автомашин, антенное поле и постоянное движение групп военнослужащих лишь подчеркивало функциональное назначение «Белого дома», как называли его здесь. И возмездие за потерю бдительности, за стремление к неуместному в боевых условиях комфорту и «красивости» не заставило себя ждать. 27 немецких пикирующих бомбардировщиков разрушили не только это, но и другие здания, вывели из строя узел связи, убили и ранили 73 человека[841].

К негативным последствиям приводила и недооценка важности охраны штабов. В агентурном донесении от 2 июля 1941 г. о 1-м механизированном корпусе источник «Михайлов» отмечал, что охрана штаба при расположении на месте организована очень плохо. В комендатуре имелись всего 32 человека, из которых 10 охраняли машины с секретными документами, семь – обслуживали кухню, четыре – назначались регулировщиками. Поэтому для охраны штаба и организации его работы оставалось всего 11 человек. По данной информации Меркулов предложил 3-му отделу Северо-Западного фронта и командованию корпуса принять необходимые меры для охраны штаба корпуса[842].

В конце августа 1941 г. нач. ОО Брянского фронта, ст. майор ГБ П.Г. Бегма направил Военному совету Брянского фронта докладную записку, в которой отметил плохую охрану штаба 13 армии. Внешнюю охрану штаба нес отдельный батальон, а внутреннюю – комендантская рота. Оба эти подразделения использовались не по назначению. Например, 25 августа 1941 г. по приказу командира батальон был выброшен за 25–30 км от расположения штаба с задачей занять участок линии обороны. Бойцы комендантской роты часто посылались в командировку и разведку и выделялись для сопровождения командования армии, тогда как эту задачу должен был решать батальон охраны. Дежурные по лагерю не знали расположения постов, часовые несли службу не бдительно, не требуя даже в ночное время предъявления пропусков у проходящих лиц и никого не задерживали. К сожалению, об этих недочетах знало руководство штаба армии от ОО НКВД армии, но решительных мер к улучшению охраны штаба не приняло. Для предупреждения возможности проникновения немецкой агентуры в штабы, разведотделы и другие управленческие органы Красной армии фронтов, армий и дивизий НКВД СССР особые отделы тщательно подбирали личный состав для охраны штабов. Так, 11 ноября 1941 г. Берия запретил Военным советам фронтов армий и военных округов, командирам частей и соединений Красной армии принимать на работу в штабы, разведывательные отделы, узлы связи, шифровальные пункты и др. управления органов Красной армии военнослужащих, вернувшихся из плена или окружения.

Нач. ОО НКВД Брянского фронта, ст. майор ГБ А.А. Вадис в марте 1942 г. предложил нач. ОО НКВД 3-й армии капитану ГБ В.Н. Мишину и нач. ОО НКВД 13 армии, майору ГБ Г.А. Мельникову обратить внимание на недостатки в подборе охраны штабов армий, особенно членов Военного совета. «В результате среди этих команд имеются люди, не внушающие доверия и сомнительные». Вадис обязал Мишина и Мельникова «немедленно проверить весь личный состав команд, всех, не внушающих полного доверия, лиц этих команд устранить»[843].

Была улучшена проверка лиц при поступлении на службу и поставлен заслон нарушениям порядка, установленного приказами НКО приему вольнонаемного состава: машинисток, делопроизводителей и др. В соответствие с указанием об очистке штабов от подозрительных и негодных для работы элементов по соглашению с командованием штабов они направлялись в полевые части. А при малейших подозрениях или при наличии заслуживающих внимания компрометирующих материалов через Военные советы такие работники переводились на менее ответственные участки работы, либо в тыловые учреждения. Вокруг штабов и тыловых учреждениях армий, а подчас и на командных пунктах находилось без дела очень много посторонних людей. ОО их не знали, не проверяли, а, между тем, среди них подвизались вражеские лазутчики-шпионы, которые пользовались беспечностью и безнаказанностью. Удаление из ряда частей лиц, не имевшие никакого отношения к ним, способствовало тому, что сузило базу для преступной работы противника.

Арестованные немецкие разведчики показали, что имели задание по сбору сведений о расположении штабов частей, аэродромов, складов с боеприпасами и продовольствием, передвижениях артиллерийских и танковых частей Красной армии. На Юго-Западном, Южном и Северо-Западном фронтах женская агентура абвера заводила знакомства среди военных и устраивалась в частях в качестве медсестер, официанток, прачек и уборщиц для ведения шпионажа, провокаций, разложения военнослужащих и, используя личную близость с ними, стремилась собирать данные, интересующие абвер. Поэтому сотрудники ОО стремились оградить штабы и учреждения фронтов и тыловых учреждений от агентуры противника, не допустить посторонних лиц в районы расположения штабов, создать порядок, исключавший возможность проникновения туда посторонних. Так, к 8 августа 1941 г. в районе расположения Военного совета Западного фронта была проведена проверки агентурным и официальным путем жителей, проживавших в районе расположения Совета, отделений штаба фронта и других, в том числе м. Бровары Киевской области. Было выявлено 19 человек «социально чуждого элемента», из них лиц, имевших связи с заграницей, трое, один – бывший в плену у немцев, восемь антисоветчиков, двое уклонившихся от призыва в Красную армию, двое бывших торговцев и др. Броварскому РО НКВД было дано указание принять необходимые меры по переселению наиболее злостных элементов из района расположения отделов штаба и войсковой части. Благодаря мерам, принимаемым особыми отделами, удалось обезвредить сотни агентов абвера, стремившихся парализовать работу штабов, в том числе М.Д. Клименко, Миронова и Просянникову.

В спецсообщениии от 11 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Юго-Западного фронта, бригадного комиссара Селивановского Абакумову речь шла о разоблачении агента немецкой разведки Клименко. В первых числах сентября 1941 г. она была завербована работником разведотдела 40-й армии Ивановым для работы на территории, занятой противником, под кличкой «Дина» и, получив две явки в г. Конотоп, 15 сентября переброшена на сторону немцев. Прибыв в г. Конотоп и не выполнив задание, Клименко намеревалась возвратиться в Белополье, но на оборонительной линии задержана немцами и доставлена в штаб. Там на допросе призналась, что является агентом советской разведки. После допроса была немцами перевербована и под кличкой «Мери» переброшена на советскую сторону с заданием: добиться поступления на работу в качестве повара в столовую начсостава 40-й армии, где в первую очередь принять меры к отравлению работника советской разведки Иванова, затем достать стрихнин и заняться отравлением пищи, предназначенной для комсостава, собрать подробные данные о военных соединениях армии, расположении аэродромов, количестве самолетов на них, о заводах, имевших оборонное значение. Во время отхода частей Красной армии из Белополья Клименко должна была остаться в городе и передать немцам интересующие их данные[844].

4 октября 1941 г. ОО Карельского фронта арестовал бывшего пом. нач. штаба 52-го сп 71-й сд, лейтенанта Миронова, который на следствии сознался, что является агентом германо-финской разведки и связан с ее резидентом Сивулой Юхо. При аресте у Миронова были изъяты ключ от переговорной таблицы, таблицы сигналов для переговоров по рации и телефону, топографические карты и другие секретные документы.

ОО Южного фронта разоблачил агента немецкой разведки, сотрудницу разведотдела штаба 38-й армии Просянникову. Будучи переброшенной для разведывательной работы в тыл противника, она была там арестована, перевербована немецкой разведкой и переброшена в СССР с заданием продолжать сотрудничать с разведорганами Красной армии, информируя немецкую разведку об их работе[845].

Несмотря на принятые меры по борьбе с женской агентурой абвера, продолжались случаи проникновения в управленческие структуры женщин, легализовавших себя в качестве «жен», «секретарей», «медработников» при командирах подразделений. Они не только занимали конкретные должности, но и пользовались определенными привилегиями. В своем сообщении членам ГКО о борьбе с немецким шпионажем 24 января 1942 г. Берия отметил, что ОО НКВД фронтов за последнее время арестован ряд немецких шпионов, показаниями которых установлено, что германская военная разведка продолжает насаждать в части Красной армии специально обученных шпионов, агентуру и, главным образом, пытается ее внедрить в штабы и другие органы управления фронтов и армий[846].

В борьбе со шпионажем немецких спецслужб внимание ОО НКВД было обращено на пресечение происков противника в армейском тылу. Материалами агентуры и следствия было установлено, что немцы широко использовали тыловые части и учреждения Красной армии для засылки в них своей агентуры с целью шпионской и диверсионно-подрывной работы. Для легализации немецкие агенты имели изготовленные в абвергруппе справки сельсоветов и свидетельства о рождении, но из оккупированных мест, что делало невозможным проверку этих документов. Собранные сведения должны были передавать в отдел 1-Ц, где в круглосуточном режиме работали радиостанции.

Успехам шпионов способствовали и те обстоятельства, что в тыловых воинских частях зачастую царила преступная беспечность и не было критического отношения к подбору кадров, особенно его вольнонаемной части. Охрана объектов тыла и допуск к документальным данным были поставлены настолько небрежно, что противнику не представляло большой сложности использовать эти обстоятельства для получения интересующих его данных. Помимо этого, были частыми случаи бытового и морального разложения военнослужащих тыла, что являлось находкой для противника в подборе агентуры из скомпрометированных и разложившихся элементов. Работа тыловых организаций также страдала плохим планированием и учетом военного имущества, несоответствием ряда работников своему назначению, что пагубно отражалось на снабжении действующей армии.

В системе ОО НКВД обслуживание тылов армий и дивизий не соответствовало требованиям военного времени. Многие оперативные работники, трудились все еще по старинке, не расставаясь с настроениями благодушия и успокоенности, и тем самым, по существу, способствовали не только росту отрицательных явлений, но и успешной деятельности противника. По-прежнему во всей массе засылавшихся на нашу территорию агентов большой процент составляли женщины, завербованные путем сожительства с немцами, обученные элементарным методам разведывательной работы, конспирации и сбора шпионской информации. Так, У.Ф. Капинус показала, что она, оставшись в г. Харькове после занятия его немецкими войсками, решила перейти на жительство в с. Украинское. По пути следования была задержана и завербована немецким офицером для работы в нашем тылу. Прибыв в с. Украинское, связалась по заданию немецкого офицера с резидентом Гусевым, к которому получила явку и в дальнейшем передавала ему собранные ею шпионские сведения[847].

17 октября 1941 г. была арестована ОО НКВД 6 армии Юго-Западного фронта Т.Ф. Желтобрюх. После переброски на нашу территорию она познакомилась с нач. продснабжения 466 авиаэскадрилии, через него устроилась официанткой и собирала шпионские сведения о расположении аэродромов, количестве самолетов с указанием их марок и данные о командном составе.

Понимая, что план «молниеносной войны» оказался несостоятельным, абвер постепенно усиливает подрывную работу в ближайшем и глубоком тылу Советского Союза. С начала войны ОО НКВД много внимания уделяли разоблачению агентуры абвера, эвакуировавшейся в тыл. Так, 27 сентября 1941 г. в процессе допроса в УНКВД Горьковской области арестованной Силаш З.И., латышки по национальности, работавшей ст. медсестрой в 201 сд в г. Гороховец. Выяснилось, что она к шпионской работе в пользу немецкой разведки была привлечена в г. Берлине в 1938 г., будучи студенткой 4-го курса медицинского факультете Берлинского университета. В 1937 г. командирована спортивной командой латвийской армии на учебу в Берлин. В феврале 1939 г. стала готовиться для ведения разведки. На курсах ее обучали топографии, ориентировке на местности по компасу, технике снятия печатей с документов и слепков с книг. Вместе с тем, курсантам указывалось на необходимость знакомства с офицерами и генералами, как выяснять места хранения секретных документов и др.

До середины июня 1941 г. работа Силаш в Риге ограничивалась привлечением к антисоветской деятельности других лиц, ведением антисоветской агитации. Вместе с эвакуированным отрядом Красной гвардии 27 июня Силаш выехала в Ленинград, а затем в Киров, где начала работать в областной больнице медсестрой, затем работала в Горьком. Узнав, что в Гороховецких лагерях будет размещена латвийская 201 сд, в которую принимали на службу всех жен милиционеров и сотрудников милиции, решила устроиться на работу. 16 августа ее приняли на службу в качестве ст. медсестры дивизионного госпиталя. Там она проработала до ареста.

В числе арестованных агентов абвера была медсестра Тарасова, которая вместе с частью попала в окружение, взята в плен и, находясь в плену, сожительствовала с немецким офицером, который подготовил ее к вербовке и затем убедил в работе на немецкую разведку. Тарасова польстилась на обещание ей хороших условий жизни, дала согласие и была переброшена за линию фронта. Выполнив шпионское задание, она возвратилась к немцам, после чего направлена в глубокий тыл Красной армии с задачей вести сбор шпионских сведений и установление связи с немецким агентом[848].

1 декабря 1941 г. ОО НКВД Западного фронта арестовал при переходе со стороны противника Шлюпина и Канавина, уроженцев Эстонии, которые сознались, что переброшены немцами с заданием пробраться в Вологду и выяснить все о прибывавшем из Англии и Америки вооружении. До переброски в СССР эти агенты обучались в Пскове и были снабжены, видимо, захваченными ранее, подлинными документами 6-го пограничного отряда.

Красноармеец Большаков, 1915 г. рождения, из 108-го сп, в октябре 1941 г. попал в окружение противника, сдался в плен и был завербован для шпионской работы. На допросе Большаков показал, что совместно с ним немцы завербовали еще пятерых красноармейцев этого же полка. Большакову при вербовке был присвоен номер 12, служивший одновременно паролем при переходе линии фронта. Помимо задания шпионского характера, Большаков получил явку к проживающему в Москве неизвестному гражданину. От этого человека он должен был получить данные о воинских частях и вооружении в районе Москвы и передать их в г. Калинине тому офицеру, который его вербовал.

6 декабря 1941 г. была пресечена попытка абвера внедрить в штаты и другие управленческие структуры частей и соединений фронтов и армий завербованных бывших советских командиров из военнопленных. УОО НКВД арестовало 13 агентов, переброшенных из г. Орла разведкой при штабе 3-й бронетанковой группы немецких войск под видом вышедших из окружения.

9 сентября 1941 г. был арестован по подозрению в членовредительстве красноармеец Рейбруд, 1911 г. рождения, еврей, уроженец Винницкой области. В процессе следствия было установлено, что он являлся кадровым агентом германской разведки, завербованным ею в 1933 г. Работая в Москве на спецстроительстве № 5, Рейбруд допустил для производства ряда снимков свою знакомую Розенфельд. Это и послужило поводом для германской разведки завербовать его. С Рейбруд установил связь германский шпион Дерборен. По заданию последнего Рейбруд похищал чертежи, помогал фотографировать соответствующие объекты и т. д. Не подлежа призыву по состоянию здоровья, Рейбруд по заданию германской разведки пошел в Красную армию. При отправлении на фронт был снабжен отравляющими веществами для заражения водных источников и ракетами для сигнализации самолетам противника. Прибыв на фронт, Рейбруд задания этого выполнить не смог, так как испугался боевой обстановки и произвел саморанение[849].

Красноармеец одной из воинских частей, оборонявших Таллин, сдался в плен немцам. На допросе он сообщил немецким офицерам известные ему сведения об организации обороны города. Сразу же после допроса 25 августа «новоиспеченный» агент был завербован, накормлен, снабжен сигаретами, шоколадом, ромом, листовками и переброшен в расположение морской бригады Балтфлота с заданием склонять моряков к переходу на сторону врага. Уже утром 26 августа его арестовали советские контрразведчики[850].

В Москве ликвидирована немецкая резидентура в количестве семи человек, возглавляемая механиком завода «Диафото» немцем Вульш, засланным в СССР в 1937 г. под видом политэмигранта. Вульш являлся кадровым агентом немецкой разведки и вел активную шпионскую работу, к которой привлек чешку Раебе, немцев Шипель, Шпигман и др., которые собирали данные об авиационной промышленности.

6 апреля 1942 г. ОО Калининского фронта арестовал агентов абвера Г.Ф. Фоменко и И.М. Дъяченко. У задержанных изъяты радиостанция, два пистолета, два парашюта, поддельные документы, 4 тыс. рублей советскими дензнаками и запас продовольствия на 10 дней. Оба агента были одеты в форму советских военнослужащих и снабжены соответствующими документами. На допросе они показали, что находились в лагере военнопленных, откуда были отобраны и направлены в разведшколу школу в г. Борисов, а после обучения заброшены в советский тыл для ведения разведки на коммуникациях Красной армии[851].

Анализ документов свидетельствует о том, что руководство ОО НКВД принимало решительные меры по улучшению работы чекистов в тылу. Так, была усилена проверка личного состава частей и учреждений тыла прежде всего вольнонаемного состава; через командование отдано распоряжение об очистке тыла от лиц, не внушавших доверия; прием на работу вольнонаемного состава стал производиться только с санкции особых отделов; улучшена информация по отдельным фактам для постановки вопросов перед Военными советами фронтов, принимались и другие меры.

Для перекрытия каналов проникновения агентуры в наш тыл контрразведчики опирались на помощь оперативных групп фронтовой контрразведки, которые постоянно несли службу в прифронтовых городах. Порой оперативным группам особых отделов приходилось принимать участие в боях.

ОО были приняты меры по борьбе с агентурой абвера в нашем глубоком тылу. В частности, в указании ОО НКВД Среднеазиатского военного округа № 6/25332 от 2 декабря 1941 г. отмечено, что 31 октября ТО НКВД Оренбургской железной дороги на ст. Оренбург в поезде с эвакуированными по подозрению в дезертирстве был задержан ст. сержант Красной армии И.Ф. Пушкарев, который на допросе показал, что, являясь пом. комвзвода 315-го артполка, он 25 сентября с.г. в бою под г. Гомелем попал в плен к немцам. И, находясь в плену, был завербован для диверсионной работы. 28 сентября вместе с группой диверсантов в количестве девяти человек (три немца и шесть пленных красноармейцев) переброшен на советскую территорию с заданием взорвать Сызранский железнодорожный мост через р. Волгу. Кроме того, эта же диверсионная группа имела намерение в начале ноября с.г. взорвать склады военного ведомства на ст. Арысь. Группа Пушкарева имела при себе пять чемоданов среднего размера, из них два чемодана в белых полотняных чехлах и три чемодана в чехлах некрашеного брезента. В каждом чемодане кроме продуктов находилось по две пачки ВВ, запакованного в тонкую фанеру, и по два куска запального шнура длиной по одному метру каждый. Чемоданы с ВВ якобы оставлены в Пензе у неизвестного Пушкареву лица. Все переброшенные диверсанты были вооружены автоматическими 25-зарядными пистолетами.

Для выявления и задержания диверсантов, а также принятия мер к предотвращению возможных попыток диверсии на военных объектах нач. ОО НКВД Среднеазиатского военного округа, дивизионный комиссар Железтков и зам. нач. КРО ОО НКВД округа лейтенант ГБ Канашевич предложили:

«1. Принять активные меры к розыску и аресту диверсантов, заброшенных противником.

‹…›

4. Совместно с командованием принять немедленные меры к проверке состояния охраны объектов, отмеченные недочеты срочно устранить.

5. Работу по розыску диверсантов проводить в контакте с местными территориальными органами НКВД и оперпунктами ДТО НКВД железнодорожных станций.

О принятых мерах сообщить к 15 декабря с.г.»[852].

Военные контрразведчики боролись с немецкой агентурой на аэродромах. 10 июля 1941 г. начальник 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев и нач. секретариата 3-го Управления НКО СССР бригадный комиссар Петров подписали приказ нач. 3-го отдела 22-й армии, в котором отметили, что «по имеющимся в штабе Западного фронта сведениям, противник довольно точно определяет постоянные и действующие запасные аэродромы Красной армии, зная иногда даже о происходящих на них изменениях. В ряде случаев противнику известно и о наличии или отсутствии самолетов-истребителей на аэродроме. На основании этих данных производится бомбардировка наших аэродромов. Такая осведомленность врага может объясняться тем, что он имеет на нашей территории вблизи аэродромов или на самих аэродромах свою агентуру, которая сигнализирует о местах расположения аэродромов, хранилищ, боеприпасов и горючего. Значительные потери наших самолетов на самих аэродромах являются результатом плохо организованной охраны и обороны аэродромов и неправильно организованного режима полетов и обслуживания самолетов на аэродромах».

Поэтому для пресечения деятельности агентуры противника, упорядочения службы и создания необходимой охраны и обороны аэродромов оперативному составу, обслуживающему части, было приказано находиться на аэродромах круглые сутки, а лица, обслуживающие авиационные части и специально выделенные для этого важнейшие аэроузлы, обязаны организовать личное наблюдение.

Военные контрразведчики должны были выявлять всех лиц, пытавшихся проникнуть на аэродромы, задерживать, тщательно выяснять личности и в зависимости от результатов освобождать или арестовывать их, организовывать наблюдение за личным составом частей, так как среди них могли оказаться лица, подающие сигналы противнику с аэродромов или прилегающих населенных пунктов. Помимо этого, было приказано: своевременно выявлять недочеты и ставить вопросы перед командованием, чтобы не допускалась такие явления, как скученность самолетов на аэродромах и посадочных площадках, уход личного состава от своих машин, несвоевременное поднятие в воздух из-за задержки на заправке и т. д. Все выявленные недочеты устранять личным вмешательством оперативного состава. По всем преступным действиям, независимо от должности и звания, ставить вопрос об аресте виновных. Нач. 3-х отделений авиачастей и выделенные оперативные работники должны были усилить агентурную работу, проинструктировав агентурно-осведомительную сеть в соответствии с поставленными задачами, завербовать необходимое количество агентуры как из военнослужащих и вольнонаемных на аэродроме, так и из гражданского окружения, находившихся вблизи населенных пунктов. Для руководства проведением намеченных мероприятий 3-е Управление фронта направило несколько чекистов на аэродромы[853].

Повышенный интерес абвер проявлял к госпиталям, куда старался насаждать свою агентуру. Немецкие шпионы внимательно изучали сотрудников госпиталей, находившихся в привилегированном положении. Санитары и санитарки получали котловое питание и не привлекались для общественных работ.

Опыт войны показал, что в многочисленных случаях разведывательно-диверсионные школы нацистской Германии стремились забросить своих агентов в наш тыл под видом раненых, контуженных и других увечных воинов. Они наклеивали своим агентам повязки на здоровые конечности, наносили на бинты кровавые пятна. Например, в один из ленинградских госпиталей был доставлен тяжело раненый красноармеец. Оправившись от ран, он тотчас стал собирать сведения о дислокации и вооружении частей и резервах. По выздоровлению в действующей армии был разоблачен. В ходе следствия выяснилось, что перед заброской в тыл Ленфронта ему была сделана специальная операция – искусственное ранение голени[854].

16 октября 1941 г. ОО Юго-Западного фронта арестовал Фесюк Ю.Т., которая, работая медсестрой, собирала сведения о расположении штабов, настроении рядового и командного состава в танковой бригаде. ОО Южного фронта арестовал и другую медсестру военного госпиталя, завербованную немецкой разведкой и передававшую сведения о расположении советских частей в районе Переяслава, за что получила вознаграждение 700 рублей[855].

Особые отделы располагали данными о том, что в медицинском обеспечении Красной армии имели место существенные недостатки, что было на руку агентуры противника. В работе госпиталей они выражались в отсутствии необходимого количества врачей-хирургов, необеспеченности важнейшими препаратами и медикаментами, нехватке постельного и нательного белья, а также плохой организации снабжения продуктами питания. Эти недостатки усугублялись плохой постановкой политической и культурной работой среди раненых. Было обращено внимание на то, что врачебно-санитарный состав, допущенный к обслуживанию раненых, не проверялся. Данное обстоятельство использовалось антисоветскими элементами в своих целях и вызывало нежелательные последствия. При этом следовало учитывать, что госпиталя, в которых концентрировалось значительное число военнослужащих из различных войсковых частей и соединений, представляли значительный интерес для шпионской работы немецкой агентурой.

Во время военных действий и особенно при перебазировании частей на новые места дислокации командирами и начальниками медицинских и хозяйственных учреждений и организаций в подавляющем большинстве случаев причислялись к частям лица из гражданского населения, главным образом, женщины. Но никого из этих лиц даже простейшим способом (по опросам военнослужащих, знавших местность) не проверяли. Устроившись санитарками, парикмахерами, уборщицами, официантками, эти «беженки» при беспечности командиров и начальников частей были в курсе многих вопросов службы тыловых учреждений.

Поэтому важное значение для борьбы с вражеской агентурой имело Постановление ГКО № 957сс от 24 ноября 1941 г. НКВД СССР дал указание ОО проверить личный состав госпиталей и женщин, работающих в частях Красной армии и до этого бывших в плену, задерживать и допрашивать их об обстоятельствах пленения и выхода с территории противника и уличенных в шпионаже арестовывать. Помимо этого Л.П. Берия внес следующее предложение: «Обязать Военные советы фронтов и армий произвести тщательную проверку всех женщин, приставших к частям и госпиталям после их формирования. Подозрительных женщин, своим поведением разлагающих военнослужащих – со службы уволить…»[856].

Кадровый аппарат ОО стал проверять всех лица, поступавших на службу. Так, 30 декабря 1941 г. при попытке устроиться на работу медицинским работником в 253 сд 37 армии Южного фронта была арестована Шульга Ф., которая на допросе призналась, что была завербована германской разведкой и переброшена в одну из частей Красной армии, действовавшей на передней линии фронта, и собирала разведывательные данные. Кроме того, ей было предложено умерщвлять бойцов Красной армии[857].

Для противостояния противнику в госпиталях вербовались информаторы из работников этих учреждений. 17 января 1942 г. Меркуловым и Горлинским приказом № 15 ОО НКВД было предложено немедленно приступить к вербовке агентуро-осведомительной сети из числе медиков и обслуживающего персонала госпиталей и работников органов здравоохранения, имеющих отношение к работе госпиталей; нацелить агентуру на выявление антисоветских элементов среди медперсонала, ведущего контрреволюционную и шпионскую работу; выявлять среди раненых антисоветских элементов, членовредителей, симулянтов и агентуру абвера; проверить работников госпиталей и всех сотрудников системы народного здравоохранения краев и областей, на которых возложена работа по госпиталям.

На основании этого приказа в госпиталях была усилена агентурная работа, что позволило выявить ряд агентов абвера. Ст. оперуполномоченный Ф. Борисова, обслуживавшая морские госпитали на Ленинградской морской базе Краснознаменного Балтийского флота, через агентуру получила сигнал о том, что один из медиков проводить беседы с врачами по склонению их к измене Родине. Она проверила эту информацию. Факт подтвердился. И только после этого материалы с делом «Предатель» стали достоянием ОО НКВД Ленинградской морской базы[858]. Другая сотрудница военной контрразведки предотвратила антисоветскую агитацию среди медицинского персонала. Один санитар стал активно распространять провокационные сведения с призывом бросать оружие и сдаваться немцам. Сначала медперсонал считал его чуть ли не больным на голову, но потом выяснилось, что он вполне здоров и обиделся на советскую власть за отсидку в тюрьме за то, что обворовал магазин[859].

Агенты ОО НКВД помимо выявления настроений больных и раненых оказывали содействия органам НКВД в борьбе с членовредительством военнослужащих, которые проходили лечение в госпиталях. В обязанности врачей и санитарок входило выявление «самострелов» и симулянтов[860].

Из числа арестованных ОО НКВД за шпионаж немало было и гражданских лиц. В докладной записке ОО НКВД Калининского фронта от 4 ноября 1941 г. об итогах борьбы со шпионажем в частях фронта отмечалось, что немцы для вербовки используют отдельных граждан, оставшихся на занимаемой ими территории, перебрасывая их на нашу сторону под видом беженцев. ОО НКВД задержал учащегося ремесленной школы № 3 г. Калинина В. Никитина, который признал, что был завербован немецкой разведкой под угрозой расстрела. Никитин должен был разведать расположение частей Красной армии на узком участке фронта. Переброска производилась под видом эвакуации с территории, занятой немцами.

18 ноября 1941 г. в районе 252-й сд были задержаны братья Хвалынские, по национальности поляки, проживавшие в г. Калинине. Следствие установило, что при занятии города немецкими войсками мать Хвалынских рекомендовала им помогать немцам, так как разгром Красной армии неизбежен. Хвалынские явились в штаб немецкой части, где предложили свои услуги и были завербованы с заданием собрать данные о частях Красной армии. Они были предупреждены, что нарушение подписки повлечет за собой расстрел матери. По заданию разведки братья дважды переходили линию фронта и собраные материалы передавали обер-лейтенанту Бауеру. При попытке перехода линии фронта в третий раз они были задержаны.

Колхозник Васильев (он же Иванов), возвращаясь к себе домой после эвакуации и сдачи скота, на Дмитровском шоссе в д. Почки был задержан немецким солдатом, допрошен офицером штаба и завербован для шпионской работы. Васильев должен был установить, в каких пунктах по Дмитровскому шоссе расположены части Красной армии, и эти данные передать в любой штаб немецкой части. При вербовке он получил кличку «Васька».

8 декабря в д. Полостово Медновского района задержан житель этого района Лисицын, дворник больницы. Следствие установило, что, проживая в д. Новинка, которая была одно время занята немцами, его завербовали для шпионской работы. Перед вербовкой немцы расспросили его обо всех известных ему данных о расположении частей Красной армии. По заданию немцев Лисицын дважды ходил в Торжок и другие пункты и передал собранные им сведения немцам. Одновременно с этим Лисицыну было поручено вести агитацию среди населения о хороших условиях жизни у немцев. Среди выявленных и разоблаченных ОО НКВД агентов германской разведки из числа гражданского населения были также лица, бежавшие из-под стражи, подростки, которых немцы используют, главным образом, для войсковой разведки, а также завербованные немцами в Калинине для провокаторской деятельности[861].

Особисты обеспечивали агентурное наблюдение за родственниками лиц, добровольно ушедших с немцами, в первую очередь за проживавшими в прифронтовых зонах, выявленных участниках формирований немецких банд, для чего проверяли их окружение, а в целесообразных случаях из числа самих родственников изменников Родины проводили необходимые вербовки, наблюдали за местами, где могли скрываться созданные немцами банды (землянки, сараи, бани и др. строения, отделенные от населенных пунктов), вербуя для этой цели агентуру из лесников, объездчиков и охотников.

По линии ОО были приняты меры по борьбе со шпионажем «добровольных отрядов» нацистов. Они использовали данные арестованных агентов германской разведки и их пособников, возвращавшегося из оккупированных районов гражданского населения, бежавших из плена и выходивших из окружения красноармейцев, партизан, жителей освобожденных районов. Были выявлены факты формирования, точная дислокация, численность, командование, вооружение и степень военной подготовленности созданных немцами «добровольческих» банд; вербовка в эти банды, их руководителей и рядовых участников, установочные сведения на них, адреса родственников, проживающих в прифронтовых районах и в глубоком тылу; пункты переброски за линию фронта, маршруты движения в нашем тылу, места стоянок, базирование складов продовольствия и оружия на территории, занятой немцами, и в тылу Красной армии; характер заданий, полученных от немецкого командования и планы их осуществления; лиц, посылаемых этими бандами для разведки дислокации советских частей; лиц, проживающих в нашем тылу и прифронтовой полосе, укрывавших участников банд и оказывавших им содействие; настроение среди рядовых участников банд, вступивших в их состав по принуждению, имеющих намерение бежать или перейти на сторону Красной армии.

Менее активно действовала войсковая разведка. В материалах проверки ОО НКВД отмечалось, что разведотделы ряда штабов армий слабо занимались изучением противника, ограничиваясь опросом местных жителей и военнопленных, а также данными, полученными в результате боя, мало внимания уделяли агентурной работе, считая ее второстепенной. Примитивные, а в ряде случаев вредные методы разведывательной работы приводили к тому, что штабы действующих армий и соединений не знали ни о силах противника, ни о группировках его, ни о подходе резервов, системы обороны, планов частей вермахта и др.

Значительную помощь в борьбе со шпионажем своей информацией оказывало УОО НКВД. Так, 23 февраля 1942 г. всем нач. ОО НКВД фронтов, военных округов и специальных лагерей направило список агентов немецкой военной разведки, переброшенных или намеченных к переброске на нашу сторону. В архивах советских органов безопасности сохранилась многотомная розыскная книга, позволившая обезвредить не одну сотню вражеских агентов. Или другое пособие, пользование которым облегчало разоблачение многих опасных агентов. Появилось оно вскоре после того, как гитлеровцы начали сами печатать паспорта и партбилеты, изготавливать бланки других документов, наладили производство советских орденов. Изъятый у разоблаченных агентов каждый такой документ или орден сопоставлялся с подлинными, и неизбежно обнаруживались несовпадающие признаки: не точно повторенный шрифт, иная плотность эмали на ордене и многое другое. Достаточно было при проверке документов у человека раскрыть такой паспорт на определенной странице, где выявлен признак несовпадения с подлинным, чтобы убедиться – в руках фальшивка.

Помогали в розыске агентуры противника и ориентировки, получаемые особыми отделами из центра. Так, ОО НКВД получили список абвергрупп, находившихся в подчинении «Абверкоманды-103», дислоцировавшейся в г. Вормидитт, в д. Базы (6 км с.в. Вормидитт)[862].

При использовании ориентировок на готовящихся к засылке агентов повышалась возможность по приметам установить «замаскированного» шпиона или диверсанта. Так, именно благодаря своевременной информации была обнаружена и захвачена диверсионная группа в количестве восьми человек. Ориентировка по готовящейся к заброске группы была разослана Управлением войск охраны тыла Калининского, Северо-Западного и Волховского фронтов. В ней говорилось, что в район ст. Бологое возможна выброска диверсионной группы под командованием агента Чайки, переодетого в форму капитана Красной армии. При проведении розыскных мероприятий 18 апреля 1942 г. в лесу около д. Вилье в районе Бологого нашли восемь парашютов и контейнеры со взрывными устройствами в виде противогазных коробок. Опрос местных жителей подтвердил вывод, что это группа агента Чайки. 30 апреля 1942 г. разведывательная группа задержала капитана в форме летчика с документами, оформленными на фамилию Чайка. Допрос подтвердил, что он является руководителем диверсионной группы. Вскоре были задержаны все диверсанты[863].

ОО разоблачали шпионов при помощи захваченной агентуры абвера. Так, ОО Северо-Западного фронта арестован агент германской разведки Эммануэль, ликвидированы девять разведчиков, принадлежавших к группе майора Хофмайена при штабе 16-й германской армии. Разоблаченный КРО НКВД УССР немец-колонист О. назвал девять обученных и переброшенных на советскую территорию агентов. За вторую половину 1941 г. арестованные шпионы назвали 65 военнопленных, бывших военнослужащих Красной армии, завербованных германской разведкой, часть которых уже переброшена, а другая часть подготовлена к переброске в тыл Красной армии[864].

В борьбе со шпионажем для перекрытия каналов проникновения в тыл контрразведчики использовали оперативные группы фронтовой контрразведки, которые постоянно несли службу в прифронтовых городах. Так, нач. ОО НКВД СКВО Вул сообщил Абакумову о том, что 13 октября 1941 г. восточнее Таганрога в районе Марцево оперативной группой ОО Северо-Кавказского военного округа в количестве четырех человек во главе с врид нач. была обнаружена просочившаяся разведка противника в количестве девяти человек. В результате боя при поддержке подошедшей бронемашины неприятельская разведка была разбита. При этом из ее состава были убиты один офицер и шесть солдат, принадлежавших к дивизии СС, которая вела наступление на Таганрог под командованием генерала Дитриха. Взятые в плен немецкие разведчики с 1 февраля 1941 г. состояли в личной охране Гитлера[865].

Ряд шпионов был разоблачен в результате агентурной комбинации, проведенной 2-м Управлением НКВД СССР совместно с ОО НКВД Северо-Западного фронта. В сентябре 1941 г. арестован агент германской разведки при штабе 16-й германской армии «Х.», сын белоэмигранта, бывший член «Национально-трудового союза нового поколения», окончивший германскую школу разведчиков в г. Вене. «Х.» был переброшен немцами на нашу территорию на лодке через оз. Ильмень для связи с ранее переброшенными на самолете агентами той же группы разведки – латышом П. и карелом Г., которые были захвачены истребительным отрядом сразу же после приземления. Доставленная с ними радиостанция и находящиеся при них шифры были использованы для дезинформации немцев и разработки легенды, по которой «Х.» был направлен в наш тыл. Они имели задачу проникнуть в расположение Красной армии и собирать сведения об артиллерийских и танковых частях Северо-Западного фронта.

В конце июля 1941 г. в Лужском укрепрайоне задержаны два немецких шпиона: студент Пражского медицинского института Карафиат Я. и румынский подданный Шункару. В ходе следствия установлено, что группа агентов германский разведки, переодетая в красноармейскую форму, была переброшена за линию фронта с задачей пробраться в район Пулково, откуда по радио передавать сведения о передвижении частей Красной армии. Группа была снабжена радиопередатчиком, шифром и оружием.

В октябре 1941 г. сотрудники ОО НКВД Северо-Западного фронта в д. Мокрый Остров, близ райцентра Крестцы, арестовали немецкого разведчика во время передачи ему радиостанции и кода. Двоих парашютистов задержали при высадке в районе Валдая. Еще восемь человек, в том числе и радиста, взяли при переходе линии фронта. На допросах они показали, что являются агентами немецкой разведывательной абвергруппы-111 майора Гофмайера, подчиненного отделу 1-Ц штаба 16-й армии вермахта. Разведчики должны были собрать сведения о расположении штабов соединений, аэродромов, складов с боеприпасами и продовольствием, установить передислокацию артиллерийских и танковых частей. Для легализации они имели изготовленные в абвергруппе справки сельсоветов и свидетельства о рождении оккупированных мест, что делало невозможным проверку этих документов. Собранные сведения должны были передавать в отдел 1-Ц, где в круглосуточном режиме работали две радиостанции. Арестованные представляли собой «интернационал»: трое русских из военнопленных Красной армии, двое русских из детей эмигрантов, три финна, поляк, латыш, серб и шесть цыган[866].

Радиоконтрольная служба органов госбезопасности осуществляла систематическое наблюдение за эфиром, точно устанавливая по вызовам радиоцентра германской разведки наличие в нашем тылу вражеских радиостанций. Для выявления и захвата агентов противника, снабженных радиостанциями, органы госбезопасности использовали радио-контрразведывательную службу. Она постоянно контролировала работу вражеских радиостанций, в ряде случаев расшифровывала коды, определяла районы, откуда немецкие агенты вели радиопередачи. Специальные оперативные группы и агенты органов госбезопасности осуществляли розыск диверсионно-разведывательных групп и агентов противника. Для розыска и ликвидации вражеских радиостанций в прифронтовой полосе в район Вязьмы командирована оперативно-розыскная группа из пяти человек во главе со ст. радиооператором 2-го специального отдела НКВД сержантом ГБ Вовк. Группа была снабжена соответствующей розыскной и пеленгирующей аппаратурой.

Важное значение для борьбы с агентурой абвера имели радиоигры. Каждая радиоигра, как правило, начинались с захвата или добровольной явки немецкого радиста. Так, 6 марта 1942 г. при проверке документов на ст. Бабаево были задержаны немецкие разведчики Алексеенко, Н.А. Диев и И.Ф. Лихогруд. На следствии наиболее правдивые сведения дал Алексеенко. В результате его показаний через приданную ему портативную радиостанцию он установил связь с радиостанцией немецкой разведки и передавал радиограммы, дезинформирующие немцев о работе железнодорожного транспорта.

Одна из первых радиоигр была проведена в сентябре 1941 г. В результате было арестовано 10 вражеских агентов. Захваченная агентура абвера дала возможность вскрыть планы и намерения немецкого командования, получить данные, необходимые для розыска агентов и военных преступников, а также сведения о разведывательных школах абвера. Наиболее успешной была трехэтапная оперативная радиоигра в течение всего периода Великой Отечественной войны «Монастырь» – «Курьеры» – «Березино». Начало ее относится ко времени разгрома частей вермахта под Москвой. Эта операция носила контрразведывательный характер и была направлена на пресечение деятельности агентов германских спецслужб. Всего их было захвачено более пятидесяти.

Примером решимости советского человека, оказавшегося в немецком плену, бороться с врагом может служить явка с повинной агента-радиста Панина, заброшенного абвером на территорию Московской области. До войны он работал и жил в Горьком, а летом 1941 г. добровольно ушел на фронт. Часть, в которой он проходил службу, попала в окружение, и вскоре многие ее военнослужащие были захвачены в плен. По словам Панина, в плену он непрестанно думал о побеге, чтобы вернуться в строй, но довольно долго обстоятельства складывались неудачно. Однажды его вызвал комендант лагеря, где после продолжительной беседы ему предложили поступить в разведывательную школу немцев. «Сперва, – заявил Панин, – я готов был плюнуть вербовщику в морду, потом меня осенила мысль, а может быть, это начало пути возвращения к своим. Не сказал ни «да», ни «нет» и был отпущен. Вернувшись же в барак, пожалел, что не согласился». Но и вербовщик не считал разговор законченным. Он вызывал Панина еще несколько раз, и тот, сделав вид, что доводы вербовщика подействовали, в конце концов согласился пойти в разведывательную школу. «Самым трудным было, – заявил Панин на допросе, – не возбудить ни в ком подозрений относительно моих истинных намерений. Я старался соблюдать дисциплину, ни с кем не сближался и даже в самолете боялся чем-либо выдать себя. С облегчением вздохнул, лишь когда надо мной раскрылся парашют». Оставшись один, он взвалил на спину рацию и другое шпионское снаряжение, вышел к ближайшему селу, разыскал председателя колхоза. Тот к вечеру доставил его в РО НКВД. Искренность поступка Панина не вызывала сомнений, и было решено попытаться завязать через него «радиоигру» с разведцентром. Специалисты подробно расспросили, как шло обучение в разведывательной школе, кто являлся его шефом по технической подготовке, разобрались в кодах и шифрах и уже собирались было выйти от имени Панина в обусловленное время в эфир. Но тот воспротивился такому решению: «Я довольно долго работал с шефом. Его рация была в Смоленске, а я в Красном Бору. Он не раз хвалил меня за мой, как он говорил, особенный радиопочерк. И если на ключе будет работать другой, он легко догадается. Доверьтесь мне, я вас не подведу»[867]. С доводами Панина посчитались, и в обусловленный разведывательным центром день и час радист вышел на связь. Сообщил, что группа в момент приземления рассеялась на большом расстоянии друг от друга, судьба остальных ему неизвестна. Сам же он сумел обосноваться в Волоколамске, в доме одной старушки, успел собрать некоторую информацию, которую готов передать.

Центр одобрил действия Панина и, условившись об очередном сеансе связи, закончил первый контакт с ним в эфире. В процессе дальнейшей игры к противнику ушел большой объем сообщений, специально подготовленных чекистами с участием специалистов Генерального штаба. Насколько обдуманно это делалось, можно судить по тому, что, например, описанные Паниным «передвижения войск» на случай проверки противником нашли бы подтверждение в результате определенных действий, инсценированных на железной дороге командованием военных сообщений Наркомата обороны СССР.

«Радиоигра» развивалась успешно. «Находчивость» и «старания» Панина были высоко оценены разведывательным центром абвера. В одном из сеансов связи его уведомили о том, что германское командование «за регулярное сообщение ценных сведений и проявленную храбрость при выполнении задания» удостоило его высокой награды – «Железного креста». Участие в оперативной игре было довольно продолжительным. Наступило время, когда по техническим параметрам у рации должно было иссякнуть питание. В Волоколамск был вызван «курьер», доставивший батареи. При возвращении «курьера» через линию фронта он был арестован. Но игра продолжалась. После завершения операции Панин, честно выполнивший свой гражданский долг и принесший этим пользу Родине, был награжден медалью «За отвагу».

В спецсообщении Берии на имя Сталина от 25 апреля 1942 г. было отмечено, что только в марте-апреле 1942 г. органами НКВД задержано 76 агентов абвера, переброшенных на самолетах в составе РДГ и в одиночку для шпионской и диверсионной работы в глубоком тылу. В целях ограничения активности германских разведывательных органов в указанных выше городах и создания видимости работы переброшенных шпионских групп и одиночек по заданиям германской разведки по 12 захваченным радиостанциям противника удалось установить радиосвязь с немецкими разведывательными органами в г. Варшава (центр военной германской разведки), Псков, Дно, Смоленск, Минск, Харьков, Полтава.

«НКВД считает, что захваченные немецкие радиостанции можно использовать в интересах Главного командования Красной армии для дезинформации противника в отношении дислокации и перегруппировок Красной армии. Передача дезинформации противнику через захваченные рации будет обеспечиваться надежным контролем».

На первом листе документа имеется резолюция: «Т-щу Берия. Согласен с тем, чтобы тт. Бодин и Панфилов предварительно показывали мне свои дезинформационные указания. И. Сталин»[868].

Советской контрразведке стали известны многие хитрости немецких спецслужб. В той или иной степени удавалось проникать во многие вражеские акции, не только осуществленные, но и готовящиеся. С первых дней войны шло скрупулезное и систематическое изучение планов и методов противника, что в ряде случаев и создало предпосылки для успешного противостояния шпионской и диверсионной деятельности его агентуры. На основе полученных данных и опыта борьбы со шпионажем ОО фронтов вырабатывали конкретные рекомендации для противостояния противнику.

В докладной записке ОО НКВД Калининского фронта № 49/6 в НКВД СССР от 4 января 1942 г. были подведены некоторые итоги выполнения решения ГКО и директивы наркома Берии от 18 июля 1941 г. № 169 о беспощадной борьбе со шпионажем в армии. В записке говорилось о том, что ОО НКВД Калининского фронта уделял особое внимание этому важнейшему участку работы, направляя агентурно-оперативные мероприятия в особых отделах дивизий и армий в первую очередь на выявление и разоблачение агентуры противника. «В итоге агентурно-оперативной работы, проведенной особыми органами Калининского фронта, по состоянию на 1 января 1942 г. выявлено и разоблачено 136 шпионов, завербованных немецко-фашистской разведкой. Эта цифра отражает в основном работу по 22-й, 29-й и 31-й армиям и непосредственно по ОО фронта (30-я армия вошла в состав фронта во 2-й половине декабря, а 39-я армия сформировалась только недавно). Помимо агентурных мероприятий, в результате которых выявлена и разоблачена агентура противника как в армии, так и по окружению, большое число шпионов разоблачено в процессе фильтрации военнослужащих, вышедших из окружения, бывших в плену, а также в результате деятельности заградотрядов. Подавляющее число разоблаченных шпионов составляет рядовой и мл. начальствующий состав. С другой стороны, бесспорно, противнику затруднен допуск в наиболее ответственные участки штаба, так как при малейших подозрениях или при наличии заслуживающих внимания компрометирующих материалов мы, как правило, через Военный совет переводим такого работника на менее ответственные участки работы либо в тыловые учреждения. Следует отметить еще одну характерную особенность, что большинству из завербованных немцами шпионов не удалось выполнить порученных заданий, так как при переходе линии фронта на нашу сторону или при фильтрации эти лица задерживались…»[869].

Нач. ОО НКВД Калининского фронта, ст. майор ГБ Н.Г. Ханников предложил особым отделам фронта противопоставить деятельности немецко-фашистской разведки контрразведывательные мероприятия, которые должны были парализовать деятельность агентуры противника. В основном они сводились:

«1. К безусловному выполнению директивы Управления особых отделов НКВД СССР № 24439 от 28 сентября 1941 г. об агентурно-оперативных мероприятиях в штабах и других важнейших участках армий.

2. К обеспечению физической и агентурной охраны важнейших военных объектов и военной техники.

3. К глубокому изучению и агентурной разработке всех лиц, находившихся в окружении или в плену у противника.

4. К изучению и агентурному наблюдению за военнослужащими, уроженцами мест, временно оккупированных противником, особенно если там остались на жительство их ближайшие родственники.

5. К созданию такого агентурного аппарата в частях и подразделениях, который исключил бы возможность совершения военнослужащими предательства и дал бы возможность выявлять всех лиц, подозрительных по шпионажу, диверсии, террору.

6. К организации агентурных заслонов в населенных пунктах, при помощи которых выявлять лиц, перебрасываемых противником на нашу сторону.

7. К изучению и наблюдению за связями военнослужащих с гражданским населением, имея в виду, что противник использует этот канал для проникновения в военную среду.

8. К организации действенного учета всех лиц, подлежащих разработке как подучетный элемент, и обеспечению агентурно-оперативного розыска предателей, шпионов, дезертиров и т. п.

9. К организации разведывательной работы для выявления замыслов противника, а главное – выявления агентуры, направляемой противником на нашу сторону, и каналов переброски»[870].

В своей повседневной работе сотрудники военной контрразведки опирались на помощь личного состава армии и местного населения. Примеров этих патриотических поступков можно привести тысячи. Остановимся на некоторых из них. Например, один из ветеранов Великой Отечественной войны И.Г. Жирнов, будучи комсомольским руководителем, принимал активное участие в этой работе. Ему удалось выявить агента немецкой разведки, который прибыл с группой пополнения. Рядовой, по национальности поляк, хорошо говорил по-русски. В ночное время, в часы затишья, он вынимал пружины из дисков автоматов и выводил их из строя. Органами контрразведки предатель был арестован и осужден[871]. И.Г. Жирнов вспоминал: «Приведу еще один пример вредительской деятельности. Доставляемые продукты питания на баржах по Ладожскому озеру в Ленинград прибывали к месту выгрузки, как правило, с наступлением темного времени, чтобы противник не мог прицельно бомбить и обстреливать нас. С началом вражеской бомбежки на высоких деревьях стали гореть костры и освещать гавань для бомбежек. По приказу группа пограничников, в которой был и я, уничтожила диверсантов предателей-поджигателей, и больше костры не горели. В течение службы у меня, как у комсорга, были нормальные служебные отношения с командирами и офицерами контрразведки. Это всегда положительно сказывалось на службе в военное и мирное время»[872].

2 августа 1941 г. Берия сообщил Сталину о том, что 30 июля 1941 г. с помощью колхозников Валдайского района Ленинградской области были задержаны немецкие разведчики М.А. Гавкин-Хаук и К.Г. Пираг, прошедшие подготовку в разведшколах Штеттина и Кенигсберга и заброшенные самолетом для выяснения количества и дислокации частей Красной армии[873].

Бывший в годы войны секретарем Кемского райкома партии М.К. Шумилов рассказал о том, что вражеский агент, имевший партийный билет и другие документы, пытался устроиться на работу в депо станции Кемь, чтобы с помощью рации передавать своему командованию сведения о движении поездов. Благодаря бдительности Шумилова и нач. РО НКВД В.А. Сонина диверсанта разоблачили и обезвредили[874].

Многие немецкие агенты после их заброски в тыл действующей армии предпочли подрывной работе добровольную явку в советские органы госбезопасности. В частности, из агентов, окончивших Варшавскую школу немецкой разведки, добровольно сдались 99 человек, из 33 разведчиков, обучавшихся в Брайтенфуртской школе, явились с повинной 26 человек[875]. Даже в начале 1942 г., когда наша страна находилась в тяжелейшем положении, примерно каждый третий из задержанных органами НКВД в глубоком тылу агентов противника сам являлся в органы госбезопасности с повинной[876]. Так, 23 февраля 1942 г. на ст. Веженка, расположенной в 7 км от г. Белева, под командованием лейтенанта РККА Карнауха прибыла группа бывших военнопленных в составе 10 человек. Коменданту станции Карнаух сообщил о том, что он является командиром диверсионной группы, переброшенной на территорию расположения советских частей для совершения диверсий. Из задержанных в марте-апреле 1942 г. 76 агентов абвера 23 человека добровольно явились в органы НКВД с повинной[877]. Но следует иметь в виду, что значительная часть разоблаченной немецкой агентуры «по своему социальному происхождению и политическим взглядам» неопасной для советской власти «по возвращению на нашу территорию не являлась в советские органы с саморазоблачением из-за боязни ответственности», из страха высшей меры наказания. Их вербовка немцами была закреплена выдачей коммунистов, советских активистов и партизан, отбором антисоветских деклараций, фотографированием в обществе германских офицеров и т. п. Многие из таких агентов, попав на советскую территорию, проходили этап легализации: используя сфабрикованные немцами документы, устраивались на работу, обзаводились семьями, однако никаких мер по выполнению заданий германской разведки не предпринимали и бесследно для своих хозяев растворялись среди населения[878].

В дальнейшая судьба того или иного лица во многом зависела от решения сотрудника ОО НКВД. Ведь абвер, создавая косвенные или прямые «улики» против беззащитного пленного, рассчитывал завязать на его шее тугой узел зависимости от новоявленных покровителей. По нацистским представлениям, это должно было гарантировать, что после перехода линии фронта этот человек не осмелится пойти с повинной к Советской власти. И чекисты встречались не с одним таким явившимся с повинной. Справедливости ради надо отметить, что далеко не во всех случаях удавалось принять правильное решение. Одним не хватало профессионализма, чтобы развязать завязанный нацистами узел, другие – под тяжестью тогдашней военной ситуации предпочитали известный им обвинительный уклон. Но в ОО НКВД было немало и таких сотрудников, которые брали на себя смелость поставить и обосновать правильный диагноз. Тогда соединение решимости недавнего военнопленного, избравшего агентурную заброску как единственный шанс возвратиться на родину, и чекиста, способного отличить друга от недруга, приводило к провалу очередной вражеской операции[879].

В работе ОО было немало недостатков прежде всего из-за отсутствия необходимого опыта и низкой квалификации сотрудников. Об этом свидетельствовала информация 3-го отдела флота и флотилий от октября 1941 г. на имя врид нач. 3-го Управления НКВМФ дивизионного комиссара Бударева: вскрытие «шпионов и диверсантов идет крайне слабо, большинство переброшенных агентов немецких разведывательных органов остается нераскрытыми и проникающими в красноармейские и краснофлотские части и соединения, их штабы и службы, остаются в тылу наших войск, передавая врагу нужные сведения. До настоящего момента через агентуру 3-х отделов и отделений флота и флотилий ВМФ не вскрыто ни одного шпиона»[880].

Сложно было трудиться военному контрразведчику особенно в начале войны. И когда речь идет о недостатках, то следует учитывать, что многое зависело не от него, а от общего положения в стране и других причин. Поэтому понятна обеспокоенность Г.К. Жукова 19 августа 1941 г. в докладной записке Сталину: «…Считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, все оперативно-стратегические группировки наших сил и ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей»[881].

В данном случае уместно вспомнить еретический апокриф:

Конечно, такие Иуды были и среди командного состава армии и флота. Но данные, о которых писал Жуков, хорошо были известны противнику до начала войны, благодаря работе абвера и других спецслужб Германии и ее союзников.

Самоотверженным трудом военные контрразведчики НКВД разоблачили обезвредили многих агентов спецслужб противника. Так, в докладной записке Г.К. Жукову и члену военного совета Н.А. Булганину только ОО НКВД Западного фронта сообщалось, что с 22 июня по 28 декабря 1941 г. арестовано и разоблачено 505 агентов немецкой разведки, из них: завербованных до войны – 4, переброшенных через линию фронта из числе военнопленных – 380, жителей временно занятых противником – 76, жителей прифронтовой полосы – 43. Агентов, внедренных в штабы войсковых соединений – 2.[883].

В условиях военного времени к задержанным вражеским агентам и диверсантам при наличии неопровержимых улик часто применялась высшая мера наказания. Иногда практиковались и показательные расстрелы захваченных агентов-парашютистов в местах приземления в присутствии местного населения[884]. За особо опасные преступления военными трибуналами были осуждены к высшей мере наказания – расстрелу: И.П. Арепьев, И.Я. Безженежных, В.П. Брежнев, И.П. Климов, Н.В. Кузнецов, А.Н. Маслов, И.С. Мустицов, А.Ф. Пожарских и тысячи других[885].

Таким образом, в начале войны разведывательные и контрразведывательные органы Германии основные усилия направляли на получение необходимой информации, ведение подрывной деятельности на фронте и в тылу, разложение личного состава Красной армии и флота. Им противостояли советские спецслужбы, прежде всего ОО НКВД. В условиях отступления и оборонительных сражений, перестройки всей работы они решали возложенные на них обязанности по защите армии и флота от разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника. Вместе с тем им в полной мере не удалось выполнить все задачи, потому что, исходя из сложной оперативной обстановки, они выполняли другие поручения высших органов власти, на что отвлекались значительные силы и средства. Тем не менее контрразведка НКВД успешно противостояла противнику на ряде направлений, приобретая опыт в сражении на невидимом фронте.

В годы Великой Отечественной войны распространение слухов о тяжелом положении на фронте расценивалось как пораженческая пропаганда и антисоветская агитация и квалифицировалась как контрреволюционные преступления, предусмотренные статьей 58 УК РСФСР.

Нацистская пропаганда и агитация, распространение провокационных слухов, создание антисоветских организаций на фронте и в советском тылу, попытки развития повстанческого движения были одними из основных направлений подрывной работы немецких спецслужб. Учитывая то, что агентам немецкой разведки вменялось в обязанность распространение среди населения сплетен и слухов, аналогичное поведение советских граждан расценивалось как провокационное, а не ложное, и за их распространение следовала уголовная ответственности на основании директивы НКГБ № 152 от 28 июня 1941 г. «О мероприятиях по пресечению распространения среди населения провокационных слухов в связи с военной обстановкой»[886].

Происходившие события начала войны по-разному воспринимали различные социальные слои и группы жителей, что являлось многосложностью их мыслей, мнений, и поступков. В армии красноармеец – рабочий или крестьянин производил определенные умозаключения и совершенно правильно спрашивал командира о ведении боевых действий: «Почему начальники бросают наши роты без всякой подготовки в лобовые атаки, называя их «разведкой боем» и другими «мудреными» названиями, а потерями при этом никто из них не считается? И сразу же идет под трибунал за «распространение панических настроений»[887].

Наряду с патриотическим порывом, охватившим большинство населения с начала войны, имел место и неприкрытый антисоветизм. А без объективной информации идеологическая работа не могла быть продуктивной, и в данных условиях стали возникать негативные слухи. Еще до начала военных действий резко отрицательное воздействие на общественное сознание народа, воспитание советских людей в духе подготовки к отражению военного нападения на СССР принесло прекращение осенью 1939 г. антифашистской пропаганды. Этот поворот был связан с заключением в августе-сентябре 1939 г. советско-германского договора. Уже на другой день, 24 августа 1939 г., после подписания пакта о ненападении, «Правда» опубликовала редакционную статью с настораживающими словами об отсутствии вражды между СССР и Германией. Из советской печати и устной пропаганды исчезло обличение фашизма, антифашистская пропаганда свертывалась[888].

Отметим, что накануне войны пораженческими признавались проникающие в армейскую среду сведения о готовящемся нападении на нашу страну Германии, ее военной мощи, расколе немецкого рабочего класса и о том, что большинство одурманенных националистической пропагандой немцев поддерживают Гитлера, считалось провокационными, с распространением их боролись как с пораженческими слухами, и за разговоры на эти темы можно было попасть в категории «врагов народа» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Советское руководство старалось всячески пресекать подобные слухи, и не исключено, что именно их распространение привело к тому, что 14 июня 1941 г. было опубликовано известное заявление ТАСС. В результате даже после 22 июня 1941 г. продолжалась циркуляция слухов о том, что инициатором войны был СССР. Подобные высказывания были зафиксированы уже в первые дни войны. Как вспоминает А.Ф. Рар, 23 июня 1941 г. в Хабаровске, узнав о начале войны, его мать и ее подруга (обе учительницы) высказали мысль: «Да это, наверное, мы и начали войну, сами и города наши бомбили»[889].

По мере ухудшения положения дел на фронте в 1941–1942 гг., физической и психологической усталости населения активизировались «социально чуждые элементы», окрылили и побудили к негативной реакции по отношению к советской власти старую дореволюционную интеллигенцию, выходцев из оппозиционных в прошлом движений и буржуазных слоев, которые направили свою активность на создание различных нелегальных организаций, нацеленных на ускорение поражения Советского Союза в войне. Они рассчитывали на образование в советском тылу антисоветских организаций. Такие факты были характерны для начала войны. Например, в июне 1941 г. в Томске ликвидирована националистическая организация, в состав которой входили работники филиала Академии наук[890].

Нацистская агитация находила благоприятную почву среди части населения Северного Кавказа и Крыма, которые с первых дней войны явились базой для разведывательной деятельности абвера. Так, во время первой мобилизации в ряды Красной армии представители этих мест в массовом порядке дезертировали и уходили в банды. Духовные лидеры пользовались у них неограниченным авторитетом и в первые дни войны повели пропаганду: «Гитлер победит советскую власть, потому что в него влит дух военного руководителя пророка Магомета-Али, поэтому Гитлера ругать нельзя, о чем нужно рассказывать всем мусульманам». В ноябре 1941 г. Меркулов в письме в ЦК ВКП (б) сообщил о том, что, по данным НКВД Крымской АССР, значительно активизировались татарские националистические элементы: создают повстанческие группировки, ведут пораженческую пропаганду в связи с происходящими боями за Крым. О враждебных проявлениях на железных дорогах Меркулов весьма обстоятельно, не ранее 17 октября 1941 г. информировал центр о контрреволюционных проявления на Дзержинской железной дороге[891].

Среди части служащих, рабочих и колхозников стали проявляться тенденция к объединению и стремление к установлению контактов с наступающими частями вермахта и с забрасываемой агентурой спецслужб противника. При подходе частей вермахта к городам и другим населенным пунктам антисоветская деятельность принимала более острые формы: велась подготовка к оккупации немцами городов и сел; составлялись списки коммунистов и советского актива; разрабатывались меры по организации хозяйственно-экономической жизни на капиталистических началах; велась антисоветская агитация; предпринимались меры для создания вооруженных формирований из бывших купцов, домовладельцев и торговцев, намеревавшихся с приходом немцев организовать частные предприятия.

При массовой засылке в советский тыл немецкими военными и разведывательными органами своей агентуры, рекрутируемой преимущественно из предателей и неустойчивых элементов среди военнопленных военнослужащих Красной армии и гражданского населения оккупированных районов, она имела задание вести подрывную работу по деморализации советского фронта и тыла. Значительное количество групп и одиночек немцы перебрасывали и в глубокий тыл с заданием совершать диверсионные акты и создавать повстанческие отряды. Отмечались случаи, когда выброска агентуры производилась не только на парашютах, но и путем посадки самолетов на нашей территории. Попутно со сбором разведывательной информации некоторые немецкие агенты получали задание возвращаться в расположение воинских частей и среди красноармейцев распространять слухи о том, немецкие военные власти раздают в индивидуальное пользование землю и предоставляют продукты питания, мануфактуру. Так, ОО 6 армии Юго-Западного фронта задержал возвратившегося из плена мл. лейтенанта 76 сп 30 сд Кошишяна, который дал показания о том, что 7 июля 1941 г. его отпустили из плена, причем немецкий офицер сказал: «Идите домой и расскажите там, что мы никого не бьем и не мучаем. Расскажите об этом своим товарищам, чтобы они в нас не стреляли. Повсюду в деревнях рассказывайте, что мы уже раздавали подарки и мирных жителей не трогаем и не бомбим».

Антисоветскую и пораженческую агитацию вели и некоторые красноармейцы. Например, рядовой 597 саперного батальона 316 сд И.Ф. Епифанов в своем подразделении говорил: «Немцы колхозников не облагают налогами, и если попадешь в плен, то их бояться не надо. Немцы расстреливают только коммунистов, командиров, активистов, а мы беспартийные, и они нас не тронут»[892]. Красноармеец Белоруссов 818 сп 236 сд в присутствии ряда бойцов заявил: «Германия самая культурная из всех стран, все, что пишут об издевательствах немцев, – это брехня». В 11-й отдельной бригаде, 3-м батальоне, член ВКП (б) Лауженков говорил: «Правильно пишут немцы в своих листовках, сбрасываемых с самолетов, о том, что надо бить политруков, жидов и коммунистов, бросать оружие, кончать войну и расходиться по домам, так как победа все равно будет за немцами». 4 ноября 1941 г. красноармеец 12 сп Зорин в беседе с сослуживцами призывал: «Всех политруков и комиссаров надо перестрелять, так как они нас обманывают, говорят, что немецким солдатам выдают по 40 граммов хлеба в день, а фактически они едят белый хлеб, мясо, сало. С пленными обращаются хорошо, кормят их шоколадом. Если бы шел с политруком, то обязательно застрелил бы его в затылок». А в 12-й армии Южного фронта при помощи агентуры удалось установить, что комиссар 504 отдельного зенитного артиллерийского дивизиона Нашкомаев организовал коллективное прослушивание нацистских радиопередач. 3-м отделением военно-морского авиационного училища им. Сталина был арестован сторож сельпо ст. Ново-Осетиновская Моздокского района Кунов, обвиненный в ведении профашистской пропаганды и вербовке антисоветского элемента в банду. Об этом Круглову сообщил зам. нач. 3 управления ВМФ майор ГБ Смирнов[893].

Безусловно, война диктовала свои законы. Однако зачастую в «оперативные сети» попадали не только подлинные враги советской власти, шпионы и диверсанты, но и люди, ставшие жертвами обстоятельств или неосторожно сказанных слов в адрес властей. Это касалось в большей мере рассмотрения уголовных дел по преступлениям, связанным с «антисоветской агитацией и пропагандой». Арестовывались рядовые, сержанты и командиры, вина которых состояла только в высказываниях, содержавших сомнения в победе советских войск. К «антисоветчикам» даже относили и рассказчиков анекдотов. Подозревали и тех военачальников, которые пытались объективно разобраться в причинах поражений и неудач в ходе решения боевых задач. Так, за доверительные беседы с сослуживцами человек обвинялся в «пораженчестве» и подлежал аресту[894]. Генерал-майор Ф.Н. Романов в начале войны был нач. штаба Южного фронта, затем нач. штаба 27-й армии. В январе 1942 г. арестован за то, что будто бы вел антисоветские разговоры и являлся участником антисоветского военного заговора в 1938 г. Следствие тянулось свыше 10 лет. В августе 1952 г. Военная коллегия осудила его на 12 лет лишения свободы[895].

Особые отделы заводили дела на лиц, распространявших пораженческие слухи. Следствие по ним заканчивались быстро, и военный трибунал, как правило, выносил расстрельные приговоры. Пропаганда дальнейшего отступления квалифицировалась по ст. 58–10 ч. 2 УК (контрреволюционная пропаганда и агитация при наличии отягчающих обстоятельств – военной обстановки или военного положения, также каралась расстрелом)[896]. Расследование по этим делам не могло превышать 48 часов. Заметим, что число арестованных ОО с начала войны по 1 декабря 1941 г. за распространение провокационных слухов составило 4295 человек. Но вряд ли многие из них целенаправленно занимались подрывной работой. Однако поиск «врагов народа» и «пятой колонны», проводившийся в 1930-е гг., продолжался в условиях военного времени с еще большим рвением. Подобные меры не соответствовали интересам повышения боеспособности частей и подразделений армии и флота.

Вместе с тем командование и политический аппарат частей и соединений армии и флота были нацелены на продуманную воспитательную работу в духе высокой бдительности. Так, в своем докладе А.С. Щербаков на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б) 29 сентября 1941 г. обратился к аудитории со словами: «Наши агитаторы и коммунисты (а каждый коммунист должен быть агитатором за дело партии) не дают своевременного отпора разным провокаторам и лживым слухам, не разоблачают людей, которые сеют тревогу и недоверие и т. д.[897].

Бороться с нацистской пропагандой и агитацией, являвшимися составной частью «психологической войны», призванной по замыслу противника парализовать волю советского народа и его Вооруженных Сил к сопротивлению, можно было только достоверной информацией. На вред недостоверной информации для населения и армии и неоправданные ограничения указывали многие представители интеллигенции: «Я хочу писать, – указывал Б. Пастернак, – но мне не дают писать то, что я хочу, как я воспринимаю войну. Но я не хочу писать по регулятору уличного движения… У меня есть имя, и писать хочу, не боюсь войны, готов умереть, готов поехать на фронт, но дайте мне писать не по трафарету, а как я воспринимаю…».

Наряду с недостоверной информацией, провокационными слухами и устной агитацией не меньшую опасность в дни войны представляли вражеские листовки. В записке, подготовленной в НКВД СССР 18 ноября 1941 г., отмечалось, что с начала войны зарегистрировано 330 случаев распространения листовок. В 180 случаях листовки носили террористический характер. За размножение контрреволюционных листовок органами НКВД было арестовано 115 человек, у которых при аресте было изъято 430 экземпляров листовок. Арестованные были преданы суду военного трибунала[898].

Распространение антисоветских листовок способствовали возникновению панических настроений и разлагающе влияли на бойцов и командиров Красной армии, на местное население. Особенно в прифронтовых районах Советского Союза массовым тиражом распространялись газеты, брошюры, плакаты и листовки, изготовленные нацистскими пропагандистскими органами, а на Украине в большом количестве распространялись антисоветские листовки ОУНовским подпольем. НКГБ СССР учел несколько сот разновидностей одних только немецких листовок, разбрасываемых с самолетов и воздушных шаров на территории Союза, причем каждая из них выпускалась тиражом в несколько тысяч экземпляров[899].

В подавляющем большинстве листовки распространялись националистическими элементами, детьми лиц, репрессированных органами НКВД-НКГБ, и другими лицами, проявлявшими тенденцию к антисоветской деятельности, членами антисоветских организаций. Так, в Москве на заводе № 84 в Химках ликвидирована диверсионная группа, созданная германским агентом – немцем Гейзером из конструкторского состава завода. Осенью 1941 г. в Москве чекистами вскрыта и оперативно ликвидирована антисоветская организация «Возрожденная Россия», в состав которой входил ряд лиц профессорско-преподавательского состава некоторых вузов и технической интеллигенции города (Осипов, Гайдукевич, Левитан и др.). Руководящий состав этой организации стоял на позиции сотрудничества с немцами, хотя рядовым ее участникам разъяснялось, что целью является борьба за установление в СССР буржуазно-демократического строя. В Москве участники названной организации распространили около 2,5 тыс. листовок с призывом к организации в учреждениях и на предприятиях ячеек организации «Возрожденной России».

Интерес к листовкам в тылу у населения был вызван не столько любопытством, сколько тем, что советская военная пропаганда умалчивала о реальной обстановке на фронте, а порой ее просто искажала. Причина такой позиции заключалась в том, что верховная власть не верила в стойкость и патриотизм населения, опасаясь, что любая информация об истинном положении на фронте может вызвать не только растерянность среди населения, но и антиправительственные настроения[900].

Преобладающее большинство антисоветских листовок и анонимных документов распространялось в городах (по улицам, предприятиям и советским учреждениям) в Украинской, Казахской, Азербайджанской, Армянской, Грузинской и Узбекской ССР, в Татарской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарском, Ставропольском, Краснодарском, Приморском, Хабаровском краях, Воронежской, Горьковской, Ивановской, Калининской, Кировской, Куйбышевской, Молотовской, Московской, Новосибирской, Омской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Свердловской, Сталинградской, Челябинской, Читинской и Ярославской областях. По удельному весу количество распространяемых листовок в городах составило 67 %, в сельской местности – 33 %.

В первые четыре месяца войны число случаев распространения антисоветских листовок и анонимных документов было наибольшим и против соответствующего периода до начала войны увеличилось в три раза (отмечен 331 случай против 96). Всего же за годы войны по Советскому Союзу зарегистрировано 2419 случаев (17 083 экз.) распространения антисоветских и 10 406 анонимных писем без учета немецких и оуновских листовок.

Содержание листовок и анонимных документов, распространяемых в годы войны, по сравнению с мирным периодом, изменилось и приобрело более резкий характер. На временно оккупированной территории в листовках утверждалось, что каждый получит землю и труд, из заработка не будет вычетов, крест и образа, церкви и мечети возвращены верующим. Вся нацистская агитация шла под флагом «борьбы с жидами и коммунистами». На фронте немцы помимо листовок, газет и журналов, забрасываемых в расположение наших частей, через мощные динамики передавали обращения якобы перешедших на их сторону советских бойцов и командиров. Содержание листовок и обращений было весьма примитивным. На все лады превозносилось могущество нацистской Германии, расхваливалась «счастливая» жизнь, которую несли гитлеровцы советскому народу[901]. Ряд листовок содержал призыв к населению оказывать сопротивление советской власти в проведении эвакуации оборудования заводов, фабрик, скота и т. д. Некоторые листовки являлись фактическими пропусками в плен. Внизу листовки в рамочке было написано «Пропуск» со следующим текстом: «Пропуск действителен для неограниченного числа командиров, бойцов и политработников РККА, переходящих на сторону германских вооруженных сил, их союзников, украинских, кавказских, казачьих, туркестанских и татарских освободительных отрядов». На обратной стороне другой листовки на немецком и русском языках печатали текст пропуска: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побежденную Красную армию и переходит на сторону германских вооруженных сил. Немецкие солдаты и офицеры окажут перешедшим хороший прием, накормят и устроят на работу».

Если до войны листовки были написаны премущественно от руки и распространялись в сравнительно небольшом количестве: 3-10 экз., то в 1941–1942 гг. они стали появляться в массовом количестве, достигая в отдельных случаях от 500 до 2500 экз., преимущественно при помощи печатной техники – типографского шрифта, шапирогорафов или специальных штампов из дерева и резины.

В розыске авторов и распространителей листовок и анонимных документов органами НКВД встречались серьезные трудности: слабость агентурных мероприятий, а значит, и низкий процент разысканных при помощи оперативных отделов; отсутствие в агентурных делах рукописей разрабатываемых контингентов; недостаточное внимание повышению профессиональной грамотности оперативных работников, занимавшихся розыском и др.

30 августа 1941 г. Берия приказал взять под наблюдение лиц, интересовавшихся фашистскими листовками, содержащими призыв к измене; через партийные и комсомольские организации и органы Политуправления усилить сбор и уничтожение сбрасываемых фашистами листовок, не допуская, чтобы они попали в руки бойцов, тех же, кто проявляет изменнические намерения и у кого окажутся спрятанные листовки, служащие пропуском для перехода к врагу, немедленно арестовывать; каждый случай измены тщательно расследовать, выявляя сообщников и укрывателей; устанавливать виновность оперативного состава в ослаблении агентурной работы. Наряду с этим для противодействия нацистской агитации было предложено командному и политическому аппарату Красной армии усилить воспитательную работу на переднем крае, принимая срочные меры к сбору и уничтожению вражеских листовок[902]. Бойцам всех частей фронта надлежало разъяснить, что хранение вражеских листовок есть уголовно наказуемое деяние. В то же время было хорошо известно, что в подавляющем большинстве случаев эти листовки использовались лишь для бытовых нужд из-за нехватки бумаги. Нередко бойцы, не особенно задумываясь, отправляли родным послания, написанные по той же причине на оборотной стороне германских листовок. Поэтому наряду с коллективной читкой газет, беседами, иными формами воспитательной работы контрразведчики предлагали армейскому начальству срочно изыскать источники снабжения бумагой красноармейцев, хотя бы на передовой[903].

НКВД предложил нач. управлений областей, Транспортного управления и УОО НКВД «принять необходимые меры к обеспечению полного сбора всех контрреволюционных листовок, разбрасываемых с вражеских самолетов, а также к усилению агентурно-оперативной работы по выявлению лиц, хранивших листовок и пресечению распространения их враждебными элементами. Все собранные и изъятые листовки направлять в 3-е управление НКВД СССР. 8 августа 1941 г. зам. наркома ВД СССР В.Н. Меркулов обязал органы НКВД «принять решительные меры к своевременному изъятию нацистских листовок путем прочесывания местности, где таковые были обнаружены, привлекая для этого оперативный состав истребительных отрядов, милиции, партийно-комсомольских организаций и советский актив». Все обнаруженные листовки подлежали уничтожению по акту, при этом два экземпляра каждого нового образца листовок надлежало направлять в 3-е управление НКВД СССР»[904].

В значительной мере борьбу с распространителями вражеских листовок вели УНКВД союзных республик и областей, находившихся на военном положении. Так, в КФССР, учитывая активизацию информационно-пропагандистской деятельности наступавшего противника, сбрасывавшего с самолетов листовки, приказом от 16 сентября 1941 г. по Оперативному штабу НКВД за подписями наркома И.И. Баскакова и комбрига С.Я. Вершинина всем нач. РО НКВД было строго предписано через сельскую милицию и общественность следить за сбросом листовок, не допускать к месту сброса листовок местное население и производить изъятие листовок. Все лица, скрывавшие такие листовки, подлежали привлечению к «суровой ответственности», а их сбор поручался производить исключительно силами бойцов истребительных батальонов без участия местного населения[905]

Меры, принятые командованием по повышению бдительности, давали свои результаты. Об этом свидетельствовала докладная записка от 16 сентября 1941 г. нач. 4 отдела УПР ОО НКВД СССР, майора ГБ Болотина нач. ОО НКВД Киевского военного округа, майору ГБ Петрову об обнаружении пакетов с антисоветскими материалами[906]. 30 октября 1941 г. в Челябинской области был арестован В.И. Аррас. Следствие установило, что в августе 1941 г. его зачислили в состав истребительного батальона Эстонской ССР. Аррас пытался перейти на сторону врага. У него была немецкая листовка. Будучи эвакуированным в Челябинскую область, он читал листовку, заявляя, что красноармейцы насилуют женщин, а немцы хорошо обращаются с пленными. Аррас был приговорен к ВМН[907].

Обобщенные данные НКВД СССР свидетельствуют о том, что из общего числа учтенных случаев распространенных листовок и анонимных документов за войну раскрыто 1286 случаев (9815 экз.) и 5830 анонимных писем или 56 % распространенных. По ним установлено 4225 авторов и их сообщников, из которых 2247 человек арестовано и осуждено, 1531 взято в агентурную разработку и 447 профилактировано. Из установленных авторов и их сообщников вскрыто и ликвидировано 85 антисоветских групп, в состав которых входил 391 человек. Разысканными распространителями по социальному признаку являлись рабочие и служащие – 44 %, колхозники – 14 %, ИТР – 4 %, прочие – 38 %[908].

Со второй половины июня 1941 г. органы госбезопасности на всей территории СССР провели большую работу по оперативной ликвидации агентурных разработок на активных антисоветских элементов. Данные мероприятия стали одной из главным задач чекистов в течение всей войны, но особую актуальность приобрели на начальном ее этапе в весьма сложной обстановке. Особое внимание было обращено на Вооруженные Силы и восточные районы, где после эвакуации осело значительное количество перемещенного населения из западных районов Украины, Белоруссии, Прибалтики и др. Среди них было немало участников националистических организаций. Будучи рассеянными по промышленным объектам и в сельском хозяйстве, националисты объединялись в группы, занимались саботажем и подрывной работой, готовы были предать Родину. Поэтому были приняты меры по пресечению попыток значительной части националистов установить контакт с буржуазно-националистическими организациями и бандитами в западных районах СССР.

Сложность решения этой задачи ОО и другими структурами НКВД усугублялась непомерным масштабом. Ведь к антисоветчикам и враждебным элементам в условиях войны относили не только распространителей враждебных слухов и листовок, а и сотни тысяч жителей страны – военнослужащих и гражданских лиц из бывших кулаков, добровольцев белой армии, церковников, членов революционно-демократических партий, исключенных из ВЛКСМ и ВКП (б), бывших военнопленных и их родственников и тех, кто объективно критиковал руководство Советского Союза или командование Красной армии, высказывал сомнения в победе над фашистами. Конечно, в стране было немало людей, ненавидевших советскую власть и ставивших своей целью борьбу с ней. И именно на них следовало обратить внимание ОО и территориальных органов НКВД. Но при таком объеме работы недостаточно было сил и средств, и это порождало серьезные недостатки, прежде всего отсутствие продуманной индивидуальной работы с каждым «антисоветчиком». Чекисты были нацелены на пресечение их враждебной деятельности: расследовались все данные об организованной антисоветской деятельности и принимались решительные меры для своевременного пресечения подрывной работы; проверялся весь оперативный учет по бывшим троцкистам, правым эсерам, меньшевикам и монархистам; форсировалась работа по лицам, проходившим по подозрению в диверсии и шпионажу, при этом основное внимание направлялось на вскрытие организаций, их связей с антисоветскими формированиями, на выявление и прекращение подрывной работы.

Особый интерес органов госбезопасности был проявлен к борьбе с различными антисоветскими организациями и группами в прифронтовой полосе и в тылу. При этом особое беспокойство вызывали изменические и созданные для шпионажа, террора и диверсий группы пронацистски настроенных лиц. Они представляли серьезную опасность для Красной армии и Военно-Морского флота. Так, в ноябре 1941 г. в одной из войсковых частей была раскрыта контрреволюционная группа из 11 человек во главе с З. Агмаровым. Под видом политинформации в ней проводились нелегальные собрания с участием всех членов группы, на которых восхвалялась немецкая армия и техника, предрекалась неизбежность поражения советской власти. Перед членами группы ставились следующие задачи: создавать среди красноармейцев контрреволюционные группы, увеличивая их состав из числа недовольных властью; организовывать вооруженное дезертирство и при побеге из части над комсоставом совершать теракты; после побега заниматься вооруженным бандитизмом и грабежами. Банда Агамарова после дезертирства имела вооруженные столкновения, но вскоре большая ее часть была арестована.

О работе военной контрразведки свидетельствуют данные 1941 г. по Балтийскому и Черноморскому флотам. УОО НКВД обратило внимание всех нач. 3-х отделов и отделений флотов и флотилий на то, что было вскрыто и ликвидировано несколько профашистских и антисоветских групп среди нового пополнения из выходцев Западной Украины, Западной Белоруссии, Молдавии, Эстонии, Латвии, а также немцев, призванных на фронт из районов Украины и Поволжья[909].

В докладной записке нач. ОО НКВД Северного фронта П.Т. Куприна члену Главного Военного совета Северо-Западного направления А.А. Жданову сообщалось о ликвидации 3-м отделом КБФ на территории Эстонской ССР ряда шпионских и контрреволюционных организаций. Эти организации создавали в тылу Красной армии бандитские отряды и диверсионные группы; собирали шпионские сведения о дислокации частей, складов и бензохранилищ и передавали нацистам; совершали террористические акты над военнослужащими, коммунистами и ответственными работниками советских учреждений. Агентурно-следственным путем было установлено, что немцы, заняв отдельные районы Эстонии, сразу же приступили к созданию нацистских организаций – дружин «самозащиты».

В октябре 1941 г. в учебном отряде КБФ была разоблачена нацистская группа, идейным вдохновителем которой являлся Карасев. Он проводил нацистскую пропаганду среди учебной группы и выдвинул в качестве программной установки необходимость борьбы за примирение с фашизмом. При аресте у Карасева была обнаружена калька с планом обороны городского участка г. Кронштадта. 31 октября 1941 г. врид нач. 3-го управления ВМФ СССР, дивизионный комиссар Бударев сообщил Меркулову о проведении оперативных мероприятий и следствия по делу вскрытой на крейсере «Коминтерн» антисоветской организации из рядового состава, подготовлявшей захват судна при помощи мятежа и увода его в Турцию или Болгарию для сдачи в плен немцам.

В начале ноября 1941 г. сотрудники 3-го отдела Черноморского флота вскрыли и ликвидировали антисоветскую группу из числа красноармейцев, готовивших взрыв на складе № 136 и намеревавшихся дезертировать и сдаться в плен немцам. 12 ноября 1941 г. Бударев сообщил Меркулову о данных 3-го отдела Черноморского флота о выявлении среди испытателей флота антисоветской группы в количестве четырех человек во главе с призванным из запаса мл. воентехником Савкиным. Группа вела пораженческую агитацию, старалась раздобыть оружие и готовила часть рабочих завода № 201 к вооруженному выступлению против советской власти[910].

Не меньше усилий приходилось затрачивать контрразведчикам в советском тылу для ликвидации антисоветских организаций. Так, в ноябре 1941 г. 3-м Управлением ВМФ в г. Ульяновске на складе № 2003 вскрыта немецкая группа среди красноармейцев во главе с немцами Гугель и Санне, которая проводила организационную работу по сколачиванию немцев трудармии и подготавливала группу к вооруженной борьбе с советской властью в случае приближения немцев. По делу было арестовано шесть человек. 17 ноября 1941 г. зам. нач. 4 отдела УОО НКВД СССР полковой комиссар Чайковский сообщил Меркулову о ликвидации ОО УралВО контрреволюционной группы в 783 и 764 строительных батальонов из военнослужащих, призванных с территории Западной Украины. В августе 1941 г. в Харькове агентурной разработкой ликвидирована диверсионно-террористическая группа в количестве восьми человек. В числе арестованных: Андросов М.И., Пустоверов П.М., Пахомов С.Т. Во время ареста у инженера Андросова изъяты антисоветские записки и доклады, свидетельствующие о подготовке группы к встрече немцев, в том числе конспект с приветственной речью на немецком языке. 21 сентября 1941 г. зам. наркома ВД СССР Кобулов приказал зам. наркома ВД УССР, майору ГБ Ратушному принять меры по выявлению предполагаемых антисоветских формирований в г. Харькове[911].

Не остались в стороне от борьбы с органами советской власти оппозиционеры, члены революционно-демократических партий и «бывшие люди». В июне 1941 г. в г. Иванове оперативники ликвидировали агентурное дело «Фашисты» на шпионско-террористическую группу. По делу арестованы и привлечены к ответственности четыре человека во главе с Л.В. Финне, беспартийным, русским, в 1920–1924 гг. проживавшим за границей, в 1924 г. осужденным за нелегальный переход границы, административно выселенным из Ярославля. В 1920 г. вместе с белогвардейским казачьим корпусом Финне эмигрировал за границу, вступил в контрреволюционную организацию «РОВС». Был завербован английской разведкой в 1924 г., со специальным заданием переброшен на территорию Советского Союза. В 1940 г. им был завербован шофер гаража СНК М.Н. Пашковый, который разработал план совершения теракта против руководителей ВКП (б) и дал свое согласие быть исполнителем этого теракта.

В октябре 1941 г. УНКВД Ленинградской области ликвидировало группу, инициаторами которой были бывшие белый офицер Васильев, член Петроградского окружного суда Меркулов и дворянин Палицын. Они создавали «домовые комитеты» с задачей содействовать немцам в выявлении советских активистов и оказывать сопротивления Красной армии в случае подготовки вывода ею из строя объектов промышленности. Были арестованы девять человек, именовавших себя «Коллегией защиты интересов Германии», возглавляемой художником Кошариным. Участники группы готовили листовки и плакаты, призывавшие население Ленинграда к отказу от сопротивления немцам. В городе была также ликвидирована группа из бывших царских офицеров и чиновников во главе с Квятковским – военным руководителем индустриального техникума. Группа ставила своей задачей содействие победе немцев путем разложения советского тыла и подготовки кадров для более активного действия.

В Москве в конце 1941 г. раскрыта нацистская организация под названием «Русско-славянская национальная гвардия», созданная в 1941 г. по инициативе преподавателя средней школы, сына кулака Нечаева М.А. Организация имела разработанную программу построения национал-фашистского государства и проводила среди интеллигенции вербовку в эту организацию и готовилась создать подпольную типографию и совершать диверсионные акты. По делу были арестованы 16 человек.

Сотрудники абвера особо рассчитывали на немцев, но органы госбезопасности пресекали их подрывную деятельность. УНКВД Ленинградской области в июле 1941 г. по агентурному делу «Путина» была ликвидирована организация немцев – профессоров и научных работников, ставившая целью организацию повстанческого движения среди населения Ленинграда, содействие поражению СССР в войне с Германией. Данная организация была создана до войны по инициативе «Союза зарубежных немцев», руководимого из Германии и Прибалтики через германское консульство и прибывавших в Ленинград. «Союз» возглавлял профессор Ленинградского педагогического института немец Корн.

Свои антисоветские организации создавали бывшие члены революционно-демократических партий (меньшевики, эсеры, анархисты др.) и различных оппозиционных групп. Так, в Москве с началом войны ликвидирована антисоветская эсеровская группа, возглавляемая бывшим эсером Пьянковым Ф.Г., работавшим контрольным мастером завода № 172 и Мелентьевым М.Ф., токарем (быв. белогвардейцем) завода № 172. Группа возникла в 1939 г. по инициативе Пьянкова, участники ее стояли за организацию вооруженной борьбы против советской власти. В июне 1941 г., после вторжения немцев в СССР, члены группы договорились между собой о составлении антисоветского воззвания с призывом к свержению советской власти. По делу организации были арестованы и осуждены четыре человека. В Грузии арестовали переброшенного из-за границы меньшевика Чиракидзе Г.С. В 1930 г. он эмигрировал за границу, в марте 1941 г. его завербовала немецкая военная разведка. После окончания Штеттинской шпионской школы разведчиков-радистов по заданию абвера и Заграничного бюро меньшевиков он должен был установить в Грузии связи с подпольными меньшевистскими организациями и оказать немцам помощь в создании местного правительство.

В июле 1941 г. раскрыта контрреволюционная группа правых (бухаринцев) из трех человек среди командного состава Северного государственного морского пароходства. С 1939 г. ею руководил бывший депутат Верховного Совета СССР С.С. Пестов. Организация ставила своей целью изменение политического строя и восстановление капиталистических отношений в Советском Союзе. На своих собраниях члены группы обсуждали вопросы связи с правотроцкистской оппозицией и высказывали террористические намерения в отношении руководства ВКП (б) и Советского правительства. А после нападения на СССР вели пораженческую деятельность, утверждая, что успехи немцев на фронте вызовут волнения в тылу СССР, чем они намерены воспользоваться и помочь им. В Ленинграде в декабре 1941 г. ликвидирована группа, именовавшая себя «Русская партия». Ее создал и возглавил бывший троцкист Маркин, который служил на должности нач. военно-полевой части 55-й армии. Он вовлек в свою группу несколько врачей, которые, в свою очередь, стали вербовать единомышленников среди интеллигенции. Девять участников группы были приговорены к расстрелу. Троцкисты, осевшие по месту ссылки или по отбытию наказания в восточных районах страны, стали проявлять тенденцию к объединению. В ряде мест они расценили сложившееся положение на фронтах как начало «неизбежного поражения Советского Союза» и предприняли попытки к образованию организаций с программными установками.

О ряде мер, принимаемых органами госбезопасности в борьбе с подрывными элементам, можно судить по распоряжению Кобулова после получения письма на его имя 21 сентября 1941 г. от майора ГБ Ратушного. Зам. наркома ВД УССР сообщил, что в г. Харькове существуют антисоветские формирования, связанные с немецкой разведкой, которые вели работу по линии организации саботажа, диверсий, всевозможных волынок и беспорядков, направленных к срыву выполнения военных заказов на оборонных предприятиях. Они также занимались пораженческой агитацией под лозунгом «Мир любой ценой» и призывали к повстанческим действиям против советского государства. Кобулов предложил Ратушному для перепроверки этих данных, вскрытия антисоветских групп и их враждебной деятельности весь оперативный учет по бывшим троцкистам, правым эсерам, меньшевикам и монархистским элементам; направить усилия сотрудников на лиц, проходящих по подозрению в диверсии и шпионажу; командировать в УНКВД областей оперативные группы для изучения всех материалов, имеющихся в распоряжении НКВД по антисоветской деятельности.

Советскими органами госбезопасности были приняты своевременные меры к пресечению попыток агентуры противника и антисоветских элементов оказать воздействие на молодежь, втянув ее в антисоветскую работу. Деятельность антисоветских элементов среди молодежи пресекалась оперативным влиянием, а в отдельных случаях профилактическими мероприятиями органов НКВД. Разведка противника и враждебные элементы стремились учитывать то, что в период войны роль молодежи значительно возросла, и пытались всеми средствами расширить свое влияние на политически неустойчивых молодых людей для подрывной работы против советской власти и Красной армии. За время войны органами госбезопасности за антисоветскую деятельность из числа студенческой, учащейся и неорганизованной части молодежи были арестованы 17 006 человек (4 % от общего количества арестованных по СССР), в том числе за июнь-декабрь 1941 г. из числа молодежи – 1911 человек, вскрыты 102 антисоветские группы с 388 участниками.

Наибольшая активность антисоветских элементов из молодежи отмечается в республиках и областях, подвергнувшихся оккупации, особенно на Украине и в Прибалтике. Многие из ликвидированных антисоветских молодежных организаций и групп ставили и в тыловых районах задачу оказания помощи войскам противника в вооруженной борьбе против советской власти, в уничтожении СССР, партийного и советского актива. Антисоветская работа этих групп среди студенческой молодежи сводилась в основном к изготовлению и распространению антисоветских листовок, газет и журналов, проведению антисоветской пораженческой и повстанческой агитации с враждебных позиций и к левацким утверждениям в отношении советской действительности, политики компартии и правительства. Политически неустойчивая часть молодежи легко шла на всякого рода авантюристические предложения и увлекалась «романтикой» нелегального, пытались прибегать в своей работе к наиболее острым орудиям борьбы с советской властью. Антисоветские элементы, которые вели работу среди молодежи, в качестве прикрытия создавали философские, литературные и иные кружки из числа увлекавшихся анархистской, народнической, приключенческой литературой и формировали различные нелегальные «общества».

Значительное количество антисоветских элементов имело место в колхозах и единоличном секторе оккупированных противником районах, в большей степени окраинных районов западных республик и областей. При этом подавляющее количество арестов было в сельских районах освобожденной территории за счет предательско-пособнических элементов и участников повстанческих организаций и групп.

В ходе войны в сельские районы возвращались с фронта инвалиды, среди которых были выявлены агенты немецких разведывательных органов, завербованные немцами в период нахождения в плену и пребывавших на оккупированной территории, с другой стороны, антисоветские элементы деревни старались оказать свое влияние на инвалидов и использовать их в качестве инициаторов и исполнителей антисоветских действий. В Тамбовской, Рязанской, Свердловской, Молотовской, Смоленской, Калининской, Орловской и в ряде других областях часть инвалидов являлась инициатором и исполнителем терактов и покушений на убийство представителей местных советских органов и колхозного актива.

В информации, полученной из Интернета, можно насчитать сотни антисоветских организаций, Но когда о них идет речь, то к этому необходимо относиться весьма критически. Сотрудники ОО НКВД считали одной из основных своих задач борьбу с так называемыми антисоветчиками и антисоветскими организациями. Как видим, в 1941 г. органами военной контрразведки был выявлен и ликвидирован ряд антисоветских организаций различной политической направленности. Однако подобные факты с учетом чрезвычайной обстановки осени 1941 г. и особенностей работы органов безопасности в этот период требуют тщательной перепроверки, дополнительной работы в архивах. В условиях исключительно тяжелой обстановки деятельность оперативных и следственных подразделений военной контрразведки нередко носила упрощенный характер, в том числе и в плане сбора объективных доказательств виновности военнослужащих и гражданских лиц[912].

Органы госбезопасности принимали активное участие в поддержании общественного порядка, особенно в первые месяцы войны. В ряде районов страны отмечались стихийные выступления населения, вызванные нераспорядительностью и бездействием органов советской власти, как это было в Донбассе. И только оперативное вмешательство военных контрразведчиков помогло мобилизовать аппараты местных органов НКВД на борьбу с указанными явлениями. Об этом говорят события в Донбассе.

Утром 1 сентября 1941 г. на шахте «Комсомольская» Горловского района Сталинской области в партком шахты пришла большая группа женщин-домохозяек – жен красноармейцев и трудармейцев – и стала требовать выдачи карточек на хлеб с нормой 800 граммов на день и возврата мужей со строительства оборонительных сооружений или оставления их хлебных карточек за семьями. Во время этого выступления женщины, «подогреваемые контрреволюционными элементами», напали на руководящих работников шахты, избили зам. парторга шахты Карпетченко и пытались избить зав. шахтой Пипкина, но тот скрылся. На следующий день такое же выступление состоялось на шахте № 5 им. Ленина. Женщины напали на заведующего шахтой Ларченко и парторга ЦК ВКП (б) Леонова, избили зав., жену парторга, растащили из квартир заведующего шахты и парторга все домашние вещи. В сообщении в ЦК ВКП (б) от 13 сентября 1941 г. эти выступления зам. зав. Орготделом ЦК ВКП (б) Сторожевым были квалифицированы как «спровоцированные контрреволюционными вредительскими элементами антисоветские выступления». На самом же деле виновниками в несвоевременной выдаче хлебных карточек семьям шахтеров шахт «Комсомольская» и № 5 им. Ленина были зав. областным торговым отделом Шапель и зам. председателя исполкома Ананьченко, по вине которого карточки были высланы в Горловский район только 31 августа 1941 г. А зав. Горловской государственной торговли Шацкин, зная, что карточки еще не выданы рабочим, запретил выдавать хлеб по старым заборным книжкам. Шапель и Ананьченко Сталинским обкомом КП (б) У были предупреждены, на Шапеля также наложено взыскание[913]. И никаких здесь контрреволюционных и вредительских элементов не было. И ОО НКВД пришлось основательно поработать, чтобы доказать это.

В годы войны, особенно в ее начале, важную роль в мобилизации сил и средств народа на борьбу с врагом играла церковь. Она отмечена лояльностью к советской власти и активным участием в патриотической работы. Но следует иметь в виду, что наиболее враждебная часть руководителей и актива церкви, сект и других религиозных организации перед войной была репрессирована. Церковью были проведены серьезные мероприятия по воссозданию ряда религиозных центров для поднятия патриотизма советских людей, возобновлена деятельность многих из закрытых к этому времени церквей, мечетей и др. Это было серьезным препятствием для активной деятельности враждебного подполья церковников внутри страны и за рубежом. Руководители церкви выпустили более 50 церковно-патриотических воззваний. Даже сектантские центры собрали и передали в Фонд обороны свыше 3 млн руб. и большое количество вещей для Красной армии[914].

Значительная работа проводилась через Центральное духовное управление мусульман из Средней Азии, Закавказья и Северного Кавказа, которое выпустило ряд патриотических обращений к верующим мусульманам. В результате активного распространения ряда обращений значительно сократились пораженческие и другие враждебные действия части лидеров духовенства и при зачтении этих обращений в мечетях или на собраниях верующих мусульман выносились патриотические резолюции, в широких масштабах проводился сбор средств и посылок для бойцов Красной армии.

В 1941 г. в Москве прошел еврейский антифашистский митинг, сыгравший серьезную роль в развитии движения в поддержку Советского Союза среди еврейского населения Америки и других стран. Через агентуру органов госбезопасности распространялись еврейские антифашистские прокламации, главным образом, еврейского духовенства Советского Союза к евреям Америки.

В результате мероприятий Советского правительства по религиозным вопросам, дополненных работой чекистов, удалось добиться занятия просоветской позиции, легализации центральных религиозных органов, значительное количество верующих было ограждено от влияния враждебных элементов. В итоге значительно были ослаблены силы противников советской власти. Но это отнюдь не означало решения всех вопросов церковной политики. Немецкие спецслужбы насаждали в данных кругах солидную агентуру. Наибольшую активность в антисоветской работе проявляли секты, враждебно настроенные к православной церкви объединенного Московского патриархата. Эта реакционная часть стала инициатором саботажа всех политических и государственных мер советского правительства и вела широкую пораженческую пропаганду среди населения. В этой категории занимали значительное место лица, бежавшие на сторону нацистов, добровольно ушедшие с отступавшими войсками противника и проводившие на оккупированной территории террористическую или иную деятельность, направленную против советского государства.

Активную антисоветскую работу проводили священослужители из числа немцев (лютеране, адвентисты, менониты). Еще до войны они имели религиозные общества, которые из Германии получали религиозную литературу и материальную помощь. С начала войны многие стали на путь пронацистской агитации, распространения пораженческих слухов, призывов к саботажу мероприятий компартии и советской власти, готовились к вооруженному восстанию. ОО НКВД Харьковского военного округа было установлено, что секты «Евангельских христиан», существовавшие в Сталинской, Ворошиловградской, Ростовской, Воронежской и других областях СССР, а также в рядах Красной армии, по заданию немецкой разведки развернули активную деятельность, направленную на поражение Советского Союза в войне с Германией. Так, «евангельские христиане» установили организационную связь с еще более реакционной сектой «Трясуны», а с началом войны усилили свою работу по вовлечению новых членов[915].

Подрывную работу вели антисоветские элементы из числа цадиков, раввинов, мемладов, канторов, ешибтников и др., в особенности прибывших в тыловые районы Союза из Прибалтики, западных районов страны и Белоруссии, а также бывшие участники различных клерикальных партий и сект «Игудас Исраиль», «Мизрахи», «Хасида». Они стремились установить связи с заграницей и по каналам этих связей направлять туда шпионские материалов о положении евреев в Советском Союзе в искаженном виде.

В числе задач чекистов на освобожденной территории 18 февраля 1942 г. НКВД СССР указал нач. управлений на то, чтобы было обращено особое внимание на выявление среди церковников и сектантов агентуры немецких спецслужб как в частях Красной армии и заброшенных в тыл Советского Союза, так на оставленной немцами на местах, и через агентуру выяснить отношение местного населения к церковным мероприятиям.

Следовательно, важнейшими направлениями работы военной контрразведки были борьба с распространением провокационных слухов, антисоветских листовок, ликвидация различных антиправительственных групп и организаций в частях и подразделениях РККА и ВМФ. Благодаря решительным действиям органов госбезопасности, в том числе и особых отделов, оперативным мероприятиям пресекалась подрывная деятельность спецслужб Германии, ее союзников и антисоветских элементов в прифронтовой полосе и в тыловых районах СССР по подрыву боеспособности советских частей и подразделений.

Опираясь на помощь населения, территориальные органы и военная контрразведка ликвидировали изменческие и диверсионно-террористические группы и организации, не допустили сколько-нибудь значительных антисоветских выступления. Жизненно важные центры страны были защищены от профессиональной и потенциальной агентуры противника. Все выявленные и ликвидированные организации и группы носили локальный характер, их участники со своими взглядами не имели решающего влияния на население. Как правило, эти группы своевременно вскрывались и подвергались оперативному воздействию. Факты перехода антисоветски настроенной части интеллигенции на патриотические позиции фиксировались во многих районах страны.

В годы Великой Отечественной войны советские органы госбезопасности в своей деятельности много внимания уделяли сохранению военной тайны, т. е. установлению режима секретности и сохранения сведений военного характера. Эта работа была существенным дополнением к многоплановым мероприятиям советских и партийных органов в частях и соединениях Красной армии. Нет необходимости доказывать важность данного направления работы сотрудников 3-х Управлений НКО, НК ВМФ, НКГБ и отдела НКВД, а после июльской реформы 1941 г. и ОО НКВД.

Исходя из оперативной обстановки на различных участках фронта, чекисты принимали неотложные меры по предотвращению хищения или потери секретных документов, заботились о их сохранности или уничтожении в случае угрожаемого положения на фронте, осуществляли контроль за личным составом частей и подразделений Красной армии в соблюдении режима секретности и сохранении военной тайны. Они обеспечивали сохранность бланков удостоверений и паспортов, красноармейских книжек, штампов и печатей, командировочных и других удостоверений, не допускали случаев похищения подлинных бланков советских документов для их передачи в распоряжение разведывательных служб противника.

После вторжения на советскую территорию немцы рассчитывали на дезорганизацию тыла и поэтому не уделяли достаточного внимания обеспечению своей агентуры необходимыми документами для прикрытия. Основной причиной этого было то, что абвер в ходе боев захватил большое количество различных материалов войсковых штабов, партийных и советских органов, шифров, которые явились важным источником разведывательной информации.

Абверу необходимы были сведения о планах советского командования, советские, партийные и воинские документы: паспорта, удостоверения личности командного и начальствующего состава, красноармейские книжки, партийные билеты, командировочные удостоверения. Оперативные предписания и различные справки постоянно требовались абверу для зашифровки и легализации перебрасываемой на нашу сторону агентуры. При этом важно было их постоянное обновление. Поэтому и в дальнейшем наряду с изготовлением фальшивых документов абвер при наступлении вермахта изымал их у военнопленных и гражданского населения, у убитых и раненых бойцов, командиров и политработников. С марта 1942 г. абверу в большей мере требовались документы нового образца, принятые в Красной армии, для снабжения перебрасываемой агентуры, а также знаки различия, эмблемы и петлицы различных родов войск, бланки проездных документов, военно-медицинские справки о заболевании, состоянии здоровья, бланки телеграмм и паспортов, различные каучуковые штампы и печати.

Вермахт снабжал абвер документами, захваченными на ряде участков фронта после боев. Так, 25 июня 1941 г. штаб 13-й армии был разгромлен немецкими танкистами, погибло или попало в плен около 50 командиров, почти все штабные машины, средства связи и шифры достались врагу[916].

Документы доставались противнику и при утере бдительности военнослужащими. Например, в Демьянском районе немецкий агент в гостинице познакомился с военкомом Пичигиным, устраивал с ним попойки и, воспользовавшись его опьянением, похитил гербовую печать и документы военкомата. Утрата документов происходила и по другим причинам. Так, служебная «эмка» с шифродокументами отдела военной контрразведки Ладожской военной флотилии провалилась в полыню[917].

В начале войны противнику удалось значительно дезорганизовать наше управление войсками. К тому же и сама Ставка доводила подчас принцип секретности до такой степени, что иные командиры уже перестали «помнить свой маневр». Эту ситуацию хорошо отражал широко распространенный тогда анекдот: некий командующий армией все допытывался у водителя своего «виллиса» – не знает ли он хотя бы приблизительно, когда их фронт начнет наступать? Анекдот почти всегда основан на гиперболе. Но есть, видимо, в нем и что-то от истины: на голом месте ничто не растет[918].

В условиях ожесточенных оборонительных боев и отступления немало было случаев, когда не удавалось вывезти или уничтожить документы и архивы, которые для германских спецслужб представляли большую ценность. Ряд секретных и совершенно секретных документов становились достоянием немецкой разведки из-за недисциплинированности и беспечности красноармейцев и командиров. Например, по вине нач. оперативного отдела штаба 29 армии, полковника Н.И. Масальского и пом. нач. 1-го отдела, майора М.Т. Табачного 28 августа 1941 г. исчезла топографическая карта с нанесенной обстановкой, потому что они допускали в секретную часть посторонних людей, где на столах были разложены планы минных полей, карты и другие секретные документы. По согласованию с Военным советом фронта эти командиры были преданы суду военного трибунала. Иногда случайно совершенно секретные документы не попадали в руки противника. 13 января 1942 г. нач. ПСД, лейтенант Настин вручил служащему военторга 40 секретных и совершенно секретных пакетов для передачи их воинским частям, расположенным во 2-м эшелоне. Красноармеец, ехавший в командировку по делам военторга, не имея возможности вручить пакеты адресату, сдал их в ОО 2-го эшелона.

30 января 1942 г. близь дер. Юрьево сотрудником ОО НКВД 189 сд была найдена полевая сумка с документами, принадлежавшими Корсакову. В сумке наряду с личными вещами находились совершенно секретные и агентурные документы. 29 января 1942 г., будучи на передовой, при переползании под огнем противника, он не заметил, как потерял сумку. В конце августа 1941 г. нач. ОО НКВД 9-й армии Потапов сообщил нач. ОО НКВД Южного фронта, комиссару ГБ 3-го ранга Н.С. Сазыкину о том, что 13 августа 1941 г. во время переправы частей 9-й армии через Буг в с. Трихаты на железнодорожной ветке вместе с другими вагонами с разным имуществом был обнаружен неизвестно кем брошенный вагон, забитый мебелью и ящиками с оперативными документами Оперативной чекистской группы Проскуровской тюрьмы УНКВД и РО милиции. Там находились личные дела агентуры, обработочные материалы, журналы регистрации сети, учетные дела на подучетный элемент, картотека паспортного стола, чистые бланки паспортов, личные дела и фотоснимки осужденных и др. Ввиду невозможности вывезти эти документы в тыл и явной угрозы их захвата противником они были сожжены.

В защите секретной информации немало чекистов вели себя как герои. 22 июня 1941 г., с началом военных действий, нач. УНКГБ Брестской области, капитан ГБ Сергеев с небольшой группой оперативных работников крепости проник в здание УНКГБ и сжег оперативные документы, агентурные и личные дела и картотеку.

Руководство НКВД, УОО НКВД, ОО фронтов, военное командование по информации ОО принимало необходимые меры для сохранения секретных документов, по повышению бдительности личного состава армии и флота. Была установлена персональная ответственность должностных лиц, которые были обязаны неукоснительно выполнять требования военной присяги. Так, в ОО НКВД за сохранность сейфа с агентурными и другим секретными материалами отвечал его секретарь, который был вооружен пистолетом ТТ и автоматом ППШ, в металлическом ящике находилась бутылка бензина и спички для срочного уничтожения документов в случае непредвиденных обстоятельств[919]. Каждый сотрудник, работавший с секретными документами, должен был иметь специальный допуск. По вновь принимаемому на работу сотруднику обычным было направление запросов в особые отделы.

В ОО НКВД много внимания уделялось конспирации. Для отдельной категории сотрудников существовали документы прикрытия. А.К. Зиберова рассказывала, что во время работы в ОО в отделении «установка» она получила псевдоним «Хаценко», созвучную с фамилией Харитонова, которую она тогда носила. Все донесения она подписывала этим псевдонимом. У нее был маленький пистолет, который всегда лежал в сумочке. Вместе с оружием лежала и записная книжечка, где зашифрованно записывались задания, делались наброски о каждом проверенном объекте. Для конспирации им выдавались документы, зашифровывавшие ведомственную принадлежность. Главными документами прикрытия являлись удостоверения уголовного розыска, которую выдали всем сотрудникам «установки». У Зиберовой имелось удостоверение Наркомата среднего образования и работника почты и связи[920].

По каждому случаю нарушения приказов по секретному делопроизводству и требований инструкций по сохранению военной тайны производилось расследование и виновные привлекались к ответственности. Сотрудники давали объяснение причин утери или уничтожения документов в рапортах на имя руководства, как это сделал 30 июня 1941 г. нач. оперативной группы НКГБ ст. Кретинга Литовской железной дороги, мл. лейтенант ГБ А.К. Чичеринда. 22 июня в 4 часа 05 минут во время артиллерийской подготовки, он был ранен и эвакуировался в г. Ржев, где до 29 июня 1941 г. находился на излечении. Все его личные документы (партбилет, удостоверение личности и ряд других), пистолет, как и документы его жены, Тимченко Р.М., остались в Кретинге, в квартире, подвергнутой артиллерийскому обстрелу. «Все было завалено. Найти их сразу не представлялось возможным, а после оказания первой помощи в 105 пограничном отряде НКВД г. Кретинге меня сразу эвакуировали, так как немцы уже входили в город. Учитывая, что эти документы немцами будут использованы с целью переброски диверсантов, прошу принять меры».

В числе мер по сохранению военной тайны было и правило, по которому сотрудницы военной контрразведки записывали отчеты возвратившихся из-за линии фронта агентуры, показания при допросах важных немецких военнопленных. Нередко им приходилось передавать руководству фронтов сугубо секретную информацию из Центра, которая подлежала передаче только устно[921]. На тот момент в Красной армии действовала утвержденная наркомом Тимошенко Инструкция о порядке составления и хранения документов особой важности. В частности, такие документы должны были быть написаны лично от руки «на твердой подложке, не оставляющей оттиски от пера», все черновики и промокательная бумага должны были уничтожаться по акту, документ должен был храниться в опечатанном сейфе, в комнате с опечатываемой железной дверью и стальными решетками на окнах.

Руководство НКВД СССР предлагало конкретные меры для повышения бдительности и сбережения военной тайны в частях и подразделениях Красной армии. Так, 26 сентября 1941 г. Л.П. Берия направил на имя И.В. Сталина записку о целесообразности проведения следующих мероприятий: обязать политические органы повести среди военнослужащих разъяснительную работу по сохранению военной тайны, выпустить для фронта специальные открытки и конверты с лозунгом, предписывающим необходимость ее сохранения и соблюдения строгой бдительности, выделить в войсковых подразделениях из числа коммунистов специальных лиц, которые бы писали для малограмотных бойцов письма, проинструктировать их о том, что следует сообщать родным[922].

На фронте было запрещено вести дневники. Более того, не разрешалось ничего записывать. Е.А. Долматовский вспоминает: «Доходило до смешного – на передовой говоришь с командиром батальона, хочешь записать имена отличившихся красноармейцев, а он за руку хватает: «Давайте не будем!»[923]. Особые отделы проявляли повышенное внимание к лицам, нарушившим это требование. Вспоминает С. Кручинкин: «Моей персоной занялся особый отдел… и уже были сделаны запросы обо мне в Горький, где моя служба была безупречной, и по месту моего рождения и проживания в школьные годы. В обоих случаях характеристики были положительные (за ведение дневника. – Прим авт.).[924].

Такие меры ОО НКВД были приняты после того, как стало известно, что германские спецслужбы в своих интересах использовали документы военнослужащих, имевшие для них важное значение. 29 декабря 1941 г. на имя Л.П. Берии поступила информация о том, что в руки абвера попал дневник майора ГБ, бывшего нач. ОО 50 армии Шабалинова. Дневник содержал секретные сведения. 12 листов дневника были переведены на немецкий язык, размножены и разосланы частям 2-й немецкой танковой группы «для поучения войск». 18 декабря 1941 г. после одного из боев в 17 км южнее от Плавска, в районе Спасское, к бойцам Брянского фронта попал один из экземпляров дневника Шабалинова, и по этому поводу Л.П. Берия отдал следующее распоряжение В.С. Абакумову: «Надо выслать всем нач. ОО-ов указание, чтобы категорически запретить вообще составление дневников и ненужных для дела записей. Проект представить мне». После этого случая была выработана инструкция, которая запрещала ведение каких-либо записей, кроме писем и служебных документов. Однако и в дальнейшем были случаи нарушений данной инструкции. Например, 6 февраля 1942 г. нач. ОО НКВД Северокавказского военного округа дивизионный комиссар Н.И. Железников направил всем ОО приказ, в котором отмечалось, что УОО НКВД СССР установлен случай, когда один из работников особых органов фронта вел дневник, в который записывал ряд секретных данных о состоянии частей Красной армии. Дивизионный комиссар предложил: «Под личную ответственность всем нач. ОО НКВД СКВО… довести до каждого оперативного работника и разъяснить, что на фронте в боевой обстановке вести какие-либо дневники, а также записи, ненужные для дела, которые могут быть использованы противником в своих целях, категорически запрещается».

Нач. ОО регулярно информировали командование фронтов о предпосылках к разглашению военной тайны военнослужащими на основе наблюдения через командиров частей и соединений за хранением в воинских частях, штабах и других управленческих органах бланков удостоверений и красноармейских книжек, их учета и порядка выдачи, а также штампов и печатей и порядком выдачи командировочных и других удостоверений. Было несколько случаев, когда при переезде штабов забывались на квартирах именные списки всего личного состава и другие документы.

Учитывая особую опасность агентуры противника, действующей на нашей территории под прикрытием различных советских документов., 28 марта 1942 г. зам. наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов приказал всем начальникам ОО фронтов:

«1. Организовать в фронтовой и прифронтовой полосе проверку и жесткий контроль документы у всех лиц, передвигающихся в одиночном порядке, либо в составе небольших подразделений и команд, а также тщательную фильтрацию задерживаемых. При проверке предъявленных документов особое внимание обратить на их подлинность, время выдачи, на подписи и содержание документа, обязательно проверяя и сличая все имеющиеся у данного лица документы, практикуя краткий устный опрос.

‹…›

3. Имея в виду, что агентура противника, избегая шоссейных дорог (а также дорог с оживленным движением), зачастую пробирается проселочными дорогами и окольными путями в обход населенных пунктов, усилить проверку документов в этих местах, выставляя в нужных случаях секреты. Всех задерживаемых на проселочных дорогах подвергать особо тщательной фильтрации.

4. Организовать наблюдение за хранением в воинских частях, штабах и других управленческих органах бланков удостоверений и красноармейских книжек, следя за их учетом и порядком выдачи, а также за хранением бланков, штампов и печатей и порядком выдачи командировочных и других удостоверений. Командиров частей, соединений и начальников органов, халатно относящихся к сохранности воинских документов, привлекать к ответственности…»[925].

На основе агентурных и иных данных органы ОО НКВД СССР информировали партийные комитеты, военные и советские органы власти о нарушениях режима секретности их сотрудниками. 31 октября 1941 г. НКВД СССР направил в Генштаб РККА письмо № 3070 следующего содержания: «21 октября с.г. полк аэростатов заграждения занял два дома по Измайловскому проспекту, № 3, где ранее находилось Развед. управление НКО. В этих домах было обнаружено большое количество секретных документов… Все это говорит о том, что сотрудники, проживавшие или работавшие в этих домах, преступно отнеслись к документам государственной важности». Чекисты поставили в известность и Московский комитет ВКП (б) о том, что «при обходе туннеля Курского вокзала работниками железнодорожного отдела милиции было обнаружено 13 мест бесхозного багажа. При вскрытии багажа оказалось, что там находятся секретные пакеты из МК ВКП (б), партбилеты и учетные карточки»[926].

Местные органы власти и территориальные органы НКВД по информации ОО также принимали необходимые решения. Одним из таковых была совместная директива от 12 ноября 1941 г. секретаря Краснодарского крайкома ВКП (б) П.И. Селезнева и нач. УНКВД по Краснодарскому краю, капитана ГБ К.Г. Тимошенкова. В ней указывалось: «На случай возможного временного занятия территории района противником необходимо подготовиться к уничтожению всех комплектов местных газет, хранящихся в райкомах, редакциях газет, клубах, читальнях и т. п. Необходимо также обеспечить своевременное уничтожение архивных материалов всех районных партийных и советских организаций, исключив возможность попадания их в руки врага…»[927].

Как видим, одной из мер сохранения военной тайны стало уничтожение документов в случае опасности их захвата противником. В работе по подготовке оперативных мероприятий, связанных с приближением фронта, чекисты руководствовались директивой за № 168 от 1 июля и приказом наркома за № 001151 от 25 августа 1941 г. В частях отступавшей армии стало правилом уничтожение личных дел, списков и документов. В зажатых в клещи войсках не без оснований считалось, что враг воспользуется советскими документами в шпионских и провокационных целях, и их уничтожали в момент, казавшийся смертным часом. Живые искали в карманах гимнастерок погибших товарищей не только удостоверения, но даже письма: все забирали с собой[928].

В конце августа на имя В.С. Абакумова поступила докладная записка о работе 6 отделения КРО ОО НКВД Юго-Западного фронта. В ней сообщалось, что во время переезда штаба и ОО НКВД в г. Прилуки Черниговской области, не имея возможность эвакуировать документы и секретное делопроизводство (в том числе, списки агентов, явкодержателей и все агентурные материалы), они были сожжены в хуторе Ривный под г. Пирятиным[929].

За нарушение существующих правил военнослужащие привлекались к строгой ответственности вплоть до высшей меры наказания. Так, за небрежное хранение и утерю совершенно секретных документов приказом нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта нач. ОО НКВД 52 ОГС бригады ст. майору ГБ В.В. Корсакову приказом № 0087 от 31 марта 1942 г. был объявлен выговор. Получил выговор и зам. нач. 3-го отделения ОО НКВД Брянского фронта, лейтенант ГБ Н.И. Плоткин за небрежное отношение к хранению секретных и совершенно секретных документов. В ночь на 26 февраля 1942 г. в комнате 3-го отделения после вечерних занятий в незапертом столе Плоткина были обнаружены восемь оперативных документов, в том числе записная книжка, топографическая карта, спецсообщение Военному совету фронта, директива ОО НКВД от 21/П-42 г. и другие. «Такую беспечность со стороны некоторых товарищей к хранению сов. секретных оперативных документов, – отмечалось в приказе начальника ОО НКВД Брянского фронта, старшего майора ГБ А.А. Вадиса, – следует расценивать не иначе, как преступлением революционной чекистской бдительности, забвением того, что эта беспечность играет только на руку нашим врагам». Наряду с объявлением взыскания Плоткину, комендантское отделение было обязано снабдить рабочие столы оперативных отделений ОО НКВД замками и предупредить личный состав, что за все попустительства будут приниматься «меры вплоть до предания суду военного трибунала»[930]19 августа 1941 г. за трусость и панику военный трибунал приговорил к расстрелу нач. штаба 457 отдельного линейного батальона связи Бодрова. 4 августа 1941 г. он подъехал к переправе через р. Донец с несколькими машинами, в которых находились секретные документы штаба, партийные документы и 30 тысяч рублей. При начавшемся обстреле противником переправы Бодров бежал, бросив все документы и деньги[931]. При выборе меры наказания за совершенные проступки некоторые нач. ОО, явно превышая свои права, арестовывали военнослужащих, выходивших из окружения за утрату или уничтожение партийных и комсомольских билетов. Об этом свидетельствует докладная записка на имя нач. Политуправления Красной армии Л.З. Мехлиса ст. уполномоченного УОО НКВД СССР батальонного комиссара Ф.А.Комарова и ст. инструктора отдела ВВС политуправления Северо-Западного фронта батальонного комиссара Чуваева от 1 сентября 1941 г. о результатах проверки личного состава 34-й армии. Они отмечали, что «часть членов ВКП (б) и ВЛКСМ не показали пример стойкости и мужества в сопротивлении с паникой, а сами поддались ей, вследствие чего были уничтожены 21 партбилет и 28 комсомольских билетов (список прилагается)… Все вышеуказанные лица арестованы Особым отделом… необходимо ОПК СЗФ выехать на место и срочно разобрать дела коммунистов и комсомольцев, уничтоживших свои билеты».

ОО много внимания уделяли оказанию помощи командованию в соблюдении режима секретности и дезинформации противника, защите штабных секретов, сохранению государственной и военной тайны.

В практической деятельности немало было примеров нарушения установленных правил. Так, в сентябре 1941 г. нач. ОО Западного фронта Л.Ф. Цанава направил специальное сообщение нач. УОО НКВД СССР В.С. Абакумову о серьезных недостатках в штабе ВВС Западного фронта в ведении секретного и совершенно секретного делопроизводства.

Причиной утери секретных документов была и потеря бдительности некоторыми военнослужащими во время паники и беспорядочного отступления. Так, в штабе 12 армии во время паники были отмечены случаи оставления командирами связи 15 сд боевых приказов противнику с содержанием боевых задач дивизии и указанием дислокацию штаба армии[932].

ОО фронтов, армий и округов получали в штабах, частях и соединениях для оперативных целей совершенно секретные и особой важности документы, а в ряде случаев и карты с нанесенной оперативной обстановкой. И, несмотря на закрытость этих документов, к ним имел доступ и свободно знакомился широкий круг работников, вплоть до технического состава. И было немало случаев, когда эти документы становились достоянием противника. Об утере топографической карты и других документов говорилось, в частности, в спецсообщении ОО НКВД Западного фронта нач. 1-го отдела УОО НКВД СССР от 29 сентября 1941 г.[933].

Поэтому в штабах частей и соединений Красной армии было введено правило: без необходимости не брать никаких документов об обстановке на фронте. При поступлении материалов в оперативных целях с ними мог знакомиться ограниченный круг лиц по указанию руководства, а получать секретные и особой важности документы в штабах, частях и соединениях должны были оперативные работники, утвержденные для этого нач. ОО.

Главным направлением контроля за работой как секретных частей, так и в целом данных учреждений являлись систематические обследования и проверки состояния хранения документов с грифом «секретно». Это было крайне необходимо, поскольку способствовало поддержанию бдительности, устранению фактов небрежного и халатного отношения, своевременному выявлению пропавших и утерянных документов и принятию мер к их поиску[934].

Одной из причин не сохранения военных секретов были и упущения кадровой службы, когда на должности машинисток без специальной проверки и санкции ОО НКВД фронтов доверяли им печать секретные документы. Сохранению военной тайны мешали и многочисленные нарушения скрытого управления войсками, выражавшиеся в несоблюдении режима секретности. И речь идет не о примитивной секретности, когда все «карандаши», «огурцы», «спичечные коробки» наверняка вызвали здоровый смех у немецких радистов, прослушивавших переговоры советских командиров. Они по голосу, говору и фамилиям телефонистов легко узнавали новые и старые названия, а, следовательно, и тех, кого они обслуживали. Неправильное использование связи командирами дивизий вело к тому, что при переходе на новые места дислокации они не имели связи с полками по 3–4 часа. Но в большей мере нарушение скрытого управления частями и соединениями выражалось в отдаче распоряжений, в переговорах по телефону открытым текстом по телегафу и радио[935]. Так, 30 июня 1941 г., в 13 ч.15 минут и в 13 ч. 20 минут, Д.Г. Павловым и Таюрским была передана открытым текстом радиотелеграмма: «Всем соединениям ВВС Западного фронта немедленно всеми силами эшелонированными группами уничтожать танки противника и переправы в районе Бобруйска». В августе 1941 г. в 20 армии Западного фронта отдельные работники штаба Западного фронта вели переговорах по телефону и телеграфу открытым текстом. Такие явления были многочисленными. Например, немецкая группа армий «Центр» перехватила тревожный запрос советского военного передатчика: «Нас обстреливают. Что мы должны делать?» В ответ из штаба последовал ответ: «Вы, должно быть, нездоровы. И почему ваше сообщение не закодировано?»[936].

Немцы писали: «Русские по радио открыто передавали условные названия населенных пунктов, которые наши радисты быстро изучили. Однажды один из русских командиров пожаловался на скопление войск, занявших квартиры в уже занятой им деревне. Как только он ее назвал, вся артиллерия 6-й дивизии обстреляла ее своим огнем. Радиоразведка абвера постоянно контролировала передаваемые радиограммы частей РККА. Однажды она услышала о намерении 82-й танковой бригады совершить прорыв в районе 2-й немецкой танковой дивизии. Удалось также выяснить и пути удара. На благоприятные позиции были своевременно выведены 88-мм орудия, которые подбили несколько танков Т-34. Попытка прорыва была пресечена[937].

Утечка режимной информации с планам командования на фронте грозила срыву той или иной операции и дополнительным потерям личного состава, а то и полным поражением. Для предотвращения нарушений скрытого управления войсками руководство НКО и УОО НКВД принимало необходимые меры. Так, 8 октября 1941 г. Абакумов распорядился: в соответствии с приказом НКО СССР № 0243 обеспечить через ВЦ строгий контроль за ведением открытых переговоров по телеграфу, телефону и радио, не допуская открытой передачи материалов и сообщений, имеющих характер военной тайны. По всем выявленным недостаткам информировать УОО НКВД и командование фронта. В ОО фронта поступали сведения о том, что, несмотря на приказ И.В. Сталина № 0243, продолжается нарушение установленного порядка организации скрытого управления войсками и допускается по радио, телеграфу и в разговорах по телефону передача приказаний, распоряжений и информации, расшифровывающих расположение частей, баз и складов, а также оперативные и боевые замыслы командования. В борьбе с такими фактами ОО не проявляют достаточной активности, не ставят перед Военными советами и командованием вопросов о нарушающих приказ. Поэтому нач. ОО НКВД армий было предложено установить повседневное наблюдение за выполнением приказа Сталина и самым решительным образом добиваться через командование запрещения открытых передач, дающих противнику сведения о действиях, расположении и передвижении частей Красной армии, а также о местонахождении складов и баз[938].

Приказ НКО СССР № 0243 нарушался от рядового до генерала. Так, 11 сентября 1941 г. нач. связи 6 АД, ст. лейтенант Батуров дважды передавал открытым текстом телеграмму по телеграфу в 260АП, таблицу радиосигналов для связи с самолетами. В тот же день он передал по телефону позывные радиоданные командующего ВВС Северо-Западного фронта. Командующий армией И.С. Конев и комдив 166 сд Дадинев называли открытым текстом свои части. В группе генерал-майора П.А. Белова также был отмечен ряд случаев, когда отдельные командиры штабных групп и сам генерал передавали совершенно секретные сведения и приказы по телефону открытым текстом: 18 сентября 1941 г., в 1.00, командующему 49-й армией генерал-лейтенанту Захаркину Белов по телефону сообщил о времени наступления частей, где, какие части действуют и кто кому придан. 8 декабря 1941 г. зам. нач. ОО Западного фронта майор ГБ И.И. Горгонов в записке члену Военного совета Западного фронта Н.А. Булганину сообщил, что 17 ноября 1941 г. лейтенант разведотдела группы капитана Дмитриева сообщил по телефону нач. разведотдела 1-й ГКД капитану Кулешову о местоположении минных полей. В начале декабря 1941 г. работники штаба 37 сд Карельского фронта по телефону открытым текстом сообщили частям об участках, где заложены противотанковые мины.

Для того, чтобы покончить с нарушениями скрытого управления войсками, были приняты дополнительные меры. В начале августа 1941 г. специальными комиссиями ОО, командованием и политотделами дивизий был проверен и проинструктирован личный состав, работавший на средствах связи; запрещены открытые переговоры по телефону, для этой цели введены позывные (условные коды), которые должны систематически меняться; телефонограммы и телеграммы передаваться и приниматься только в зашифрованном виде, усилен контроль за работой и пользованием средствами связи и др.

Однако несмотря на принятые меры, практика нарушения режима секретности в войсках продолжалась. 25 февраля 1942 г. в ГКО И.В. Сталину, а также Б.М. Шапошникову и И.Т. Пересыпкину от ОО Ленинградского, Западного, Юго-Западного, Брянского и Волховского фронтов поступила информация о случаях нарушения приказа НКО № 0243 по скрытому управлению войсками: командиры войсковых частей и соединений, а также работники штабов в ряде случаев передавали боевые приказы и сведения о дислокации частей по телефону, телеграфу и радио открытым тестом. Радиосвязь Брянского фронта продолжительное время работала несменяемыми радиоданными. Переход радиосвязи с варианта на вариант осуществлялся крайне редко, состояние радиоданных периодически повторялось, позывные давались на декаду, волны – на пять дней, пароли – на сутки, через каждые шесть дней пароль повторялся сначала, а вся система начинала повторяться через месяц. Очевидно, что штабы армий допускали игнорирование и недооценку средств радиосвязи. Как правило, штабы армий для связи и управления войсками использовали весьма ненадежную проволочную связь, а радисты, имея слабую подготовленность, не могли установить связь с радистами корпусов и дивизий.

В управления войсками со стороны штабов армий допускалось игнорирование и недооценка средств радиосвязи. На это, в частности, указывал нач. ОО НКВД 16 армии Западного фронта в спецсообщении А.Ф. Цанаве 18 октября 1941 г.: «Как правило, штаб 16 армии со времени военных действий для связи и управления войсками использует проволочную связь, в результате зачастую связь с частями отсутствует. Кадры радистов не подготавливаются, и имеющиеся радисты не натренированы и в нужный момент радиосвязь установить не могут. Так, с 5 по 12 октября с.г., когда штаб армии был отрезан от своих частей, управление войсками сразу же прекратилось, имеющиеся радиосредства в дивизиях в достаточном количестве использованы не были, так как радисты не могли связаться с радистами частей».

Ввиду неумения многими командирами пользоваться радиосвязью и игнорирования ее еще 23 июля 1941 г. И.В. Сталин и Г.К. Жуков подписали приказ «Об улучшении работы связи в Красной армии». В нем отмечалось, что опыт войны показал зависимость неудовлетворительного управления войсками от плохой организации работы связи и в первую очередь игнорирования радиосвязи как наиболее надежной формы связи. Управление войсками, осуществляемое, главным образом, по телефону, непрочно и ненадежно, так как при порче телефонных линий оно прекращается на продолжительный срок. А недооценка радиосвязи как наиболее надежной формы связи и основного средства управления войсками является также результатом «косности наших штабов, непонимания ими значения радиосвязи в подвижных формах современного боя». В нарушение всех правил по телефону ведутся оперативные переговоры, в открытую называются части, соединения, их задачи и дислокация, фамилии и звания начальников, тем самым в руки врага попадают совершенно секретные сведения. Также в нарушение всех правил штабы сверху донизу совершенно не пользуются линией связи простыми переговорными таблицами и кодированной картой. Вся телеграфная передача идет через шифровальные органы, работающие с большой перегрузкой. В море всяких документов, часто не имеющих оперативного значения, тонут важные приказы, директивы и распоряжения. Они с большим опозданием, на 8-10 часов, поступают в подчиненные штабы, и часто намеченные операции срываются.

Поэтому нарком обороны приказал:

«1. В кратчайший срок ликвидировать недооценку радиосвязи, как основного средства управления войсками в подвижных формах современного боя. Под личную ответственность командиров и комиссаров частей и соединений, Военных советов армий и фронтов немедленно обеспечить полное использование радиосвязи для управления войсками с обязательным сохранением секретности передач.

2. Прекратить навсегда передачу оперативных заданий и распоряжений путем открытых переговоров по телефону.

3. Разгрузить шифрорганы соединений и частей от массы второстепенных документов, которые могут быть переданы путем использования переговорных таблиц и кодированных карт.

4. Установить таблицы позывов и проход условных сигналов для переговоров: Генеральный штаб с фронтами – на 10 суток, фронтов с армиями – на 5 суток, армий с корпусами и дивизиями – 3 суток. Таблицы позывных и условных сигналов при провале немедленно менять.

‹…›

6. Начальнику Управления связи Красной армии тов. Пересыпкину в пятидневный срок: сформировать четыре школы радиоспециалистов с контингентом обучаемых: в Москве – на 1000 человек, в Ленинграде – на 1200 человек, в Горьком – на 1000 человек, в Воронеже – на 1000 человек.

Запретить использовать в частях Красной армии связистов не по специальности. Командирам частей и соединений в пятидневный срок возвратить квалифицированных связистов в части связи для использования их по специальности»[939].

Июльский 1941 г. приказ И.В. Сталина и Г.К. Жукова был издан через месяц после начала войны. Основные его положения неоднократно повторялись и в дальнейшем. Однако он фактически не был выполнен по причине, которая названа выше. И нач. Генштаба сухопутных войск Германии, генерал-полковник Франц Гальдер (1938–1942 гг.) с гордостью писал: «Расшифровка радиопередач противника представляла исключительную ценность для всего ведения войны. Мы оказались в состоянии раскрыть почти все неприятельские коды и шифры. Военная информация о противнике в значительной степени, а в некоторые периоды даже в большей своей части базировалась на радиоразведке»[940].

В конце сентября 1941 г. были получены данные о том, что в некоторых штабах частей ВВС, в разведывательных отделах, на радиоузлах и связи противник располагает своей агентурой, которая ориентирует его о перегруппировках и перемещении частей авиации, подготовляемых командованием к операциям, авиационном строительстве и вооружении. Поэтому 2 октября 1941 г. зам. нач. ОО НКВД Брянского фронта ст. майор ГБ П.Г. Бегма предложил всем ОО НКВД авиационных дивизий и районов авиационного базирования «немедленно в штабах управления ВВС армий, дивизий, отдельных авиаполков, эскадрилий и районов авиационного базирования организовать тщательное агентурное изучение всех категорий военнослужащих и вольнонаемного состава, работающего или имеющего отношение к работе штабов, разведывательным и шифровальным отделам, радиоузлов и средств связи… В штабах организовать тщательное наблюдение за учетом, прохождением, хранением и пользованием документами особой важности. На радиоузлах агентуру направить на вскрытие и предупреждение возможностей использования радиосредств в шпионских целях».

Военная информация противника в значительной степени, а в некоторые периоды даже в большей своей части базировалась на радиоразведке. Поэтому в борьбе с агентами абвера, снабженными радиостанциями, органы госбезопасности использовали радиоконтрразведывательную службу. Она постоянно контролировала работу вражеских радиостанций, в ряде случаев расшифровывала коды, определяла районы, откуда немецкие агенты вели радиопередачи. Специальные оперативные группы осуществляли розыск диверсионных групп и отдельных агентов. 4 сентября 1941 г. Абакумов дал указание нач. ОО Брянского фронта Бегме оказать содействия группе по ликвидации вражеских радиостанций[941].

В поддержании режима секретности и сохранения военной тайны значительных успехов достигла высокочастотная связь (ВЧ). Уже первые события войны поставили военно-политическое руководство перед необходимостью создания системы правительственной полевой связи как специфической инфраструктуры, функционирующей в интересах организации засекреченной телефонной связи в оперативно-стратегическом звене управления.

В июне-июле 1941 г. было уничтожено много ценного оборудования ВЧ-станций. Во Львове ввиду быстрого приближения противника, аппаратуру уплотнения и засекречивания уничтожили сами чекисты группы ВЧ-связи. В Виннице, Минске и Днепропетровске оставшееся оборудование взорвано спецгруппами НКВД, а в Полтаве сожжено вместе со зданием УНКВД. Погибла под бомбами гродненская ВЧ-станция и т. д. В связи с эвакуацией были ликвидированы ВЧ-станции в Витебске, Барановичах, Дрогобыче, Луцке, Ровно, Станиславе, Житомире, Смоленске, Риге и других западных городах СССР.

В октябре 1941 г. из-за особой значимости ВЧ-связи Ставки ВГК с фронтами и армиями ее организация в полной мере была возложена на НКВД СССР. Приказом НКВД № 001430 от 2 октября 1941 г. правительственная ВЧ-связь выделена в самостоятельную структуру в рамках наркомата – Отдел правительственной связи (ОПС) НКВД СССР, который возглавил М.И. Ильинский.

Основное содержание работы вновь созданного Отдела составили организация бесперебойной правительственной ВЧ-связи с действующими фронтами, а также с республиканскими и областными центрами тыловых регионов страны; разработка и оснащение фронтовых и тыловых пунктов правительственной связи специальной аппаратурой, оборудованием и необходимыми материалами; создание аппарата правительственной связи в центре и на периферии.

Следует отметить, что сам факт создания Отдела правительственной связи носил характер государственной тайны. Всем документам, относящимся к его организации и функционировании, присваивался гриф «совершенно секретно». Таким образом, был решен (в организационном отношении) вопрос об ответственности за организацию засекреченной связи в высших звеньях военного управления. К началу 1942 г. отделы правительственной связи были сформированы на десяти действующих фронтах[942].

Когда речь идет о сохранении военной тайны, то следует иметь в виду, что на особом контроле у сотрудников военной контрразведки в 1941 г. было также обеспечение охраны боевых машин БМ-13 («катюш»). Еще 15 июня 1941 г. состоялся смотр новой техники Красной армии. В присутствии членов правительства и военачальников четыре БМ-13 дали ракетные залпы. И.В. Сталин санкционировал немедленное серийное производство «катюш». 21 июня 1941 г., за день до начала войны, было принято решение о всемерном развитии полевой реактивной артиллерии[943]. Уже 29 июня 1941 г. в Москве сформирована первая в мире батарея реактивной артиллерии из семи боевых машин БМ-13, командиром которой стал капитан И.А. Флеров. Реактивная артиллерия была впервые применена 14 июля 1941 г., в 15 часов 15 минут, в боях под Оршей. Батарея капитана Флерова открыла огонь по железнодорожному узлу, где стояли вагоны с боеприпасами и цистерны с горючим. Спустя полтора часа батарея произвела залп по переправе через р. Оршицу. Противник понес большие потери, в его рядах возникла паника.

16-я батарея «катюш» (три установки) под командованием ст. лейтенанта И.Т. Денисенко была применена и в полосе 16-й армии, нанеся в начале августа огневой удар по ярцевскому вокзалу. «Мы вылезли из окопов и, стоя в рост, наблюдали эффектное зрелище, – вспоминал К.К. Рокоссовский. – Да и все бойцы высыпали из окопов и с энтузиазмом встречали залпы «катюш», видя бегство врага. Огонь этого оружия по открытым живым целям страшен. По окопавшейся пехоте он менее эффективен, так как для поражения цели требуется прямое попадание в окоп, а «катюши» в основном вели огонь по площадям с большим рассеиванием снарядов. Эту особенность в дальнейшем мы учитывали… Вначале применение реактивных установок на фронте ограничивалось в целях секретности такими инструкциями, что, бывало, хоть отказывайся от использования. Многие командиры-артиллеристы поговаривали, что с этими «катюшами» приходится возиться, как с капризной женщиной. Я был вынужден на свой риск внести некоторые упрощения. При умелом использовании реактивные установки давали хорошие результаты»[944].

По заданию ГКО был увеличен выпуск «катюш». Уже в сентябре 1941 г. на фронт было отправлено 35 реактивных установок М-8 и М-13, затем их выпуск, как и планировалось, достиг пяти боевых машин в сутки.

Опыт применения реактивной артиллерии был обобщен и нашел отражение в директиве № 00249 °CВГК от 1 октября 1941 г. Она требовала дивизионы и батареи М-8 и М-13 применять только по крупным разведанным целям. «Все боевые машины М-8 и М-13 считать совершенно секретной техникой Красной армии. Поэтому эти машины и боеприпасы к ним ни в коем случае не должны попасть в руки врага. К этим машинам во всех условиях боевой обстановки наряжать постоянно надежное и сильное наземное прикрытие. Ответственность за сохранение тайны возложить на командующих фронтами и армиями»[945].

Командование армий должно было ежедневно доносить Военным советам фронтов результаты действий установок «РС». А для правильности донесений через агентуру перепроверять эти данные, устанавливая возможное очковтирательство, неправильное использование «РС»: стрельба по неразведанным или маловажным целям, неграмотный выбор огневой позиции, отсутствие наблюдения за результаты стрельбы, неправильная пристрелка, излишнее дергание установок, продолжительная стоянка на огневых позициях, отсутствие надежной охраны и сбережения установок. По всем этим недостаткам ежедневно доносить в ОО фронта.

Несмотря на принимаемые меры, «катюши» нередко становились трофеями немецкой армии. Об этом свидетельствовали донесения ОО на имя И.В. Сталина, В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова, Б.М. Шапошникова и Л.П. Берии. Так, 11 октября, в 16 часов 10 минут, Ф.Я. Тутушкин по телефону из Черни просил доложить Берии о том, что накануне наши войска в г. Мценске оставили девять «катюш» со снарядами, которые попали в руки противнику. Командующий Д.Д. Лелюшенко об этом никому не сообщил. 12 октября 1941 г. Берии стало известно, что на 146 км шоссе Москва – Минск отряд немецких танков захватил на огневой позиции установку системы Костикова и три автомашины с 92 шт. снарядов РС. Несмотря на явную опасность вследствие приближения неприятеля, установки не были своевременно вывезены с огневой позиции… ОО Западного фронта дано указание принять все меры к уничтожению захваченной установки и снарядов[946]. Однако приказ не был выполнен. Это был боевой расчет ст. лейтенанта И.Т. Денисенко, работой которого восхищался К.К. Рокоссовский. Таковы гримасы войны.

Военные контрразведчики сумели сохранить в тайне данные о танке Т-34. Появление его на поле боя стало для немцев полной неожиданностью. Генерал Гюнтер Блюментрит, участник битвы за Москву, писал: «И вдруг на нас обрушилась новая, не менее неприятная неожиданность. Во время сражения за Вязьму появились первые русские танки Т-34. В 1941 г. эти танки были самыми мощными из всех существовавших тогда танков. В районе Вереи танки Т-34, как ни в чем не бывало, прошли через боевые порядки 7-й пехотной дивизии, достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия. Понятно, какое влияние оказал этот факт на моральное состояние пехоты. Началась так называемая танкобоязнь»[947].

Немецкий генерал допустил неточность, указывая на первое появление Т-34 на полях сражений. Оно состоялось уже в первый день войны, но наиболее стал известным факт их применения в боях под Гродно частями корпуса генерал-майора Д.К. Мостовенко.

На второй день войны многие писатели выехали на разные фронты, но с одинаковыми предписаниями: «Для выполнения специальных заданий»[948]. У сотрудников военной контрразведки вызывало беспокойство особое положение военных корреспондентов, многие из которых пренебрегали соблюдением режима секретности. Их задачей являлись объективное оперативное освещение событий войны, показ героизма советских воинов, пропаганда боевого опыта во фронтовой обстановке. На 22 июля 1941 г. на фронтах Отечественной войны работали в общей сложности более 200 военных корреспондентов центральных и республиканских газет, на считая большого числа фронтовых и армейских журналистов.

Для их работы были созданы самые благоприятные условия. Еще 24 июня 1941 г. было образовано Советское Информационное бюро при СНК СССР на основе постановления ЦК ВКП (б) с задачей руководства работой по освещению в периодической печати и по радио международных, военных событий и внутреннего положения в стране. Важнейшим источником для нее были сообщения военных корреспондентов. 9 августа 1941 г. ЦК ВКП (б) принял Постановление «О работе на фронте специальных корреспондентов…»[949]. Было предоставлено право газетам «Правда», «Известия», «Красная звезда», «Красный флот», «Комсомольская правда» и «Сталинский сокол», а также Совинформбюро, ТАСС и Всесоюзному радиокомитету иметь постоянных военных корреспондентов на фронтах. Ими стали многие видные советские писатели и журналисты. Создание разветвленной сети спецкоров позволило получать постоянную информацию о ходе боевых действий, подвигах бойцов и командиров Красной армии.

Но по прибытию на фронт многие военные корреспонденты не были знакомы с требованиями, предъявляемыми к военнослужащими. Поэтому во взаимоотношениях с ними у командного, политического и оперативного состава возникало немало вопросов. На это, в частности, указывается в донесение от 28 июля 1942 г. зам. нач. 1-го отдела 3 УНКВД СССР Серову с переадресацией секретарю ЦК ВКП (б) Щербакову о военных корреспондентах на фронтах Отечественной войны[950].

По роду своей работы, а также в силу крайней беспечности оперативных работников армий каждый военный корреспондент имел доступ к самым секретным материалам и всегда находился в курсе намечающихся операций, имея полное представление о действующих частях и соединениях. Иными словами, военные корреспонденты, особенно те, кто регулярно менял фронты, как никто другой представитель ни одного другого ведомства буквально был «начинен» сведениями, представлявшими значительный интерес для агентуры абвера. Поэтому следовало более строго подходить к отбору военных корреспондентов и не менее строго контролировать не только их работу, но и поведение в быту. Но они на фронте являлись какой-то особой «вольной командой», на которую не распространялись законы, обязательные для каждого военнослужащего, и работали на свой страх и риск. Характерно, что от военных корреспондентов не требовалось даже соблюдение совершенно обязательной для всех такой формальности, как дача подписки о сохранении военной тайны. Они стояли как бы независимой группой между военно-политическим аппаратом, который считал, что контроль и руководство их работой не входят в его функции (тем более, что корреспонденты – народ зубастый, начнется контроль – потом не оберешься неприятностей) и гражданский партийно-политический аппарат: отдел печати ЦК ВКП (б) ограничил военных проверкой формальных данных при назначении и в дальнейшем не интересовался тем, как они вели себя на фронте и работали, а редакции во многих случаях полагались на совесть корреспондентов и тоже не проверяли их работу: хорошо или плохо они освещали в газетах боевые действия на данном участке фронта.

В ложном положении оказывался командно-политический состав частей, когда к ним приезжали корреспонденты газеты «Красная звезда», имевшие явно завышенные звания. Почти каждый корреспондент был полковником или полковым комиссаром, в то время как нередко дивизиями командовали майоры. И о каком контроле могла идти речь? Приезд полкового комиссара в части являлся событием. И о каком контроле за работой корреспондента можно говорить, когда он старше по званию и перед ним надо встать навытяжку? Присвоение столь высоких званий работникам газет ничем не было оправдано и отнюдь не диктовалось необходимостью.

Командование и ОО НКВД не научились обеспечивать военных корреспондентов информацией и допускали две крайности: либо перед ними раскрывали все карты и секретные дела, либо от них шарахались и ничего не показывали и не рассказывали. Поэтому по предложению УОО НКВД СССР специальной директивой Генштаба Красной армии было предложено держать военных корреспондентов во втором эшелоне штаба фронта. Но это не было разумным решением, ведь место военных корреспондентов впереди, а не позади штаба. И штаб обязан оберегать военную тайну и в то же время обеспечивать корреспондента полной информацией в рамках, допустимых для опубликования, руководить ими, направляя на наиболее интересные участки боя и обеспечивая связь для оперативной передачи информации.[951].

Можно было вспомнить опыт Генштаба императорской армии России, который выделял специальных офицеров, сопровождавших корреспондентов, обслуживая их на ходу необходимой информацией, давая консультации, обеспечивая связь и в то же время следя за тем, чтобы они не занимались шпионажем.

Зам. нач. 1 отдела 3 УНКВД СССР капитан ГБ А.Я. Свердлов обратил внимание на тот факт, что среди военных корреспондентов, имеющих доступ к секретным материалам, есть люди, побывавшие не только в окружении, но и в плену. Среди военных корреспондентов просто лодыри, которые укрываются корреспондентскими мандатами, бездельничают, едят казенные харчи, жгут казенный бензин и укрываются от воинской повинности. Многие корреспонденты, не являясь военнослужащими, забывали о том, что они, по сути дела, должны быть военно-политическими работниками, призванными помогать аппарату армии в любых условиях, а не только во время наступательных боев как словом, так и делом, в глубоком изучении процессов, происходящих в армии, и т. д…

Поэтому для ликвидации ненормальностей в работе представителей прессы и радио было предложено политическому аппарату армий жестко контролировать их работу и требовать строгого соблюдения военной тайны, вплоть до взятия соответствующей подписки и привлекать к строгой ответственности за недисциплинированность, бытовое разложение и т. п. Их руководители были обязаны точно знать место каждого корреспондента и регулярно информировать редакции о поведении их представителей на фронте.

Следовало договориться о том, где должны находиться корреспонденты, и какие сведения они должны получать. Они «должны быть в частях, а не с обозом», и незачем рассказывать корреспондентам обстановку по карте, с называнием действующих частей, движении резервов и т. д. «Но во всем информация должна быть полной, ориентирующей корреспондентов, дающей необходимые направления ему. А то получается анекдот вроде того, какой произошел на Брянском фронте: сначала корреспонденту рассказали много лишнего, а затем, после получения указания о необходимости усиления бдительности, командир полка Петров провел пресс-конференцию, на которой призвал сотрудников ограничить информацию фразой «наши части продолжают бои с противником». А это было в разгар боев, когда немцы прорвались к Воронежу, и в результате недостоверной информации корреспонденты давали в редакции благодушные телеграммы».

И все же в дальнейшем указанные недостатки в работе со средствами массовой информации и журналистами не удалось преодолеть. Вот почему в отношении отдельных из них армейское командование шло на крайние меры вплоть до удаления их из армий.

Для сохранения секретов и военной тайны важная роль принадлежала шифровальной работе. Шифровальная служба в Советской России была создана постановлением СНК РСФСР от 5 мая 1921 г. для защиты информации и информационных систем и систем специальной связи и ее учреждениях.

С начала войны значимость шифровальной работы возросла. ГКО, Ставка Верховного командования и наркоматы получали значительное количество шифротелеграмм. Только 28 сентября 1941 г. Берия помимо другой информации получил 133 шифротелеграммы[952].

Распоряжением Берии еще 13 сентября 1941 г. в составе 2 спецотдела НКВД СССР было создано специальное отделение по перехвату и дешифровке радиоразведывательной сети противника, где предусматривалась организация дешифровальной группы. Но тогда по группе не было принято положительного решения. Как объяснил сотрудник центрального аппарата И.Г. Шевелев, сочли это нецелесообразным, «так как материалы разведдонесений противника обрабатывались в 10 отделе Разведуправления Красной армии, где имелся большой аппарат».

Чекисты действовали в соответствии с Постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О работе секретных и секретно-шифровальных отделов учреждений и предприятий и порядке хранения секретных документов и материалов», принятом в 1935 г., и разработанной на его основе инструкции, дополненной и утвержденной повторно СНК СССР в январе 1940 г. Органы госбезопасности обязаны были осуществлять контроль и проверку работы секретных частей наркоматов, воинских частей, партийных учреждений, промышленных предприятий.

По линии ОО приняты меры для улучшения шифровальной работы, в частности, повышены требования к сотрудникам этих структур, особое внимание обращено на проверку лиц, вызывавших малейшее сомнение в их пригодности для данной работы. Приказы НКО и УОО НКВД СССР обращали внимание командования и сотрудников на охрану шифров, «совершенно исключив возможность попадания их в руки противника». Однако такие случаи были нередкими. Основной причиной данного явления была его недооценка в Красной армии. Не случайно генерал-фельдмаршал Федор фон Бок писал в своем дневнике: «Весьма радует, что русские не считают необходимым зашифровывать львиную долю своих радиосообщений…»[953]. К тому же, противнику удалось захватить шифровальные документы 11 и 13-й армий. Был провален действующий шифр особых отделов. Поэтому нач. 8 отдела УОО СССР, капитан ГБ М.П. Шариков 8 ноября 1941 г. направил в Уфу, УНКВД распоряжение зам. нач. 5-го спецотдела НКВД В.А. Романову о немедленной высылке в Куйбышев «изданные по заявке от 13/VIII шифркод и перешифровальные средства… для направления их в особые отделы армий ввиду провала действующих шифров ОО»[954].

В связи с поступавшими с мест жалобами о загрузке шифровальных органов НКВД шифровальной перепиской зам. наркома внутренних дел В.Н. Меркулов приказал прекратить прием шифротелеграмм других ведомств. Шифротелеграммой нач. 5 спецотдела НКВД СССР, майора ГБ Шевелева в Астрахань Всеволодову (копией – всем начальникам 5 отделов НКВД-УНКВД) был запрещен прием шифротелеграмм других ведомств[955]. Это распоряжение способствовало улучшению работы шифровальщиков НКВД. Помимо этого, в декабре 1941 г. по просьбе нач. Генштаба РККА Б.М. Шапошникова Л.П. Берия принял меры по «беспрерывному и немедленному выполнению» заявок РККА на снабжение частей и соединений шифровальными и перешифровальными средствами.

Для улучшения шифровальной работы в НКВД 12 ноября 1941 г. телеграммой Шевелева всем нач. 5 отделов НКВД-УНКВД было указано на недопустимость отказа их сотрудников от работы с индивидуальными блокнотами, переключения на обычные блокноты и предложено «применять для шифровальной связи только индивидуальные блокноты. Нарушителей этого порядка было предложено привлекать к строгой ответственности»[956]. С 18 ноября 1941 г. для ускорения доставки всех документов, адресованных членам ГКО и СНК СССР, после открытого адреса было предложено ставить слово «Особоважные», и их обрабатывать вне всякой очереди.

Совершенствование шифровальной работы в ОО НКВД проходило в условиях военного времени. И этим прежде всего объясняются имевшиеся недостатки. Для определения основных мер, направленных на улучшения работы шифроальщиков, 8 октября 1941 г. УОО НКВД произвело обследование состояния работы шифровальных отделов фронтов. При этом было выявлено много недостатков: нарушались элементарные правила сохранения военной тайны: плохо хранились шифровальные телеграммы, с шифротелеграмм снималось большое количество копий без учета их выдачи, значительное количество шифротелеграмм было утеряно, отсутствовал надлежащий инструктаж молодых шифровальных работников, поэтому, попав в затруднительное положение, они бросали шифродокументы, которые становились достоянием противника.

Для ликвидации этих недостатков всем нач. ОО НКВД фронтов и округов В.С. Абакумовым было предложено в каждом особом отделе выделить опытного сотрудника из числа обслуживающих штаб, на которого персонально возложить ответственность за обслуживание шифротделов и наблюдение за сохранностью шифров, производить тщательное расследование и отдавать под суд виновных в оставлении шифрдокументов противнику, утере и разглашении содержания шифровальных телеграмм[957].

Одной из важнейших мер для сохранения режима секретности и военной тайны была проверка командного состава в связи с выдвижением на различные должности. 22 ноября 1941 г. таковой был представлен нач. 7-го отдела УОО НКВД СССР, полковым комиссаром Соловьевым врид нач. 1-го отдела УОО НКВД СССР, капитану ГБ Хлопунову[958]. Через три дня после проверки комсостава РККА органами ОО было направлено письмо. в ГУК НКО с одобрением со стороны УОО НКВД СССР кандидатур на выдвижение[959].

Таким образом, в годы Великой Отечественной войны в условиях оборонительных сражений и отступления начального периода важнейшее значение для повышения боеспособности частей и соединений Красной армии имел режим секретности и сохранения военной тайны.

Спецслужбы Германии прилагали значительные усилия для получения необходимых документов, шифров, планов командования, но, как правило, они не достигали желаемых результатов. И немецкие генералы отмечали: «Трудно было достать даже карты, так как русские держали их под большим секретом. Те карты, которыми мы располагали, зачастую были неправильными и вводили нас в заблуждение»[960]. ОО НКВД противопоставили немецким спецслужбам постоянно совершенствовавшуюся систему мер, которая включала регулярное информировали командование фронтов о предпосылках к разглашению военной тайны, повышение бдительности личного состава, ужесточение контроля за сохранности документов и шифров, усилению охраны штабов, оказание помощи командованию изжить недостатки в закрытом управлении войсками, недооценку радиосвязи и шифровальной работы, совершенствовании подготовки кадров. При этом важное значение имела агентурно-осведомительная работа, которая обеспечивала невозможность проникновения в штабы и другие органы Советских Вооруженных сил агентуры германской разведки; ее своевременное разоблачение и изъятие.

Начавшиеся боевые действия настоятельно требовали срочного принятия мер по охране тыла Красной армии. С каждым днем обстановка в тылу крайне осложнялась отсутствием сплошного фронта, отходом войск под ударами превосходящих сил противника. Фронтовые дороги, с одной стороны, с запада на восток, были забиты отступавшими частями, десятками тысяч военнослужащих, выходивших из окружения, и беженцами, с другой – с востока на запад, на призывные пункты, к месту сбора шли мобилизованные, не желавшие опоздать, не хотевшие, чтобы их сочли дезертирами. Безоруженные люди расстреливались с воздуха вражескими самолетами, попадали в плен. К тому же заторы на дорогах создавали и передвижения рабочих батальонов из состава 200-тысячной армии, строившей укрепленные районы на новой западной границе.

На коммуникациях отсутствовал должный порядок. Во многих местах проезд от линии фронта в тыл практически был свободным, потому что из-за огромного потока транспорта на контрольно-пропускных пунктах документы тщательно не проверялись или проверяли наспех и только у одних шоферов. Как правило, у них спрашивали: «Кто находится в кузове?», «У всех ли имеются документы?» или «Это ваши люди?» и т. п. И, получив утвердительный ответ, контролеры отправляли машины дальше. Группы бойцов и командиров безнаказанно бродили по дорогам, среди них было немало дезертиров, которые проникали в тыл вместе с проходившими обозами и автомашинами.

Тыл Красной армии был наводнен диверсантами и шпионами. Достаточно прочесть мемуары участников войны, и вы найдете строки о «ракетчиках», наводивших ракетами немецкие бомбардировщики на эшелоны и склады, о псевдорегулировшиках, стоявших на дорогах и т. д. А знакомая всем по кинофильмам фраза: «Предъявите ваши документы, товарищи бойцы!» – миф, предъявлять-то было нечего. Получалось что, реально удостоверить личность красноармейца мог либо его командир, либо его сослуживцы, а выходящие из окружения группы состояли из военнослужащих разных частей. В директиве УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. № 39212 приводились конкретные примеры задержания немецких агентов, экипированных в форму красноармейцев и имевших задания шпионского, либо пропагандистского характера. В прифронтовой полосе начала активно действовать вражеская агентура, выдававшая себя за раненых, выходивших из боя или окружения, отставших от своих частей; за саперов, производивших минирование и разминирование; за связистов, чинивших линии связи и др. Это свидетельствовало о том, что до декабря 1941 г. военнослужащие, выходившие из окружения и бежавшие из плена, по существу, не подвергались никакой проверке. Попав на территорию, контролируемую войсками Красной армии, они беспрепятственно вливались в войсковые подразделения. Пользуясь беспечностью и недостаточной бдительностью командного состава и поверхностной проверкой документов, агентура противника зачастую имела возможность свободно передвигаться во фронтовой и прифронтовой полосе. Во многих случаях задержанные отпускались, потому что имевшиеся у них документы не вызывали подозрений[961]. Лишь с конца 1941 г. условия несколько изменились, и боевая, и оперативная деятельность протекали при относительной стабильности фронтов и широкого контрнаступления Красной армии.

В годы войны важнейшее значение имела работа ОО НКВД по контрразведывательному обеспечению охраны тыла действующей армии. В июньском 1941 г. постановлении СНК СССР не была указана роль военных контрразведчиков в решении этой задачи, но она вытекала из общих обязанностей чекистов, которые несли службу во всех соединениях и частях. Конкретно же задачи ОО были определены в специальных инструкциях. Например, в «Инструкции для ОО НКВД Северо-Западного фронта по борьбе с дезертирами, трусами и паникерами»[962].

Сотрудники ОО постоянно изучали связи, настроения и поведение личного состава штабов, прежде всего разведывательных, оперативных и шифровальных отделов, узлов связи, складов с боевым имуществом. В прифронтовой полосе в распоряжение ОО были переданы вооруженные подразделения из числа войск НКВД по охране тыла действующей армии: при ОО фронтов – стрелковые батальоны, при ОО армий – роты, при ОО корпусов, дивизий и бригад – взводы. В прифронтовой полосе на транспортных коммуникациях, по которым к линии фронта железнодорожным и автомобильным транспортом направлялись войска, военная техника и грузы, обеспечивался режим безопасности[963]. В директиве УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. об усилении работы заградительных отрядов подчеркивалась важность их использования в интересах контрразведки. Примечательно, что чуть ли не впервые была поставлена задача сбора сведений о сотрудниках вражеских разведорганов, обстоятельствах вербовки, способах переброски разоблаченных агентов противника и т. п. Полученные в процессе следствия материалы использовались в оперативной работе и, кроме того, направлялись в УОО НКВД[964].

Свою оперативную работу ОО строили в тесном контакте с войсками охраны тыла действующей армии, а также с заградительными отрядами. В действительности на них легла непосильная ноша: в условиях неразберихи и царившего хаоса выявить агентуру противника при том, что невозможно было доподлинно установить личность военнослужащего. В целом контрразведывательное обеспечение оперативно-служебной деятельности пограничных войск по охране тыла включало всестороннее и тщательное изучение личного состава, призванного на службу, проведение вместе с командованием профилактических мероприятий, направленных на предупреждение противоправных действий военнослужащих.

Для выявления вражеских агентов во время их заброски военная контрразведка совместно с командованием разработала и осуществила специальные мероприятия по обеспечению непроницаемости линии фронта. Была создана система заградительной службы, которая включала в себя контрольно-пропускные пункты и заградительные отряды войск НКВД по охране тыла действующей армии.

Заградительная служба не была чем-то новым в защите тыла воюющей армии. Хорошо известно, что данная мера существовала во многих армиях с давних времен: в войнах, которые вели войска Македонского, Чингисхана, Наполеона. Была она и в Российской Императорской армии. Например, во время Первой мировой войны 15 июня 1915 г. по 8-й армии генерал от кавалерии А.А. Брусилов издал приказ: «…Сзади нужно иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных». Более того, генерал особого подчеркнул: «Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться в плен»[965].

В Красной армии заградительные отряды использовались в ходе боевых действий в 1938 г. у оз. Хасан, в 1939 г. – на р. Халхин-Гол, в 1939–1940 гг. – в советско-финляндской войне. С началом Великой Отечественной войны заградительные отряды (под различными названиями) стали создаваться практически как в войсках НКВД по охране тыла фронтов, так и в соединениях действующей армии, создавались они партийными и советскими органами для борьбы с дезертирами и паникерами в прифронтовой полосе, на дорогах, железнодорожных узлах и в лесных массивах. В частях абвера заградотряды были введены сразу после сокрушительного поражения под Москвой. И только ценою этих заградотрядов, офицерских штрафных батальонов и солдатских штрафных рот им удалось остановить бегство своих войск.

Учитывая сложное положение в прифронтовой полосе и незащищенность тыла частей и соединений Красной армии, по постановлению СНК СССР от 25 июня 1941 г за № 1756-762сс на пограничные войска НКВД была возложена охрана войскового тыла фронтов действующей Красной армии[966][967].

В соответствии с постановлением СНК от 25 июня 1941 г. были образованы управления охраны тыла в пяти действующих фронтах и одного в Особой группе войск. Они формировались на базе управлений войск западных пограничных округов: Северного, Северо-Западного, Западного, Юго-Западного и Южного фронтов. Пограничные части были преобразованы в пограничные полки. В управлениях созданы разведывательные отделы, в пограничных полках – разведывательные отделения, в батальонах – группы разведчиков, введены должности зам. по разведке нач. войск по охране тыла, командира полка и командира батальона. Общее количество разведчиков полков доведено до 25 человек. В дальнейшем с образованием новых фронтов создавались и управления войск по охране тыла. В первые месяцы войны кроме фронтовых были созданы управления войск по охране тыла армий. Но эти управления в начале 1942 г. были расформированы, так как зачастую дублировали и подменяли управления войск по охране тыла фронтов.

25 июня 1941 г. Политбюро ЦК ВКП (б) утвердило постановление СНК СССР:

«1. Для охраны войсковых тылов и наведения там строжайшего порядка организовать институт фронтовых и армейских начальников охраны войскового тыла.

2. В первую очередь организовать институт начальника войскового тыла в районе Западного фронта.

3. Начальником охраны войскового тыла Западного фронта назначить начальника пограничных войск НКВД генерал-лейтенанта Соколова»[968].

26 июня 1941 г. указанием зам. наркома внутренних дел СССР генерал-лейтенанта И.И. Масленникова на должностях нач. охраны войскового тыла были утверждены на Северном фронте – генерал-лейтенант Г.А. Степанов, на Северо-Западном – генерал-майор К.И. Ракутин, на Западном – генерал-лейтенант Г.Г. Соколов, на Юго-Западном – генерал-майор М.А. Хоменко и на Южном фронте – генерал-майор Н.П. Никольский[969]. К 20 июля 1941 г. заградительная служба существовала на Северном, Северо-Западном, Карельском, Ленинградском, Западном, Брянском, Центральном, Юго-Западном и Южном фронтах и даже в Резервной армии[970].

Созданному институту начальников войскового тыла фронтов и армий были подчинены оказавшиеся в зоне боевых действий пограничные, оперативные, внутренние, конвойные войска, войска по охране особо важных объектов, промышленности, железнодорожных сооружений НКВД, истребительные батальоны и органы милиции прифронтовых районов. Было также приказано немедленно передать в распоряжение начальников охраны войскового тыла фронтов эти же войска, дислоцированные на территории Карело-Финской, Латвийской, Литовской, Эстонской, Белорусской, Украинской и Молдавской ССР, Мурманской, Ленинградской, Смоленской и Одесской областей.

Руководство охраной тыла в пределах фронта осуществлял нач. войск НКВД, который во всех отношениях подчинялся ГУВВ НКВД СССР. В оперативном отношении войска по охране тыла подчинялись Военным советам фронтов и выполняли все поставленные ими задачи. Военные советы координировали действия войск, определяли им новые участки по обеспечению охраны тыла фронта, а также режим в тылу своего фронта. Аналогично этому ставились задачи частям и подразделениям войск. И это обусловливалось объективными обстоятельствами военного времени, сложной оперативно-боевой обстановкой.

По приказу НКВД СССР от 28 апреля 1942 г. № 00852 «О реорганизации Управления внутренних войск НКВД СССР и формировании Управления войск НКВД по охране тыла действующей Красной армии» на Главное управление внутренних войск НКВД СССР была возложена ответственность за организацию и охрану тыла действующей армии, для чего в составе ГУВВ НКВД СССР было сформировано Управление войск НКВД по охране тыла действующей Красной армии. Все войска НКВД, которые несли охрану тыла, были подчинены ГУВВ НКВД СССР.

Задачами заградительной службы являлись наведение порядка в войсковом тылу, регулирование движения беженцев по дорогам, задержание дезертиров и паникеров, борьба с диверсантами и шпионами, регулирование подвоза продовольствия, боеприпасов и других грузов и участие в эвакуации и др. Отметим, что заградительная служба создавалась не для бойца Матросова, летчика Гастелло, политрука Клочкова, штрафные батальоны вводились не для Покрышкина и Кожедуба, заградотряды не шли сзади панфиловцев. Большинство наших воинов сражалось хорошо. А надо, чтобы все до единого. Это не игра в войну. Это сама война. Тут не ведут речь: хочешь ты застрелиться или желаешь сдаться в плен. И стрелять на месте – такой язык приказов на настоящей войне. Ну как тут не вспомнить великое «Слово о полку Игореве», эту, может быть, первую нашу воинскую повесть, страстно призывавшую к единению перед постоянной внешней угрозой: «И сказал Игорь дружине своей: «Братья и дружина! Лучше убитыми быть, чем пленными быть; так сядем, братья, на борзых коней». Веками утверждалось это в народе»[971].

Войска по охране тыла действующей армии в своей деятельности руководствовались решениями ГКО, СНК, Верховного командования Красной армии и флота, руководства НКВД СССР, прежде всего, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. «О военном положении». Войска НКВД по охране тыла в своей работе также выполняли и постановления Военных советов фронтов, советских органов власти республик и областей, которые сразу же после постановления Политбюро ЦК ВКП (б) приступили к реализации директив центра. Так, в Белоруссии из оперативного отдела армии и пограничников в 200 человек под руководством оперативного состава созданы заградительные отряды, задерживавшие всех бегущих и направлявшие их в пункты, где штабами формировались новые полки; были организованы строгая проверка людей, переходивших через заградотряды, ведение следствия по дезертирам, мародерам, шпионам и паникерам. Во все основные, решающие пункты направлялся оперативный состав, которому придавались группы пограничников и коммунистов.

Задачи войскам НКВД по вопросам поддержания порядка и безопасности в осажденном Ленинграде исходили и от начальника гарнизона 26 июня 1941 г. Военный совет фронта возложил на нач. войск НКВД по охране тыла, генерал-лейтенанта Г.А. Степанова обязанности нач. гарнизона. В своем приказе от 27 июня этого же года «Об обеспечении общественного порядка и государственной безопасности» он указывал: «…охрану революционного порядка в г. Ленинграде Военный совет фронта возложил на меня, одновременно подчинив мне войска НКО, расположенные на территории Ленинградского гарнизона, рабоче-крестьянскую милицию, истребительные батальоны войск НКВД…». В данном приказе строго регламентировалось время работы предприятий, всех зрелищно-культурных учреждений, определялся пропускной режим для автотранспорта. Другими приказами: «О порядке передвижения автомобильного и гужевого транспорта» от 27 июля 1941 г. и «О порядке проверки пропусков на легковом автотранспорте в ночное время» от 31 июля 1941 г., – определялись конкретные требования к администрации предприятий, к водителям и пассажирам по соблюдению правил, установленных режимом военного времени[972].

25 августа 1941 г. было принято решение исполкома областного и городского Советов депутатов трудящихся «О дальнейшем укреплении революционного порядка в Ленинграде и пригородах» и др. Директива УОО НКВД СССР № 39212 от 28 июля 1941 г. нацелила органы безопасности на усилении работы заградотрядов по выявлению и разоблачению агентуры противника, перебрасываемой через линию фронта. Для предупреждения возможных диверсий врага в тылу войск и на коммуникациях постановлением Военного совета северо-западного направления от 28 августа 1941 г. «О создании зоны заграждения на южных подступах к Ленинграду» и постановлением Военного совета Ленфронта от 18 сентября 1941 г. № 00274 войскам охраны тыла НКВД ставилась задача создания на южных и юго-восточных окраинах Ленинграда трех заградительных линий, первая из которых должна была проходить по тылам наших войск; вторая – по внешнему кольцу (обводу) города (т. е. по предпортовой ветке до Володарского моста); третья – внутри города по обводному кольцу. Охрана первой линии возлагалась на пограничные войска, второй линии – на ленинградскую милицию, а третьей – на нач. тыла Ленинградского фронта.

В постановлении Военного совета Ленинградского фронта от 18 сентября 1941 г. № 00274 «Об усилении борьбы с дезертирством и проникновением вражеских агентов в город» указывалось: «Начальнику ОВТ ЛФ генерал-лейтенанту т. Степанову организовать для сосредоточения и проверки всех военнослужащих, задержанных без документов, 4 заградительных отряда: 1) Митрофаньевское кладбище; 2) Село Смоленское; 3) Пороховые и 4) Удельная. Начальнику тыла ЛФ – генерал-лейтенанту т. Мордвинову организовать при этих заградительных отрядах питательные пункты. Задержанные военнослужащие после выяснения их личности представителями особых отделов принимаются командирами от штабов армий и направляются под командой только в свои части»[973].

3 ноября 1941 г. Военный совет Ленинградского фронта поставил перед начальником охраны войскового тыла, генерал-лейтенантом Г.А. Степановым следующие задачи:

а) организовать охрану северных подступов к Ленинграду по линии Ново-Саратовская колония – Уткина заводь – совхоз Кудрово – Заневка – Пороховые – Новое и Старое Ковалево – Рыбацкое – Медвежий стан – Малые Лаврики – Коропсельки – Порошкино – Средние Юкки – Осиновая роща – Новоселки – Каменка – Рабочий поселок – Ольгино – Лахта. На охрану названного участка использовать Койвистский пограничный отряд и 4-ю отдельную комендатуру южной зоны заграждения;

б) охрану берега Ладожского озера от Новое Кошкино до Краськово и тылов 23-й армии по линии Краськово – Волоярки – Меслики – Лехтус – Верхние Осельки – Киссулово – Касимово – Сертолово (иск. Новоселки) организовывать силами Хаапсалского пограничного отряда[974].

В организации охраны тыла Красной армии в рассматриваемое время следует выделить три периода: первый – от начала войны до октября 1941 г., когда выполнялись главным образом задачи службы заграждения; второй – от октября до декабря (для разных фронтов по-разному), когда наступление немецких войск было приостановлено и фронт стабилизировался, войска охраны тыла фронтов продолжали службу заграждения, но одновременно стали больше заниматься разведывательно-оперативной деятельностью с тем, чтобы пресечь возможности проникновения агентуры противника в наш тыл; третий – период от начала контрнаступления под Москвой до 20 апреля 1942 г. Он охватывает время, когда после разгрома немецких войск под Тихвином и Ельцом Красная армия перешла в наступление и начала продвигаться на Запад. Войска НКВД на многих участках фронтов продолжали охрану тыла Красной армии и, уже имея хорошо подготовленный разведывательный аппарат, вели разведку, выявляли проникших в наш тыл агентов противника и их пособников.

С получением распоряжения НКВД СССР от 27 июня 1941 г. «Об организации институтов фронтовых и армейских начальников войсковых тылов» нач. Управления пограничных войск Прибалтийского округа, генерал-майор К.И. Ракутин создал оперативную группу в количестве 17 человек, явившейся первичным штабом по формированию войск охраны тыла Северо-Западного фронта. 28 июня на тылы фронта были выведены Куоресаревский пограничный отряд, отдельный КПП-Рига, КПП-Рига – Мыза – Баложи, окружная школа младшего начсостава (г. Новгород), остатки Либавского погранотряда и другие мелкие подразделения[975]. Но на ряде фронтов формирование частей для охраны тыла действующей армии встречало серьезные трудности. Оно затянулось по многим причинам, прежде всего по вине командования ряда фронтов Красной армии. Отметим, что пограничные и оперативные войска по организации, вооружению и подготовке в мирное время были приспособлены к ведению борьбы с бандитизмом, диверсиями, шпионажем в составе мелких групп, вне зависимости от условий местности и погоды. Они владели тактикой действий малых подвижных нарядов, способных к маневру и взаимодействию. И, безусловно, чрезвычайные обстоятельства начального периода войны сказались сразу на их оперативном использовании. Они вынуждены были сдерживать врага, чтобы дать возможность частям и соединениям Красной армии развернуться, произвести перегруппировку, занять оборонительные рубежи. В этих условиях пограничные и оперативные части выполняли роль войск прикрытия основных сил действующей армии непосредственно с фронта. Своими арьергардными боями они задерживали противника на несколько дней и даже недель. Им приходилось сражаться в окружении, переходить к партизанским методам борьбы, раненые и контуженные воины попадали в плен. Подчас обстановка складывалась так, что приходилось бросать все, что было под рукой, для закрытия бреши в нашей обороне[976]. Но безопасность армии всегда рассматривалась как первостепенная задача командиров и начальников всех степеней на всех этапах боевого использования войск. Это, к сожалению, не было учтено в первые дни войны. Все части войск НКВД, оказавшиеся в полосе военных действий, принимали непосредственное участие в боях вместе с Красной армией. Так, 83-й пограничный отряд войск НКВД охранял войсковой тыл 22-й армии Западного фронта. Помимо этого он решал боевые задачи по разведке, обороне рубежей и разгрому отдельных групп противника. С 10 июля по 10 сентября 1941 г. отряд под командованием подполковника Н.П. Зубарева и военкома батальонного комиссара И.В. Нагорняка имел 20 боевых столкновений с превосходящими силами противника. 19 сентября 1941 г. 5-й Краснознаменный пограничный отряд совместно с частями 181-го и 1025-го сп занял и очистил от противника г. Белоостров, отбросив его за р. Сестра.

На Карельском фронте в октябре 1941 г. отличился личный состав 3-го пограничного отряда. В районе Той-валахти был случай, когда финский офицер подал команду: «Вперед, в атаку!», а солдаты ему ответили: «Там пограничники, пусть немцы сами идут в атаку!». Тогда офицер, желая подать пример солдатам, поднялся во весь рост и скомандовал: «В атаку, за мной!», но, увидев впереди лежащую цепь пограничников в зеленых фуражках, испуганно крикнул: «НКВД! Пограничники!», и был убит на месте. Пограничники, бросившиеся в атаку, уничтожили до роты белофиннов, а одиночек, рассеявшихся по лесу, выловили и взяли в плен. На допросе один из пленных солдат на заданный ему вопрос «Какие вы имеете сведения о нас?» ответил: «Мы знаем, что на этом участке вас мало, но против нас дерутся здесь пограничники, и наши атаки мы поэтому считаем безнадежными, мы в этих атаках понесли потери до 70 % своего состава»[977].

Несмотря на решение ГКО о выводе войск НКВД из боев для охраны тыла, ввиду сложной обстановки на фронте, личный состав некоторых частей пограничных и внутренних войск выводился для охраны тыла, но через некоторое время вновь втягивался в бои. Командиры армейских соединений направляли их на самые опасные участки, поручали им труднейшие боевые задачи. Такому отношению служило, во-первых, то, что эти войска по своей боевой выучке, морально-психологической готовности были способны к выполнению сложнейших операций, во-вторых, эти части не были своими, за потери в их личном составе войсковое командование ответственность не несло, отчетность в Генеральный штаб о безвозвратных потерях не представляло. В-третьих, сказалось консервативное мышление военных кадров, стремившихся действовать по аналогии с советско-финской кампанией, когда пограничные и оперативные части НКВД первыми совершали прорыв обороны противника, а не решали свою основную задачу – прикрытие тыла фронта. На примере Западного фронта видно, что в начале войны боевые порядки вследствие объективных и субъективных причин оказались неглубокими, строились, как правило, в один и редко в два эшелона. Фланги и стыки оставались не прикрытыми, тыл армий и соединений не был обеспечен. Противник эти обстоятельства умело использовал[978].

Пограничные части и полки внутренних войск нередко, а, точнее, постоянно задействовались как войска первой линии. Они обеспечивали форсирование водных преград, проводили разведку боем, участвовали в штурмовых операциях на направлениях главного удара противника и т. д. Так, части охраны тыла на Юго-Западном фронте в период окружения наших войск под Киевом сражались на боевых рубежах, как наиболее надежные войсковые формирования. Они вели бои в Запорожье, Мелитополе, Одессе, Севастополе и др. На Северо-Западного фронта войска по охране тыла вынуждены были постоянно быть в боевом соприкосновении с противником, участвовать в боевых действиях и операциях. На Карельском фронте эти войска также выполняли многие не свойственные им задачи: в ноябре 1941 г. вели бои на передовой линии фронта, участвовали в 25 наступательных, 16 оборонительных боях, 14 боях в тылу противника и 13 боях составами разведгрупп и мелкими подразделениями. В ходе этих боев были уничтожены по одному батальону финнов и немцев. Действиями в тылу врага и разведгруппами было убито и ранено около 2,5 тысяч фашистов[979].

Пограничные части редко выводились в резерв заблаговременно. Чаще всего их экстренно снимали с охраны тыла и бросали в бой в критические моменты операции. На подготовку к выполнению боевых задач на фронте времени, как правило, не отводилось. Нередко бывало и так, что заградотряды войск по охране тыла, сражаясь с немецкими танками, цепями автоматчиков, несли в боях больше потери[980]. Так, заградотряд 29-й армии Западного фронта из 118 человек, участвуя в одной из атак, потерял убитыми и ранеными 109 человек, после чего его пришлось переформировать. Всего же по состоянию на 1 апреля 1942 г. в войсках насчитывалось 3684 убитых и умерших от ранений, 35 298 пропавших без вести, 136 попавших в плен, 8240 раненых и обмороженных, 956 человек, выбывших по разным причинам[981].

Участие в боях подтвердило высокие боевые качества личного состава пограничных и внутренних войск, но, безусловно, тормозило организацию и развертывание охраны тылов фронтов и армий. Негативно сказывалась на положении полков и батальонов, особенно пограничных и оперативных войск, и передача в оперативное подчинение командирам объединений и соединений Красной армии. Поэтому необходимо было прекратить вредную практику проявления самовластия в отношении войск НКВД, находившихся в подчинении нач. охраны, тыла фронта, и немедленно возвратить в свои части взводы войск НКВД, не прикомандированные к ним приказом.

Руководство НКВД также было категорически против того, чтобы части войск НКВД, выходившие из окружения, направлялись в Красную армию. В телеграмме на имя генерал-майора Рогатина от 2 октября 1941 г. Аполлонов предложил принять энергичные меры по недопущению направления личного состава войск НКВД в Красную армию[982]. Отклонение пограничных войск от выполнения своих функциональных задач потребовало вмешательства и начальника ГУПВ НКВД СССР генерал-майора Н.П. Стаханова с указанием на то, чтобы командование войск НКВД вошло в Военный совет фронта с ходатайством о выводе частей из состава действующих на фронте и использовании их исключительно на выполнение задач по охране тыла[983].

Принятыми мерами было устранено недопонимание армейским командованием места и роли войск охраны тыла, усилено их взаимодействие. Общее решение СВГК о выводе из боя всех пограничных частей и переключение их на выполнение задач по охране тыла фронтов состоялось 15 декабря 1941 г. Однако случаи отвлечения войск по охране тыла продолжались, в том числе и на Карельском фронте. Поэтому в Генштаб Красной армии было направлено специальное представление. 4 марта 1942 г. нач. Генерального штаба Красной армии Б.М. Шапошников и нач. войск НКВД СССР, генерал-майор А.Н. Аполлонов дали указание Военному совету и нач. войск по охране тыла Карельского фронта об использовании войск НКВД. В нем говорилось: «В практике руководства оперативно-боевой деятельностью погранвойск по охране тыла Карельского фронта имели место факты, когда решениями Военного совета фронта без согласования с начальником пограничных войск НКВД СССР производились переформирования частей, использование частей и подразделений не по прямому назначению, перемещения и назначения начсостава погранвойск. Так, например:

1. 15-й Краснознаменный мотострелковый полк войск НКВД решением Военного совета фронта был переформирован в 20-й стрелковый полк и передан в состав действующей армии.

2. 181-й отдельный погранбатальон используется как разведотряд Мурманской армейской группы, между тем тыл Мурманской армейской группы остается без охраны.

3. Смещены с должностей приказом командующего фронтом военный комиссар 73-го погранполка батальонный комиссар Тарасов и приказом командира 37-й стрелковой дивизии военком 15-го Краснознаменного мотострелкового полка батальонный комиссар Пономарев.

4. Ряд лиц командного состава пограничных войск без ведома НКВД взят и назначен на различные должности в частях и соединениях фронта.

Для обеспечения успешного выполнения пограничными войсками НКВД задач по охране тыла Карельского фронта, правильного оперативно-служебного и боевого использования частей погранвойск считаем необходимым:

1. Штатно-организационных изменений частей погранвойск НКВД по охране тыла фронта без согласования с начальником пограничных войск НКВД Союза ССР не производить.

2. Все части и подразделения погранвойск НКВД, входящие в состав охраны тыла Карельского фронта, использовать по прямому назначению в рамках задач охраны тыла фронта.

3. Переформированный решением Военного совета фронта 15-й Краснознаменный мотострелковый полк войск НКВД восстановить и передать его в распоряжение начальника пограничных войск НКВД по охране тыла Карельского фронта.

О принятых вами мерах просим поставить нас в известность…»[984].

Первоначально общая численность войск НКВД по охране тыла составила 163 тыс. человек, из них пограничников – 58 733 человека, сведенных в 36 пограничных отрядов, четыре резервных погранполка и два пограничных батальона. Но она не была постоянной, колебалась в зависимости от числа фронтов и их протяженности. По инициативе руководителей отделов 3-х Управлений НКО на линии фронта начал устанавливаться порядок, затруднявший деятельность вражеских агентов. На многих коммуникациях регулировалось перемещение как в глубь страны, так и на фронт.

В 1941–1942 гг. в тактике охраны тыла против РДГ противника ведущую роль играла заградительная служба[985][986].

27 июня 1941 г. нач. 3-го Управления НКО СССР майор ГБ А.Н. Михеев подписал директиву № 35523, по которой вся работа по чекистскому обслуживанию тыла сводилась из обслуживания всех видов военных дорог и водного транспорта. Для этой цели были созданы третьи отделения военных дорог с задачами: изучения и проверки всего личного состава, очистки от подозрительных и не внушающих доверия лиц; выявления всех лиц, подозрительных по шпионажу и ведущих наблюдение за работой транспорта или интересующихся продвижением военных эшелонов; агентурного и официального оперативного обслуживания поездов с целью розыска и задержания преступного элемента[987]. На следующий день нач. УОО НКВД СССР зам. наркома внутренних дел В.С. Абакумов подписал директиву № 39212 об усилении работы заградительной службы по выявлению и разоблачению агентуры противника, перебрасываемую через линию фронта[988]. В ней подчеркивалось, что «работа заградительных отрядов еще недостаточно организована, проверка задержанных лиц проводится поверхностно, зачастую не оперативным составом, а военнослужащими». Поэтому нач. ОО было предложено: «…всех лиц, возвращающихся из германского плена, как задержанных заградительными отрядами, так и выявленных агентурным и другим путем, арестовывать и тщательно допрашивать об обстоятельствах пленения и побега или освобождения из плена. В частях Красной армии всемерно усилить работу агентурно-осведомительной сети, направив ее на выявление шпионов, антисоветского элемента и лиц, подготавливающихся к переходу на сторону противника».

Для того чтобы перекрыть каналы проникновения агентов противника через линию фронта, заградительная служба военной контрразведки и Красной армии совместно с подразделениями войск НКВД по охране тыла задерживали и проверяли не только военнослужащих, но и других лиц, возвращавшихся из окружения или бывших в плену у противника. Особое внимание уделялось военнослужащим, неорганизованно пробиравшимся с фронта в прифронтовую полосу, покидавшим поле боя, выявлению дезертиров, трусов и паникеров, а также лиц, подозреваемых в проведении разведывательной и диверсионной деятельности. В случае возникновения подозрений после осмотра личных вещей у гражданских лиц и военнослужащих, досмотра автотранспорта на месте проводился их краткий опрос, а при необходимости – разбирательство. Выяснялись обстоятельства пленения, побега или освобождения из плена и другие факты.

Важность организации эффективной заградительной службы хорошо понимали не только в НКВД, а и в Красной армии. Ввиду отвлечения погранвойск от выполнения обязанностей по охране тыла действующей армии, они не могли эффективно решать эту задачу на всех участка фронта. Именно этим было вызвано появление телеграммы № 0533 от 26 июля 1941 г. генерала армии Г.К. Жукова главнокомандующим войсками направлений и фронтов следующего содержания: «Через линию заградительных отрядов просачивается в глубокий тыл очень большое количество командиров и красноармейцев. Проникая в глубокий тыл, они своим появлением и преувеличенными сообщениями дезорганизуют население и распространяют панику. Расследованием установлено:

1. Заградслужба в тылах армий и фронтов организована очень низко, и стоит она только на дорогах.

2. При задержании вместо немедленного направления во фронтовые части задержанных направляют глубже в тыл.

Ставка приказала немедленно лично разобраться, как организована заградслужба, и дать начальникам охраны тыла исчерпывающие указания. Всех задержанных вливать во фронтовые части и в тыл не направлять»[989].

Учитывая сложное положение на фронтах, некоторые командующие считали, что для охраны тыла Красной армии недостаточно заградительной службы войск НКВД и предложили И.В. Сталину создать заградотряды непосредственно в частях и соединениях Красной армии. Именно с такой просьбой в Ставку ВГК обратился командующий Брянским фронтом генерал А.И. Еременко. По поручению Ставки ВГК нач. Генерального штаба Б.М. Шапошников ответил А.И. Еременко в директиве № 001650 от 5 сентября: «Ставка ознакомилась с Вашей докладной и разрешает Вам создать заградительные отряды в тех дивизиях, которые зарекомендовали себя как неустойчивые. Цель заградительных отрядов – не допускать самовольного отхода частей, а в случае бегства остановить, применяя при необходимости оружие»[990].

Через неделю (12 сентября) Военным советам фронтов была направлена директива № 001919, написанная нач. Генштаба Шапошниковым под диктовку Сталина. В директиве указывалось, что для предупреждения нежелательных явлений необходимо иметь в каждой стрелковой дивизии «заградительный отряд из надежных бойцов, численностью не более батальона (в расчете по одной роте на стрелковый полк), подчиненные командиру дивизии и имеющий в своем распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков или бронемашин». Задачами заградотряда являлись оказание прямой помощи комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии; приостановка бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия; ликвидация инициаторов паники и бегства; поддержка «честных и боевых элементов» дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством. Ставка обязала работников ОО и политсостав дивизии оказывать всестороннюю помощь командирам дивизий и заградительным отрядам в деле укрепления порядка и дисциплины дивизии. Создание заградительных отрядов предписывалось закончить в пятидневный срок со дня получения настоящего приказа[991].

Созданные при дивизиях РККА заградительные батальоны никакого отношения к войскам НКВД не имели. А вот порядок на дорогах, на коммуникациях, являвшихся жизненно важными для сражающихся войск, они помогли навести, отлавливая дезертиров, шпионов и диверсантов. К тому же на неустойчивых бойцов первого эшелона, которые занимали окопы, известие о самом существовании заградотрядов порой действовало отрезвляюще.

Следовательно, идея создания подобных формирований принадлежала командованию Брянского фронта. Но предложение Еременко было реализовано лишь после 5 сентября 1941 г.

Директива Ставки ВГК положила начало новому этапу в создании и применении заградительных отрядов. Если до этого они образовывались органами 3-го Управления НКО, а затем УОО НКВД, то теперь Ставка узаконила их создание непосредственно командованием войск действующей армии.

Для борьбы с дезертирами и паникерами в прифронтовой полосе, на дорогах, железнодорожных узлах и в лесных массивах и для поддержания общественного порядка ОО НКО СССР под различными названиями стали создаваться заградительные отряды. С конца июня 1941 г. они начали комплектоваться военнослужащими рот и батальонов особых отделов армий и фронтов. Фронт получал пополнение, естественно, необстрелянное, как говорится, пороху не нюхавшее, и заградотряды, состоявшие исключительно из солдат, уже обстрелянных, наиболее стойких и мужественных, были как бы надежным и сильны плечом старшего. Вместе с тем директива УОО НКВД СССР от 28 июля 1941 г. указала на необходимость направления в заградительные отряды опытных оперативных сотрудников ОО армий и фронтов, так как проверкой задержанных должны были заниматься оперативные сотрудники ОО. В задачи этих отрядов входили задержание дезертиров, агентов спецслужб противника, всех подозрительных лиц, проникавших на линию фронта, и проведение предварительного расследования с последующей передачей материалов вместе с задержанными по подсудности[992]. Командиры заградотрядов и заслонов отчитывались о своей службе перед руководством НКО и НКВД СССР. 30 июля 1941 г. нач. штаба войск НКВД СССР, генерал-майор Яценко предложил нач. пограничных военных округов для доклада руководству сообщить данные о задержанных заградительными отрядами войск НКВД за все время их работы: о военнослужащих Красной армии, следовавших неорганизованным порядком с фронта в тыл одиночками, группами, отставших от своих частей, указав отдельно начальствующий состав, младших командиров и рядовой состав; дезертиров, их направление; мобилизованных, не явившихся в свои части; задержанное вооружение, военное имущество и транспорт. Сведения было предложено «дать по состоянию на 1 августа 1941 г., а в дальнейшем в оперативных сводках указывать количество задержанных за каждые сутки по всему участку фронта»[993].

Важное значение в охране тыла имели оперативные отряды и группы особых отделов, главной задачей которых была борьба с дезертирством. Для действий отрядов и групп тылы фронтов, армий, корпусов и дивизии разбивались на участки, на которых тщательно осматривались населенные пункты, дороги, овраги, леса, железнодорожные станции и другие места скопления людей. Они проводили активный розыск и задержание дезертиров для привлечения их к ответственности по законам военного времени. В случае необходимости оперативные отряды и группы имели право через местные партийные комитеты ВКП (б) привлекать в помощь партийно-комсомольский актив для решения своих задач. Вся работа велась в тесном контакте с территориальными органами НКВД, отделениями НКВД железных дорог и частями пограничных войск НКВД.

Воинская служба оперативных отрядов и групп кроме борьбы с дезертирством решала и другие задачи по охране тыла действующей армии: вела сбор всех случайно отставших от своих частей военнослужащих и направляла их на сборные пункты и в свои части; подбирала брошенное оружие, автотранспорт и другое имущество; изымала автотранспорт у лиц, не имевших права передвижения на нем; оружие и транспорт отправляла на пункты, указанные Военными советами армий. Так же, как и части, выделенные для охраны тыла Красной армии, пресекала панику при отходе частей или нападения противника, помогала командованию в наведении порядка в частях; задерживала и уничтожала диверсантов противника, при этом офицеров по возможности старалась захватить живыми и доставить в ОО НКВД фронта.

В критической ситуации оперативными заслонами и заградительными отрядами принимались чрезвычайные меры по восстановлению боеспособности частей и подразделений Красной армии. Выполняя свои прямые задачи, они могли открывать предупредительный огонь над головами неорганизованно отступавших подразделений или расстреливать трусов, паникеров и дезертиров, но непременно в индивидуальном порядке. Применение этой крайней меры и в дальнейшем могло быть только по приказу командования армий и фронтов, СВГК. Так, 21 октября 1941 г. Военному совету 43 армии Жуковым и Булганиным было отдано следующее приказание: «В связи с неоднократным бегством с поля боя 17 и 53 сд, приказываю: в целях борьбы с дезертирством, выделить к утру 22.10 отряд заграждения, отобрав в него надежных бойцов за счет ВДК; заставить 17 и 53 сд упорно драться и в случае бегства выделенному отряду заграждения расстреливать на месте всех бросающих поле боя. О сформировании отряда донести»[994].

Нельзя не согласиться с утверждением В.С. Христофорова о том, что до сих пор никому из исследователей не удалось найти в архивах ни одного факта, который подтверждал бы, что заградительные отряды стреляли на поражение по своим войскам.

Военные контрразведчики организовывали группы боевого охранения, которые находились на переднем крае обороны. При попытке перехода линии фронта они задерживали шпионов и диверсантов и передавали их в особые отделы. Отношение к выходившим из окружения было самое внимательное. Вспоминает фронтовик Д. Кочетков: «Нас накормили хорошим обедом. Радостно было чувствовать, что, несмотря на все трудности и лишения, цель достигнута: мы пробились к своим. Только одно омрачало настроение: нам предложили сдать оружие и боеприпасы. Взамен выдали справки…»[995].

При вынужденном отходе частей Красной армии охрана тыла организовывалась по направлениям. Войска по охране тыла в боевых порядках подразделений решали в основном задачи службы заграждения и поддержание дисциплины на путях подвоза войск, боевой техники и др. В несении службы важнейшее значение придавалось проверке документов. Эффективность заградительных мер существенно снижалась из-за того, что занимавшиеся проверкой военнослужащие часто не знали правил заполнения документов и порядка передвижения командированных, не проявляли должной требовательности[996]. Во многом затрудняло службу заградотрядов и КПП отсутствие у красноармейцев и младших командиров красноармейских книжек.

7 марта 1942 г. в районе действий 61-й армии Западного фронта, в д. Троснянка, была задержана группа активных агентов немецкой разведки в количестве 22 бывших военнослужащих, находившихся в плену у немцев. Переброшенные разведчики были завербованы для шпионской работы в Брянском лагере для военнопленных сотрудником абвера капитаном Фурманом и снабжены оружием, документами, красноармейскими книжками, обмундированием, портативной радиостанцией. Группа возглавлялась бывшим мл. лейтенантом Красной армии Москалевым. Он получил задание вести наблюдение за передвижением частей Красной армии на участке фронта Сухиничи – Белево – Ульяново, выявлять дислокацию штабов частей и соединений и передавать собранные сведения Фурману. То обстоятельство, что в течение месяца разведка противника действовала вблизи фронта под видом подразделения наших войск, имея при себе грубо сфальсифицированные фиктивные документы, свидетельствовало о том, что ОО недостаточно еще мобилизовали агентурно-осведомительную сеть на выявление шпионов в прифронтовой полосе, была слабо поставлена заградительная служба, не организована проверка документов[997]. Для ликвидации недостатков в работе ОО 13 марта 1942 г. Абакумов предложил «мобилизовать агентурную сеть на выявление подозрительного элемента, появляющегося в прифронтовой полосе; усилить тщательную проверку документов у всех подозрительных лиц, как вблизи фронта, так и в тылу частей Красной армии, обращая особое внимание на их подлинность; проверять вызывающие подозрения отдельные подразделения, передвигающиеся в расположении частей Красной армии в пешем порядке или на лошадях, обыскивать и задерживать до выяснения»[998].

28 марта 1942 г. В.Н. Меркулов приказал всем начальникам ОО НКВД фронтов «организовать в фронтовой и прифронтовой полосе проверку и жесткий контроль документов у всех лиц, передвигающихся в одиночном порядке, либо в составе небольших подразделений и команд, а также тщательную фильтрацию задерживаемых». В числе принятых мер были рекомендованы организация необходимого числа оперативных заслонов вдоль линии фронта; закрытие всех дорог, трактов, лесных троп и др. В дополнение к оперативным заслонам создать подвижные посты для тщательной проверки документов у всех вызывавших подозрение лиц как из числа военнослужащих, так и гражданского населения. При проверке предъявленных документов особое внимание обратить на их подлинность, время выдачи, на подписи и содержание документа, обязательно сличая все имеющиеся у данного лица документы, практикуя краткий устный опрос[999].

Для оказания помощи сотрудникам ОО были разработаны специальные памятки-инструкции по правилам проверки документов. В феврале 1942 г. органами военной контрразведки был составлен сборник признаков подделки документов, а служба документальной техники с помощью экспертиз помогала оперативному составу выявлять агентов противника, снабженных фиктивными документами, а также обеспечивала сотрудников и агентов органов госбезопасности, перебрасываемых за линию фронта, документами прикрытия и средствами тайнописи.

Определенную роль в выявлении вражеских агентов по признакам фиктивности документов и особенностями экипировки сыграл приказ НКО СССР № 330 от 7 октября 1941 г., согласно которому в Красной армии вводилась единая красноармейская книжка, устанавливалась особая литеровка документов, менявшаяся через каждые 10–15 дней. Так, в частности, стало известно, что в фиктивные красноармейские книжки, которыми снабжались агенты, немцы вставляли скрепку из нержавеющей стали. Она всегда была чистой и блестящей, не оставляла на листах по бокам следов ржавчины. Подлинные же красноармейские книжки соединялись обычной железной скрепкой, которая всегда оставляла ржавые следы. Или другой пример. Для экипировки своей агентуры немцы изготовили поддельный орден Красной Звезды, на котором красноармеец изображался не в сапогах, как на настоящем ордене, а в обмотках. Наличие эти улик становилось существенным основанием для подозрения человека в принадлежности к враждебной разведке.

Наиболее распространенными фиктивными документами, которыми немцы снабжали своих агентов, являлись удостоверения личности, расчетные и вещевые книжки командного состава, различные виды командировочных предписаний, продовольственные аттестаты, выписки из приказов о переводе из одной части в другую, доверенности на получение имущества со складов, справки о медицинском освидетельствовании с заключением врачебной комиссии, трудовые книжки, партийные билеты и кандидатские карточки, комсомольские билеты, наградные книжки и др.

У немецких, румынских и финских разведчиков изымались документы с фотокарточками, не соответствовавшими форме, в которую были экипированы агенты, фотобумага была не советского производства, в документах нередко встречались грамматические ошибки, замечены следы подчисток и травления, на фотографиях – грубые подрисовки оттисков печатей и штампов, бланки командировочных удостоверений использовались неустановленных образцов и форм, подписанные от имени вымышленных лиц.

В охране тыла частей и подразделений Красной существенную роль играло улучшение службы КПП. От их личного состава требовалась особая внимательность при проверке документов у старших колонн или групп бойцов, следовавших на отдых или другие участки фронта. Служба КПП во многом способствовала и ликвидации вражеской агентуры. Так, пограничники 104-го пограничного полка контролировали движение по «Дороге жизни». Ежесуточно через КПП следовало свыше трех тысяч автомобилей с различными грузами и около девяти тысяч – с эвакуируемым населением Ленинграда[1000].

В ноябре 1941 г. к КПП на одном из участков охраны тыла Ленинградского фронта подъехала легковая машина с сидящими в ней мл. лейтенантом и сержантом. Старший наряда КПП от войск НКВД красноармеец Максимов обратил внимание на такую деталь: почему на предъявляемых документах обоих военнослужащих, хотя они и служили в разных частях и выданы в разное время, стояла подпись «За начальника штаба», и роспись неразборчивая. В продаттестате указывалось, что оба военнослужащих удовлетворены по норме 2, в то время как вся действующая армия снабжалась по норме 1. Эта внимательность помогла разоблачить двух агентов, пытавшихся проникнуть на военный завод с целью диверсии. Ефрейтор Никулин, действуя в составе комендатуры, увидел в руках подошедшего бойца в составе колонны очень ржавую винтовку с веревкой вместо ремня. «Наш боец не может так халатно отнестись к своему оружию», – подумал Никулин и в беседе со старшим колонны убедился, что этот «боец» не их части. Им оказался агент абвера[1001]. Мл. сержант Серегин, проверяя группу раненых военнослужащих, следующих через КПП, заметил, что у одного из раненых сползла повязка и из-под нее стало видно здоровое тело. Медицинский осмотр показал, что в группе – ни одного раненого. Под видом раненых направлялась группа диверсантов в Ленинград. Старший КПП Ю. Завалий попросил рассказать одного из остановленных на КПП об обстоятельствах ранения. Рассказ был настолько путанным, что у Завалия вызвал подозрение. Развязали бинт, и… никакой раны[1002].

Органы военной контрразведки приняли меры по усилению контроля за передвижением военнослужащих и гражданских лиц по проселочным дорогам, в обход населенных пунктов. На этих маршрутах выставлялись специальные посты, секреты, проверявшие документы у подозрительных лиц. Для повышения надежности заградительной службы было введено обязательное для всех гарнизонов несение службы на перекрестках проселочных дорог, подходах к крупным населенным пунктам, в штабах налажена строгая отчетность за использованием командировочных документов, введены единые образцы командировочных предписаний. Кроме того, по поручению контрразведчиков для поддержания порядка и проверки документов стали высылаться патрули на железнодорожные станции из расположенных поблизости воинских частей, практиковаться одновременная проверка документов у всех пассажиров в поездах.

В прифронтовой полосе, на путях предполагаемого движения агентов противника на транспортных коммуникациях, по которым к линии фронта железнодорожным и автомобильным транспортом направлялись войска, военная техника и грузы, обеспечивался режим безопасности, выставлялись дозоры и секреты в населенные пункты. По указанию НКВД от 26 июня 1941 г. с помощью военного командования на железнодорожных узлах, на дорогах были созданы специальные оперативные группы милиции для удаления с поездов незаконно проезжавших и выявления среди них дезертиров, мародеров и другого преступного элемента. В основном железнодорожная милиция занималась охраной военных грузов, оказанием помощи уполномоченным СНК СССР в организации погрузки, встречи и выгрузки эвакуированного населения и имущества, сопровождении[1003].

Для прочесывания лесов, задержания дезертиров на дорогах и железнодорожных станциях создавались подвижные заградотряды, куда были включены оперативные работники контрразведки. Осматривались леса, овраги, освобождаемые от противника населенные пункты, проверялись чердаки, подвалы, землянки и другие места возможного укрытия нацистских разведчиков и диверсантов. ОО имели право задержания и предварительного расследования с дальнейшей передачей задержанных «по подсудности». 18 апреля 1942 г., во время прочесывания в лесу, около д. Вильне, в районе Бологого, нашли восемь парашютов и контейнеры со взрывными устройствами. Опрос местных жителей показал, что это они принадлежат агентуре абвера. 30 апреля разведгруппа охраны тыла задержала капитана в форме летчика. Это был руководитель диверсантов. Вскоре были задержаны и остальные[1004].

Особым направлением деятельности органов милиции в этот период стало участие в укреплении службы заграждения и «пресечении просачивания военнослужащих с фронта в тыл», иными словами, борьба с дезертирством. В приказе командующего Северным фронтом от 28 июля 1941 г. от войск НКВД потребовалось сформирование заградительных пунктов, а от местной милиции – ужесточить работу по розыску дезертиров, укрывавшихся в городах и населенных пунктах, которые «своим появлением и преувеличенными сообщениями дезорганизуют население и распространяют панику». Поэтому указанием Управления милиции НКВД КФССР от 1 августа 1941 г. городские и районные отделы должны были не реже одного раза в три дня проводить облавы и обходы по городам, предместьям или райцентрам, сельсоветам, в садах, парках, ресторанах, на вокзалах и в других общественных местах с согласованием этих мероприятий с нач. гарнизонов, комендантами городов или командованием внутренних войск НКВД СССР[1005].

21 июня 1941 г. об итогах операции по аресту и выселению «антисоветских» элементов из западных областей Белоруссии (В.Н. Меркулов сообщил И.В. Сталину). Всего по этим областям республики были арестованы 2059 человек, выселены 22 363 человек. К антисоветским элементам были отнесены не только руководители и активные члены контрреволюционных националистических организаций, но и члены семей приговоренных к ВМН, лиц, бежавших за границу, купцов, фабрикантов, ранее репрессированных крупных чиновников и офицеров бывшей польской армии и др.[1006].

Массовые репрессии, осуществленные в 1940–1941 гг. органами НКВД по указанию сталинского руководства, нанесли тяжелый удар по национальным чувствам и укреплению дружбы вступивших в состав СССР народов. Десятки тысяч эстонцев, литовцев, латышей, поляков, молдаван, западных украинцев и белорусов подверглись репрессиям, были в административном порядке депортированы в восточные районы страны. Многие из них пострадали безвинно. Это было преступление против человечности. Оно сыграло огромную отрицательную роль в интернациональном воспитании трудящихся на многие годы[1007]. Были также выселены немцы. 2 декабря 1941 г. начальник отдела спецпереселений НКВД СССР майор ГБ Иванов направил спецсообщение Меркулову о ходе расселения немцев-переселенцев[1008]. Для максимального затруднения деятельности агентуры спецслужб Германии и ее союзников постановлением ГКО № 1320с был установлен режим в режимных местностях, запретных зонах и пограничной полосе СССР, приняты специальные меры, которые предусматривали запрещение въезда в местности и выезда из местностей, объявленных на военном или чрезвычайном положении; выселение в административном порядке местного населения из фронтовой полосы; производство в необходимых случаях обысков и задержаний; запрещение появления на улице после определенного времени; ограничение передвижения транспорта и пешеходов и др.

Несколько ранее были приняты меры, предусматривавшие проведение операций по очистке районов от преступных элементов, осмотр населенных пунктов, железнодорожных станций и других объектов. Кроме того, в населенных пунктах в прифронтовой полосе при непосредственном участии органов безопасности, разведывательных и контрразведывательных подразделений войск по охране тыла создавались истребительные отряды, бригады и группы содействия, команды самообороны для борьбы с подрывными элементами.

Более жесткий прифронтовой режим устанавливался решениями Военных советов ряда фронтов. На Южном фронте в конце августа 1941 г. на всех коммуникациях был налажен учет задержанных лиц и автотранспорта: из какого они контингента, их принадлежность к частям, виновных нарушителей порядка в тылу и т. д. Нач. Управления войск НКВД по охране тыла Южного фронта З.И. Борисов приказал представлять служебные записки два раза в месяц о выполнении своих обязанностей личным составом частей. По инициативе ОО 21 февраля 1942 г. решениями Военных фронтов также был введен прифронтовой режим на других фронтах.

Следует иметь в виду, что охраны тыла вынуждены были проводить также режимные мероприятия, непопулярные среди местного населения: выселение и переселение жителей прифронтовой полосы по политическим соображениям. Но на этом настаивали многие войсковые начальники и особисты, тем более что такое право им было дано на основании п. «з» ст. 3 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 г. Помимо переселения было и отселение местного населения по соображениям военного порядка от 5– до 25-километровой зоны от линии фронта, на тактическую глубину расположения войск в интересах охраны тыла действующей армии.

Речь шла и о безопасности населения. Во время боевых действий некоторые жители не переселялись даже с переднего края обороны наших частей, проживая между боевым охранением и линией обороны. И от огня противника среди них были убитые и раненые. Была и другая причина – население использовалось абвером для получения необходимой информации об обороне частей Красной армии.

Переселение должно было выполняться местными советскими и партийными органами. Но проверка особыми отделами показала, что приказ о переселении жителей не выполнялся на ряде фронтов. Тогда данную обязанность брало на себя командование воинских частей. Однако эта мера не давала положительных результатов ввиду нежелания населения и плохой организации переселения. Жителей вывозили на машинах от линии фронта на 5-10 км, не обеспечивая их необходимыми средствами и жилыми помещениями. Поэтому они возвращалось назад. К тому же, у выезжавших на прежнем месте оставалось все их личное хозяйство.

Докладывая И.В. Сталину о работе по отселению, Л.П. Берия отмечал, что «советские и партийные органы, а также командование фронтов не сумели мобилизовать достаточное количество транспорта для вывоза выселяемых и их имущества. Не был решен вопрос о приеме под охрану от населения недвижимости имущества, фуража и прочих материальных ценностей, которые невозможно вывезти. В результате плохой организации отселения и слабой разъяснительной работы в некоторых районах имели место коллективные отказы местных жителей от эвакуации, а в ряде случаев организовано сопротивление представителям власти. Так, в колхозе «Заря коммунизма» Павловского района Воронежской области около 300 женщин, стариков и подростков с кольями, вилами, топорами и камнями в руках напали на группу красноармейцев и уполномоченных РК ВКП (б), производивших отселение. В Новоусманском районе Воронежской области группа женщин до 200 человек остановила подводу с отселяемой колхозницей и сгрузила ее вещи. При задержании одной из женщин этой группы остальные пытались избить прокурора. В с. Русская Буйловка Павловского района Воронежской области из 820 дворов, подлежавших выселению, выселено только 30. Остальное население, закрыв дома на замки, ушло и скрылось в лесу. Местным органам НКВД было дано указание арестовывать зачинщиков сопротивления отселению из прифронтовой полосы»[1009].

Следовательно, приятые меры по охране тыла привели к более четкой ее организации, сразу давшей положительные результаты. Если в июле-августе 1941 г. войска охраны тыла Южного фронта не задержали ни одного агента, в сентябре их было задержано уже 70, а концу 1941 г. – 326 и ликвидировано 32 диверсионно-разведывательные группы. На некоторых направлениях в отдельные периоды времени число обезвреженных агентов было весьма значительным: в ноябре 1941 г. на Ленинградском фронте число задержанных составило 7506, а в декабре – 7580 человек. С 22 июня 1941 г. по 1 апреля 1942 г. нарядами войск НКВД по охране тыла Ленинградского фронта было задержано 269 агентов и диверсантов врага[1010].

В Калининской области с 15 октября по 9 декабря 1941 г. заградительными отрядами было задержано и передано 256-й сд и другим войсковым частям 6164 красноармейца и 1498 из состава строительных батальонов, привлечено к ответственности 172 дезертира. А заставы заградотряда ОО НКВД Балтийского флота в 1941–1942 гг. задержали около 6 тыс. человек, из этого числа арестованы и осуждены – 167, расстреляны без суда – 11, переданы органам прокуратуры – около 800, а часть арестованных освобождена из-за отсутствия состава преступления[1011].

Подводя итоги службы войск по охране тыла действующей армии в прифронтовой полосе, следует отметить ее значительные достижения. Об этом, в частности, свидетельствуют данные 1941 г. Так, в справке, направленной зам. нач. УОО НКВД СССР, комиссаром ГБ 3-го ранга С.Р. Мильштейном в октябре 1941 г. (число не указано) на имя наркома внутренних дел Л.П. Берии, сообщалось, что «с начала войны по 10 октября сего года особыми отделами НКВД и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла было задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта. Из них оперативными заслонами особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла – 407 395 военнослужащих. Из числа задержанных особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт. В числе арестованных: шпионов – 1505, диверсантов – 308, изменников – 2621, трусов и паникеров – 2643, дезертиров – 8772, распространителей провокационных слухов – 3987, самострельщиков – 1671 и других – 4371». Только в войсках по охране тыла Юго-Западного фронта с начала войны до 20 декабря 1941 г. среди подозрительных лиц было разоблачено 243 шпиона и диверсанта[1012].

Агентурно-оперативной работой ОО и Управления войск НКВД по охране тыла фронтов с 22 июня до 27 февраля 1942 г. выявлен, задержан и разоблачен 1001 шпион, террорист и диверсант, установлены места дислокации ряда немецких разведывательных школ[1013].

Таким образом, охрана тыла Красной армии играла важнейшую роль в наведении и поддержании порядка в тылу фронтов, выявлении и розыске вражеской агентуры, в борьбе с дезертирством и изменой Родине. Эта задача становилась все более актуальной с начала войны. Трудности организации охраны тыла были обусловлены тем, что никто из руководства советских Вооруженных сил не предполагал таких масштабов негативного развития событий на фронтах Великой Отечественной войны. И поэтому создавать заградительную службу фактически пришлось с нуля. На первых порах отдельные заградотряды, оперативные заслоны и оперативные отряды и группы еще не были единой службой по охране тыла действующей армии фронтов, потому что отсутствовало управление, не было налажено снабжение, не обеспечена связь и не создан единый эффективный аппарат на каждом фронте. Преодолевая трудности начала войны, военная контрразведка вместе с командованием армий и фронтов выработала единую систему мер, которая позволила надежно защитить тыл Красной армии в прифронтовой полосе.

Одним из важнейших направлений оперативной деятельности советских органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны была зафронтовая работа. Чем дальше отступала Красная армия от государственной границы, тем более актуальной она становилась.

Нацистский «новый порядок» на временно оккупированной территории показал истинные цели политики, направленной на порабощение советского народа. Для реализации политики геноцида оккупанты использовали целую систему различных мер и средств: открытые и тайные расстрелы, публичные повешения, заложничество, облавы, погромы, принудительное удержание людей в лагерях, переселения, депортации и др.[1014].

В июле 1941 г. Гиммлер получил контроль за всеми операциями по осуществлению безопасности и переселения на территории СССР. В его обязанности входило создание на оккупированных советских территориях мобильных «отрядов смерти», полицейских и иных подразделений, убивавших евреев, коммунистов, цыган и других «нежелательных элементов»[1015]. 7 марта 1942 г. на совещании в Ванзе, проходившем под председательством Гейдриха и в присутствии Эйхмана, был детально обсужден вопрос об истреблении евреев в Западной Европе. Геббельс говорил: «Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет уже ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать здесь радикально и последовательно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, будет для наших потомков пользой и счастьем»[1016].

Население все больше на себе ощущало антинародную политику нацистов. Так, немецкий картельный отряд в Драгическом районе из пулеметов расстрелял большое количество советских бойцов. В сентябре 1941 г. в д. Серники немцы собрали 250 человек, заподозренных в большевизме, заставили их вычистить сбрую для своих лошадей, петь песни и плясать, а потом вырыть яму, и расстреляли всех из пулеметов.

Нацистами заведомо были выброшены за борт ограничения, налагаемые международным правом. Так, в приказе фельдмаршала Кейтеля от 23 июля 1941 г. указывалось, что всякое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а путем создания такой системы террора со стороны вооруженных сил, которая будет достаточна для того, чтобы искоренять у населения всякое намерение сопротивляться. От соответствующих командиров приказ требовал применения драконовских мер, насаждения насилия, обмана и провокаций, поощрения массовых убийств мирного населения. И секретные службы, на которые возлагалась организация «тотального шпионажа» в самых его чудовищных проявлениях, не случайно спустя пять лет были признаны преступными. В результате бесчеловечной политики нацистов только на захваченной врагом советской территории погибло от преднамеренно жестоких условий оккупационного режима, т. е. от голода, инфекционных болезней, отсутствия медицинской помощи 4 100 тысяч человек, всего же только от преступных действий оккупационных войск фашистской Германии погибли 13 684 448 человек[1017].

На оккупированной территории параллельно шли два процесса. С одной стороны, с каждым месяцем условия для ведения борьбы с оккупантами становились более благоприятными, что являлось следствием все возраставшей поддержки советских патриотов со стороны населения, которое на себе ощущало действия оккупантов. Об этом свидетельствовали и донесения разведчиков о том, что база для агентурной работы весьма велика. Ненависть к германским захватчикам советского народа дает возможность привлекать на разведывательную работу лиц из среды всех категорий населения.

С другой стороны, следовало учитывать, что на оккупированной территории нацисты развернули активную агитацию и пропаганду, сравнивая низкий уровень жизни советских людей с немцами, которые жили за счет эксплуатации оккупированных стран Европы. К тому же, как писал Ю.С. Цурганов: «К июню 1941 года Гитлер и нацисты еще не успели совершить большей части своих преступлений и не воспринимались мировым общественным мнением в качестве единицы измерения абсолютного зла»[1018]. Й. Геббельс даже организовал поездки рабочих делегаций на оккупированную территорию СССР, устраивал бесчисленные фотовыставки, встречи с солдатами Восточного фронта и прочие под общим названием «Большевистский «рай» глазами немецких рабочих». Нацисты использовали в полной мере и преступления территориальных органов НКВД в расправе над заключенными тюрем и лагерей. Когда 30 июня 1941 г. части вермахта вошли во Львов, над городом висел ужасающий смрад разлагающихся трупов убитых заключенных. Во Львов были привезены иностранные журналисты, приглашена комиссия Международного Красного Креста.

В ряде оккупированных районов, прежде всего на Украине, немецкая разведка и гестапо широко использовали националистов для ведения агитации среди жителей, насаждения своей агентуры, выявления советских и партийных работников, а также агентуры советских органов безопасности, оставшейся не территории и заброшенной в тыл вермахта.

Немцы также хотели создать сепаратистское движение буржуазно-националистических элементов, направленное на отторжение союзных республик от СССР и организации марионеточных государств под протекторатом нацистской Германии. С этой целью в 1941–1942 гг. совместно с имперским министерством по делам оккупированных восточных областей был создан в Берлине ряд т. н. национальных комитетов (Грузинский, Армянский, Азербайджанский, Туркестанский, Северо-Кавказский, Волго-Татарский и Калмыцкий)[1019].

После стабилизации фронтов к декабрю 1941 г. немцами и финнами были приняты меры для усиления охраны своего тыла. Так, на линии Карельского фронта финны укрепили оккупированные ими побережье Онежского озера и другие участки фронта, старались закрыть возможные пути для прохода наших партизан и разведчиков. Этой цели также служили укрепленные опорные пункты с артиллерией, пулеметами, наблюдательными постами и вышками, минные поля, проволочные заграждения, полевые заставы и передвижные дозоры. Зимой они проложили контрольную лыжню, которая несколько раз в сутки проверялась нарядами. Беспрерывно патрулировали самолеты. Вдоль дорог были вырублены или выжжены леса. Автомашины шли только в дневное время колоннами под охраной броневиков и танков. На железной дороге всюду были расставлены контрольные посты, впереди каждого эшелона шли платформы с балластом. Был создан широко разветвленный аппарат для выявления и ликвидации подпольщиков, партизан и разведчиков[1020]. Следовательно, режимные и иные мероприятия немцев и финнов, жестокая карательная политика по отношению к лицам, оказывавшим помощь чекистам, подпольщикам и партизанам, значительно затрудняли зафронтовую работу советских спецслужб.

Основными целями работы советских органов госбезопасности за линией фронта являлись информация, диверсионная работа, контрразведывательная деятельность и оказание всемерной помощи партизанскому движению. Исходя из данных задач, главными объектами зафронтовой работы были органы и школы немецко-фашистской разведки, политико-административные учреждения и организации, войска противника, штабы, узлы и линии связи, базы и склады, аэродромы и посадочные площадки, железные и шоссейные дороги, военные и промышленные объекты, оборонительные сооружения, антисоветские воинские формирования и др.

Активную зафронтовую работу проводила и военная контрразведка. Конечно, по своим масштабам ее работа была менее значительной, чем Особой группы П.А. Судоплатова и 4-го Управления НКВД. Тем не менее она была необходимой, особенно в прифронтовой полосе. Группы ОО НКВД различного наименования дезорганизовывали тыл германской армии; разрушали линий и узлы связи, электростанции и другие объекты, имевшие военное значение; вели контрразведывательную работу; через завербованных агентов совершали теракты над пособниками оккупантов, уничтожали предателей, выдававших советско-партийный актив, штабные объекты противника; захватывали и доставляли в ОО НКВД военнопленных; вели розыск частей, находившихся в окружении. В начале войны во взаимодействии с районными и местными партийными организациями Особая группа НКВД засылала свои разведывательно-диверсионные группы в партизанские формирования в тыл к немцам, включая в их состав опытных разведчиков и радистов. Помимо этого, ее руководитель возглавлял Штаб НКВД СССР по борьбе с парашютными десантами противника. Ему подчинялись соответствующие оперативные группы в наркоматах ВД дел Украинской, Белорусской, Латвийской, Литовской, Эстонской, Молдавской, Карело-Финской, Грузинской ССР, Крымской АССР, УНКВД по Ленинградской, Мурманской, Калининской, Ростовской областям и по Краснодарскому краю. Иными словами, П. Судоплатов сосредоточил в своих руках как борьбу с разведывательно-диверсионной деятельностью противника в тылу Красной армии, так и руководство организацией разведовательно-диверсионной деятельности в тылу вермахта, партизанской борьбы.

Зафронтовую работу активизировали четвертые отделы НКВД союзных республик, краев и областей, созданные решениями УНКВД. Так, 28 августа 1941 г. нач. УНКВД по Орловской области, капитан ГБ К.Ф. Фирсанов сообщил в центр о сформировании 4-го отдела и о том, что большинство сотрудников отдела выехало на фронт и там создало оперативный штаб по организации и руководству партизанскими отрядами и диверсионными группами[1021]. В штаб вошли оперуполномоченные Емельянов, Морозов, Скрипкин, Силенко, Рубинштейн и др. Они установили связь с райкомом партии и начали готовить и забрасывать в немецкий тыл разведчиков и диверсантов[1022]. В конце августа 1941 г. на базе разведотдела УНКВД Ленинградской области также был создан 4-й отдел, который осуществлял общее руководство оперативной и специальной работой, собирал военно-политическую информацию о настроении в оккупированных районах, имевшую важное значение в связи с направлением в тыл противника разведчиков и РДГ групп.

Особая группа Судоплатова претерпела ряд реорганизаций и 3 сентября 1941 г. была преобразована в самостоятельный 2-й отдел НКВД СССР. В январе 1942 г. 2-й отдел НКВД СССР расширили, преобразовав в 4-е («партизанское») Управление НКВД СССР, нач. которого оставался П. Судоплатов[1023].

Организацией зафронтовой работы в армии в начале войны занимались, как правило, ОО армий, а на Черноморском флоте – созданная в октябре 1941 г. в 3-м отделе флота в составе КРО специальная оперативная группа по организации агентурно-оперативной работы в тылу противника. Для руководства партизанским движением и организации подпольных коммунистических ячеек и диверсионной работой в районы, захваченные противником, должны были быть направлены наиболее стойкие руководящие партийные, советские и комсомольские работники, а также лица, преданные советской власти и знакомые с условиями района, в который они направляются. Засылка работников в эти районы должна быть тщательно подготовлена и хорошо законспирирована, для чего следует каждую группу (2-3-5 человек) засылаемых связывать только с одним лицом, не связывая засылаемые группы между собой. Чекисты широко привлекались подпольным партийным комитетами к организации разведки партизан. Так, в Брестской области по согласованию с подпольным обкомом партии командир оперативной группы М.П. Хохлов стал нач. ОО Южной партизанской зоны. Он активно вел разведку, получил много ценных данных о переброске войск врага и строительстве укреплений[1024].

И все же с разными задачами шли в тыл врага. Вот как наставлял командира разведывательной группы секретарь ЦК комсомола Республики Карелия Ю.В. Андропов («Могикан»): «Вы не диверсионно-террористическая группа. Оружие, повторяю, вам для самообороны, на черный день. Никаких открытых столкновений с врагом. Ваша главная задача – население оккупированного района. Станьте для него советской властью»[1025].

Программными документами для организации борьбы в тылу врага являлись совместная директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей» и решение ЦК ВКП (б) от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск», а также известная речь И.В. Сталина от 3 июля 1941 г. В этих документах всем партийным и советским органам предписывалось в занятых врагом районах организовывать партизанские отряды и диверсионные группы для взрыва мостов, разрушения дорог, вывода из строя телефонной и телеграфной связи, срыва всех мероприятий гитлеровцев, придать борьбе советского народа в тылу врага самый широкий размах и высокую боевую активность.

Во исполнение решений ЦК ВКП (б) и СНК СССР были разработаны специальные нормативные акты органов госбезопасности: указание 3-го Управления НКО СССР от 27 июня 1941 г. «О функциях органов 3-го Управления НКО на военное время», «Положение о работе четвертых отделов НКВД-УНКВД».1 июля 1941 г. появились первые директивы о ведении работы в тылу противника. Они поставила конкретную задачу перед органами государственной безопасности: приступить к диверсионно-террористической и разведывательной работе[1026]. Но кроме последней директивы это были документы весьма общего и абстрактного плана, по линии сугубо партийной, а не на четком военном языке. С профессиональной точки зрения, полагал известнейший отечественный специалист полковник И.Г. Старинов, «это было безумием. Партизанские отряды надо было создавать до оккупации… Теперь было некому… Сталин нацеливал на партизанщину, а не на серьезную партизанскую войну. В его приказе не было главного, того, что должно было стать стержнем – постановки задачи отрезать войска противника от источников снабжения. Если бы кто-то, а не Сталин сказал, что партизаны должны поджигать леса, его сочли бы провокатором. Поджоги лесов были выгодны противнику, но не партизанам»[1027].

Одной из важнейших задач ОО в работе за линией фронта было добывание всесторонней разведывательной информации для политического руководства страны, командования Красной армии и органов безопасности, советских и партийных организаций о положении на оккупированной территории. Необходимость активизации агентурной деятельности в тылу вражеских войск вызывалась обстановкой на том и ином участке фронта. Прежде всего это касалось Северо-Западного региона, который быстро был втянут в активные боевые действия. Значительная часть его территории оказалась под вражеской оккупацией. Так, в Ленинградской области из 72 районов полностью были оккупированы 44 и частично 13. Именно в этих районах, да и в тылу вражеских войск важно было создать мощную разветвленную сеть советской военной разведки.

Особый интерес для агентуры ОО НКВД в тылу противника представляли четкие данные о паспортном режиме и условиях легализации в оккупированных немцами населенных местностях, а также бланки документов, требуемых полицейскими органами от жителей для прописки: по каким паспортам производилась прописка в данном населенном пункте, что могло заменить паспорт, какие справки от кого требовались для этого, какие ставились штампы, отметки на документах, прописанных в полиции или у старосты, какой полицейский режим был установлен (часы движения по городу, селу, по каким документам разрешалось ходить позже обычного), какие правила существовали при переходе или переезде из одного населенного пункта в другой, кто подлежал регистрации в данной местности, где проводились регистрации, какие ставились отметки и на каких документах. И эти данные агентура получала от жителей, а также при освобождении населенных пунктов от оккупантов путем допроса арестованных чинов полиции, старост, служащих городских управ и опросом жителей[1028].

Несмотря на активную деятельность немецкой контрразведки, во время оккупации успешно проработали многие резидентуры. При помощи агентов были получены обстоятельные данные о немецких разведывательные школах в Мценске, Минске, Рославле, Жлобине, Седлецке, Лепеле, Кленотопе и Борисове.

Перед оперативными группами ставились общие и целевые разведывательные задачи. Сбор любой информации о противнике, в том числе о конкретных объектах, или добывание определенных сведений выполнялись путем кратковременного и долговременного наблюдения (визуальная разведка) преимущественно закордонной маршрутной агентурой, которая только в пограничных войсках на 1 августа 1941 г. составляла 205 человек При этом чаще всего долговременное наблюдение устанавливалось за объектами железных дорог, где проходили воинские эшелоны противника. Чекисты получали сведения и от работавших в различных оккупационных учреждениях агентов и советских патриотов, а также в результате организации разведывательных мероприятий.

Оперативные группы применяли и такой способ ведения разведки, как устройство засад. Они организовывались с целью захвата офицеров вермахта, сотрудников вражеских разведывательных органов и оккупационной администрации и находившихся при них документов. Обычно засада ставилась на наиболее вероятных путях движения противника, в местах, удобных для внезапного нападения. Эти места предварительно разведывались, около них на дорогах и тропах устанавливались мины, разрушались мосты, чтобы заставить противника остановиться перед препятствием. Участники налета стремились быстро захватить языка или документы и немедленно уйти из данного района.

Эффективным способом добывания разведывательной информации являлись налеты на воинские штабы, узлы связи, комендатуры, полицейские участки и другие объекты оккупантов. В ходе налетов оперативные группы захватывали сотрудников вражеской разведывательных органов, представителей военного командования и оккупационной администрации, а также документы, раскрывающие планы противника, места расположения его военных объектов, характер политики нацистской Германии на оккупированной территории и т. д.[1029].

Разведывательные сведения о событиях за линией фронта ОО получали и путем анализа прессы оккупационных властей и различных буржуазно-националистических организаций, собирались сведения о характере оккупационного режима, работе таких учреждений, как гебитскомиссариаты, комендатуры, городские и сельские управы, о разведорганах и спецшколах противника и др.

На имя руководства органов госбезопасности постоянно поступала информация о положении дел на временно оккупированной территории. После создания 4-го Управления полученная информация передавалась в контрразведывательные и секретно-политические отделы НКВД. Так, 20 июля 1941 г. нач. ЭКУ НКВД СССР Мешик направил Меркулову докладную записку о положении в областях, оккупированных немецкими частями[1030]. Через пять дней на имя Берии поступила разведывательная сводка от зам. наркома ГБ СССР, майора ГБ Духовича о действиях противника и состоянии тыла германской армии на территории Белорусской ССР[1031].

При сборе информации на Северо-Западном фронте маршрутной агентурой в тылу противника было выявлено: 13 аэродромов и посадочных площадок, 237 самолетов на них; 8 мест скопления танков, из них в районе Тосно – 340 легких и средних танков, в районе ст. Поповка – 70, в районе ст. Александровка – 30; 33 огневых позиций противника. По данным 6-го отделения, ВВС фронта уничтожили на Липковском аэродроме 14 и повредили 25–30 самолетов противника. Из различных источников в центр поступала информация о пособниках оккупантов, о тех, кто был завербован абвером для шпионской работы и распространял среди населения фашистские листовки, указывал немцам местонахождение руководящих работников.

Для объективного освещения положения за линией фронта нельзя было не учитывать информацию, получаемую из источников противника. Например, в докладе командира 9-го армейского корпуса вермахта (группа армий «Центр») генерала Гайера в конце июня 1941 г. указывалось, что «отношение населения колеблется от удивительного безразличия до обычно боязливого любопытства и доверчивости… На территории, прежде принадлежавшей Польше, немецких солдат восторженно встречали как освободителей. Но и на прежней русской территории бывает, что бросают цветы и дружески встречают…»[1032].

На начальном этапе войны при организации разведывательно-диверсионной работы органы безопасности столкнулись со значительными трудностями, которые были вызваны просчетами высшего руководства страны в предвоенный период. Во второй половине 1930-х гг. в СССР была разработана доктрина наступательной войны на чужой территории, она не предусматривала создание разведывательно-диверсионных и партизанских отрядов, заблаговременного устройства для них опорных баз.

Разведывательно-диверсионная работа на оккупированной территории, а также внедрение агентуры в аппарат абвера значительно активизировалась после создания 6-х отделений в составе ОО НКВД фронтов. Об этом свидетельствует спецсообщение нач. ОО НКВД Ленинградского фронта, комиссара ГБ 3-го ранга П.Т. Куприна № 14105 в НКВД СССР от 3 ноября 1941 г. К этому времени 6-е отделение приобрело 112 агентов, из них маршрутной агентуры – 24, резидентов для ОО армий – 4, агентуры «Д» – 55, агентуры из числа военнопленных – 29, а также своими силами создало школу «Д». В начале своей деятельности 6-е отделение в основном занималось переброской в тыл противника РДГ и оперативных групп, основными задачами которых были диверсионная работа по уничтожению важнейших объектов обороны, военных баз, аэродромов, штабов и полицейских участков, ликвидация пособников и др.; противостояние нацистским спецслужбам, прежде всего абверу. Завербованные для этой цели люди проходили краткосрочную специальную подготовку в школе «Д» и затем получали вооружение и радиоаппаратуру, перебрасывались в тыл противника. Всего было переброшено семь таких групп, из них продолжали работать в тылу противника четыре группы[1033].

Помимо постановки общих задач руководством УОО НКВД, ОО фронтов и армий с учетом оперативной обстановки каждой из переброшенных групп ставились конкретные задания. Так, на Западном фронте они должны были вести разведку мест сосредоточения, передвижения сил противника, их вооружения, расположение штабов, баз, складов с боеприпасами, горючим и продовольствием и др.; совершать диверсионные акты: уничтожать средства связи противника, организовывать крушения воинских поездов, перехватывать отдельных связистов и курьеров противника с захватом их документов, уничтожать путем поджога баз горючего, складов с имуществом и боеприпасами противника, скирды хлеба.

В зафронтовой работе активно участвовали истребительные батальоны. Например, еще до оккупации противником территории Московской области был создан специальный институт зам. командиров истребительных батальонов по разведке с расчетом перехода их в дальнейшем для агентурно-разведывательной работы в партизанские отряды. На этой работе были использованы 37 лучших оперативных сотрудников. Зам. командиров истребительных батальонов по разведке были обязаны наладить агентурную и войсковую разведки в районах будущей оперативной деятельности формируемых партизанских отрядов; организовать и поддерживать связи партизанских отрядов с местным населением; разработать систему по поддержанию связи партизанских отрядов с управлениями НКВД области. В их составе были созданы мелкие (по 10–15 человек) боевые истребительные группы и переброшены в тыл противника. В Ленинградской области в тылу врага боролись с оккупантами 1490 бойцов в 10 истребительных батальонах. Помимо этого, только в ноябре 1941 г. в немецкий тыл было переброшено 2026 человек с задачей истребления фашистов, уничтожения их техники, разгрома штабов, сжигания населенных пунктов и дезорганизации тыла. В зоне действий Волховского фронта было подготовлено и направлено в тыл противника более 40 диверсионно-разведывательных групп. Всего же с августа 1941 г. по март 1942 г. из числа бойцов истребительных батальонов было направлено в тыл противника 1573 партизанских отрядов численностью 49,3 тыс. человек, 623 истребительных группы численностью 7,8 тыс. человек, 1263 РДГ и 4,1 тыс. разведчиков[1034].

8 марта 1942 г. Управлением пограничных войск НКВД Калининского фронта для разработки деятельности разведывательных органов немецкой разведки, выявления и задержания забрасываемой агентуры противника в тылы Красной армии были рекомендованы мероприятия, которые заключались в следующем: из числа выявленных ставленников и пособников немцев на освобожденной территории провести подбор и вербовку агентов с соответствующими легендами, переправить через линию фронта в тылы вермахта, где они должны оседать и устраиваться на работу при немецких штабах и созданных немцами органах управления.

Перед РДГ ставилась задача вскрывать формы и методы работы германской разведки, внедрять свою агентуру в выявленные филиалы разведки противника для разработки активных руководителей и их агентов[1035]. Но из-за линии фронта возвращались не все. 18 ноября 1941 г. к подпольщику Иманту Судмалису в Ригу были посланы два радиста с рацией, но они попали в руки врага, и рация уже с 24 октября начала вести передачи по диктовку гестапо[1036].

В январе 1942 г. на имя члена Военного совета Западного фронта Н.А. Булганина от нач. разведотдела штаба Западного фронта, полковника Корнеева и др. поступило сообщение о гибели РДГ, состоявшей из комсомольцев г. Москвы. К.Ф. Пахомова, П.В. Кирьякова, Н.А. Галочкина, В.В. Оринарцева, И.А. Маленкова, А.В. Луконина-Грибкова, Е.Я. Полтавская и Н.С. Каган, направленные с задачами активной разведки, при выполнении задания попали в окружение и после ранения многие из них оказались захваченными немцами. Все, кроме Кагана, на допросах и во время казни вели себя геройски и погибли смертью храбрых с лозунгами «Да здравствует Сталин!», «Да здравствует Родина!». 6 ноября группа была расстреляна, а затем повешена немцами на Солдатской площади в г. Волоколамске[1037].

Бывший участник националистической банды Труфан при явке с повинной рассказал об одном из преступлений бандитов – убийстве в селе Космаче Яблоневского района семи советских военных разведчиков, заброшенных в глубокий тыл противника. Расправу над ними организовал фашистский прихвостень по кличке Чумак. Благодаря усилиям чекистов, бандит был пойман и осужден[1038].

Зафронтовая работа ОО НКВД по линии совершения диверсий была направлена на нарушение работы железнодорожного и автомобильного транспорта, вывод из строя военных и промышленных объектов, воинских штабов, уничтожение складов и баз с вооружением, боеприпасами, продовольствием и военным имуществом, разрушение линий и узлов связи, электростанций и других объектов, имевших военное значение. В докладной записке НКГБ БССР в НКВД и НКГБ СССР от 5 июля 1941 г. указывалось, что для проведения диверсионно-террористической работы в местах, которые могли быть захваченными противником, подготовлен ряд резидентур из штатного нелегального состава 3-х отделов НКГБ БССР и УНКГБ по Витебской области, в том числе резиденты С.И. Азаров, М.Е. Иванов, К.А. Кабанов и другие. С Азаровым были связаны три человека, которые имели конспиративную квартиру для подпольной работы в Витебске. Резиденту и осведомителям были выданы фиктивные документы, установлен пароль для связи с курьером, выдано 40 гранат, 16 кг аммонала, 100 м бикфордова шнура. О месте нахождения этих материалов знал только Азаров. С резидентом Ивановым были связаны два человека. Он находился на конспиративной квартире, все были снабжены фиктивными документами, для связи с курьером был установлен пароль. Группа также была снабжена материалом в том же объеме, что и группа Азарова. В резидентуру Кабанова входили три осведомителя. Все они имели фиктивные документы, для связи с ними был установлен пароль. Всего было подготовлено восемь резидентур, которые не были связаны с партийными подпольными организациями во избежание провала и должны были действовать в тылу противника самостоятельно[1039].

Боевой группе ОО НКВД 27 армии было поручено проводить диверсионные акты в военных объектах противника против линии фронта армии, уничтожать предателей, выдающих советско-партийный актив, действующий в тылу врага, и расправляться над немецкими ставленниками-бургомистрами в занятых немцами районах. Кроме того, группа должна разгромить отдельные штабные объекты противника, захватить живым и доставить в ОО НКВД армии немецкого офицера. Отправляясь 7 декабря 1941 г. из Фировского района Калининской области в Молвотицкий и Деманский районы, занятые немецкими войсками, группа должна была подорвать здания, в которых размещены подразделения немецкого армейского штаба, связками гранат разрушить дом, где проживал немецкий генерал интендантской службы и, если будет возможность, взять его живым и доставить в ОО НКВД; на обратном пути из г. Молвотицы в д. Теплынька взять в плен и доставить немецкого офицера, появляющегося там у местной жительницы Смирновой. При невозможности взять немецкого офицера живым, убить, захватив его документы; уничтожить предателей – немецких ставленников в д. Шишково и д. Ользи. Из заброшенных групп к 18 сентября 1941 г. после выполнения заданий из-за линии фронта прибыли две группы: первая вблизи д. Горки уничтожила гранатами одну грузовую автомашину с боеприпасами и восемь немецких солдат; вторая группа в деревнях Вернебасово, Лонино и Ломейкино Кардымовского района подожгла 12 скирд необмолоченного хлеба, составлявших 4 тыс. пудов зерна, два трактора и две молотилки[1040].

Диверсионная группа в г. Орле в ночь с 22 на 23 октября 1941 г. подожгла и забросала гранатами гостиницу «Коммуналъ», в то время, когда в ней был устроен бал для офицеров гарнизона. Были уничтожены более 100 человек. Другая РДГ в марте 1942 г. несколько раз перебрасывалась в тыл противника и за это время произвела порчу телефонно-телеграфной сети, забросала квартиры германских офицеров гранатами, а во время одной из ходок совершила террористический акт над одним из немецких офицеров.

Из разноречивых данных следует, что целями терактов были в основном представители гражданской оккупационной администрации, высшие офицеры вермахта и СС, а также наиболее значимые политэмигранты и советские коллаборационисты. Так, 12 ноября 1941 г. от нач. ОО НКВД 33-й армии, капитана ГБ Комбурга поступило сообщение о том, что «председатель колхоза Павлович по приходу немцев в деревню встречал их гостинцами, а заходивших к нему красноармейцев, идущих из окружения, передавал немцам. Нач. ОО НКВД 113 сд было дано задание о ликвидации предателя».

Если в конце 1941 г. органы безопасности вынуждены были свои основные усилия в борьбе с врагом сосредоточить преимущественно в частях действующей армии и советском тылу, то в 1942 г. в результате наступательных операций и освобождения от врага ранее оккупированной территории расширились возможности для организации контрразведывательной деятельности за линией фронта. Активизация работы ОО НКВД по-прежнему заключалась в установлении мест дислокации вражеских разведывательно-диверсионных органов и школ, их инструкторов и численного состава, системы обучения агентов, путей их проникновения в части и соединения действующей армии и советский тыл, в партизанские отряды, в разложении формирований противника из перешедших на его сторону военнослужащих Красной армии, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных областей. Агентуре также поручалась организация явочных квартир в прифронтовой полосе и в глубоком тылу у немцев и людей для организации приемо-передаточных радиостанций.

ОО НКВД активизировали свою работу по разложению частей вермахта прежде всего путем внедрения нашей агентуры из числа военнопленных. 4 марта 1942 г. ОО НКВД Северо-Западного фронта дал указание нач. ОО НКВД армий, корпусов, дивизий и бригад фронта о разложении армий противника. И ОО НКВД обращали внимание на то, что наибольшего эффекта в работе можно было достигнуть в том случае, если процесс вербовки с момента пленения не затягивался, и немецкий солдат, давший свое обязательство выполнить задание ОО, будет сразу же освобожден и переправлен обратно в расположение своих войск[1041].

Пропаганда среди частей вермахта и населения за линией фронта иногда называлась специальной пропагандой, проводимой политическими органами Красной армии под руководством ЦК ВКП (б).

Работой среди немецких солдат офицеров занимались 7-е отделы Политуправлений фронтов и 7-е отделения политотделов армий. Кроме того, при политотделах дивизий имелись ст. инструкторы по работе среди немецких частей. При активном участии ОО эта работа велась путем устной агитации через радиовещание, забрасывание большего количества листовок не только через войсковую разведку, агентуру, самолетами, но и через немцев, которые после определенной обработки направлялись обратно в те части, где они служили. При этом наиболее эффективной мерой воздействия на румынских и немецких солдат и офицеров на Южном фронте руководство особых отделов считало заброску листовок. В указании ОО НКВД Южного фронта № 005273 ОО НКВД 9, 12, 18, 37 и 56 армий о распространении листовок на территории, временно занятой противником, от 28 декабря 1941 г. отмечалось, что в их распоряжение выслано 2500 разных листовок, которые через агентуру, посылаемую в тыл противника, необходимо в ближайшие дни распространить. Вместе с тем «дать задание этой агентуре изучить, как воспринято населением распространенные советские листовки»[1042].

В зафронтовой работе военной контрразведки важная роль отводилась оказанию всесторонней помощи партизанскому движению. ОО НКВД обеспечивали контрразведывательное ограждение партизанских отрядов от проникновения вражеских агентов и пособников оккупантов, принимали непосредственное участие в формировании партизанских отрядов и подпольных групп, организовывали их разведывательно-диверсионную работу, участвовали в обучении партизан и подпольщиков приемам конспирации и методам нелегальной работы.

Нельзя утверждать, что с конца июня 1941 г. весь советский народ в тылу врага поднялся на борьбу с оккупантам. В первые месяцы войны на захваченной врагом территории действовали в основном РДГ НКВД, которые назывались партизанскими, и отряды П. Судоплатова, служившие основой для создания объединений народных мстителей. Так их назвали, потому что они мстили нацистам за «новый порядок», сожженные села и города, за тысячи расстреляных, повешенных, поруганных. И именно в 1942, а не в 1941 г. был создан Центральный штаб партизанского движения. По мнению российского исследователя В. Боярского, «в течение 1941 года… 90 % партизанских отрядов, истребительных, диверсионных и разведывательных групп было подготовлено и оставлено в тылу врага или переброшено туда органами НКВД-НКГБ. Они же и руководили ими»[1043].

Но с первых дней войны создаются отряды и группы из местного населения, отступавших военнослужащих Красной армии по инициативе территориальных партийных и советских органов власти и спецслужб. Этот процесс шел по нарастающей и постепенно превратился во всенародное партизанское движение. Доклад наркома ГБ Белорусской ССР, комиссара ГБ 3 ранга Л.Ф. Цанава на имя наркома ВД дел Л.П. Берии и наркома госбезопасности В.Н. Меркулова свидетельствовал о том, что уже 26 июня 1941 г. руководством Белорусской ССР была начата работа по развертыванию партизанского движения на оккупированной территории «для нанесения поражения немецким войскам». К этому времени уже было создано 14 партизанских отрядов общей численностью 1162 человека в составе оперативных и руководящих работников НКГБ, работников НКВД и милиции. В конце июня-июле 1941 г. только в Ленинградской области сформировано и направлено в тыл врага шесть партизанских полков, 30 отрядов и групп общей численностью около 4800 человек[1044].

В дальнейшем в районах, которым угрожала опасность оказаться под оккупацией, как правило, партизанские отряды создавались заранее, до занятия территории немецкими войскам. Лишь в Орловской области на оккупированной территории было оставлено 39 партизанских отрядов численностью 2065 человек. А к концу 1941 г. довольно широкая сеть партизанских формирований была создана в Белоруссии, Карело-Финской ССР, Молдавии, в Ленинградской и Калининской областях. На оккупированной врагом территории действовало около 3500 партизанских отрядов и групп, насчитывавших 90 тыс. человек[1045]. В число отрядов, сформированных НКВД, входили не только отряды, руководимые сотрудниками НКВД, но и представителями партийно-советской номенклатуры (в том числе будущие знаменитые командиры Сидор Ковпак и Алексей Федоров). Таким образом высшее руководство НКВД стремилось доказать, что все без исключения партизанские отряды, подготовленные также и партийными органами Украины, создавались НКВД УССР или, по крайней мере, с его активным участием. Численность созданных отрядов в обоих случаях примерно равна, названы одни и те же фамилии командиров отрядов. Таким образом, большинство украинских отрядов создавалось при тесном сотрудничестве НКВД УССР и местных партийных организаций: обкомов, горкомов и райкомов КП (б) У. И выделить доминирующую, ведущую организацию в данном случае сложно: все зависело от ситуации на местном уровне, которая центральными органами контролировалась далеко не идеально.

Для обстановки того времени, в которой оказались партизанские отряды в начале войны, важно было не столько то, кто в первую очередь организовывал партизанские формирования и руководил ими, сколько то, что их создавали сразу несколько организаций. Зависимость органов НКВД, как это было на Украине, в данном вопросе от республиканской партийной номенклатуры усиливалась в связи с тем, что непосредственной организацией партизанских отрядов, в том числе и на местном уровне, занимались также и партийные организации. В частности, 1 ноября 1941 г. командующий Юго-Западным фронтом, маршал С. Тимошенко и член Военного совета Юго-Западного фронта Н. Хрущев приняли постановление о создании оперативной группы по руководству партизанскими формированиями в полосе фронта. В состав указанной опергруппы входила преимущественно номенклатура ЦК КП (б) У[1046]. Однако сколько-нибудь значимой роли эта структура не сыграла.

Что из себя представлял личный состав партизанских отрядов? Это были колхозники, трактористы, бухгалтеры, доктора, кузнецы из МТС, девушки из городских десятилеток, учителя, председатели сельсоветов, пастухи, старики – колхозные сторожа, бывалые люди, знающие все тропы и дороги в округе. Но в начале войны многие отряды состояли из «неорганизованных» партизан, которых вряд ли корректно называть партизанами, потому что в ряде случаев к ним более применим термин «группы выживания». Они состояли, например, из осевших в лесах беглых военнопленных и окруженцев, ушедших из деревень крестьян, спасавшихся от карательных мероприятий нацистов или не желавших уезжать в Германию по насильственной трудовой мобилизации. Таких «партизан» крайне сложно изучать, т. к. указанными отрядами документация не велась, данные группы отличались крайне низкой диверсионной и разведывательной активностью (часто ее не было вообще), поэтому даже представители оккупационных структур их иногда просто не замечали, а замечая, в ряде случаев обозначали в своих документах как обычных криминальных бандитов. В документах советских партизан, находящихся на связи с Центром, нередко встречается недоверие к «местным». Например, командир соединения им. Боровика Виктор Ушаков в шифровке на «Большую землю» описал положение на севере Киевской области: «Все эти семейные партизанские отряды не боеспособные, занимаются пьянством, изъятием имущества у населения. В отрядах царят раздоры. Из-за незаконных действий, трусости, пьянства большинство командиров не пользуются авторитетом у бойцов отряда, у населения. Население в отряды не идет»[1047].

Состав специальных партизанских формирований уже был иным. Так, партизанская бригада особого назначения «Неуловимый» насчитывала в своем составе 13 отрядов, каждый численностью от 44 до 101 человека. Воинские звания командиров отрядов от сержанта до лейтенанта, но некоторые звания не имели. Возраст от 12 до 49 лет, в основном 20-летние; по национальности: русские, белорусы, казахи и украинцы. По партийности: семь членов и кандидатов ВКП (б), 29 членов ВЛКСМ и даже один пионер. С высшим и средним образованием 13 человек, остальные – начальное, пионер еще учился. Служили в армии 48 человек. До войны работали на различных специальностях.

Сначала немцы не признавали партизан всерьез: «Отдельные вспышки сопротивления в тылах суть обычные явления первых дней окружения» – сообщал нацистский листок «Восточный фронт». Потом они начали нервничать, расклеивать в занятых селениях приказы, угрожать «смертной казнью за каждый вид неповиновения как единичного, так и множественного». Наконец, ими овладела маниакальная мнительность. Вермахт засыпает свои войска инструкциями, приказами: как распознать партизан, как вести проверку прохожих на дорогах, как охранять автоколонны и маршруты с боеприпасами от нападений «со стороны невоенных групп», как выставлять караулы, чтобы «никакое лицо, даже женщина и ребенок», не могло приблизиться к лагерю, даже как «оправляться возле грузовиков, ибо партизаны могут использовать временную беспомощность нашего солдата и офицера»[1048].

На протяжении всей войны непосредственным руководством зафронтовой борьбой занимались ВКП (б), НКВД-НКГБ и РККА. Однако их роль и значимость в партизанской войне в 1941–1944 гг. постоянно менялись. Например, на март 1942 г. на Украине этим занимались партийные органы, областные управления НКВД СССР, разведывательные и ОО, оперативные группы. Утверждение американского исследователя Джона Армстронга, что «навязанной партизанским отрядам системе управления действительно удалось сохранить очень высокую степень лояльности к режиму»[1049]. Сохранившееся с 1941–1942 гг. командное ядро партизанских формирований, а, следовательно, и отряды в целом были лояльны коммунистической власти. Суть системы контроля была в другом – поскольку она была многоуровневой, то позволяла более или менее адекватно оценивать ситуацию в отрядах, деятельность партизанских командиров и рядовых коммандос. В начале войны не существовало организованной системы руководства формированиями, абсолютное большинство действующих партизанских отрядов не было обеспечено радиосвязью, а связь через курьеров себя не оправдывала, т. к. большинство из них пропадало без вести. До создания Центрального штаба партизанского движения всю деятельность республиканских НКВД по созданию и руководству партизанскими отрядами координировал ст. майор ГБ П. Судоплатов. В его распоряжении в 1941–1945 гг. находились кадры и средства, не подотчетные республиканским наркоматам внутренних дел. Речь идет, в частности, о занимавшимся партизанской войной на оккупированной территории СССР ОМСБОН. Из состава бригады формировались самостоятельные отряды для действий на фронте, а также спецгруппы, засылаемые в тыл противника. Зачастую они обрастали там представителями местного населения, окруженцами и беглыми военнопленными. После разгрома немецких войск под Москвой в феврале-марте 1942 г. основное внимание командования ОМСБОН было направлено на развертывание борьбы в тылу противника. Отряды упомянутых структур назывались по-разному: «партизанами», «диверсантами», «разведчиками» и т. д. Но при разнице в приоритетах деятельности никакого принципиального, базового отличия между партизанами ГРУ, НКВД СССР, ОО не было. В документах и противников, и союзников этих формирований называли одинаково – «партизаны». В условиях отсутствия централизованного руководства партизанским движением, чтобы избежать ошибок и просчетов, Ставка ВГК приняла решение о создании комиссии по руководству партизанским движением. В ее состав вошли первый секретарь КП (б) Белоруссии П.К. Пономаренко, нач. Главного Политического управления РККА, зам. наркома обороны Л.З. Мехлис и ряд других лиц[1050].

Английские исследователи Чарльз Диксон и Отто Гейльбрунн не считали НКВД «партизанской структурой»: «Политическая полиция имела многочисленных своих представителей в партизанских штабах различных ступеней, и вместе с партизанами сражалось немало людей из НКВД. Однако у нас нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что НКВД был связан с партизанскими формированиями теснее, чем с каким-либо другим движением, проводившимся под его надзором»[1051].

На местах, как это было в Калининской области, 20 июля 1941 г. нач. УНКГБ, майор ГБ Токарев издал директиву нач. межрайонных и железнодорожных отделов УНКГБ о мероприятиях по формированию партизанских отрядов[1052]. В Ленинградской области была образована оперативная группа по руководству партизанским движением в оккупированных районах в составе секретаря обкома ВКП (б) Г. X. Бумагина, зав. военным отделом обкома М.Ф. Алексеева и сотрудника УНКГБ по Ленинградской области Л.И. Кожевникова. 27 сентября 1941 г. эта группа была преобразована в Ленинградский штаб партизанского движения во главе с секретарем обкома ВКП (б) М.Н. Никитиным. К 1942 г. уже действовали 287 партизанских отрядов общей численностью до 18 тыс. человек[1053].

С января 1942 г. в интересах организации партизанского движения в тылу противника началось более активное использование оперативных групп. Это было обусловлено тем, что во вражеском тылу не хватало организаторов партизанского движения, специалистов по агентурной разведке и диверсиям. Оперативные группы, как правило, состояли из командира, его зам., нескольких разведчиков и радистов.

До середины 1942 г. самыми слабыми местами в партизанском движении были плохая подготовка партизан и отсутствие четкого взаимодействия различных структур, упорядоченности и координации усилий в руководстве народной борьбой с оккупантами. В опубликованных дочерью сотрудника Разведуправления Генштаба мемуарах описывается случай, когда в первый год войны сотрудники НКВД расстреляли агентуру армейских разведорганов, завербованную последними среди полицаев-коллаборационистов[1054]. Даже после создания штабов партизанского движения зафронтовой борьбой все, описанные выше структуры, фактически действовавшие независимо друг от друга.

Исходя из директивы 3-го управления НКО СССР от 27 июня, военная контрразведка была нацелена на работу в тесном контакте с территориальными органами госбезопасности. Руководители ОО НКВД фронтов обязывали своих подчиненных на взаимодействие и с другими отделами, службами, руководившими борьбой партизан. Так, 5 августа 1941 г. нач. ОО НКВД Северо-Западного фронта Бочковым всем руководителям ОО было указано, что в связи с проводимой работой по линии партизанского движения в тылу противника необходимо оказывать всяческое содействие партийным, чекистским органам в деле организации переброски, обеспечения партизанских отрядов, а также групп «Д»[1055].

На февраль 1942 г. органы НКВД совместно с партийными органами подготовили и перебросили в тыл врага 1798 партизанских отрядов и 1533 диверсионные группы общей численностью 77 939 человек. Если исходить из того, что в 1941 г. общее число партизан на оккупированной территории составило около 90 тыс. человек, а число партизанских отрядов – 2 тыс., то получается, что 90 % было подготовлено органами НКВД. Они же и руководили ими[1056]. Число партизан из местных жителей-добровольцев не превышало 10–15 тыс. человек, т. е. было в десятки раз меньше числа полицаев и хиви[1057]. Заметим, что зафронтовые мероприятия носили больше разведывательный, чем контрразведывательный характер и проводились в основном в интересах военного командования[1058]. В условиях оборонительных боев органы военной контрразведки обычно ограничивались переброской агентов и оперативных групп за линию фронта с целью разведки переднего края обороны противникам или прифронтовой полосы, а также для совершения отдельных диверсионных актов. Именно такими, например, были действия разведывательно-диверсионного отряда ОО Западного фронта под командованием капитана ГБ Кусова в сентябре-октябре 1941 г. Оперативные группы на этом участке фронта обычно состояли из 5–7 человек: нач. группы, его зам., оперативный работник, радист, агенты-вербовщики и агенты-курьеры[1059].

Координация усилий и действий различных структур по руководству партизанскими формированиями отсутствовала по ряду причин. На наш взгляд, для высшего политического руководства страны приоритетным были Красная армия, международные отношения и экономическая ситуация в советском тылу. Крайняя неопределенность в вопросах руководства дополнялась напряженным соперничеством между партийной, военной и чекистской номенклатурой. Создание штабов партизанского движения летом 1942 г. было победой партийных структур и имело ряд последствий, как негативно, так и позитивно сказывавшихся на эффективности деятельности партизанских формирований. С одной стороны, введение единоначалия и создание более или менее стройной системы руководства зафронтовой борьбой позволило упорядочить руководство партизанами. С другой стороны, уменьшение роли ОО НКВД и повышение влияния неквалифицированной в военном отношении партийной номенклатуры, в том числе из ЦК компартий республик, на оперативную деятельность партизан негативно сказывалось на уровне военного планирования и ведения боевых действий. В печати мы встречаем утверждение о положительном значении уменьшения роли ОО НКВД, будто бы это привело к определенному улучшению психологического состояния личного состава ряда партизанских отрядов. Но хорошо известно, что основными функциями ОО НКВД в партизанских отрядах являлись борьба с проникновением агентуры противника и проверка личного состава на политическую благонадежность. Против создания ОО в партизанских формированиях выступил Н.С. Хрущев при поддержке Строкача. На их взгляд, наличие в отрядах независимой репрессивно-карательной и контролирующей структуры могло бы вселять неуверенность в партизанских командиров, сковывать их инициативность и подрывать армейский принцип единоначалия, который и без того ставился под сомнении наличием в отрядах комиссаров. Но многие командиры и нач. формирований, созданных парторганами, не обладал качествами военного руководителя, ранее не командовали подразделениями, не кончали военных училищ и тем более академий, в Красной армии им бы и взвода не доверили. «Многие планы операций, – писал И.Г. Старинов, – не были планами организованных военных действий, а больше напоминали постановления парткомов по проведению посевных и уборочных работ»[1060].

Нельзя согласиться с утверждением о том, что отсутствие «особистов» как своеобразного «недремлющего ока НКВД» положительно сказалось на эффективности оперативного применения партизанских формирований. Так можно было бы рассуждать в 1943 г., а не в 1941 г., когда по существу партизанское движение делало первые шаги и у руководителей партизан не было необходимого опыта противостояния агентуре противника. С созданием ОО в ряде партизанских отрядов они стали подчиняться не НКВД-НКГБ, а командиру отряда, а в дальнейшем напрямую УШПД.

Отсутствие согласованности в руководстве зачастую приводило к печальным последствиям. Так, переход линии фронта оперативными группами всегда был связан с опасностью и риском. Порой они сталкивались с непредвиденными обстоятельствами, на пути их неожиданно оказывались подразделения Красной армии, не имевшие информации о продвижении в тыл противника оперативных групп и принимавшие меры к их задержанию и разоружению[1061]. Но руководители ГРУ-РУ, УШПД и 4-го Управления НКВД-НКГБ СССР регулярно не сообщали друг другу информацию о собственной деятельности: создании, выброске и дислокации отрядов, их боевых, разведывательных и диверсионных задачах, планах и т. д.

Важнейшим фактором становления, развития и боевой деятельности партизанского движения и их живучести в начале войны все же было контрразведывательное обеспечение партизанских формирований. Понятие «контрразведывательное обеспечение» трактуется несколько шире, чем только ограждение партизан о агентуры противника, так как чекисты проводили другие оперативные мероприятия. Они применяли агентурное проникновение в спецслужбы противника, оперативное наблюдение за объектами этих спецслужб, захват официальных сотрудников, агентов и документов спецслужб противника, оперативный поиск вражеской агентуры в партизанских формированиях и окружении их баз, физическое устранение нацистских преступников и предателей Родины и т. д.[1062].

Обращаем внимание на то, что в первые месяцы войны борьба с агентурой противника в партизанских отрядах фактически не велась. Лишь с января 1942 г. для борьбы с возможным проникновением шпионов, провокаторов, террористов, выявления паникеров в партизанских отрядах, при партизанских формированиях стали создаваться оперативно-чекистские группы[1063].

Ведение борьбы с нацистской агентурой, засылаемой в партизанские отряды, возлагалось на заместителей командиров по разведке и помощников по контрразведывательной работе. Вместе с тем в боевой практике имели место примеры, когда контрразведывательные службы партизанских формирований действовали самостоятельно, то есть не входя в состав разведорганов (в соединениях – ОО, в отрядах – оперативные уполномоченные).

ОО НКВД проводили оперативное обследование партизанских отрядов оперативными группами во главе с опытными работниками КРО, которые организовывали практические мероприятия по борьбе с агентурой противника и оказывали помощь оперативным работникам в подыскания соответствующего контингента для вербовки и внедрения агентуры в разведорганы противника, в разработке планов захвата руководящих сотрудников абвера и документов.

С благодушным отношением к стихийным и организованным выступлениям населения против оккупантов было покончено, и спецслужбы Германии и ее союзников предпринимают усилия по установлению наличия и численности партизанских соединений, степень их оснащенности военной техникой и обеспечения боеприпасами, выяснять основные и запасные места базирования, способы связи между отрядами и с центром, сеять среди рядовых бойцов недоверие к командирам, своевременно предупреждать разведцентр о датах намечаемых вылазок и боевых операций и, наконец, уничтожать руководителей партизанского движения. Наряду с этим они создают лжепартизанские отряды, которые грабили, убивали советских людей, пытаясь таким образом скомпрометировать партизан. Особое значение придавалось добыванию документальных доказательств о планах советского командования по дальнейшему развертыванию партизанской борьбы.

Следует отметить значительные успехи немецких спецслужб в борьбе с партизанами и советскими РДГ. Так, в течение 1941 г. ОО КБФ организовал заброску в различные пункты Эстонии и Ленинградской области 94 зафронтовых агентов, из которых семь человек по неизвестным причинам не вернулись. Следует отметить, что разведчики КБФ на первых порах, как правило, не имели серьезной спецподготовки и поэтому перед ними ставились довольно примитивные задания: визуальная разведка и проведение диверсий[1064].

Доказательством эффективности противостояния немецких спецслужб советским и крайне слабой подготовке агентов и резидентов НКВД свидетельствуют следующие, страшные в своей красноречивости цифры. На Украине в тылу врага было оставлено и переброшено туда 778 отрядов и групп общей численностью 28 752 человека. По состоянию на 25 августа 1942 г. действующими числились только 22 отряда, насчитывающие 3310 человек. Следовательно, за 12 месяцев войны уцелело менее 3 % партизанских групп и отрядов из числа заброшенных в тыл врага. В Белоруссии в январе 1942 г. из 437 групп и отрядов, заброшенных в тыл противника, к концу января 1942 г. прекратили свое существование 412, или 95 %. УНКВД по Ленинградской области направило в тыл противника 287 отрядов общей численностью 11 733 человек. К началу февраля 1942 г. из них уцелело всего 60 отрядов общей численностью 1965 человек. В первую же военную зиму почти все крупные формирования в несколько сот человек были уничтожены или распались на отдельные группы. К середине 1942 г. число партизан составило 65 тысяч человек[1065].

В Киеве были созданы нелегальный горком и девять райкомов. ВКП (б). Одновременно на случай провала были организованы запасные горком и девять райкомов. Партийные комитеты располагали конспиративными квартирами, небольшими типографиями, радиоприемниками. Но уже в октябре гестапо удалось разгромить киевское подполье: почти все его участники были арестованы, многие казнены[1066].

За годы Великой Отечественной войны при выполнении заданий руководства НКВД СССР были велики потери при выполнении служебных заданий в рядах оперативных групп и истребительных батальонов, РДГ, резидентур, оставленных на временно оккупированной территории, среди партизан и подпольщиков. Погибли резиденты 4-го Управления НКВД в Киеве, Смоленске, Одессе, Херсоне. 12 тысяч оперативных работников, бойцов спецподразделений госбезопасности сложили свои головы на полях сражений, в боях с карателями в лесах Белоруссии и на Брянщине, на Украине и в Прибалтике, в застенках гестапо и сигуранцы, при захвате вооруженной агентуры[1067]. А зимой-весной 1942 г. забрасываемые в тыл противника партизанские отряды понесли столь серьезные потери, что к середине года партизанская война практически захлебнулась.

Причин такого трагического развития событий было много, и прежде всего, недооценка партизанского движения накануне войны и в самом ее начале. Одному из нас во время службы в Высшей школе КГБ СССР посчастливилось часто встречаться (кабинеты наших кафедр были рядом) с И.Г. Стариновым и не раз слушать его рассказы о «былом», беседовать, читать и рецензировать его первую книгу «Мины ждут своего часа» (М.,1964). Он говорил: «Если бы теперь уделяли бы столько внимания партизанам, какое уделялось в конце 20–30 годов и сохранились подготовленные кадры, то наши партизанские отряды были бы в состоянии отсечь вражеские войска на фронте от источников их снабжения в самом начале войны»[1068]. Он с горечью отмечал, что в приказе наркома обороны № 00189 от 5 сентября 1942 г. «В Москве долгое время считали – цитирую директиву Центрального штаба партизанского движения того же времени[1069], – что «централизованное снабжение партизан – нецелесообразно, потому что будет поощрять этим беззаботность в отрядах», «партизанские отряды должны и имеют все возможности, чтобы обеспечить себя за счет противника. Партизаны, если у них нет в достаточном количестве оружия, боеприпасов и другого снаряжения, должны добыть все это в бою…»[1070]. Но мировой опыт показывает, что без основательной подпитки извне любая партизанская война обречена на поражение.

Нельзя не отметить того, что, создавая партизанские отряды и группы, в погоне за количеством сотрудники партийных и советских органов и НКВД зачастую забывали о необходимости их качественной подготовке. В первые месяцы войны она осуществлялась в течение 2–5 дней, что сказывалось на их боеспособности и результатах действий. Впоследствии эти сроки были увеличены до 10–15 суток, а затем до 30 дней. Подготовка радистов осуществлялась в течение 2–3 месяцев[1071]. Скоропалительная подготовка членов оперативных групп, ошибки при подборе кандидатов, некачественное изучение и проверка агентов и сотрудников, пренебрежение вопросами конспирации и обеспечения собственной безопасности привели к провалам и гибели сотрудников органов безопасности в результате агентурного проникновения спецслужб противника в советское подполье, предательства среди сотрудников разведывательно-диверсионных резидентур[1072].

В директиве НКВД СССР № 252 от 27 июля 1941 г. об организации партизанский отрядов и диверсионных групп, предназначенных для заброски в тыл противника, отмечались серьезные недостатки, которые могли срывать намеченные мероприятия: они сколачивались наспех, буквально за несколько часов из лиц, которые не знали друг друга и не умели обращаться с оружием, для них не давались проводники из местных жителей, не давались карты и компасы, инструктаж проводился наспех, в результате чего они не получали ясного представления о том, что и как они должны делать, совершенно не продумывались вопросы питания и одежды. В итоге такие отряды и группы в лучшем случае разваливались, не доходя до линии фронта, а в худшем – попадали в руки противника и расстреливались. Такая организация Меркуловым была названа не только недопустимой, но и преступной. Поэтому было предложено при организации групп и отрядов тщательно прорабатывать все связанные с этим делом вопросы и направлять в тыл противника только такие группы и отряды, которые могли справиться с возложенными на них задачами[1073].

Было бы несправедливо отрицать некоторые успехи начавшегося партизанского движения и РДГ, во многом обеспеченных усилиями сотрудников ОО НКВД. За первые шесть с половиной месяцев войны только партизаны Калининской, Смоленской, Московской, Тульской, Орловской и Курской областей истребили более 30 тыс. солдат и офицеров вермахта, уничтожили более 2 тыс. автомашин с военным грузом, более 200 танков и бронемашин, около 700 орудий, 66 самолетов, подорвали более 400 мостов на коммуникациях, пустили под откос около 40 эшелонов с живой силой и техникой[1074]. Историк Б. Соколов, оценивая деятельность партизанских отрядов, считает, что «особенно эффективными были операции не многочисленных, но плохо обученных и оснащенных отрядов, а действия небольших, специально подготовленных и владевших самыми современными средствами борьбы диверсионно-террористических групп, которые подрывали важные военные объекты и уничтожали высокопоставленных чиновников оккупационной администрации»[1075].

Наши современники преклоняются перед мужеством своих граждан, сражавшихся с врагом за линией фронта. И когда говорим о проигранном приграничном сражении и о провале партизанского движения в начале войны, то ни в чем не можем упрекнуть рядового бойца и чекиста. Поражения, как правило, следствие недостатков руководства политического, командного, чекистского. Для нас же крайне важно понять причины и извлечь уроки из событий недавнего прошлого.

Обстоятельный анализ архивных документов и воспоминаний ветеранов показывают, что самыми распространенными недостатками в работе ОО НКВД за линией фронта были:

1) недооценка опыта зафронтовой деятельности органами военной контрразведки в годы Первой мировой и Гражданской войн, незначительный процент опытных военных контрразведчиков и отсутствие у многих из них четкого представления о ее сущности;

2) нарушение принципа строгой специализации работы разведывательной агентуры. Дело обстояло таким образом, что агентуре, работавшей в городе, гарнизоне или учреждении врага, поручали выполнить множество других, самых разнообразных заданий, что создавало положение, при котором агент не мог серьезно подготовиться к выполнению ни одного из этих заданий и вообще ничего не выполнял. А иногда ценнейшие агенты, не будучи разоблаченными в разведывательной деятельности, погибали или оказывались пойманными при распространении листовок или попытках достать что-либо для партизан. Разведчики приносили в партизанские отряды бумагу, типографские краски, шрифты, медикаменты, переводили и уводили людей, распространяли пропагандистские материалы. Многих оперативных работников руководителей разведывательно-диверсионных резидентур недостаточно заботила возможная судьба агента. Они посылали на связь к негласному источнику разных лиц, допускали появление разведчика днем в отряде так, что его видели многие, вносили, не шифруя фамилии агентов в записные книжки. В ряде случаях не проявлялась забота о своевременном перемещении разведчиков и агентов, когда их дальнейшая работа стояла под угрозой[1076];

3) отсутствие в особых отделах заблаговременно налаженной подготовки специалистов-контрразведчиков и достаточного количества сотрудников, знавших немецкий язык; агентура подбиралась наспех, серьезной ее подготовки для выполнения задания не велось; не отрабатывался порядок явки агента, в результате чего по возвращении из маршрута он не мог найти сотрудника для передачи ему материалов и терялся; способы и средства связи оставляли желать лучшего. Так, только по ОО НКВД Калининского фронта до 1942 г. не имелось связи с 64 агентами, находившимися в тылу противника, и судьба их не была известна;

4) однообразие применявшихся способов переброски зафронтовых агентов. В основном это были переход линии фронта пешим порядком, переброска агентов с помощью авиации и средств речного транспорта, если линия фронта проходила по водному рубежу. Недооценивалось значение такого метода агентурной проникновения к противнику, как перевербовка вражеских агентов.

Эти недостатки преодолевались с большим трудом в процессе борьбы с нацистскими спецслужбами, и требовалось значительного времени и больших жертв.

Следовательно, зафронтовая работа была одним из самых сложных направлений деятельности военной контрразведки. Несмотря на все возраставшую помощь населения в борьбе с оккупационным режимом, в крайне сложной обстановке борьбы с частями вермахта, спецслужбами и их пособниками, применявшими карательные меры, ОО фронтов сумели перестроить свою работу, выработать формы и методы противостояния противнику.

Органы НКВД, в том числе и ОО НКВД, также сосредоточили свои усилия на всестороннем информировании советских и партийных органов, военного командования Красной армии о положении на оккупированной территории, на развертывании разведывательно-диверсионной работы по уничтожению важнейших объектов обороны, военных баз, аэродромов, штабов и полицейских участков, на ликвидации пособников и др., на оказании всемерной помощи партизанскому движению и партийному подполью.