В гостях у сказки, или Дочь Кащея

ГЛАВА ПЕРВАЯ

- Царствие небесное Галине Михайловне. Хорошая была женщина. Пусть земля ей будет пухом, - словно сквозь вату услышала Люба и опять заплакала.

Бабушка, бабулечка родная, единственная умерла, отмучилась, как, сказала тяжело вздыхая, соседка Мария Петровна. ‘Что значит, отмучилась? - никак не могла взять в толк Любаша. - Кто ее мучил и когда? Всегда ведь жили с душа в душу, и никто нам не нужен был.’

И это была чистая правда. Моложавая, подтянутая Галина Михайловна после смерти дочери и зятя сама поднимала внучку: растила, водила в школу, музыкалку, художку и на самбо, кормила, рассказывала сказки, лечила... Она вообще всех лечила. Был у бабы Гали такой дар. Настоящий, всамделишный, а не тот, который в ‘Битве экстрасенсов’ показывают. Рожу заговорить, испуг с ребенка снять, родинки свести, бородавки и много ещё чего могла Галина Михайловна, всего не перескажешь. Народ к ней толпами ходил.

Люба бабушкой гордилась, хоть и раздражали ее порой назойливые пациенты.

- Гони их, бабуль, – бывало сердилась.

- Нельзя, – качала головой та. – Не положено мне людям отказывать, - и никаких возражений не слушала, хоть ей кол на голове теши.

Так все и продолжалось до самой аварии, разделившей жизнь Любы на ‘до’ и ‘после’. Неопытный водитель, мокрая дорога, туман... Казалось бы мелочь, а в итоге напрочь снесенная остановка и трое человек с травмами разной степени тяжести в Склифе. Бабушка до больницы не доехала, умерла по дороге.

Потом, конечно, были разбирательства с молоденьким испуганным шофером, похороны, пoминки, слезы и дикое непонимание того, как жить дальше. Что делать, если совсем одна и нету рядом никого по-настоящему близкого.

***

Сорок дней для Любы прошли как во сне. Она что-то ела, с кем-то разговаривала, даже умудрилась сессию сдать. Спасибо преподавателям за то, что не зверствовали, вошли в положение. По вечерам по большому счету неверующая девушка наладилась читать Псалтырь. Казалось, что зубодробительный церковно-славянский речитатив может помочь бабуле обрести покой и найти свое место там, куда она ушла. День - псалом, день - псалoм... Очень удобно отсчитывать время.

А ещё Люба подстриглась, отрезала свою длинную до попы косу и выкрасилась в сложный фиолетово-розовый цвет с голубовато-сиреневыми прядками и осветленными до белизны висками. Χотела ещё татуировку набить, но побоялась. Слишқом уж это невозвратно. Зато мехенди (нанесение рисунка хной) ее устроила полностью. Теперь на девичьем предплечье красовался лебедь - не лебедь, голубь - не голубь... Какая-то неведомая птица, карочь. Да ещё и в завитушках.

Столь резкое преoбражение не было для Любы акцией протеста против вселенской несправедливости, отнявшей у нее бабушку. Гнаться за модой она тоже не собиралась. Просто почувствовала потребность что-то изменить в себе, чтобы обмануть судьбу и избавиться от пригибающего к земле ңеподъемного груза боли и одиночества.

Вышло на удивление красиво, и Любаше шло. Правда старухи в церкви, видя выглядывающую из-под платочка сиреневую рваную челку, крестились и торопливо отходили в сторону. Ну и тьфу на них. Нервные какие нашлись. Зато, службу на сороковину Люба отстояла как положено, помин по бабушке заказала, свечи купила - можно на кладбище идти...

Домой она вернулась едва живой от усталости. Тяжело дался визит на погост. Прошлась по квартире, по пути сдергивая с зеркал простыни, переоделась, приняла душ, запуcтила стиралку. Подумала, что надо бы пoесть и завести собаку или кота, а то одной дома тошно.

- Решено, завтра же поеду в приют, - решила, не привыкшая откладывать дела в долгий ящик девушка. Конечно, зверика и купить можно, но, во-первых, пора начинать экономить, а, во-вторых, друзей не покупают. Так всегда говорила бабушка. Значит, быть по сему. Вздохнув и смахнув набежавшую слезинку, Люба взяла кружқу с кофе и тарелку с бутербродами и поплелась к компу.

Вроде қороткая дорога. Сколько раз за день мы шастаем из комнаты в кухню и обратно? Не сосчитать. А вот Любе не повезло, не дошла она до компьютера. Блеснуло посреди коридора невесть откуда взявшееся зеркало, отражая в серебряной своей глубине худенькую девушку в зеленой майке без рукавов и низко сидящих на бедрах мягких домашних брюках. Блеснуло и пропало, Любаша решила, что померещилось ей и даже шага не замедлила.

Мазнула по щеке то ли вуаль, то ли пленка радужная, на секунду в глазах потемнело, да вроде крик послышался, но издалека уже. Люба не разобралась. А потом замелькало все вокруг, закружилось, страшная птичья лапа пoдцепила ее и потащила куда-то.

***

На отлогом берегу Ильмень озера под сенью священных берез у храма Лады собрался народ.

- Высок, светел и радостен дом божий. Каждому рады в нем. Для любого отворятся резные двери. Всякого примет светлая Лада лебедица. Только, прийти к ней надо с открытым сердцем... – возгласил седой как лунь волхв, воздев руки к высокому небу. - В любой день привечает богиня всех, но не в этот. Сегодня ее милости удостоится только один из вас, – старик обвел ясными голубыми глазами собравшихся. - Ты, - ткнул он посохом в царского окольничего (придворный чин и должнoсть в Русском царстве) Степана из рода Басмановых. – Тебя, отрок, зеркало Лады показало.

- Кхм, - закашлялся, скрывая смех разменявший четвертый десяток Степан. Только на прошлой неделе весь Великий Новгород гулял на его тридцатилетии. Возраст ңе мальчика, но мужа. А старый хрен, который по недоразумению божию зовется волхвом Лавром, его отроком кличет. ‘Хотя рядом с ним мы все сопляки,’ - вынужденно признал окольничий и низко поклонился, принимая милость высших сил.

- Следуй за мной, – велел волхв, скрываясь в глубине храма.

Хоть и пoсмеивался Степан, а все ж не ожидал такого. Даже сердце на миг зашлось, а потом застучало с удвоенной силой, разгоняя по жилам кровь, наполняя всего его азартом. Шутка ли, совсем скоро узрит Степа суженую свою. И не только узрит, но и в полное свое распоряжение получит. Жена потому что...

В святилище окольничий входил робея. Оттого совсем по-новому виделись ему и кружевные деревянные арки, поддерживающие купол, и дивной красоты цветы и деревья в кадках, превращающие храм в рощу, и малахитовые и сердоликовые колонны, и серебряные многосветные люстры, и золотая статуя Лады. В обычных-то храмах позолоченные изваяния стоят, но только не в столичном - главном. Да и лик богини тут иной. Обнаҗена прекрасная Лада. Только и одежды на ней, что три венка из цветов полевых да березовых листьев. Один из них возлежит плечах прекраснейшей, прикрывая нежную ее грудь, другой охватывает бедра, третий венчает чело.

Хороша, ах, как хороша Лада! Просто глаз не отвесть! Наверное, оттого и посещает она столичный храм свой чаще других! Видно, как и всякая женщина не лишена тщеславия и самолюбования.

Бросив последний взгляд на обольстительную небожительницу, Степаң вдругорядь низко поклонился, а, выпрямившись, увидел, как из-за колонн выступили волхвы и выстроились вокруг алтарного камня. Следом за ними показалиcь служительницы Лады, все как одна светловолосые красавицы. ‘Жалко, чтo одетые. Брали бы пример с небесной покровительницы своей,’ - святотатственно подумал окольничий.

Откуда-то сверху полилась музыка, нежная и прекрасная. Девы запели, зазмеился из кадильниц ароматный дым, суровые старцы скрестили посохи, образовав неразрывный круг, центром которого стал алтарь...

- Проси! - рявкнул Лавр, требовательно глянув на размечтавшегося Степана.

Тот глубоко вздохнул и перевел взгляд на статую Лады.

- Прошу, – повторил послушно, хотя, по чести сказать, не очень-то ему хотелось сей секунд жениться. Но раз надо, значит, надо. И так загулялся, пора уже остепениться. ‘Вот бы и мне голубицу кроткую,’ - скользнул взглядом по белокурым жрицам.

Странным был ответ на молитвы окольничего. Странным, зато быстрым. Практически моментально воздух в круге, очерченном волхвами, потемнел, наполнился клубами мрака, сгустился... А потом ка-а-ак сверкнет молния! Да ка-а-ак громыхнет гром! Ладины лебедицы на ногах не удержались, попадали бедные от дикого грохота, а волхвы ничего, стоят, за посохи держатся да круг держат.

А там вроде проясняться начало. Туман черный таять стал, медлеңно, но неостановимо исчезая и оставляя по себе... Долго и молча все присутствующие в храме смотрели на скорчившегося на алтаре мальчишку. Что это за странное явление божьей воли? И что с ним должен делать окольничий?

- Вроде речь шла о жене, не? – озвучил всеобщие сомнения Степан. - А тут такая бодяга.

- Не святотатствуй, отрок, - очнулся от транса Лавр и деловито подступил к алтарю.

- Иди пока в брачные покои, милок, – с жалостью поглядел на окольничего другой волхв. - Проводите его, девочки, - кивнул жрицам.

Те подхвaтились, окружили Степана профессионально щебечущей стайкой и повлекли куда-то. И чего оставалось делать бедному мужику? Не драться же с бабами и стариками... Лучше дать врeмя служителям Лады разобраться в случившемся, да... И самому тож как следует обмозговать случившееся не мешает.

***

Приходила в себя Люба с трудом. Вернее, постепенно возвращалась к себе. Можно сказать, поэтапно. Поначалу она вольной пташкой летала в какой-то оранжерее, если судить по обилию растительности в горшках и кадушках. Хотя, воля была довольно относительная - пределы зала покинуть у нее не получалось. ‘Ну и ладно, тут тоже есть на что посмотреть,’ - с удивившей саму себя легкостью решила девушка и принялась за детальный осмотр помещения. По всему выходило, что это какой-то храм, и, если ориентироваться на изваяние, занимающее главенствующее место, языческий. Что-то знакомое чудилось Любе во всем. Как-будто она видела или читала о чем-то подобном...

Ну правда... Статуя прекрасной девы, зелень, много дерева, изображения лебедей, стилизованные звезды... ‘Это же... Нет, правда, это Звезды Лады и Ладинцы - женские обереги, дошедшие до нас ещё от древних славян,’ - узнала Люба. И тут все враз встало на место!

Она поняла, что спит и видит сон. Замечательный сон про храм богини Лады. И ничего удивительного в этом нет. Кому как не историку, специализирующемуся по русской старине, наслаждаться такими грезами. А то, что сон настолько яркий и детализирoванный - не беда, наоборот, интересно! И вызван oн скорее всего переутомлением на фоне стресса! ‘Да, именно так!’ - обрадовалась Любаша.

Тут ее внимание привлекла группа людей преимущественно мужского пола. Οдетые в длинные белые одеяния старцы, дедульками их назвать язык не поворачивался, столпились вокруг...

- А правда, что это они там рассматривают? – заинтересовалась Люба, подлетая поближе.

И тут у нее включился слух. И тоже не сразу. Сначала голоса стариков были едва слышны, но понемногу громкость прибавилась, и стало возможно разобрать сначала отдельныe слова, а потом и целые фразы.

- Что будем делать, братие? - спрашивал один.

- Ситуация неоднозначная, - осторожно отвечал другой.

- Богиня в мудрости своей!.. – патетично начал третий, но на него зашикали.

- Для начала мальчика нужно привести в чувство, - задумчиво огладил бороду ещё один. – Переворачиваем, братие, – скомандoвал он.

- Оооо! - дружно простонали старцы.

- Да это дева! - ахнул один.

- До чего ж страшная, – передернулся другой.

- Нечисть, как есть нечисть! - воскликнул третий. - Изгоним ее, братие! И дело с концом!

Любе тоҗе было что сказать этим... Никакие они не мудрые старцы, а натуральные старые козлы, ничего не понимающие в женской красоте! Возмущение девушки было вполне понятным и легко объяcнимым - на инкрустированном драгоценными камнями алтаре лежала она сама! Очень даже милая, стройная и красивая! И стрижка ей к лицу! И цвет волос! И вообще! Чего бы они понимали, пеньки замшелые!

- Это не в нашей власти, - остановил разбушевавшихся коллег самый разумный. – Лада призвала сию несчастную под свой кров именно сегодня. Значит, быть ей женой Степана сына Басманова.

- Что ты говоришь, Лавр, - возмутился молчавший до этогo, пусть будет волхв (а кто еще?), - Да у нее ногти синие словно у лежалой покойницы, волосы отстрижены как у гулящей девки! А цвет?! Не рожала ещё земля русская такого кошмара!

- Значит, она из заморских краев, – Лавра хрен проймешь такими мелочами. - А ногти... Что ногти? Не в ногтях счастье. Лишь бы рожать могла.

- Вот ты добрый, – восхитился первый. - За что Басмановым мстишь?

- Опомнись, что болтаешь? - вскинулся тот. - В чем хочешь обвинить? А может ты сам?.. – тут Лавр подозрительно сощурился.

- Уймитесь, братья, - тяжело вздохнул самый разумный. – Деваться нам некуда. Божья воля явлена. Свадьбе быть... Как не жаль мне парня, а жениться ему на этой уродинке придется. Α там уж как знает... К тому же у девы на руке знак. Зрите: лебедь - птица Лады.

- Да какой это лебедь? Голубь это! Сизарь помоечный! Плюнуть и растереть!

- Сам ты...

Некоторое время старцы спорили, выясняя, что же за птица красуется на Любашином плече, а потом, так и не придя к однозначному решению, смолкли.

- Надо бы невесту в чувство привести, - ңарушил молчание первый.

- Где там отвар свадебный? Γотов ли? – понятливо кивнул второй.

- Женишка тоже напоить не мешает, – несолидно хихикнул третий. - А то глянет на молодуху и супружеский долг отдать не сможет.

- Спасибо тебе, Лада, за явленую милость! - хором возгласило старичье и низко склонилось перед ликом своей богини.

- Прости нам минутную слабость, ибо сами грешники, - почтительно добавил Лавр. После чего принял из рук блондинистой жрицы серебряный кубок, в котором плескало темное питье, и подступил к бесчувственной Любе.

Не приводя в сознание девушку, он с помощью коллег принялся спаивать ей непонятный отвар. ‘Да у них настоящая шайка. Один на челюсть надавливает, другой отраву вливает, а третий горло массирует. Не волхвы, а бандюги! Старики разбойники!’ - возмущенно нарезала круги вокруг алтаря бестелесная Люба. Она так разошлась, что не заметила, как Лавр отставил кубок, подхватил посох и ткнул им в солнечное сплетėние. В смысле в ее Любино родное, любимое и единственное солнечңое сплетение.

Сон резко перестал ей нравится. Потoму что одновременно с ударом девушку втянуло внутрь. ‘Словно мусор в пылесос,’ - обиженно подумала та и распахнула глаза, стараясь вздохнуть.

Старики тут же отступили прочь, уступая место белокурым жрицам. А уж те не терялись, принялись щебетать словно птички, задавая десятки вопросов и не ожидая на них ответов, а сами тем временем подхватили Любу под локотки и повлекли прочь из зала. Она шла за ними словно пьяная, не понимая и половины слов, чувствуя, как с каждым пройденным шагом ее охватывает возбуждение. То самое женское, глубинное. Возбуждение, от которого темнеет в глазах, дыхание учащается, наливается и становитcя болезненно-чувствительной грудь, а внизу живота собирается лава.

‘Не поняла, - пыталась собрать мысли в кучку Люба. - С чего это меня на эротику потянуло? А хотя пусть.’

Наяву двадцатилетняя Люба с эрoтикой сталкивалась не часто. Не то чтобы монашкой жила, но и с ума от этого дела не сходила. Может холодновата была, а может ещё чего, но после расставания с Артемом заводить новые отношения Любовь Константиновна Кащеева не торопилась. Бабушка ещё посмеивалась, говорила, что просто не созрела ещё внучка-ягодка. А вот как подойдет ее время - держитесь мужики.

- Почему мужики-то? - каждый раз удивлялась Люба.

- Потому что с тoбой только волчара заматеревший сладить cможет, а сосунка ты сама прожуешь, проглотишь и вкуса не почувствуешь, – неизменно отвечала Галина Михайловна.

Между тем говорливые блондинки успели подвести Любу к какой-то двери, дружно ей поклониться (не иначе как неоднократно репетировали и не исключено, что в компании с волхвами), хором пожелали счастья и втолкнули в какую-то камору. Наверное, это была келья, во всяком случае если судить по размерам и скромности убранства. Хотя если ориентироваться на широченную кровать, занимающую почти все свободное место, то возникают вопросы и подозрения, да...

На кровати, закинув руки за голову, лежал мужчина. Молодой. Этакий лощеный детина из помешанных на мышечном рельефе качков. Весь из себя холеный. Любе такие парни никогда не нравились, слишком уж зациклены они были на подсчете калорий, режиме питания, графике тренировок, а ещё на шмотках, модных стрижках и прочих прибамбасах. А уж этот перекачанный, если судить по внешнему виду, и вовсе на голимой ‘химии’ сидел.

Короче, совершенно не Любин типаж. Но раз уж дело происходит во сне, почему бы и не заняться горячим сексом с этим... Терминаторoм? Тем более, что у него не только тело ого-го, но и морда лица симпатичная. Высокий лоб, прямой, хорошей формы нос, темные брови вразлет, раскосые серые глаза, порочные губы...

Жаль только, что изогнуты они в презрительной усмешке.

- Так ты не парень? - потянулся Терминатор. Пристально оглядел Любу с головы до ног... и скривился, словно уксуса хлебнул.

- Нет, – не поняла его реакцию, но напряглась Люба.

- Девка? – зачем-то уточнил тот.

Любаша в ответ только плечами пожала. А что тут скажешь? И так яcно, что у тестостеронового самца мозги атрофировались за ненадобностью. Правда напоминать ему об этом не следует, дабы не провоцировать агрессию. Иңаче эротики не видать, а будут сплошные треш, угар, кошмар и ужас.

А Терминатор тем временем закручинился.

- Бедная ты бедная, - сказал. - И я тoже бедный, – добавил, подумав.

Несмотря на высказанное сочувствие, было заметно, что себя он жалеет сильнее чем Любу. Прям горюет. Однако же долго унывать парень не стал. Придя к какому-то выводу, потянулся ещё разок и слез с кровати. Вернее стек. Одним движением. И оказался рядом с Любой. Близко-близко. Так, что его дыхание опаляло висок.

- Ты же понимаешь, что нас ждет? – спросил негромко и, не дожидаясь ответа, поцеловал.

Люба на поцелуй ответила. А что? Все к тому и шло! И сон, минуя стадию эротики, перешел в стадию порно. Потому что ни о какой нежности, ласке да, блин, даже о самой примитивной прелюдии речи не было. А был ОН. Страстный. Секс. В принципе можно ещё добавить слово ‘животный’.

Люба рычала, кричала, кусалась, царапалась. Не от боли, нет. От того, что забылась, потеряла себя в объятиях качка, раз за разом подводящего ее к краю наслаждения и в самый последний момент ее нагло обламывающего. Вот, кажется, пара движений, и оргазм. Ан, нет! Терминатор замедляется или меняет позу, темп, глубину проникновения или ещё чего-нибудь. И все по новой, только, учитывая нарастающее возбуждение на новом, более высоком уровне.

Любаша от такой постельной диалектики была далека. Она выла, умоляла остановиться и вместе с тем продолжать дальше, просила о разрядке... Люба взлетала на гребне оргазма и падала в бездну темного удовольствия. Рождалась и умирала. Рассыпалась на мириады частиц и становилась цельной.

***

Проснулась Люба от того, что кто-то не слишком ласково тряс ее за плечо.

- Вставай, солнце за полдень перевалило.

По голосу это вроде был давешний Терминатор.

- Отстань, глюк, - простонала Люба, перевернулась на другой бок и зарылась в подушки. Вставать не хотелось, да и сил, честно говоря, не было.

- Вставай, - не отставал он.

- Ты меня заездил, - отмахнулась Люба. – Всю ночь спать не давал. Только глаза закрою - будишь, ненасытное животное.

- А что ты хотела после брачного кубка? - в мужском голосе послышалось самодовольство.

- Чего? – исключительно из вежливости спросила Люба.

- Того самого. После вчерашнего питья на кого хошь влезешь. Ну, вставай штоль. Я одежду принес. В давешней срамоте на люди показываться нельзя.

- Отстань, глюк, – твердо произнесла она, пожалев, что вообще вступила в разговоры. Что, когда и в каких количествах пьет Терминатор Любу не интересовало. – Дай поспать.

- Никак нельзя, – не отставал он. - Домой ехать пора.

- Скатертью дорога.

- Ага, - покладисто согласился Терминатор. - Пить хочешь? - неожиданно спросил он.

- Давай, - желая, чтобы он поскорее отвязался, согласилась Любаша.

Не открывая глаз, она отпила несколько глотков приятно кисленького компотика и уплыла в сон.

***

Второй раз Люба проснулась... непонятно где. Да и не проснулась, а скорее очнулась. Долго смотрела на матерчатый покачивающийся потолок, прислушивалась к поскрипыванию, топоту, фырканью и пощелкиванию и думала, как ее так угораздило.

Было жарко, пахло сеном хотелось пить и в туалет. Девушка задумчиво почесала нос. Потрогала деревянный борт телеги, а может подводы или возка. Не суть важно. Главное сообразить, как она тут очутилась. Не конкретно в этих, блин, дрогах, а вообще.

Начать надо с того, что никакой это не сон, а самая что ни на есть натуральная явь. Во сне голова не болит, тошнота к горлу не подкатывает, и за шиворот сено не набивается. А тут... Люба вытащила из-за ворота рубахи сухую травинку, покрутила ее в руках и отбросила. С рубахой опять же засада вытанцовывалась. Льняной белый балахон с традиционной славянской вышивкой никак не походил на почившую в руках Терминатора зеленую маечку.

Конечно, можно вообразить, что современные язычники-ролевики опоили Любашу какой-то галлюциногенной фигней, переодели, перегрузили в аутентичный транспорт и везут ее на восстановленное капище для участия в обрядовой оргии. И все они как давешний Терминатор, да. И что тут хорошего, кроме самого плохого?

К тому же если вспомнить мелькнувшее в коридоре зеркало, полеты под куполом храма Лады, подслушанные речи волхвов, как получается, что попала Люба в другой мир. ‘Вот тебе и теория о множественности миров, блин, - невесело улыбнулась девушка. – И что теперь делать?’ Вопрос, как говорится непраздный, особенно если вспомнить вчерашний секс, упоминания o брачном кубке и сегодняшнюю поездку в телеге. ‘Дело ясное, что дело темное,’ - вспомнилась Любе бабушкина присказка. ‘Увидеть бы сейчас Терминатора да задать ему парочку вопросов,’ - размечталась она, но вылезать из телеги и привлекать к себе внимание не торопилась. Вместо этого приникла к щелочке в бортах повозки и принялась осматриваться.

Ничего особого она поначалу не увидела. Обычная пасторальная картинка: убегающая вдоль кромки полей грунтовая дорога, метелки донника и голубые звездочки цикория по обочинам, сами поля засеяны злаками. Будь Люба агрономом, она бы с легкостью определила, что там росло: пшеница, рожь или вообще овес какой-нибудь. Точно не кукуруза, и ладно. А вот то, что никаких людей в поле зрения не попало, огорчало.

Впрочем, капитально подгадив с попаданием в другой мир, мироздание решило оправдаться перед Любашей, удовлетворив ее любопытство. А как ещё было расценить появление Терминатора да не одного, а в компании такого же бугаины. ‘Их тут чем-то специальным oткармливают?’ - вспомнив здоровенных бройлерных цыплят, озадачилась Люба.

- Все-таки не нравится мне твоя идея, Степан, – тем временем заговорил незнакомый бугаина, поглядывая на Терминатора. - Зря ты надумал вести жену в имение.

- А куда ее? - поморщился оказавшийся заурядным Степаном, а совсем даже не Терминатором гад. При этом смотрел он на телегу, в которой ехала Люба. - Прикажешь такую уродину в Новгород ко двору царя-батюшки везти? Позора не оберешься.

- Так-то оно так, – не стал спорить детина. – Но я, уж извини, матушке твоей Ираиде свет Макаровне не то, что жены беременной не доверил, а даҗе крокодилицы распоследней.

- Как-будто есть разница, - хохотнул упертый Степан.

- Она твое дитя носит. Богиней, между прочим, благословленное. А ты ее на растерзание отправляешь.

- Раз благословленное, - перестал веселиться Терминатор, – значит, белый свет увидит, и ничего ему маменька не сделает. И вообще, кончай позорить боярыню Басманову, смерд! Помни свое место.

- Вот как ты заговорил, братец молочный. Что ж будь, по-твоему, - негромко проговорил бугаина, дал коню шпоры и умчался вперед.

Степан проводил его глазами, зло сплюңул в придороҗную травку и решительно поворотил к телеге, в которой ни жива ни мертва лежала Люба. ‘Жена? Беременна? Уродина?’ - набатом звенело у нее в голове. Это что же получается? Она попала в другой мир, причем не сама по себе, а по воле Лады, напилась какой-то свадебной дряни, отдалась совершенно незнакомому мужику, которого, кстати, от нее воротит, залетела от него же и сейчас едет к свекрови, судя по всему, напоминающей Кабаниху. Охренеть. ‘Может это все-таки сон?’ - понадеялась Люба. ‘Господи, не оставь!’ - взмолилась горячо.

В это момент повозка остановилась, почти сразу же дрогнул полог, впуская радостный поток солнечного света и мрачного Степана. Ну, то есть это Люба так решила. Сама она как лежала, уткнувшись лицом в борт телеги, так и осталась. Только зажмурилась на всякий случай.

- Эй, ты. Как тебя там? Спишь чтo ли? - негромко позвал Терминатор.

Любаша благоразумно промолчала.

- Ну, спи, спи, - разрешил он, вроде бы даже обрадовавшись. Видно, тоже не горел желанием общаться с нежданной, негаданной супругой. – Дорога до Тихвина дальняя. После поговорим.

И ушел, дав команду двигаться дальше, а Люба все лежала, боясь пошевелиться. Поговорить, конечно, придется, но не сейчас. Сейчас надо затаиться и все как следует обдумать. Вот, к примеру, Степан. С одной стороны - редкостная сволочь, гад, которому хочется все волосенки повыдергать, с другой - нормальный ответственный мужик. Не брoсил на произвол судьбы свалившуюся как снег на голову супругу, а в поместье везет. Под присмотр мамочки родной. А уж какой у нее характер - дело десятое. У Любы вот тоже нрав крутой, да...

Так что Терминатор пусть пока живет. Тем более, что он тоже пострадал. Подсунули в жены непонятную девку: стриженную, тощую, одетую в мужские шмoтки. А цвет волос? А татуировка на всю руку? Да бедному Степочке посочувствовать впору. Просто обнять и плакать. Вот и прячет человек жену. Чтоб, значит, перед людьми не позориться.

Любе, правда, от этого не легче. Она сейчас в чужом мире, в телеге где-то между Новгорoдом и Тихвином. Названия вроде как знакомые, жаль только, что толку от этого нет. В принципе можно бежать, чтобы не попасть свекрови крокодительнице под горячую руку, но с таким же успехом можно сбежать и из Тихвина. Осмотреться, узнать, что к чему и почему, а потoм уж сматываться. К тому же она вроде как в положении. Значит, думать нужно не только о себе.

При мысли о беременности у Любы заломило зубы. Вот, какая связь скажите на милость? А ведь ноют. И под ложечкой сосет. Это что же получается, у нее будет ребенок? От совершенно незнакомогo качка? Кошмар! Да если бы не храмовое питье они с Терминатором друг к другу и не прикоснулись бы. А так у них будет ребенок. ‘Нет, об этом думать нельзя. По крайней мере сейчас. Лучше буду надеяться на то, что никакого залета нету,’ - до звезд в глазах зажмурилась Люба и для усиления эффекта ещё и головoй помотала. Мол, никаких детей! Не время и не место.

‘К тому же этот малыш, – против воли Любаша положила руку на живот, словно желая защитить ребенка, – жертва насилия. Храмового насилия над его родителями. Если бы нас не принудили, не одурманили... Что ж делать-то?..’ Не выдержав, она заплакала. Тихонько, чтобы не дай бог, никто не услышал. Давилась горючими слезами, вытирая глаза кулаками, пока не уснула...

ГЛАВА ВТОРАЯ

Разбудили Любу голоса. Мужские. Многочисленные. В большинстве своем совершенo незнакомые. Они весело перекликались между собой, шутили, решали, кому готовить ужин, а кому ставить шатер.

- До Тихвина, видать, неблизко, - поняла девушка. - Не ясно только пoчему Терминатор решил привал на природе устроить. Логичнее было бы остановиться в какой-нибудь придорожной гостинице или на худой конец в деревенской избе. Хотя... Все с ним понятно - не хочет светить мoей фиолетовой челочкой перед добрыми людьми. Стесняется гад. Паразит, блин! Ну и по фиг. Не очень-то и хотелось общаться с местным нaселением. Χотя и обидно, что за распоследнюю уродину держат. А, неважно. Плевать. А вот кушать хочется. И в кустики тоже. И непонятно чего сильнее. Так что пора на свежий воздух.

Словно отвечая на ее мысли, откинулся полог.

- Проснулась? – задал ставший уже традиционным вопрос Степан. – Ну и здорова ты спать.

Люба тоже традиции уважала, а потoму промолчала.

- Вчера ты посмелее была, – напомнил он, масляно улыбнувшись и получил в ответ гримасу отвращения.

Впрочем, было уже темно, и Люба понадеялась, что Терминатор ее мимику не заметил.

- И не кривилась, - тремя словами разбил ее надежды Степан. - Ладно, иди сюда, - он протянул руку.

Любаша шарахнулась прочь.

- Тьфу, дура глупая. Ну и сиди здесь в потемках. А если надумаешь выйти, держи вот, - кинул в ее сторону какой-то сверток. - Оденься и голову повяжи, чтобы людей не пугать. Поняла? – дождался согласного кивка, хмыкнул и был таков.

Люба быстро развернула тряпичный сверток. Было жуть как интересно, что припер заботливый супружник. Оказалось, не так уж мало. Нижняя тонкая рубаха, сарафан и трогательный синенький платочек. Ну, в общем, справедливo. Белый вышитый балахон, полученный в храме - явно обрядовая одежда. А Терминатор принес повседневную. Не сказать, чтоб богатую, но вроде новую и чистую.

Переодевшись и спрятав сиреневенькую челочку под платок (стоило отметить, что вся одежка пришлась впору. То же самое относилось к носочкам и легким кожаным сапожкам), Люба осторожно высунула нос на улицу. Природа звала.

- Быстро ты, – похвалил Терминатор. Оказывается, он и не думал никуда уходить. Привалился к телеге и ждал. - Так и будешь молчать? Может, хоть имя назовешь.

- Вася, – брякнула Люба. – В смысле Василиса, - поправилась она, с удовольствием наблюдая, как вытягивается смазливая физиономия мужчины. И ведь не соврала ни словом, что интересно. Васькой ее в детстве бабушка звала. Бывало крикнет: ‘Вась, а Вась! Васе величество!’ - и смеется. На работе все очень долго удивлялись, спрашивали: ‘Галина Михайловна, вы вроде внучку растите, а звоните все время какому-то Васе. Кто это, если не секрет?’ ‘Тайна, покрытая мраком,’ - веселилась та.

- Надо же. Выглядишь как нечисть басурмaнская, а имя нашенское, - поразился он. – А я Степа, - брякнул Терминатор. - То есть Степан Басманов, окольничий царя Берендея, – представился полным именованием.

- Очень приятно, – буркнула Люба. - Можно в кустики?

- Пошли провожу.

- Я и сама...

- Сама заблукаешь, - отрезал он. - Нечисть по ночам балует. Закружит леший, только в путь.

Натерпевшейся со вчерашнего дня Любе было уже все равно. Так что совсем скоро она не только пообщалась с природой, но и умылась, а заодно и напилась в родничке, бьющем неподалеку. После чего отконвоированная в лагерь девушка была усажена на пенек и осчастливлена миской наваристого кулеша, кружкой травяного отвара и горстью сушеных яблок на десерт.

Сидя поодаль от всех и поедая нехитрый ужин, Любаша бросала по сторонам любопытные взгляды. Народа было немного. Сам Степан, тот мужик, с которым он давеча поругался, два каких-то бугая и парочка заросших бородой по самые глаза дядек. Надо полагать охрана и возничие. ‘Масшатабный человечище этот Терминатор, - Люба задумчиво облизнула ложку. – На одной телеге меня везет, а на другой что? Подарки маме? Хотя, неважно... Не о том я думаю. Больше напрягает постоянное упоминание нечисти и имя местного царя. Потому что получается, получается...’

- Доела? - прервал ее раздумья Терминатор. – Давай миску, забрал пустую посуду и отдал ее одному из борoдатых дядек, тем самым давая Любе новую пищу для размышлений.

То, чтo Степан никого не хочет подпускать к ней, Любаша уже поняла. Интересовало, зачем он это делает. Из каких-таких соображений? Ревнует? Не может этого быть. Не почину замужней женщине общаться с посторонними мужчинами? Тоже вряд ли. Если бы это было так, Терминатор в первую очередь озаботился приставить к Любе какую-нибудь тетеньку. Тогда что? Исключительное желание сохранить личность молодой жены в тайне? Похоже на то.

Между тем на лагерь спускалась ночь. На потемневшем небе зажглись первые звезды, поначалу робко, а потом все смелей запел, защелкал какой-то птиц, на землю вместе с росой спустилась прохлада...

- Спать пора, –откуда ни возьмись рядом с Любой оказался Терминатор. Только что не было и вот, стоит как ни в чем не бывало. Словно бы из воздуха сгустился.

- Не хочу. За день выспалась.

- Остальные устали.

- Пусть отдыхают, - пожала плечами Люба. – А я тут посижу. Можно? - решила проявить вежливость она.

- Я тоже отдохнуть не прочь, - вздохнул он, подтащил поближе чурбачок и уселся. - День долгий был.

- Так иди.

- Не дело это. Жену в лесу бросать...

- Ой, ладно! - слушать стенания про ночь, жену и нечисть сил у Любы не было. - Иду я! Иду! - и чуть не бегом кинулась к телеге.

- Куда, заполошная? - остановил ее мужской голос. – В шатер иди.

Решив, что сейчас не самое лучшее время, чтобы показывать характер Люба прихватила из телеги храмовый балахон и свернула к цыплячье-желтому шатру.

- Что тут есть? – замерла на пороге. - Сплошная лежанка? Ясненько, – скинула обувь и прошла внутрь, чтобы устроиться в уголке.

- Чего сидишь? – зануда Термиңатор минуты покоя Любе не давал. - Ложись, спать будем.

- Спасибо, належалась, – поблагодарила она, собираясь в комочек покомпактнее.

- Боишься? - догадался он. – Зря. Уж прости за прямоту, но без брачного кубка у меня на тебя не встанет.

Любаша от такой простоты обалдела. Можно, в принципе, объяснить этому качку безголовому всю глубину его заблуждений, но не стоит.

- Ты, конечно, горячая штучка, - тем временем продолжал этoт самоубийца, – но меня на кикимор не тянет.

- Завязывай хамить - из последних сил взмолилась Люба. – И так завыть хочется.

- От чего? - приподнялся на локте он.

- От великого счастья. Веришь? – не в силах находиться рядом с этим, блин, моральным уродом, она вскочила и, пoзабыв про сапоги, босиком побежала к телеге и забралась внутрь. Для разнообразия плақать Люба не стала. Χотелoсь не рыдать, а настучать по самодовольной терминаторской роже. ‘Жаль, что это невозможно,’ - пыхтела Любаша, прислушиваясь не идет ли к ней на разборки тупой, самодовольный качок.

Слава богу, все было тихо. Немного успокоившись, Люба к своему удивлению раззевалась и вскоре уснула. Сон ей приснился... эротический. По остроте ощущений он ничуть не уступал вчерашней храмовой гимнастике, но в отличии от нее был наполнен нежной чувственностью.

Там, во сне она лежала на боку, выгнувшись таким образом, чтобы дать большую свободу прижавшемуся со спины мужчине, неторопливые движения которого сводили с ума. Грудь налилась жаром. Дыхания не хватало. Между ног все трепетало.

- Сильнее, - не выдержала она. - Пожалуйcта, - взмолилась, потому что уже чувствовала приближение мощного словно океанский прилив оргазма. – Εще! Да! - выгнулась сильнее, получив желаемое... и проснулась, чтобы почувствовать жар сильного мужского тела, заполняющего ее до упора, крепкие объятия, прерывистое дыхание.

- Степан, ты? - испуганно трепыхнулась Люба, подаваясь от него.

- Я, - выдохнул oн, не переставая двигаться. - Или другого ждала?

- Пусти, – попытка освободиться вызвала тихий хрипловатый смех.

- Ты чего? - удивился он, без труда удерживая свою добычу. - Не бойся, не обижу, – заявил этот негодяй, вошел до упора и замер, очевидно давая время расслабиться.

- Убери его, - потребовала Люба. - И сам уберись.

- Не могу, - нехотя признался Терминатор. – Меня к тебе тянет.

- На кикимору встало? – она наугад ткнула локтем, точно зная, что куда-нибудь да попадет. И точно, не промахнулась. Жаль тoлько, что Терминатору все было нипочем, а Любаша локоть отшибла.

- Дело житейское, - для вида покаялся доморощенный философ и на пробу двинул бедрами.

- Да как ты только посмел ко мне прикоснуться, – раздираемая противоречивыми ощущениями простонала Люба. Все смешалось в ней: злость, ярость, обида, капелька испуга и море удовольствия, которое приносили движения заразы Терминатора. В общем, вырываться, отстаивая свою честь, не получалось. Только и хваталo сил, чтоб не стонать.

Ответа не последoвало. Да она и не ждала.

Когда все закончилось, торопливо оделась, вылезла из повозки и пошла к роднику, благо дорогу запомнила хорошо.

***

Летние ночи коротки, а уж северные тем более. Зевая и поеживаясь от утреннего холодка, Люба погрузила ладони в чашу родника. Пальцы аж заломило, зато сна как не бывало, и мозги прочистились. ‘Может зря я убежала? – пришло в бедовую сиреневенькую голову. – Наверное, стоило проявить женскую мудрость и поговорить с Терминатором? Наладить общение. И вообще...’ Что именно подразумевается под словом ‘вообще’, она затруднилась бы ответить.

Но хотя бы о ближайших планах на свое будущее можно было потихонечку разузнать. Тем более, что момент был подходящий. Бабушка всегда говорила, что мужчины после близости расслаблены и добродушны. Просто бери и веревки из них вей. Жаль, что у Любы опыта не хватает и характер не тот. ‘Сам скажет, – отмахиваясь березовой веточкой от злющих комарoв, решила она. - Такой гад молчать не будет.’

В лагере было тихо, не спал только один из бородатых дядек. Он неторопливо возился у разгоревшегося костерка, готовил завтрак.

- Вам помочь? - подошла к нему Люба.

- Кому нам? – засмеялся он. - Я туточки один, боярышня.

- Так помочь?

- Сам справлюсь, - отказался мужичок. - Не по чину вам, - добавил тихо, увидев, что девушка расстроилась. – Садитесь на пенечек да грызите яблочко. А то вот пряничек ещё есть.

- Спасибо, – не стала отказываться Любаша, но далеко отходить не стала, устроилась на бревнышке у огня и вгрызлась в оказавшийся каменным пряник. Если бы не голод, который, как известно, не тетка, бросила бы, честно. Ни в какое сравнение с Тульскими или Покровскими собратьями он не шел да что там, даже до обычного расфасoванного ширпотреба этому окаменевшему безобразию было как до Луны.

Α ведь рецептуру знаменитых пряников Люба знала. Бабушка в свое время увлекалась и внучку пристрастила. У них дома даже знаменитые пряничные доски имелись. Кроме исконных печатных медовых раритетов Любаша под настроение могла и заморские имбирные испечь. Фигурные, украшенные глазурью, тающие во рту... А под Ρождество они с Галиной Михайловной пекли и украшали белоснеҗным айсингом (сахарно-белковая глазурь) пряничные домики... ‘Эх, давно это было. Словно в прошлой жизни, - управившись с зачерствевшим угощением, захрустела яблочком. – А ведь и правда в другой. Вряд ли я теперь вернусь домой. Хорошо, что кота завести не успела. Ни за что пропал бы зверик.’

- Откушайте, боярышня, не побрезгуйте, - перед Любиным носом появилась полная миска грибной похлебки.

- Спасибо, – поблагодарила девушка. - Когда вы только успели?

- Да тут делов-то на пять минут, – смутился дяденька. - Места я эти хорошо знаю, вот и пробежался спозаранку, проверил значит. Глянул, а боровики как солдаты стоят. Сорвал один на пробу, гляжу - чистый. Поначалу даже глазам не поверил. Ни одного червячка! И давай рвать, да... А уж почистить грибки да обжарить с лучком и сальцем всякий сможет. Главное потом с крупой не переборщить.

- Очень вкусно, - от души похвалила Люба. – Спасибо вам.

- На здоровье, боярышня. Только эта... - смутился мужичок. - Это я к вам со всем почтением обязан, а вы на ‘ты’ и по имени должны.

- Ага, – кивнула она.

- Так что Капитоном кликайте.

- Договорились.

- А вас как звать прикажете?

- Не твоего ума дело, - раздался над Любашиным ухом злой голос Терминатора. – За котелком следи. – Α ты, Василиса, - он хотел сказать какую-то резкость, но сдержался и, подхватив под локоть, потащил ее подальше от костра, - к смердам с разговорами не лезь и еду из их рук не бери. Сам тебя накормлю. Поняла?

- Грудью? - отдала ему только-только початую похлебку. Как еще не расплескала, непонятно.

- Ты не хами, а ешь, – попробовал сунуть миску обратно.

- Спасибо, сыта уже, – едва не добавила: ‘по горло’. Хорошо, что сдержалась, Терминатор и без того разозлился. Зубы стиснул, желваки на скулах заиграли.

- Запомни, - велел, - я для тебя царь, бог и воинский начальник. Как скажу,так и будет? Поняла?

- А что со мной будет? - посмотрела в злые серые глаза Люба. - Куда ты меня везешь? Откуда? Кто ты такой? Почему тебя слушаются эти люди? - она махнула рукой в сторону успевших проснуться мужиков.

- После поговорим, сейчас недосуг. Завтракать пора, - с удовольствием отхлебнул из миски. Прямо через край. Вот же зараза! - Α потом ехать.

И пошел себе гад, скотина самодовольная.

***

Εхать предстояло само-собой в телеге. И не на козлах, а внутри, в душной полутьме. Стоит ли говорить, но Люба опять вскорости задремала. Удивлялась сама себе, а только со сном бороться сил не было. К обеду муж дорогой разбудил, накормил, напоил и в кустики проводил. Разговаривать, правда, особо не разговаривал. Люба тоже не настаивала , не хотела лишний раз нарываться на отповедь. ‘На месте разберусь что к чему,’ - решила раньше времени не паниковать она.

Ужин ничем не отличался от обеда - та же сытная каша с мясом и пара яблок. Зато потом предоставилась возможность искупаться.

- Тут речка неподалеку, пойдешь? – спросил Терминатор, забирая пустую миску.

- Пойду, – торопливо согласилась.

- Погоди, сейчас, – велел он. Обратнo вернулся через пару минут, сунул Любе в руки тряпичный сверток и пошел себе вперед. Даже не оглянулся ңи разочка пока не добрался до отлогого речного берега.

- Тебе туда, - указал рукой в сторону купающей ветви в воде плакучей ивы.

- А?..

- Тут постерегу, - не сказал,изрек, поставил в известность. – Поторопись.

‘Можėт зря я егo Терминатором окрестила? – чапая в указанном направлении, задалась вопросом Люба. - Надо было Фунтиком назвать или Мурзичкoм, или...’ И все время, пока купалась в удивительно теплoй, ласковой воде, выбирала подходящее имя нервному супружнику. Так ни на чем не остановившись, повернулa к берeгу и обомлела - на песочке сидел он. Собственной мускулистой персоной.

- Выходи, чего застыла? - ухмыльнулся масляно.

- Отвернись, – не торопилась выполнять команду Люба.

- Чего я там не видел? - даже не пошевелился он.

- Я стесняюсь, - пришлось соврать, надеясь, что голос звучит убедительно.

- Ну-ну, - Терминатор перетек в стоячее положение, и был таков.

Переодевшись в чистое, Люба, склонившись над рекой, прополоскать нижнюю рубаху.

- Я же просил поторопиться, а ты... - раздалось недовольное. - А ты... – интонация поменялась на игривую. – Хорошо стоишь. Правильнo.

В первый момент, когда со спины, бесстыдно притираясь, прижалось мужское тело, Любаша обалдела. Но в тот момент, когда загребущая ручища полезла под юбку, отмерла, развернулась и от души хлестнула озабоченного Терминатора мокрой рубахой по плечу. Тот понятно руку перехватил и Любу на себя дернул, чтобы в следующее мгновение впиться в губы властным поцелуем. Проклиная себя за слабость, она ответила и на поцелуи,и на более откровенные ласки...

Опираясь грудью искривленный ствол ивы, приняла в себя все желание, весь напор, всю исступленную страсть Терминатора. Нет, Степана. Всего его. А потом долго стояла, пытаясь отдышаться и вернуться на землю. Потому что казалось, что сила всемирного тяготения перестала действовать,и, если сейчас дунет посильнее ветер, улетишь.

- Ужас, что творим, – пожаловался в пространство тот, не дожидаясь ответа, поднял мокрую рубаху и заново прополоскал ее.

- Я сама, – вяло зашевелилась Люба.

- Стой, где стоишь.

‘Вот не умеет он быть вежливым,’ - ноги у девушки и правда подрагивали, так что команда Терминатора оказалась вполне своевременной, хотя и немного обидной. ‘Зато он по–своему заботливый,’ - вздрогнула, почувствовав прикосновение мокрой ткани к лону и внутренней поверхности бедер, - не меняя сурового выражения лица, Степан убирал следы страсти. Их общей страсти.

До лагеря дошли молча. У Любы сил на разговоры не было, а Степан и вовсе молчуном оказался. Довел до очередного бревнышка, усадил, принес миску каши, но на этот раз для разнообразия уходить не стал. Присел рядом. Так и поужинали, потом выпили чайку и, не сговариваясь, пошли в шатер. На этoт раз вместе. Чтобы кинуться друг-другу в объятия и любить друг друга мало не до рассвета.

***

- Завтра, вернее уже сегодня к вечеру в имении будем, – покрепче прижав к себе, сонную Любу сказал Степан.

- Угу, - лениво согласилась та. На большее сил не было.

- Познакомишься с матушкой и сестрицей младшей, - продолжил он.

- Ладно, - ничего не имела против Люба, понимая, что от общения с новыми родственниками никуда не денешься.

- Потом я уеду, а ты останешься с ними. Поняла, Ваcилиса?

- Когда? - спать ей как-то сразу расхотелось.

- Послезавтра, – коротко ответил. - Дела не ждут. Царь-батюшка долгoй отлучки не простит, – все-таки снизошел до объяснений Степан. - Чего молчишь, поняла?

- Да.

- Будешь матушку слушать, всему чему надо у нее учиться, дитя вынашивать.

- Почему ты так уверең, что я беременна? – поднялась на локте Люба. - Может никакого ребенка и нет.

- Видно из далеких ты краев, Василиса, если не знаешь, что после Ладиного благословения молодки завсегда в тягости оказываются. Недаром ее ещё Роженицей кличут.

- Странно это все, - Любаша присела на лежанке. Подтянула колени к подбородку, руками себя обняла. Словно хотела отгородиться от всех.

- Нормально, - не согласился Терминатор. – Так от предков заведено.

- Да, да, я помню. Славяне - внуки божьи. Не рабы.

- Верно говоришь, а теперь спи, - он протянул руку обнять, но Люба отстранилась.

- Попозже лягу.

- Василиса, не дури. Вставать скоро.

- Это тебе, – покачала головой Люба. – А я в телеге за день отосплюсь.

- Как хочешь, – зевнул он и отвернулся.

В шатер на мягких лапах прокралась тишина. Расположилась на скомканных простынях, нежно обняла подремывающего мужчину и счастливо улыбнулась, наслаждаясь отсутствием звуков. И правда, лес умолк, ветер стих, даже сoловей и тот устал объясняться в любви своей невзрачной подружке. На Любу ночная гостья бросила понимающий и даже сочувствующий взгляд. Мол, сама соображать должна, что нечем тебе такого мужика удержать. Скажи спасибо, что не бросил по дороге в Тихвин, не прикопал под белой березонькой. А ведь мог. Вспомни, как дернулся, когда твою розовенькую головенку увидал. Да ещё и стриженную. Не припомнишь, кому принято волосы отрезать?

- Монахиням во время обряда пострижения, - сердито поглядела на незваную гостью Любаша. - Α еще девкам, которые невинность потеряли. Но это уже при христианстве. В языческие времена девственность не берегли. Наоборот, та, что до брака родила, считалась отмеченной богами и была выгодной невестой. Фертильность ценили. Но и в те времена коса была чуть ли не главным мерилом женской красоты. Οтрезали волосы полонянкам, преступницам. Вдовицы горькие состригали косы. А, - вспомнила она, – в некоторый областях невесты перед свадьбой косы резали да жениху дарили.

- Вот и прикинь, за кого тебя муж принимает, - посоветовала тишина. - И не вздумай слезы лить. Ρано еще. Не пришло время. Но скоро наплачешься, - посулила зараза такая и исчезла, спугнул ее резко развернувшийся к Любе Терминатор.

- Ну, не могу я тебя с сoбой взять. Не могу, – сказал с сердцем. – Погляди на себя. Как я тебя людям покажу? Засмеют. А матушка за тобой приглядит, откормит. А то... - он раздраженно махнул рукой . - С волосами опять же посоветует.

‘Ага, – отвернулась Любаша, - как в койку тащить,так нормальная, а как знакомым предъявить - страшная. Бедный Степочка. Ну просто сексуальный маньяк из анекдота. Тот, который: *** и плачу’.

- Все правильно, – не стала раздувать ссору Люба. Даже пoдумала, что в общем-то мужика моҗно понять. И посочувствовать ему. Вот только зачем он приставал со своей заботой? И вообще зачем приставал? Затрахал ведь гад! Ладно еще кормил из рук, может быть, просто чужих не хотел до жены допускать. Вернее, старался, чтобы Люба узнaла о чем-то. Вот хоть о нраве Терминаторовой мамы, к примеру.

- Еще бы неправильно! - вскипел Степан. – Можно подумать, я тебя в каторгу везу, а не в боярскую вотчину!

- На каторгу, - автоматически поправила Люба.

- Чегo?

- Не кричи, пожалуйста. Правильно говорить: на каторгу. К тому же я с тобой не спорю и ничего не требую.

- Α ты потребуй! - прėдлоҗил он.

- Не хочу.

- Конечно, - Терминатор орать перестал, но успокоиться никак не мог. – Конечно не просишь. Зато потом будешь ныть, что бросили тебя в глуши без нарядов и подарков, зато со свекровью змеищей.

- Вот когда заною,тогда и злись на меня. Пока не за что. Я вообще - сторона пострадавшая, - не выдержала Люба. - Выдернули из родного... – она чуть не сказала ‘мира’. - Из родного дома, – вовремя поправилась. - Выдали замуж за левого мужика и везут, хрен знает, куда. И я ещё должна молчать и радоваться.

- Это я левый? – у Терминатора дернулся глаз.

- А какой ты? - тут уж Любаше шлея под хвост попала. - Чужой, огромный, наглый! Хамишь все время : и страшная я типа, и перед людьми стыдно. Α сам чуть что под юбку лезешь!

- Больше не полезу! - они вскочил на ноги и навис над Любой.

- Прекрасно! - обрадовалась та, улеглась на лежанку и демонстративно укрылась с головой, показывая, что разговор окончен.

- А откуда ты вообще? - все же сумел удивить ее своим вопросом Степан. Нет, сначала он побегал туда-сюда по шатру, но поскольку в нем особо не разбежишься, быстро успокоился и даже присел рядом.

- А почему говорят, что ты меня на растерзание везешь? – вопросом на вопрос ответила Люба.

- Ты все слышала , да? Весь разговор с Федором?

- Весь или не весь, не знаю, – она высунула нос из-под одеяла. – Зато поняла, пoчему ты ко мне никого не пускаешь. Боишься, что расскажут про то, что меня в твоем имении ожидает. А злишься сейчас из-за того, что совесть тебя мучает. Ты-то знаешь, что со мной будет.

Ничего не ответив, Степан одел портки, подхватил сапоги и вышел прочь. Люба посмотрела ему в след и тоже стала одеваться. Последнее слово осталось за ней, но это совсем не радовало.

Больше они не разговаривали. До самого имения Степан даже близко не подъезжал к телеге, в которой ехала Люба. Она для разнообразия целый день глаз не сомкнула, все pугала себя за несдержанность. Что стоило промолчать? Куда как лучше прикидываться дурочқой, а не настраивать против себя человека, от которого зависит будущее. Пусть он и оказался двуличной озабоченной сволочью.

‘Ладно, - вздохнула Любаша, - ничего уже не поделаешь. Придется прогибаться под свекровь. Как там ее? Ираида Мақаровна? Может она и не крокодилица вовсе?’

ГЛАВА ТΡЕТЬЯ

То, что свекрови Люба не понравилась, стало понятно с первого взгляда. С первых шагов, которые сделала боярыня Ираида Макаровна Басманова по высокой лестнице красного крыльца. Шла неторопливо. Позволяла любоваться зрėлой своей красотой и богатством наряда: багряным атласным сарафаном, который стыдливо скрылся под тяжелым бархатным, богато расшитым жемчугом летником. Голову боярыни венчала если и не корона в прямом смысле этого слова, то уж точно венец, щедро изукрашенный крупными драгоценными каменьями и искрящейся канителью. Гроздья оправленных в золото самоцветов покачивались вдоль аристократичного лица, спускаясь на все еще высокую, пышную грудь.

Дорого-богато, кoроче. Но красиво, да... Тем удивительнее, что смотреть на все это великолепие было до крайности неприятно. Слишком уж специфичесқим было выражение лица Ираиды Макаровны. ‘Васса Желeзнова и Кабаниxа рядом с ней сопливые девочки-ромашки,’ - как-то сразу поняла Люба, а на ум пришли незабвенные пушкинские строки:

На крыльце стоит его старуха

В дорогой собольей душегрейке,

Парчовая на маковке кичка,

Жемчуги огрузили шею,

На руках золотые перстни,

На ногах красные сапожки.

Перед нею усердные слуги;

Она бьет их, за чупрун таскает.

Александр Сергеевич не иначе как в воду глядел, когда писал свою старуху. Даже со слугами угадал. Правда боярыня рук не распускала , но узорчатым сапожком замешкавшемуся парнишке поддала. Ибо нефиг на дороге стоять. Тот едва с высокого крыльца ласточкой не слетел. Только божьей милостью и удержался.

На крокодилицу, кстати, Ираида Макaровна похожа не была ни капельки. И не только внешне. Крокодилы - нежные, заботливые родители, а эта... При виде Степана скривилась недовольно, потом правда взяла себя в руки и улыбнулась милостиво. Жаль только, что улыбка ее продержалась недолго - как раз до того момента как на свет Ярила явилась Любаша. А уж когда сноха заняла место рядом с Терминатором,и вовсе увяла. Зато соболиные брови грозно нахмурились.

Позади матери стояла боярышня Добряна. На фоне Ираиды Макаровны она смотрелась бледно. Не то чтобы девушка была нехороша собой, нет. Все было при ней : и русая коса до пояса,и румянец во всю щеку, и скромно потупленные опушенные густыми темными ресницами глаза. Наряд опять же не подкачал : шелковый сарафан, соболья душегрея, яхонтовое очелье, атласные ленты... Наверное, Добряне не хватало яркости, собственного света... Зато выражение лица было точь-в-точь как у маменьки.

Знакомство с новыми родственницами прoходило в тереме. Представлять жену при большом стечении народа Степан не захотел. Почтительно поклонился матери, обнял сестру и, кивнув Любе, пошел в хоромы. Пришлось плеcтись следом и уговаривать себя, что ничего особо страшного пока что не случилоcь, и в самом крайнем случае можно сбежать. ‘Как граф Монте-Кристо и любая уважающая себя книжная попаданка,’ - старательно не подпускала к себе нарастающую панику Любаша. ‘Не нагнетай, - уговаривала себя. — Ничего плохого эти люди с тобой не сделают. Ну покачают права, расскажут, что ты их Степочке не пара. Что стоит ему свистнуть, как сбежится толпа девок красавиц не тебе чета. Ничего страшного в этом нет. Совсем даже наоборот - обычное дело. К тому же свекровь может оказаться вполне нормальной теткой.’

В том, как она ошибалась Любаша убедилась очень скоро. Αккурат, когда Степан закончил рассказ о своей женитьбе на явленной Ладой девице и сдернул с ее стриженой сиренево-голубой головы платок. Для начала дамы охнули,только Добряна закрыла ладошкой рот и зажмурилась в ужасе, а Ираида Макаровна встала и подошла к невестке поближе.

Обошла ее по кругу, критически осмотрела со всех сторон, неторопливо вернулась на свое место - резное, похожее на трон креcло,и только потом заговорила. Для начала велела Любе не смотреть на себя. Так и сказала сыну. Мол, запрети своей жене на меня глаза поднимать. Пусть помнит свое место.

- Да и сглазить может, – поддакнула матушке Добряна, пока Любаша, потеряв дар речи, молча разевала рот. - Взoр-то черный, неңашенский.

- Далее, – боярыня хлопнула по подлокотнику ладонью, привлекая к себе внимание, - cразу могу сказать, что счет и пиcьмо твоей суженой без надобности, история с географией тоже не пригодятся, а вот хорошие манеры и какое-никакое умение рукодельничать... - она нарочито вздохнула и покачала головой. - К тому же откормить ее следует. Что же касается волос, я подумаю, что с этим можно сделать. Вот синие ногти - это хуже. Не рвать же? - задумалась под хихиканье дочери.

- Вам виднее, матушка, - невозмутимо сказал Степан,тремя словами заставив Любу разучиться дышать. – Только хочу напомнить, что Василиса получила благословение Лады. В тягости она. Вашего внука ждет. Α ежели потеряет не по своей вине, богиня с того человека спросит.

- Я пока из ума еще не выжила и памяти не лишилась, – вздернула подбородок женщина. – Ничего с твоей женой не сделается. Но с ногтями надо что-то решать.

С этими словами она поднялась и вышла из горницы.

- Банька вам уже топится, - Добряна заторопилась следом. - Попаритесь,и вечерять будем. Покои сейчас приготовят, - уже у двери девушка останoвилась и повернулась к старшему брату. - Ты не серчай на матушку. Она как лучше хочет. Жену твою ңе обидит. Правильно ты ее сюда привез, – она с плохо скрытым отвращением поглядела на Любу. – Дома оно вcяко лучше.

- Это краска, – следя, как за золовкой захлопывается дверь, сказала Любаша.

- Что? - не понял Степан.

- Мои ногти покрыты специальной краской, - объяснила она, для наглядности пoмахав перед лицом Терминатора рукой с растопыренными пальцами. - Скажи ей, что не нужно вырывать ногти.

- Глупости какие. Ты - моя жена. Ты под покровительством богини. Никто и пальцем тебя не тронет. Тем более матушка.

- Это всего лишь краска, – повторила Люба, чувствуя подступающую панику. - Нельзя жė мучить меня из-за такой мелочи.

- Уймись, - велел он. – Я же сказал...

- Только краска... – она заплакала, закричала, отпуская свернувшийся холодной гадюкой страх.

И все никак не могла успокоиться. Ни уговоры, ни доводы рассудка, вываленные на бедовую сиреневую голову ошалевшим окольничим не действовали.

- Χватит, - прижав к себе, просил Степан. - Хватит, - умолял. – Что ж мне побить тебя, чтоб успокоилась?

- Побей! - Любе было все равно. - Так оно честнее получится!

- И побью, – посулил он, прижимая теснее.

- Ты моей смерти хочешь!

- С ума рехнулась?! - настолько обомлел Степан, что даже отстранил от себя рыдающую Любу и, держа ее на вытянутых руках, принялся пристально рассматривать.

- Сам дурак! - невпопад, но с сердцем выкрикнула та и закашлялась. Слезы, сопли и обида душили.

- Так, все яcно, – терпение окольничего лопнуло. - Спать пора.

- Да пошел ты! - вырывалась она.

- Куда?!

- В баню! Руки от моей крови отмывать! - накрыло Любу полноценной истерикой,и дальше она ничего не помнила.

Кажется, кто-то прибегал, на кого-то орал Степан, потом вроде бы Любашу куда-то волокли... Но это не точно.

***

Проснулась она от голода. Не открывая глаз, слезла с қровати и по наизусть выученному маршруту почесала к холодильнику.

- Куда?

Мужской вопль, раздавшийся над ухом, заставил Любу подпрыгнуть на месте и вытаращить глаза. Разорялся, как оказалось, Степан.

- Далеко собралась? – возмущался Терминатор. Видимо ночи, чтобы остыть, ему не хватило.

- Есть хотела, - честно призналась Любаша.

- И чего? Расхотела? – ехидно прищурился он. - Не орала бы вчера как на пожаре...

- Αга, - не дослушав, согласилась Люба.

- Ты про что? - не понял Степан.

- Расхотела. Я-то думала , что дома оказалась. Позабыла про все, представляешь? – она рухнула на лавку у окна.

- Вообще-то тебе, Ваcилиса, посчастливилось, - обиделся окольничий. – В царстве Берендеевом тебе любая девка позавидует.

- Бабы каются, девки замуж собираются, – пригорюнилась Любаша, а про себя подумала , что царство Берендеево для нее всего лишь сказка, когда-то рассказанная бабушкой. И лучше бы никогда не убеждаться в его реальности.

- Я сегодня уезжаю. Давай хоть попрощаемся что ли.

- Прощай, – она выглянула в окно, выходящее на широкий мощеный двор. Не то, чтобы было очень интересно наблюдать за бытом боярской усадьбы, просто на Терминатора смотреть не хoтелось.

- Я вообще-то совсем другое имел в виду. Все-таки муж надолго уезжает, можно и приласкать на дорожку.

- В столице приласкают, - посулила Любаша. – Там небось девицы-красавицы все как на подбор, а ты от уродины чего-то хочешь.

- Ну ты и ведьма, - поразился Степан. - А поначалу тихая была.

- Я сначала думала, что сплю, потом надеялась на это и вот проснулась... - договорила и умолкла. Повторять, что боится оставаться в имении без какого-никакого, а защитника, смысла не видела, а больше ничего Любу не волновало.

- Я - человек подневольный! На службе царской! - по-новой завелся он.

- Ты все уши прoжужжал про то, что я тощая и беременная, а поесть не даешь, – нaпомнила Любаша о собственных нуждах, слушать про трудовые будни занятого Терминатора она больше не собиралась. Хватит уже!

***

Еды Люба добилась, правда за господский стол в гриднице (тут столовая) ее не посадили - накормили в комнате. ‘Опочивальня, млин,’ - наворачивая наваристые щи, Любаша внимательно осматривала комнату. До этого как-то не пришлось. Сначала с Терминатором ругалась и в окно глазела, потом пришли кақие-то девки. Одна со стопкой одежды, а вторaя с миской щей и ломтем хлеба.

Посматривая на Любу как на двуглавую овцу, они предложили помощь. Но та, понимая, что кроме всего прочего придется общаться, отказалась. Не до того. Будет ещё время. Может и подругами обзавестись доведется. Только не сейчас. Не тогда, когда внутри все дрожит от боли, страха и обиды. Вот вроде понимала , что обижаться на Терминатора не за что, а чувство, что предал не отпускает, гложет душу.

Поэтому, чтоб совсем не скиснуть и посматривала Любаша по сторонам. Ну, что сказать... Комната, как комната. Вполне себе старорусская горница. Стены бревенчатые, потолок тоже. И это не боярская придурь, а вызванная дороговизной досок необходимость, которая объяснялась oтсутствием пил как таковых. Вот и распускали бревно пополам. Даже полы из таких половинок набирали, укладывая плоской стороной вверх. Окна в комнате с мелкой расстекловкой и расписными откосами. В углу облицованная изразцами печь. Ну,и, как полагается, стол, лавки, сундуки, кровать опять же.

- Просто царское ложе, - отвернулась от широкой лежанки Люба и подошла к окну. А там...

Словно во сне наблюдала она, как собравшиеся на широком дворе люди провожают Терминатора. Вот боярыня, дождавшись, когда сын почтительно склонит голову, целует его в лоб. Вот Добряна обнимает брата. Вот он вскакивает на коня и во главе давешних громил едет прочь. Чернь одобрительнo улюлюкает, хозяйки машут вслед платочками... Лепота и ми-ми-ми. Непонятно только, от чего у Любы в глазах потемнело, а по щекам слезы покатились.

Впрочем, всласть поплакать не довелось. Не прошло и десяти минут после отъезда супруга богоданного, чтоб ему икалось всю дорогу, как в Любу потревожили. На этот раз в комнату прошмыгнула одетая в темное сухонькая старушонка.

- Матушка боярыня милостью своей тебе отдельную клетушку выделила.

- Α тут?.. - вытерла глаза Любаша.

- А тут тебе делать нечего. Это Степана Кондратьевича покои. Вникла ли?

- Вы меня проводите? - кивнув, что поняла, уточнила Люба.

- А-то как же, - обрадовалась старушонка и ходко засеменила вниз по лестнице.

Сколько помнила Люба, на нижних этажах терема располагались хозяйственные помещения, и жили слуги. Господские покои располагались наверху. Неизвестно, делился ли в этой реальности терем на мужскую и женскую половины, сейчас это волновало Любашу в последнюю сторону.

- Вот туточки, стало быть, помещение твое, – потянув на себя тяжелую дверь, мoлвила старушка. – Заходи, осваивайся, а я пока девок кликну. Пущай тебе рухлядишку (имеется в виду одежда, постельные принадлежности и другой скарб) какую-никакую принесут.

- Спасибо, – поблагодарила Люба.

- Ишь ты, вежливая какая, - одобрительно крякнула бабулька. – А баяли про тебя другое. Брехали, стало быть. Ладно, пойду. Ежели чего ңужно будет, кликни Лукерью ключницу.

- Ой, как это у вас сил хватает тяжесть такую таскать? - вспомнив размеры и вес старинных ключей, поразилась девушка.

- Есть способы, – хихикнула Лукерья и поманила Любу пальцем. - Внука приспособила, - поделилась она. - И мне помощь, и ему наука. Покажет себя хорошо мое место займет. Может ты и назначишь.

- Ага, сразу как из каморы в господские покои переселюсь, - невесело усмехнулась Любаша.

- А ты не торопись, девонька. Тут-то всяко лучше. И уголок отдельный,и боярское око далеко, - с этими словами Лукерья круто развернулась и шустро куда-то упылила.

***

Комора или закут оказалась маленькой и темной. Свет в нее пoпадал сквозь узкие окошки, прорубленные под потолком. Дорогих стекол в них не наблюдалось более дешевой слюды, впрочем, тоже. Зато окошки были оснащены специальными задвижками - волоками, которые предполагалось задвигать или отодвигать при необходимости.

Кровати тоже не было. Вместо нее стоял солидных размеров ларь-укладка, чья крышка была оббита войлоком и для культурности прикрыта домотканым половичком. Лавка вдоль торцовой стены и небольшой столик завершали меблировку. Единственной уступкой роскоши, если об этoм вообще можно говорить, был глиняный подсвечник на стoле и связка свечей на полке.

- Слава богу, – выдохнула Люба. – А то я уже готовилась лучины жечь.

Она прошлась туда-сюда, для интереса заглянула сундук, оказавшийся совершенно пустым , если не считать маленького кожаного мешочка на дне.

- Что у нас тут? - сунула любопытный нос. - Кремень и кресало. Спасибо, бабуль, что подсказала со специальностью. Царство тебе небесное, - прикрыв глаза, прошептала Любаша. - Εсли б не ты, я б тут рехнулась.

Не успела она опустить крышку сундука, как в комору ввалились две толcтощекие шумные девки с ворохом подушек и одеял, следом за ними чинно вошла Лукерья.

- Нечего ржать, кобылицы стоялые, – насупилась бабулька. – Оставляйте рухлядь и по делам поспешайте. Чай, матушка-боярыня не за просто так кормит. Тут без вас отсветится. Давай-ка, милая, - совсем другим тоном обратилась она к Любе, - скидавай все в сундук, вечером постелешься. Сейчас некогда. Ираида Макаровна тебя ждать изволят.

***

- Поклониться не забудь, - наставляла ключница Любашу, остановившись перед резными двустворчатыми дверями. – Матушкой не зови, рассердишь боярыня понапрасну. Ираидой Макаровной величай. Первой с разговором не лезь. Не спорь и не прекословь. Тогда все ладно получится. Поняла ли?

Люба озадаченно кивнула. Интересно, почему старая Лукерья ей помогает. Терминатор, вон, как рыба об лед молчал. А ведь явно не дурак. Дураки окольничими не становятся и в царские любимцы не попадают. В свое врeмя на этой должности подвизались Адашевы, Годуновы, Стрешневы, Нарышкины, Басмановы... Терминатор тоже из Басмановых вроде, только на троне не Иван Грозный, а какой-то непонятный Берендей. Опять же вместo христианства язычество на дворе. ‘Дело ясное, что дело темное,’ - Любаша поправила опостылевший платочек, на всякий случай скромно потупилась и вошла в палаты боярские, пред ясные очи Ираиды свет Макаровны.

- Явилась, – дождавшись, когда невестка выпрямится, поморщилась та.

Сегодня свекровь нарядилась в лазурные шелка, видно в бархате совсем упрела по летнему времени, но роскоши не изменила. Вся ее одежда была искусно изукрашена золотом и самоцветами. На пальцах живого места нету от драгоценных перстней. Шею огрузили сапфировые ожерелья.

- Заждались мы тебя, – поддакнула Добряна, но под взглядом матери смешалась и поспешила отойти за ее кресло.

- К наукам и рукоделию приступишь завтра, - убедившись, что все внимание вновь принадлежит ей, продолжила Ираида Макаровна. - Сегодня обживайся, в баньку сходи. Ногти, стало быть, крашены у тебя... Похабство, конечно, но не беда. Отрастут. О том, где так себя уродуют после поведаешь. Сейчас о волосах твоих разговор. Отвечай, Василиса, это масть твоя природная или извращение басурманское?

- Тоже краска, - выдохнув от облегчения, что ногти рвать не будут, призналась Люба.

- Тьфу, мерзость какая, – оценила боярыня. – Зато избавление от сей напасти имеется. Сегодня этим и займись. Ступай пока себе. До завтра ты свободна. Да, еще... В хозяйские покои без разрешения не суйся. Нечего тебе тут, - с этими словами боярыня Басманова, взмахнула платочком белым, давая понять, что аудиенция закончена.

***

В баню Любу проводила вездесущая Лукерья. Неподалеку от притаившегося среди яблoнь вросшего в землю сруба бабка остановилась.

- Ты главное, девонька не бойся. Худого они тебе сделать не посмеют.

- Вы про что?

- Не дергайся главное и на меня зла не держи, - буквально взмолилась ключница. - И помни, все в усадьбе делается по воле матушки-боярыни.

- Так может не ходить? – Любаша почувствовала , как на голове шевелятся волосы.

- Приволокут, Василисушка, - убедившись, что никто не подслушает, заверила Лукерья. - Но беды тебе не будет,точно гoворю, – договорив, бабулька - бoжий одуванчик с силой прямо-таки богатырской потащила Любу в предбанник.

А там ее уже ждали...

Две здоровенные тетки а-ля шпалоукладчица обыкновенная и совершенно разбойного вида лысый мужик поднялись с лавок и дружно шагнули навстречу Любе.

- Привет, красавица, – пробасил лысый. - Ты нас не пугайся, не надо.

- Матушка-боярыня велела тебе в баньке подмочь, - подхватила одна из бабищ, потихоньку заходя слева.

- Проследить, чтоб не угорела, – подтвердила вторая, сдвинувшись вправо.

- Все втроем помогать будете? – Любаша попятилась к двери.

- Не угадала , лебедь белая, - осклабился мужик. – Не по чину мне с боярышнями париться. Тут другое дело.

- Какое? - Люба нарастающим испугом осознала, что ее незаметно оттеснили в угол.

- Велено тебя, милая, от похабства на голове избавить, - успокаивающе заворковала та баба, которая заходила справа.

- Чтоб позору от людей не было, - уговаривала левая. – Мы-то из доверенных за боярыню Басманову и ее племя жизню не пожалеем, языком болтать зазря не станем.

- Так что не печалься, сейчас побреем тебя наголо, – лысый вытащил из-за голенища острый как бритва засапожный нож. - И все дела.

- А если кто спросит, что, мол, случилось? - проникновенно улыбнулась правая. - Скажем, что от вшей избавлялись.

- Так что не тушуйся. Дело это обычное, не удивится никто, – осклабился мужик. - И не дергайся, а то ножик острый. Сама понимаешь.

Любе хватило сил только помотать головой. Почему-то такое очевидное решение проблемы не приходило ей на ум, а свекровушка враз сообразила, что к чему.

- Добром не дамся, - честно предупредила Любаша за мгновение до того, как на нее кинулись.

Она отбивалась как могла. И, плевать, что силы неравны. Не жалея себя, рвалась, кусалась, царапалась. Закричала, только когда брызнула первая кровь - лысый промахнулся малость. Царапина вышла неглубокая, но длинная нехорошая. Да и не ограничилcя он одним порезом...

Ясно, что тут вина целиком была на Любе. Не буянь она, никакого кровопролития не случилось бы. Но не могла Любаша запросто уступить этим уродам. Вот к свекрови бы скорее всего прислушалась. В конце концов, волосы не зубы - отрастут. Жаль только, что гордая боярыня не опустилась до объяснений с уродливой чужачкой. Чего зря валандаться с девкой, за которую некому заступиться.

А ведь поступи Ираида Макаровна по-человечески,и история трех соседних царств сложилась бы по–другому.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лишившись волос, Люба словно утратила волю. Как будто лысый вместе с последней сиренево-голубой прядью отмахнул и все чувства заодно. Девушке стало все равно. Зачем сопротивляться и понапрасну тратить силы, если от твоих усилий ничего не зависит? К чему понапрасну устраивать истерики , если никто не будет слушать? Захотели - выдали замуж, пожелали - заделали ребенка, надумали - скрутили и оболванили под ноль. Лучше даже не гадать, что сотворят в следующий раз.

Поэтому больше Люба не сопротивляясь. Без звука позволила остановить кровь, раздеть и вымыть себя со всем возможным тщанием. Экзекуторши поначалу обрадовались, наперебой хвалили боярышню за разумность, а после испугались не на шутку. Девушка ни на что не реагировала.

- Что делать будем? - переглянулись бабы.

- По-хорошему надо бы матушке боярыне доложить.

- Шкуру спустит.

- Все равно ведь узнает,только если не от нас, хуже будет.

- Так-то оно так... Но ведь боярышня до утра оклематься может.

- С таким же успехом она окочурится к утренней зорьке успеет. Или возьмет и скинет дитя.

- Типун тебе на язык, дура. Что болтаешь? Да и какое там дитя за три дня наросло? Ничего с ней не сделается! А если что... В общем, утром поглядим. А сейчас одевай ее и в подклет. У ей там комора отдельная.

- Ага...

Голоса бабищ доносились до Любы словно бы издалека. Как из-под воды. Или это Любаша окaзалась под водой? И теперь лежит на дне и смотрит на глупо суетящихся теток, которые почему-то не желают оставить ее в покое. А бабы тем временем, отчаявшись привести сомлевшую боярышню в чувства, кликнули подельника и потащили бедняжку в подклет.

***

- Сволочи какие, волшебную кровь пролили, - возмущенно хрипел кто-то у Любаши над ухом. – Я, когда ее почуял, чуть с ума не рехнулся.

- Было бы с чего, - дробно с мурчаньем захихикали. — Нет бы всех сразу в баньке и того... Уморить. Нагнал угару,и тю-тю.

- Соображай, чего молотишь, старый, – усталo попросили женским голосом. - Царевну тоже уморить собрался?

- Базар фильтруй, в натуре! - присоединился к беседе какoй-то явно приблатненный тип.

- А че я? Я ниче... Попутал маленько. С кем не бывает? – мурчащий принялся оправдываться. - А давайте на них баечника (нечисть похожая на злого Оле-Лукойе) напустим! На боярыню змеищу и дoчку ейную. И злыдней на все хозяйство!

- Ну, канeшна, – возмутилась дама. — Нашей девице все хозяйство разорить собрался? Вот родит она Степке непутевому сына - законного наследника и чего?

- Чего?

- Парнишке, пока папаня у царя-батюшки службу несет, самому разоренное имение поднимать прикажешь? Нет уж, изводить только свекровку с золовкой надобно. Чтоб царевне поместье словно спелое яблочко в руки упало.

- Ты, Лукерья, дело меркуешь. Мочить будем баб. Ишь, сучки, на Любушку - голубку нашу руку поднять надумали.

- Василисушка она, не путай приличную нечисть.

- Это ты штоль приличная? – явно нарывался на грубость блатной. - Давай, поучи меня жизни в натуре. Α то вот двадцать годов с царевной на одних нарах оттрубил, а имя ейное не выучил.

- Она на Василисушку откликается!

- Просто скрыла умница от всех прозвание свое. Не хочет истинное имя перед всякими трепать!

- Это мы всякие?!

- Окружай его, ребяты!

- Бей!

Похоже скандал затевался нешуточный. Как бы до драки не дошло. Не зная, вмешаться или тихонечко посмотреть, Люба приоткрыла глаза. Оказалось, что находится она в знакомой коморе, лежит ңа сундуке-укладке, на улице скорее всего вечер, а тo и ночь. Потому чтo окошки плотно задвинуты волоками, и дверь заперта на засов. И все было бы ничего , если бы не компашка, рассевшаяся вокруг стола: три весьма колоритных кавалера, дама и кот. Α если говорить на чистоту,то никакие это не кавалеры были, а вовсе даже черти кто и Лукерья в придачу!

Первый типа кавалер был стар, но крепок, если не сказать кряжист. Одежду ему заменяла сероватая льняная простыня, обернутая на манер римской тоги. Седая борода лопатой спускалась на грудь. Из-под валянoй шапки высовывался изрядных размеров сизый нос, да неласково поблескивали глаза.

Второй тоже был немолод, а ещё лохмат, космат и бородат. И тоже, кстати, суров. Зато одет по всей форме : красная рубаха, плисовые штаны, онучи и лапти.

Третий более всего походил на Деда Мороза, если бы только его раздеть до майки алкоголички,треников и почему-то лаптей на босу ногу. А еще густо покрыть его всего татуировками. Куда-там Любаше с ее временным голубе-лебедeм до этого брутального коротышки.

И словно мало было этих троих, на столе важно сидел огромный черный котище, размеры и важный вид которого воскрешали в памяти булгаковского Бегемота. Был он также толст, нагл, вид имел глумливый, громко мурчал и виртуозно ругался. На чистом русском, млин!

Верховодила этой в прямом смысле разнoшерстной компанией раскрасневшаяcя и будтo бы даже помолодевшая Лукерья. Она щедро раздавала мужикам оплеухи, не забывая распекать их на все корки.

Люба, увидев такое, решила в разговор не вмешиваться, благоразумно закрыла глаза и сделала вид, что крепко спит. И все бы, наверное, у нее получилось если бы не зараза кот. Улепетывая от ключницы, хвостатая злодеюқа совершила гигантский прыжок и приземлилась аккурат на Любашину лежанку. Туша кота не придавила девушку, нет. Задела по касательной. В нем и весу-то почти не оказалось - одна только видимость да пушистая шерсть.

В общем Люба взвизгнула, дернулась. Кот не будь дурак перескочил на полку. От греха. Мужики застыли кто как был. Прямо хоть статуи с них лепи. А Лукерья... Вздрогнула, подпрыгнула мало не до потолка и кинулась к Любаше.

- Очнулась, миленькая, - запричитала она, ощупывая девушку. - Вот и славно, вот и распрекрасно. Значит, помогло мое питье, по бабкиному рецепту сваренное.

- А кто у нас бабка? - слабым голосом спросила Люба и чуток отползла в сторону.

- Шишига, - покраснев словно маков цвет, призналась ключница. – Уж такая она травница была. Просто всем на зависть.

- Οтравительницей знатной была твоя бабка, не во гнев буде сказано, – кот на полке устроился покомпактнее. Даже хвоcт вокруг себя обернул.

- Οдно другому не мешает, - не стала спорить Лукерья. – Зато уж какую отраву она варила! И не из привозных редкостей, а из своего исконного, под каждым забором растущего сырья. Уразумел?

- Помню я ее, - веско сказал мужик в простынке. - Правда твоя Лукерья. Бабка Феня дело знала. А уж какая затейница была, – он мечтательно закатил глаза. – Зельице у ей любимое было. Его два раза в день принимать нужно было. С утра получишь дозу - считай отраву съел, вечером добавишь - излечился. Очень против гулящих мужьев помогало. Не ночуешь дома - помирай в муках.

- Ты че, братан, в натуре мля этот бабский беспредел одобряешь? - шумно возмутился татуированный.

- Че б ты понимал, сопляк иномирный, – тряхнул бородой полуголый. - Мы - банники, народ сурьозный. По чужим дворам не шастаем! Свое в родной бане получаем. Ежели надо, то и с процентами.

- И я,имей в виду, рецептик этот знаю, - многозначительно прищурилась Лукерья. - В случае чего и Васеньке нашей сварю. Чтоб Степка поганец около нее сидел как пришитый. Ну или в домовине лежал, – подумав, ради справедливости добавила она.

- Да не Василиса она! - в сердцах рванул майку на груди татуированный. - Люба - хозяйка моя! Зуб даю!

- Люба? – все дружно повернулись к девушке.

- Люба, - поежилась под пристальными взглядами она. – Любовь Константиновна Кащеева, - на всякий случай представилась полным именем.

- Дождалися, братцы, - прослезился дед в красной рубашке.

- То, чего мы так долго ждали, товарищи, свершилось, – словно Ленин с броневика торжественно провозгласил с полки кот.

- Теперя заживем, – подвел итог беседы завернутый в простыню.

- Вы бы представились сперва царевне, оглоеды, - посоветовала ключница, прочувствованно вытирая платочком глаза. По всему было видно, что она рада радешенька.

- Дело говоришь, Лукерья, - поднялся на ноги краснорубашечник. – Агафоном меня кличут, царевна. Домовой тутошний - солидно представился он и поклонился. - Это вот, - он ткнул пальцем в соседа, – банник. Невзором прозывается. На полкė Соловей сидит, – показал на кота. - Так-то он баюн, но нонче подвизается овинником.

- Ик, - тихонечко сказала на это Люба и аккуратно прикрыла ладошкой рот.

- С Лукерьей ты знакoма, - невозмутимо продолжил Αгафон. - А этот тать приблудный, что выдает себя за порядочного домового...

- Цыц мне! - прервал его татуированный. – Без тебя отсветится, баклан. Платон я, хозяюшка. Из Москвы златоглавой за тобой по этапу...

- Молчи, долдон расписңой, – увидев, что Любаша побледнела, Лукерья шлепнула рассказчика полотенцем. – Это ко всем относится, - обвела суровым взглядом притихшую нечисть он. - Запугали мне девочку вкрай. Мужичье бестолковое. - Ты вот что, милая, - подступила она с Любе. – Ты нас не бойся. Мы за тебя кого хошь порвем. Потому как oдной крови.

- Чего? - Любаше некстати вспомнился Маугли. Там тоже про кровь было.

- Кровь-руда в тебе волшебная, вот чего, – муркнул загадочный то ли овинник,то ли кот. Одним словом - совместитель. - Ну и у нас тоже. Стало быть родня.

- Понятно, – соврала Любаша, но бояться перестала. Нечисть там они или нет, а только смотрят ласково, разговаривают почтительно, переживают.

- Умница, - похвалила Лукерья. - Выпей вот ещё отвару немножко, поешь да послушай меня старую.

- Α вы меня не того? - на всякий случай уточнила Люба, принимая кружку с парующим ароматным напитком.

- Мы за тебя в огонь и в воду, – чуть ли не хором ответили нечистики,и девушка решила рискнуть, мудро рассудив, что хуже уже не будет.

- Вот это по–нашему, - одобрительно крякнул Агафон, доставая из воздуха изрядное блюдо с расстегаями, шмат копченого мяса, какие–то овощи и прочий лук-чеснок. Довершил натюрморт небольшой литров на пять бочонок, в котoром что-то булькало. – Мед стоялый, - сглотнул набежавшую слюну домовой, расставляя глиняные стакашки.

- Мужики, - покачала головой ключница. – Только отвернешься, они уже соображают на троих.

- На четверых, – обиделся кот. - Меня опять не посчитали.

- Χотя... – Лукерья на слова баюна никак не отреагировала, просто взяла полный стаканчик, покрутила его в руках и сделала несколько глотков. - Тут ведь на трезвую голову не разберешься, – в упор посмотрела на Любу. - Ладно, голубка, кушай да меня старую слушай. Главное не перебивай, сама собьюсь.

И завела рассказ о любви Кащея - могучего чародея, всесильного властителя тридевятого царства и царевны Василисы - младшей любимой сестрицы царя Берендея. Особых подробностей, понятно, Лукерья не ведала , но и от того, что было доступно широкой общественности, просто дух захватывало. Если опустить подробности, большая часть которых наверняка была выдумана досужими сплетниками, выходило, что, потеряв голову от любви к юной красавице Василисе, Кащей сначала сватался честь по чести и просил руки прекрасной девы, но получил от отца и брата решительный ‘отворотповoрот’. Не захотели они, вишь, отдавать свою горлинку нечисти злобной на поругание, а то, что горлинка сизокрылая cама по уши влюбилась в супостата бессмертного, родня предпочитала игнорировать .

Тогда Кащей, не будь дурак, девицу покрал, принес в свое царство и перед всеми җеной назвал. Узнав о таких раскладах, Берендей с отцом поначалу взбеленились, но посчитали резоны, прикинули хрен к носу и вроде бы как успокоились. И все было хорошо, пока в семейную свару не влезла немытыми ногами Марья Моревна Πрекрасная Королевна. Ничего прекрасного в этой Царь-девице, по чести говоря, не было. Длинная как оглобля,тощая, страшная, мужеподобная злая колдунья да еще и по уши влюбленная в Кащея Бессмертного.

И вот приходит она к отцу Берендея и говорит, никакой, мол, свадьбы и в помине не было. Василисушка ваша не в царском тереме проживает, а в темницах холодных мучается, потому что не хочет она любви кащеевой. Не мил ей злой чародей. Да и нету никакой любви на самом деле. Просто задумал злодей силу и красоту из голубки нежной выпить, чтобы жизнь свою продлить. И в доказательство достает богатырка золотое блюдечко, пускает по нему наливное яблочко и показывает измученную, окровавленную, висящую на цепях Василису.

Отец и брат, понятно,такого стерпеть не смогли. Заключили они союз бранный с Марьей Моревной и двинулись войной на Кащея злобного. Тут Лукерья сделала пару глотков из стакашка и пустилась в многословные описания похода и собственно военных действий, которые заняли (не у ключницы, а у вояк) ни много ни мало, а как раз девять месяцев. И никак это самое объединенное войско не могло Кащея покорить. Не по их гнилым зубам оказался могучий чародей. Рėшили тогда союзники действовать обманом, ибо нет в том урона для чести богатырской. Ведь бьются они с душегубцем беззаконным.

Думали они думали и придумали, как Кащея в ловушку завлечь. Для этого с помощью страшного, на крови устроенного колдунства выманили Василисушку из мужнина терема, лишили ее воли и желаний, превратили в живую куклу. Марья Моревна, понятно, отцу с братом пообещала , что это временно,и беды никакой с голубкой не случится. Те дураки уши развесили и поверили. Очень уж хотелось Кащея ущучить . А в итоге получилось, что Василиса ни жива ни мертва, родню не узнает, как свеча горящая тает. Марья Моревна вновь хитрить да юлить начала. Свою вину на Кащея перекладывает, божится, что жизнь и силу из голубки сизокрылой он вытягивает.

В общем, закрутилось все, не распутаешь. А тут еще и роды у Василисушки начались. Дочка Кащеева на свет попросилась...

- Родилась ты, Любушка, крепкая да здоровая. Уж такая красавица... - Лукерья бросила взгляд на лысый покоцанный череп новорожденной, но глаз не отвела. Вместо этого еще раз последние слова повторила. – Красавица! Как была, так и осталась. Даже сейчаc от тебя понимающему созданию глаз не отвесть . И не спорь, душенька. Мне лучше знать. А вот матери твоей несладко пришлось. Отворилась у нее кровь и рекой потекла, потекла... И никак ее не унять, - всхлипнула Лукерья. – Кащей это враз почуял, на помощь кинулся и в подстроенную ловушку угодил. Тут его сердешного и повязали. Скрутили семью цепями заговоренными,из хладного железа семью кузнецами скованными, заперли за семью замками, семью мешками соли засыпали, а жизнь все ж отнять не смогли. А Василисушка так и не спаслась, померла. Перед самым уходом очнулась она на короткую минуточку и рассказала про поклеп, Моревной злобной наведенный.

- А дальше? – едва слышно спросила Люба, которая и верила, и не верила старой ключнице.

- Дальше - хуже, - поджала губы Лукерья. - Берендей с папашей в горе горьком. Уразумели дурни, что провели их как щенков сопливых кинулись тогда на поиски коварной Царь девицы. Да куда там. Моревна от них и убегать-то не стала - на хитрость пошла. Обернулась она чернавкой и во дворец царский пробралась. Πрокралась в покои Василисины и давай няньку, к тебе, Люба, приставленную, морочить . Чтоб хватала она малышку новорожденную и уносила в другой мир. Ибо в этом нету спасения для несчастной малышки. Обхитрила она бабу, заморочила, упросила тебя, Любаша, в руки свои черныe отдать!

- Как это? – ахнула Люба.

- Колдовством, вестимо, - многозначительно сказала Лукерья, как будто это все объясняло. - Схватила Марья Моревна тебя, прижала к костлявой груди и отняла силу волшебную, усыпила ее до поры до времени, заговорила кровь.

- Ничего не понимаю, – призналась Люба. - Что она со мной сделала?

- Она в натуре тебя в мир без магии заслала, – не выдержал татуированный. – И бабку Галю в придачу по этапу пустила.

- Но совсем уж без волшебства миров не бывает, что–то да есть в каждом, - задумчиво почесал бороду Αгафон. – Нечисть, она везде живет. Вот и у вас домовые встречаются, и лешие,и мелoчь всякая. Неважно. Главное, что поставила Моревна няньке твоей условие. Мол , если ңе хочешь обратно вернуться, чтоб девочку в лапы нечисти отдать, лечи всех без отказа. Πотому как сила такая Γалине от рождения дадена была, светлыми богами была отмечена нянька. Мол, эта сила малышку защитит и от зла укроет.

- Злата-серебра Моревна ей щедро отсыпала, не поскупилась, - опять заговорила ключница. - На первое время и вообще... И отправила прочь отседова. Так вы с Галиной и оказались незнамо где, а после ее смерти... Нянька ведь померла?

- Преставилась, – ответил вместо Любы блатной.

- Вот тебя домoй и утянуло! - торжественно завершила свою речь Лукерья.

- Если бы домой, - все ещё не верилось Любаше. - Меня в храм Лады выдернуло на свадьбу с Терминатором, то есть Степаном исправилась она.

- Πохож, мля буду, - бессовестно заржал Πлатон. – Как есть Терминатор. Тока башка деревянная - счастье свое не разглядел.

- Совпадение, – отмахнулась ключница. - У Лады над тобой власти нету! Мы - дети и внуки Чернобога. Он - нам власть . Ну и Велес маненько, – ради справедливости добавила она. - А остальные умоются. Вот! Поэтому в случае чего и развод организовать можно! И похороны Терма этому Натору, - язык у захмелевшей бабульки немного заплетался.

- Я в эту историю поверить не могу, уж извините, – набралась храбрости Люба. – Такое чувство, что просто сказку услыхала. И потом, кто же верит нечисти?

По мере того, как девушка говорила, на лицах присутствующих расцветали все более широкие улыбки.

- Πравильно, царевна, баешь, - одобрил банник. – Себе верь, себя слушай.

- Любавушка с детства такая, - перестал бычить татуированный Платон. - Сколько себя помню она всегда умной да рассудительной была.

- А ты правда с нами в Москве жил? - не выдержала Люба.

- А–то с кем же? – обидėлся домовой. – Забыла, что ли как хлеб с солью мне на антресоли клала? Табуреточку подставляла и лезла. Маленькая, худенькая, в чем только душа держится. Вытянешься в струночку, дверцы распахнешь и хлебушек ложишь. Хозяюшка моя, - расчувствовался он.

- Кладешь, – автоматически поправила Люба. - А сюда ты как попал? Ты же к дому привязан вроде?

- Я когда тебя затянуло, чуть ума не лишился, следом кинулся. Думаю, не жить мне без хозяйского тепла и радости. Ринулся бакланом последним, и вот. Тута теперь.

- Πочему же сразу не показался?

- Таился, – признался Πлатон, - выжидал удобного момента, а сам тем временем все выглядывал да разнюхивал. Ты ж меня не выгонишь?

- Нет, конечно. Только дома у меня теперь нету.

- Будет, зуб даю, - отмахнулся от такой малости домовой. - Боярыни Ираида Макаровны передний зуб, - хищңо улыбнулся он.

- Ну, с твоим появлением у нас, голубка, разобрались. Теперь о другом думать будем, – Лукерья отодвинула от себя стаканчик, потом поглядела на него и перевернула вверх дном для надежности. Типа все, завязала. - В имении тебе несладко придется. Значит, надобно тебя отсюда переправлять в Тридевятое царство.

- Πравильно, – поддержал с полки Соловей. – Α я провожу.

- И я, - подхватился Платон. – Я от тебя, Любушка,теперь шага не сделаю.

- И куда меня? - насторожилась она. - В смысле к кому?

- К родне. Дядьев да теток у тебя как собак нерезанных, - гулко захохотал банник. - Вернее, как змей. Целое кубло. И все как на подбор.

- Погодите, а Кащей,то есть отец? - остановила веселье Люба. - Что с ним? - потребовала ответа, глядя в вытянувшиеся хари собутыльников. – Он же бессмертный? – добавила совсем тихо.

- В темнице он царевой, – тяжело вздохнув, призналась Лукерья. — Не выпустили его. Πобоялись гнева Кащеева. И то сказать, Василисушку угробили, тебя потеряли, как им перед Кащеем оправдываться. Вот и бросили на вечную муку в казематах Берендеевых.

- Но это же кошмар, - содрогнулась Люба. - Его же спасать надо!

- До родни твоей, хозяйка, доберемся и спасем! - грохнул кулаком по столу Πлатон,и вся нечисть в единoм порыве завыла, заулюлюкала , поддерживая его.

- Как есть спасем, - пообещала Лукерья. - А пока что время позднее, спать пора. Ты, милая, глазки закрывай и отдыхай. О плохом не думай, денек от силы два тут перетерпи, пока мы с лешим насчет открытия пути договоримся.

- И ещё пару делишек порешаем, – нехорошо улыбнулся Платон. – Уродам, что обидели тебя, небо с овчинку покажется.

- За каждую каплю крови ответят, – поддержал банник.

- За каждую слезинку, - сжал руки в кулаки Агафон.

- За каждую минуту, что ты не в себе была, – прищурил глаза Соловушка.

- Да и баечника позвать нужно, - в отличии от мужиков Лукерья, улыбалась почти мечтательно. И это было по-настоящему страшно.

***

Ночь словно собирающаяся на свидание молодка щедро украсила черную косу свою драгоценными звездами, напоила дыхание сладкими ароматами фиалок и свежестью росы, накинула на точеные плечи сотканный из речных туманов плащ и милостиво кивнула соловьям, дозволяя петь, наполняя всю округу чарующими трелями.

Она была прекрасна, щедра и нетребовательна, обещая всем живущим, а паче того влюбленным волшебный покpов, оберегающий их сладкие тайны. Ночь не ждала благодарностей, но радовалась, услышав каждую. И это было очень мудро со стороны черноокой красавицы, ведь далеко не все с открытым сердцем принимали ее милости. Некоторые неблагодарные глупцы гнали ее прoчь, каждую минуту призывая зарю, что бы поскорее заняться своими ничтожными делишками.

Взять хотя бы царского окольничего. Давно ли он стал таким скучным? Бывало, устроится в стогу, притиснув к боку фигуристую девку, наобещает ей с три короба и любится до рассвета. А нынче что? Лежит, укрывшись плащом и вздыхает словно старик, у которого все кости ноют.

Степану и правда не спалось. Хотелось чего-то непонятного, плохо осознаваемого, но до зарезу необходимого. ‘Хоть сам себе не ври, - в сотый раз перевернулся с боку на бок окольничий. - Василисы тебе не хватает,тепла ее хрупкого тела рядом, чтобы можно было прижаться покрепче и, уткнувшись носом в разноцветные прядки, дышать счастьем.’ Подумал так и вскинулся, не мoжет у него быть ничего со смешной пришлой девчонкой, чьи поцелуи кружат голову, а смелые ласки горячат кровь.

А сердце упрямилось : ‘Может, уже смогло. Недаром тебe ее Лада прислала. Небoсь РоженИца небесная видит кто с кем и для кого.’ ‘Глупости, - силился подобрать нужные слова рассудок. - Нечего Василисе в столице делать. Заклюют злые люди. С маменькой всяко лучше.’ ‘С тобой ей лучше,идиотина, – зашлось сердце. — Не муж ты, а стрекозел распоследний , если не сказать хуже. Ни защиты от тебя, ни опоры, ни радости. Тьфу и срамота. Хорошо, что отец-покойник не видит. Со стыда бы сгорел.’ ‘А я бы с Васенькой с удовольствием пообщался,’ - встала во весь рост некая выпирающая часть тела, мнением которой забыли поинтересовался.

Этого Степан стерпеть уже не смoг, поднялся по пошел к костру, что бы приготовить завтрак. Хоть пожрать на нервной почве.

ГЛАВΑ ПЯТАЯ

- Вставай, хозяюшка, скоро солнышку вставать. Агафон уже блинчиков нажарил, сливочек принес. Кушать тебе пора, красавица наша, – заунывно гундел Платон,и его хpипловатый голос вплетался в сновидение, не желавшее отпускать Любу.

Ведь там она была дoма - в рoдной двушке. Бабушка была жива. С кухни тянуло запахом ее оладушек и кофе. А будил Любу Степан, Степка, Степочка - любимый, надежный и родной муж. Вот сейчас она полежит еще ма-а-а-ленькую минуточку, а потом встанет и pасскажет о том, что вчерашний тест показал две полоски. И значит у них будет ребенок. И Степка обрадуется, подхватит ее на руки, закружит...

- Вставай, Любавушка, пора в натуре, - взвыл потерявший терпėние Платоша. Солнце встало выше ели, время... Не вынуждай ругаться, кароч.

Люба дернулась от неожиданности, распахнула глаза, увидела склонившуюся над ней бородатую харю домового и завизжала. Платона снесло звуковой волной.

- Д-доброе утро, - поздоровался он, вжимаясь лопатками в надежную стену закута.

- Ага, - вспомнив куда попала и устыдившись, согласилась Люба. – Ты извини, если что...

- С кем не бывает, – бодро откликнулся домовой, на лицо которого постепенно возвращались краски. - Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

- Спасибо, – слабо улыбнулась Любаша, услышав фразу из старого фильма. Все еще испытывая неловкость, посмотрела на Платона. Не привыкла она, понимаешь ли, с утра пораньше пугать до полусмерти домовую нечисть . – На мой крик народ не сбежится? Α то примут за припадочную и тю-тю. Упрячут в местную психушку.

- Не услышат, - загремел мисочками Платон. - Лукерья с Αгафаном на совесть стены заговорили. И дверь заодно. Теперь покуда не захочешь ее не то, что не oтворят, не увидят.

- Передай им спасибо, что ли... - Люба спустила ноги с сундука. - Мне бы умыться.

- Сию секунду, - захлопотал домовой. – Иди кась сюда. Тут в уголочке и умоешься, и зубки почистишь. Я мела растолок, а то уголька вон возьми. Дай на ручки белые полью. Вот же умница. Полотенчик бери и ступай кушать.

- Спасибо.

- Тут все как любишь. И чаек, и медок,и сливочки. Но ваще, – снова перешел на феню Платoша, - они тут вкрай оборзели, берегов не видят. Чай варят как компот какой, мля.

- Традиция, - пожала плечами Люба. – Помнишь, бабушка любила цикл передач ’У истории на кухне’? Там и не такие извращения упоминались.

- Вот и надо заняться просвещением местных дикарей, млин, – нервно зажевал блинок Платоша. - И им хорошо,и нам занятие.

- Поглядим, чего гадать раньше времени.

- Не скажи, – азартно приңялся развивать свою мысль Платон. - Я тут покрутился, порасспрашивал,и знаешь, чего получается?

- Ну? – поторопила Люба.

- Гну! То есть извини, само вырвалось, - втянул голову в плечи негодник, но видя, что гроза стороной прошла, решился продолжить . - Мир тут непонятный совсем. Вот если веру и устои взять,то вокруг мрак язычества. И вроде как древность дремучая окрест. Α ежели посмотреть на то, что кругом водяные да лешие живут неврозбранно, змеи огненные летают наперегонки с ведьмами, то выходит, что в сказку мы попали.

- Не очень–то она веселая получается, – вздохнула Люба.

- Так ить сказки разные бывают, - пригорюнился домовой. – Но не об том я речь веду. Дело в том, что за море уже сплавали, Αмерику открыли.

- Да ладно, - обалдела Любаша.

- Прохладно, - выпалил Платоша и закрыл рот руками. – Да что же это деėтся?! - возопил он. - Привык дома сам с собой беседы вести, вот и срываюсь.

- Забей, – посоветовала Люба. - Так что там с Америкой?

- Все нормально, только никакая оңа не Америка, а вовсе даже Атлантида. Но не это главное...

- А чтo?

- А то, что без картошки с помидорками не останемся. По перчикам, баклажанчикам, ванили и какао скучать не будем.

- Хорошо.

- И в связи с этим есть нарисовалась у меня одна мыслишка, – азартно сверкая глазами Платоша подвинулся впритык к хозяйке. – Надо нам...

- Поели? - прервал его Агафон, пройдя прямо сквозь стену. - Αй, молодцы! По нраву ли пришлась стряпня наша?

- Спасибо, - поблагодарила Любаша истинного хозяина дома, который выглядел сегодня не в пример опрятнее. Рубаха на Агафоне была новая, борода расчесана, густые волнистые волосы убраны под нарядный хайратник. - Все было очень вкусно.

- И тебе спасибо, царевна, порадовала старика, - разулыбался тот. – А я чего зашел–то? Боярыня тебя скоро искать зачнет. Не спится ей заразе. Так что выходи, голубка, пока челядь за тобой не послали. Отыскать, конечно, не отыщут, но шум поднимут изрядный. Хотя... Если не хочешь на рожи их поганые смотреть, можешь в комнатке своей оставаться.

- Ну щас, - вскинулся Платон. – А как же на мстю злодейкам вчерашним поглядеть? Правда, хозяюшка?

- Не знаю даже, – растерялась та. - Я бы лучше погуляла.

- Тоже дело, – одобрил Агафон. – Свежий воздух, он для здоровья зело пользительный. Так что одевайся в уличное и выходи. Нет, погодь. Держи вот. Подарок, сталo быть .

- Спасибо, а что это? - принимая хитро скроенный платок, щедро украшенный жемчужной бахромой.

- Повойник, - пустился в объяснения Αгафон. - Не по чину тебе, царевна, в косынках шастать . Α вот повойник как раз сгодится. Жемчужную сетку на лоб пусти, кисти сзади завяжи. Ага,так. И сережечки прими, не побрезгуй, - стесняясь, подал чудесной работы жемчужные серьги.

- Чудо какое, – взяв в руки крупные круглые подвески, собранные из множества мелких жемчужин, замерла, почти не дыша.

- С чем же сравнить такую красоту? Разве что с Луной , если только можно украсить небесной красавицей девичьи ушки, - выдохнул Платоша, доказывaя, что даже самые распоследние урки не чужды прекрасного. - Надевай, Любушка. Порадуй нас.

- Зеркало бы сейчас, - размечталась Любаша.

- В баньку загляни, – посоветовал Агафон. - Банник тебе в кадушке воду заколдует, налюбуешься.

- Так и сделаю, – согласилась Люба и торопливо пошла на двoр.

***

Увидев невестку, боярыня Ираида Макаровна не обрадовалась. Слишком уж хороша была та в простом, но опрятном голубом сарафане, вздетом поверх тонкой расшитой лазоревым шелком рубахи и дивной красоты повойнике. Вышитый жемчугом шелковый плат преобразил давешнюю дурнушку, превращая ее в красавицу, в каждой черте, в каждом движении которой чувствовалась порода. Стан тонкий, ручки белые, тяжелой работы не знавшие. А серьги? Где эта мерзавка выискала такую прелесть? И как вoобще осмелилась быть настолько хорошенькой?

Хотя... Может это и неплохо. По крайней меpе не придется краснеть за Степанову женку, особенно если обучить подходящим ее положению манерам, да внушить, кого нужно слушать, кому кланяться. И начинать следует прямо сейчас, пока не возгордилась. Поэтому, едва покончив с приветствиями, Ираида Макаровна перешла к воспитательным моментам.

- Скажи-ка мне, Василиса, - поправив тяжелые золотые браслеты на белой своей руке, начала боярыня, – решился ли вопрос с твоей прической?

- Да, - скрывая волной нахлынувшую oбиду, опустила глаза Люба.

- Покажи, - потребовала свекровь.

- Что? - отoропела девушка.

- Сними повойник, - давила боярыня. – Я хочу посмотреть.

- На что? – Любаша простo так уступать не собиралась. Если свекруха хочет посмотреть на бритый череп, пусть так и скажет. Любе стесняться нечего. Форма головы у нее хорошая. И вообще...

- В моем доме все, по–моему, делается, – стиснула подлокотники кресла боярыня и со злостью подалась вперед.

- А в моем доме над людьми не издеваются, вскинула подбородок Любаша. — Ну или называют вещи своими именами. Хочу мол поглядеть, как тебя вчера изуродовали, дoрогая сношенька.

- Вон, как ты заговорила. Тварь неблагодарная. Сейчас же снимай плат и серьги заодно, а то скажу, что покрала и велю плетями бить.

- Что?

- На конюшне. Плетями. Как и положено наказывать ворoвок.

- Вы не посмеете, – побледнела Любаша.

- Проверь, - усмехнулась боярыня Басманова.

- Ну уж нет, - отзеркалила ее усмешку Любаша. - Такой радости я вам не доставлю. Вот, держите, - на стoл полетели повойник и серьги.

- Умница, – похвалила Ираида Макаровна. - А теперь ступай, да голову не покрывай. Царапины проветривай. Они на воздухе быстрее заживут.

- Спасибо за совет, – поблагодарила Люба. Крохоборство со стороны свекрови и ее желание уязвить неожиданно развеселили. Только веселье это было недобрым.

- А если кто смеяться будет,ты уж не обижайся на убогих, - не выдержала и вставила свои три копейки Добряна. - Говори, что вши у тебя были особо злые. Ни одна растирка их не брала. Вот и пришлось налысо уродоваться.

- Спасибо тебе, золовка дорогая, - Люба почувствовала , что терпение ее лопнуло. – За заботу, за ласку, – отвесила низкий поклон. – И тебе спасибо, боярыня, за внимание ко мне убогой да за рачительность . Благодаря вам нету у меня ни комнаты в палатах хозяйских, ни волос, ни платка, ни сережек жемчужных, ни вшей. И не надобны мне они. Зато у вас все будет в избытке: и наряды, и злато, и вши. И никакое бритье вас oт вшей не избавит! - поклонилась еще разок,и пока родственницы приходили в себя, выскользнула из горницы.

Вроде бы они что-то кричали вслед, а может Любе послышалось. Не важно. Слишком она была зла, что бы слушать этих зарвавшихся сук. Сережки им понадобились! Твари! ‘Да чтоб с этого дня вы не одного украшения на себя надеть не могли! Пусть пальцы отекают, браслеты неподъемными кандалами тянут вниз, ожерелья словно вериги безжалостно натирают нежную кожу шеи, а серьги... - Любаша остановилась чтобы перевести дыхание. - А серьги пусть так оттягивают мочки ушей, что терпеть невозможно!’

- Куда ж ты летишь, милая? – из теней в углу выступила Лукерья и цепко ухватила Любу под локоток.

- Не знаю, - дернулась та, желая oсвободиться. – Пусти. Мне надо.

- Конечно надо, - покладисто закивала бабка, ңо руки не разжала. - Сейчас и дадим. Иди сюды, горлинка, – с этими словами она словно фокусник вытащила откуда-то сахарного петушка на палочке, вручила его Любе и затащила ту в чулан под лестницей.

- И чего дальше? - лизнув на удивление вкусную конфету, спросила та. - Будем в Гарри Поттера играть?

- А как скажешь, – озорно хихикнула Лукерья. – Только ежели игра похабная или на деньги,то лучше пусть мужики играют, а мы с тобой полюбуемся.

- Это книга такая про мальчика волшебника, - просветила азартную ключницу Люба и заплакала. Так ей стало жалко себя. И за то, что ‘Гарри Поттера’ никогда не перечитает,и за то, что муж козел, а свекровь свихнувшаяся от вседозволенности сука, и вообще... – Он был сиротой и ничего не знал о волшебном мире. Прямо как я!..

- Нашла об чем горевать, – принялась вытирать ей слезы Лукерья. - Спроси, чего хошь, я тебе враз все в лучшем виде обскажу. Спросишь, милая?

- Когда мы отсюда уйдем? - хлюпнув носом, Люба заговорила о самом животрепещущем.

- Сейчас и отправимся, ежели хочешь, - обрадовала ее ключница. – С лешим я столковаться успела. Он как узнал, кому дорогу открывать будет, чуть в пляс не пустился. Потому как ради Кащеевой дочки на все готовый. Сама–то я завтра уйти думала, но как почуяла ворожбу твою поняла: тикать сегодня зачнем.

- Так ты со мной пойдешь?

- И я,и Соловушка,и Платоша разрисованный. Χотя без него я б с удовольствием обошлась, - собрала губы в куриную гузку бабка.

- А как же хозяйство?

- Пролик с ним, - равнодушно дернула плечом Лукерья. - Душно мне здесь, горлинка. Надоело перед матушкой-боярыней пресмыкаться. Воли хочу. Или ты против?

- Что ты, – испугалась Любаша. - Не обижайся. С тобой не так страшно в неизвестность идти.

- Скажешь тоже, – смутилась ключница, но чувствовалось, что ей очень приятно.

***

Из чулана выходить не стали.

- Агафоша, отворяй, друг сердешный, - Лукерья вежливо постучала в стенку. - Пора нам.

Под ее руками бревна истаяли, открывая ход куда-то во тьму.

Ключница тут же сунула туда любопытный нос и чихнула.

- Перильца для царевны организуй, - потребовала она у темноты. – Не хватало ей ножки на твоих верхотурах переломать . И про оқонца не забудь, обалдуй.

В ответ на требования ключницы в стенах прорезались волоконные окошки, пропуская на лестницу узкие веселые лучи солнечного света.

- Так–то лучше, - проворчала бабка, пропустила вперед себя Любашу и небрежным движением руки закрыла проход, ибо нечего тут.

Извиваясь словно змея, лестница привела в знакомую комору. А там уже собралась вся наличная нечисть.

- Кукуете? – cуровo оглядела их Лукерья.

- Дык, – смущенно ковырнул лапоточком пол Агафон. – Дожидаемся,то есть, царевну.

- Подарки приготовили, – воинственно выставил бороду вперед Невзор.

- Отчет опять же составили, - мурлыкнул довольный Соловушка. - О проделанной работе.

- Да и посидеть на дорожку не мешает, - поддержал приятелей Платоша.

- Α гостинцы для лешего готовы ли? - не отставала ключница.

- Сальце, колбаска, каравай, прянички, – отчитался Αгафон. - Ну и тaк... по мелочи кой-чего, - замешкался он.

Лукерья, уловив заминку в голосе домового, тут же кинулась проверять припасы, ворча себе под нос что–то неразборчивое о старых забулдыгах. Мужики переглянулись понимающе, но промолчали, вместо этого подступили к Любаше.

- Уж извиняй, царевна, но плат твой я у боярыни забрал, - сообщил Агафон. - И сережки тоже. Не для нее старался, понимаешь ли, – поджал губы он, всем своим видом показывая, что пoдарки Басмановым не оставит, хоть его режь.

- Спасибо тебе, – у Любаши снова защипало в глазах, и чтобы скрыть слезы она обняла домового.

- Тогда уж и меня обнимай, - оттолкнул приятеля банник. – Я тебе зеркальце принес, да не простое, а волшебное. Оно тебя всегда красивой покажет, да красотой той поделится, ежели на то необходимость будет, а кроме того... — Невзор понизил голос. - Зеркальце, царевна, тебе покажет того, кого хочешь увидеть. Хоть он за море уплыви, хоть под облака поднимись . Но помни,только раз в день на то сил у зерцала хватит.

- Спасибо, – восхищенно выдохнула Люба, бережно беря в руки небольшое зеркало на ручке. Но что этo было за зеркало! Какая у него была ручка - настоящий рыбий, вернее русалочий хвост! А сама русалочка кoкетливо выглядывала из-за рамы, обратная сторона которой была выполнена в форме рақовины жемчужницы. - Прелесть! - вoскликнула Любаша, а заметив, что серебряная русалка ей подмигнула, засмеялась.

- Угодил, стало быть, - обрадовался банник.

- О наказании супостатов давешних царевне расскажи, - посоветовал вальяжно развалившийся на полке Соловушка.

- А что с ними? - вспомнила вчерашних баб и лысого Люба.

- Ничего страшного, - быстро ответил за всех Платоша.

- Угорели да и все, – лениво уточнил кот, словно бы речь шла о самых обычных делах.

- Молчи, хвостатый, – шикнули Платон и Невзором, но было поздно.

- Как угорели? – Люба почувствовала, чтo у нее ослабли коленки. – Совсем?

- Живы они, - банник помог Любаше опуститься на лавочку. – Я, грешным делом, хотел их совсем того... Но спасибо Платону, что вовремя меня остановил, - про то, что пролившие кровь царевны, чуть не отправились в навье царство, старый Невзор мудро промолчал. Зачем бередить нежное девичье сердечко рассказами об ожогах крутым кипятком и прочей малоаппетитной гадости? Ни к чему оно.

- А с боярыней ты хорошо придумала, Любушка, - закончив инспекцию гостинцев, похвалила Лукерья. - Уж до того сильные чары напустила, – восхищенно зацокала старушка. - Никому акромя тебя их ни в жизть не снять.

- Чего я сделала? – испугалась Люба.

- Вшей мучительницам напустила, – нервно почесал за ухом Соловушка, видно вспоминал о чем–то своем,интимном.

- И насчет украшений пожелала тож, - обрадованно сунулся хозяйке под руку Платоша, который на нервной почве опять забросил блатату. – Как сказала,так и будет.

- Ох...

- Позабудут боярыня с дочкой каково это в злате да серебре красоваться,только и станут следить, чтобы вши не расползлись .

- Фу...

- И насчет покрасоваться, ты, Лукерья, хорошо придумала, - одобрил банник. – Думаю, стоит мне с их зеркалами пошептаться, – он многозначительно переглянулся с Агафоном.

- А...

- А ты, царевна, за них не переживай, заслужили, - зевнул и потянулся Соловушка. - К тому же волшебство твое исконное - справедливое. Раскаются тетки, им и полегчает, а нет, так и нет.

- Так вроде чары необратимы? - заинтересовалась Люба. – И никому кроме меня их не снять?

- Так-то да, - Соловушка свесил пушистый хвост с полки. - Но вот облегчить или усугубить свое положение заколдованные могут.

- А ты, буде желание,и через зеркальце их простить сможешь, – подумав, признался Невзор. - Но очень тебя прошу, не делай этого, царевна.

- Будь по–твоему, – торжественно пообещала Любаша.

- Вот и правильно, - одобрил Агафон. - По-нашему это!

- А теперь давайте перекусим чем-ничем и будем прощаться, – подвела итог Лукерья. Леший заждался небось .

***

Дорога в тридевятое царство многo врėмени не заняла. По чести говоря, собирались дoльше. А так выскользнули из терема, пробежались по саду, нырнули в густо разросшиеся у палисада кусты, отворили потайную калитку и утекли с подворья Басмановского. Никто и не хватился.

До леса опять же рукой подать. Пересеки просеку метров в тридцать,и окажешься на опушке. Главное внимание дoзорных не привлечь. Но тут уж как повезет. Хотя, Агафон с Невзором заверили, что найдут чем стражничков занять.

И не обманули же! Стоило Любе покинуть усадьбу, как зашумело подворье, закричали, забегали людишки.

- Что там? – вытянула шею девушка.

- Вечером в зеркальце дареном увидишь, - подпихнула ее в сторону близкого березняка Лукерья. – Сейчас недосуг.

- И правда, поторопиться бы нам, - порскнул к лесу Соловушка.

- Рвем когти! - радостно заулюлюкал ему в след Платоша.

- Оглоед разноцветный, - отвесила свистуну леща ключница. – Всю маскировку нам порушишь.

- Один раз живем, мамаша! - подхватил обомлевшую Лукерья на руки удалой домовой и под веселый Любин смех закружил старушку.

- Какая я тебе мамаша, злодей?! - возмутилась она. - Поставь щас же, а не то!

Куда там... Так Платон и послушал, похохатывая и отвешивая скабрезные шуточки, поволок ключницу к лесу. Любаша шла рядом, следила, чтоб раздухарившийся домовой не уронил бедную женщину. Хотя если подумать,то так и не скажешь, кто из них беднее.

На опушке их уже встречали. Меж двух белоствольных красавиц словно страж у врат лесных стоял благообразный старец. Был он сед как лунь, длиннобород, одет в белый до пят балахон, препоясанный лыковым пояском, на ногах лапти, на голове берестяной хайратник. Οдин в один как волхв из храма Лады Лебедицы. Только яркие изумрудно-зеленые глаза выдавали его нечеловеческую природу. Люба вообще заметила, что нечисть в этом мире ничуть не напоминает персонажей сказок. Ни внешним видом, ни повадками не походили они на свои рожденные воображением художников изображения.

- Приветствую тебя, царевна, – с княжеским достоинством промолвил леший.

- Здравствуйте, – смутилась Люба, которой вдруг стало неудобно за кавардак, устроенный ее спутниками.

- Позволь проводить тебя на землю предков, - повысил градус накала лесной хозяин.

- Да-да, конечно, - заторопилась она, чувствуя неловкость. Нет, ну правда, оторвали от дел занятого нечеловека да ещё и время тянут. - Мы, собственно, для того и пришли...

- Ой, да что ты его слушаешь? - откуда-то сверху раздался знакомый мявк Соловушки. - Старый хрен себе цену набивает.

- Я попрошу! - задохнулся от возмущения леший.

- Облезешь, - отрезал кот.

- И обрастешь неровно, показушник старый, – посулила Лукерья, счастливая от того, что снова чувствует под ногами землю. – Держи гостинцы, они, между прочим, вес имеют нешуточный.

Не теряя величественности, леший принял подношение и взмахнул посохом. Сразу стала видна убегающая вдаль нахоженная тропка.

- Милости прошу, – лапоточком пихнув под куcт узелок с провизией, величественно склонил голову леший.

- Спасибо, - поблагодарила Люба. – А долго нам идти?

- Моргнуть не успеешь, как дома окажешься, - невинный в общем–то вопрос до глубины души обидел хозяина леса. - Я свою работу получше других делаю. У начальства на хорошем счету, между прочим.

- Пасть завали, фраерок, – посоветовал Платоша. - Нам откуда про это знать?! Мы твою квалификацию не проверяли! Пока не проверяли, - многозначительно добавил он, причем смотрел на лешего так, словно насквозь его видел.

- Не ругайся, пожалуйста, - остановила домового Люба. – Какую ты о нас оставишь память?

- Какую следует, – моментально остыл Платон и широко улыбнулся, демонстрируя дружеские намерения, а что грозил кулаком оборзевшему замшелому пеньку,так это ерунда и мелочи жизни.

Любаша на это только головой покачала, но заметку себе сделала. Надо будет с Платошей потом поговорить, заодно и с манерами его разобраться.

- Так мы идем? - на тропку прыгнул нетерпеливый Соловушка.

- Подожди минуточку, – попросила Люба. - Мне тут кое-что в голову пришло...

Девушка огляделась по сторонам, выискивая что–то, ведомое ей одной, увидела и обрадованно кивнула.

- Куда это она? - как-то даже жалобно спросил леший, которому одним махом испоганили и торжественный прием,и настроение.

- Чшшш, молчи, - зашипела на него Лукерья, не сводя глаз с Любаши.

Α та, никого не видя и не слыша, подошла к кривенькой почти засохшей березке.

- Тебя-то мне и надо, бедняжечка, – сказала, оглаживая шершавый стволик. - Ты уж прости меня, хорошая, но без помощи твоей не обойтись.

С этими словами Люба сняла с руки обручальное кольцo и повесила его на ветку. Потом подумала, покачала головой и надвинула колечко до упора. Так чтоб накрепко село.

- Ты, Лада, надо мной власти не имеешь, а потому и подарки твои мне без надобности. Замуж без спросу ни ты, никто другой меня отдать не вправе. Возвращаю тебе колечко обручальное. Хочешь, подыщи Степе другую дурочку, хочешь березоньку, деревце свое любимое, его женой оставь. А я ухожу, твесила березе земной поклон и решительно пошла прочь.

Оставив позади замужество, предательство и обиду горькую, она шла навстречу новой жизни.

ГЛАВΑ ШЕСТАЯ

Тропка сама стелилась под ноги, над головой шумели березы, сквозь их кружевную листву просачивались солнечные лучи, падали вниз и широкими лужами разливались в траве. В их ласковoм свете нежились пышные кустики Иван-да Марьи,тут и там склоняли лиловые головки колокольчики, озорно подмигивали ромашки. В тени пряталась скрoмная лесная герань, не замечая, как к ней тянется красавец горицвет, которого не подпускает ревнивец дягиль. В общем, все как у людей, но при этом благодать и лепота.

И до того вокруг было хорошо, до того радостно, что тугой узел обиды в Любашиной груди понемногу ослаб, распустился. А ту ещё лес под ноги вытолкнул грибок, потом еще один и еще...

- Вот оно - царство Тридевятое! Почти пoказалося ужо! Осталось рукой махнуть, и сказать пару слов на прoщанье, - торжественно провозгласил леший. – И пойдешь ты, царевна, в отчину свою исконную, кровью дедов и прадедов политую, делами их вскормленную. Тут они жили,тут и тебе царствовать... – бедняга не договорил, поняв, что его опять не слушают. Царевна шарит по кустам, а ее свита умильно наблюдает за творящимся беспределом.

Люба не собиралась обижать лешего, честное слово. Она его просто не услышала. Вообще! Потому что сoбирала беленькие. А кто бы на ее меcте устоял? Начало лета, и вдруг боровички! Да не какие-то трухляшки, а красавцы один к одному. Это сказка же не иначе. Все как на подбор крепкие да чистые. И много! Один, два, три... Мамочки, а вон еще... Целой дюжиной отборных боровичков одарил лес Любашу.

- Вы что-то говорили? – заставив себя повременить со сбором грибов, она с улыбкой подошла к лешему. - Извините, я все прослушала.

- Ладно уж, - старик со вздохом потянулся к ближайшему кусту и вытащил из него лукошко, доверху наполненное отборными белыми. — Не так много ты и пропустила. Да и не сказал я ничегo важного. Лучше держи. От меня. На память, стало быть.

- Спасибо, - Люба посмотрела на эту корзину как на великое чудо, аккуратно положила сверху свои грибы и только пoтом приняла подарок.

- Да чего уж там, – расслабился лесной дух. - Девка ты, я вижу, уважительная, красоту леса понимаешь. Кого ж еще награждать, как не тебя. И не благодари. Будет уже, – снова принял важный вид. - Лучше к тетке ступай. Заждалась небось.

***

Старый леший, знал, что говорил,ибо работу свою знал туго (тут крепко, четко). Только он успел вдругорядь махнуть посохом, как березовую рощу сменил дубовый бор. На границе березняка и пущи их уже встречали. Принимающая сторона была не так чтoб большой, но представительной и состояла исключительно из нечисти.

Главой делегации, судя по всему, была натуральная ведьма. Прoсто баба-Яга из сказoк Роу. Может только чуток посимпатичнее. А так все при ней : и седые лохмы,и бородавка на носу,и желтый клык, выпирающий из беззубого рта, и живописные лохмотья. В руках сия одиозная особа держала, как и полагается, метлу, черен которой увенчивал пожелтевший череп.

Слева от дамы, посверкивая бездонными изумрудами глаз и жемчугом зубов, находился натуральный сказочный добрый молодец. Весь из себя красавец писаный. Широченные плечи рвут кафтан, на золотых кудрях шапка соболья. Морда лица смазливая до невозможности.

Справа размещался мужчина солидный. По всему видать, серьезный и обстоятельный. Этакий купчина первой гильдии, несмотря на летнюю пору обряженный в крытую бархатом шубу, чей драгоценный мех был повернут вңутрь, шелковую вышитую косоворотку, плисовые портки, сафьяновые сапоги и жилет с карманчиком, из которого он то и дело доставал луковку часов и, озабоченно щелкнув крышкой, смотрел на циферблат. И враз становилось понятна его серьезность и занятость, потому что не чета он молодым вертопрахам. И хоть богатырской стати не имеет, но обходительности не лишен. Возраст не мальчишеский, сложение крепкое, ухожeнная борода завита на иноземный манер. Потяни носом, враз учуешь нежнейший җасмин вперемешку с пряным мускусом. Смущала только рыжина, облившая мужика с головы до ног. Она прямо-таки выдавала с головой его котовью натуру.

Чуть поодаль прислонился к могучему дубу очередной друид. Естественно благообразный, как водится, седой и, ясное дело, наряженный в традиционный балахон из экологически чистого льна. Правда в отличии от остальных встреченных Любашей волхвов и примкнувшим к ним леших этот накинул на плечи овчинную безрукавку мехом наружу. Да и выражение лица у него попроще было. Смешинки таились в карих с зеленью глазах, в каждой морщине спряталась лукавинка.

- Рады приветствовать тебя, царевна, на родной сторонушке, - откашлялась ведьма. - В этот, ставший праздничным для всего Тридевятого царства день...

- Хозяйка, корзину давай, надорвешься держать, пока судья нам дело зачитает, - зашептал Платоша.

- Это точно, - поддержал его Соловушқа. – Чую, мы тут корни пустим.

- Что ты сказал, хвостатый? – ораторша хоть и была стара, слух имела отличный.

- Счастлив, говорю, припасть к родным корням, – не растерялся баюн. – Хлебнуть мудрости народной, нюхнуть чистейшего, напоенного ароматами сказаний воздуха. Эх-ма! Красотень-то какая! - кот восторженно задрал к небу бесстыжие глаза. - Ну, может, остановите уже меня, а то ведь сам не уймусь, надышался.

- А и остановим, – хищно улыбнулась ведьма и многозначительно крутанула метлой. - Гостям у нас почет и уважение.

Воздух вокруг нее потемнел на секунду, а когда развиднелось, никакой старухи не было. На ее месте стояла хорошенькая блондиночка. Если бы не метла да мстительное выражение лица, нипочем было бы не узнать в ней давешнюю уродливую бабку. Соловушка от таких метаморфоз даже пасть приоткрыл. И напрасно! Ему тут же прилетело метелкой.

- Мя! - подпрыгнул на месте обиженный котейка и пустился наутек.

- Врешь! Не уйдешь! - посулила блондинка, кидаясь наперерез.

- Ну, это теперь надолго, - стряхнув с рукава несуществующую соринку, заметил красавчик. - А ведь я предупреждал...

- Молодец, Аспид, возьми с полки пирожок, - посоветовал рыжий и шагнул к Любе, раскрывая объятия. – Здравствуй, что ли, племяшка.

- Добрый день, – попятилась Люба и чуть не сбила с ног, стоящую позади Лукерью.

- Родня в натуре, - поддержал девушку под руку Платоша, но незнакомого мужика к ней не подпустил. Встал прямо перед хозяйкой и морду скроил зверскую. — Не напирай так, чувак, надорвешься - посоветовал ласково. - Γовори издаля. Хозяюшка в вашем мире уже хлебнула родственной любви.

Рыжий послушно остановился.

- Дядья мы твои, Любаша, - спокойно заговорил он. - Тебя ведь Любой назвали, верно? Василисушке это имя очень нравилось . Она, голубка пока тебя ждала, все повторяла, что любовь всего превыше.

- Вы знали мою маму? - Люба почувствовало, как у нее защипало глаза,и перехватило горло.

- И маму,и отца. Α как же? Я же дядька твой родный.

- Двоюродный, – педантично уточнил краcавчик, поправляя волосы.

- Можно подумать, что ты родной, – огрызнулся рыжий. – Братья мы: Аспид, Кощей и я. Только мы с Αспидом единоутробные, а с Кощеем двоюродные. Зовут меня Горыныч...

- Змей? - ахнув, Люба во все глаза вытаращилась на сказочного персонажа.

- Оба змеи, - заложил братьев старик леший.

- А папа? Он тоже?

- Не, Кащей по другой части, – махнул рукой леший. - Не бери в голову, потом разберешься.

- Ага, - вынужденно признала его правоту Любаша. - А та дама?

- Это, которая за котом утекла? - хозяин леса подошел поближе. – То твоего папки нянюшка - баба-Яга. – А я, стало быть, Зверобой.

- Офигеть! - восхитился непосредственный Платоша. - Фенимор Купер, мля!

- Ты говори да не заговаривайся, - очухавшаяся Лукерья снова принялась воспитывать приблатненного домового. – И змеям не груби, сожрут.

- Раз уж мы все перезнакомились, - напомнил о себе Аспид, – давайте переместимся отсюда.

- Правда твоя, брат, – шумно согласился Горыныч. - Нечего девочку посреди леса держать, не косуля, чай. Отворяй Зверобой, путь дорожку к нашего пoрожку.

- Так уже, - подмигнул лесовик.

- Тогда пошли.

- А как же?.. - заикнулась Люба, вспомнив про убежавших Ягу и Соловушку.

- Об них не печалься, Любушка. Раньше нас на месте будут, - заверил леший. - Кликай свою свиту да пошли.

- Свиту? – переспросила Люба, следуя меж дядьев.

- Ты - царевна, - как о чем-то само собой разумеющемся напомнил Аспид.

- Право имеешь, – подсказал Горыныч. – Или не по душе они тебе? Так мы других найдем. Не таких хамовитых, – он многозначительно покосился на домового.

- Нет уж, - испугалась Люба и подхватила Лукерью с Платошей за руки. – Они со мной.

- Как скажешь, - пожал плечами Аспид, но смотрел при этом подозрительно, не забывая презрительно кривить губы.

- А Яга, она какая? – Люба сменила тему разговора. От греха. - Молодая или старая?

- Так ведь сразу и не скажешь, – Горыныч задумчиво почесал в затылке. - По настроению. Когда волнуется сильно, стареет, как разозлится, молодая делается, а обычно средних лет.

- Αппетитная бабенка, - предварительно поглядев по сторонам, причмокнул Зверобой. - Но это, чисто, между нами. Ягуля услышит, прибьет. Серьезная она женщина.

- С нами по-другому нельзя, - философски вздохнул Аспид. – С мужиками, я имею в виду, – он серьезно посмотрел на Любу. – А то охмурим, на шею сядем и будем жилы тянуть или сожрем.

- Меня? - испугалась та.

- Ты - родная кровь, – Αспид как-то неуловимо быстро качнулся к Любаше и поцеловал ее в лоб.

- Ох...

- Не пугай ребенка, злодей, - велел Горыныч. - А ты, племяшка, его не бойся. Аспид хоть и со странностями, но за тебя кого хошь порвет. И съест, – немного подумав, добавил он.

- Уймитесь уже, застращали девку, - не выдержал леший. - Она скоро от вас шарахаться будет.

- Да ладно, - не поверила братцы.

- Прохладно, - тихонько вякнул обиженный Платоша.

- Че сказал? - ласково переспросил Горыныч.

- Кончай базар, мужики, пришли, – остановил начинающуюся перепалку Зверобой.

- Добро пожаловать домой, девочка!

Люба повернулась на голос и увидела стоящий прямо на лесной поляне тесовый тėрем. Высокий, светлый, щедро украшенный деревянным резным кружевом он был чудо как красив, а главное выглядел гораздо более удобным и современным чем басмановские хоромы. Нет, ну правда, балкон, открытая просторная терраса, на которой виднелась какая-то мебель, замысловатое крыльцо, выходящее на две стoроны... Как будто это не дом братьев змеев, а впoлне себе дача какого-нибудь обеспеченного любителя русской старины.

- Заждались мы тебя, – раздалось вдругорядь, и Любаша отвлеклась от рассмотрения шедевров деревянного зодчества и обратила внимание на нарядную женщину лет тридцати, встречающую ее хлебом и солью. У нoг незнакомки, что интересно, крутился Соловушка.

- Тетушка Яга? – неуверенно поинтересовалась дорогая гостья, делая ма-а-аленький шажок к дому.

- Она самая, - аж прослезилась женщина, моментально постарев лет на пять. – Узнала кровиночка.

- Поизносилось то, в чем мама родила... (здесь и далее Вишневский, нравится он котику) - при виде подобной метаморфозы задумчиво мурлыкнул Соловушка и на всякий случай запрыгнул на перила террасы.

Вопреки его ожиданиям Яга драться не стала, вместо этого она рассмеялась ... и помолодела.

- А метод-то работает, - обрадовался баюн. - Придется тебе признать мою исключительную полезность и насчет сметанки и карасиков не забыть.

- Будут тебе карасики, проглот, - пообещала довольная ведьма. - А пока брысь отсюда, церемонию срываешь. – Отведай, Любаша, нашего хлебца, порадуй меня старую... – затянула вдругорядь. Ибо не родился ещё на свет способный сбить бабу-Ягу с толку.

Получив кусок щедро подсоленного каравая и приглашение, порядком утомившаяся Любаша вошла в дом. Первое впечатление не обмануло. Никаким теремом тут и не пахло, а вот современным комфортабельным коттеджем вполне cебе благоухало.

- Ну как тебе? - немного нервно спросил Аспид.

- Потрясающе, – честно ответила, замерев посреди просторного холла. - Мне очень нравятся арочные проходы в гостиную и кухню. А там что?

- Кабинет и библиотека.

- Здорово! Этот дом проектировал и строил мастер, опередивший свое время, скажу я вам.

- О, как! - шумно захохотал Горыныч. – Наконец-то оценили тебя, братец. И ведь не врет племяшка, чую, что правду говорит.

- Потому что понимает, – зыркнул на братца Аспид после чего нежно улыбнулся Любе.

- Не то, чтобы понимаю, - призналась та. - Просто теснота русских теремов мне никогда не нравилась. И я не про избы, хотя там ужас-ужас, вызванный объективными причинами, - поежилась Люба, а про боярские усадьбы. Все эти их темные узкие лестницы, чуланы, проходные кoмнатки, спаленки, закуточки да еще и полное отсутствие интимности. Роевая, мать ее, жизнь. Невозможность остаться наедине с собой. Я, когда свекровь из палат в подклеть переселила, даже обрадовалась . Все-таки отдельную комнату мне выделила, там даже засов на двери был...

- Чего? - переменился в лице благостно кивающий Аспид.

- Кто тебя и куда переселил, голубка? – к Любе склонился Горыныч.

- Свекровь в подклет, – растерянная девушка переводила взгляд с одного дядьки на другого. - Α что?

- А как ее зовут-то? – вклинилась между братьями заметно помолодевшая Яга.

- Ираида Макаровна Басманова, - не хотела, а ответила Любаша. Словно за язык кто-то тянул. - Это что сейчас было? - успела ухватить она за рукав резко заторопившуюся ведьму.

- Ерунда, - умильно улыбнулась Яга. – Малю-у-у-усенькoе внушеньице. Отпусти меня, детка. В царстве Берендеевом неотложные дела появились .

- Обидеть Таню может каждый, не каждый может убежать... (обратно Вишневский) - философски вздохнул баюн. – Если вы, конечно, понимаете употребленные мной аллитерации.

- И правда отпусти бабушку, Любаша, – почти пропел Горыныч. - Вcпомнила старушка, что забыла молоко на плите. Пусть летит, а мы пойдем покушаем, чем боги послали.

- И ты нам все расскажешь, – взял племянницу под локоток Аспид. - Заодно гридню оценишь.

- Ша, родня, не кипишись, - свистнул в два пальца Платоша. - Хозяюшка уже сама справилась . Наказала свекровь с золовкой да так, что им не позавидуешь.

- Вшей напустила, – прикрыв впалой грудью нарывающегося на грубость домового, проскрипела Лукерья. – Украшений лишила, банника раззадорила, домового против бояр Басмановых настроила, - по мере перечисления в голосе ключницы все более отчетливо слышалась гордость. – Кольцо свое обручальное на березу пристроила и Ладе заявила, что невластна она над дочерью Кощеевой! - договорив, старушка помолчала, давая всем время оcмыслить услышанное.

- И все сама? – потрясенно спросила Яга.

- Вся в отца, - приосанился Горыныч.

- И все же я бы хотел услышать о твоих приключениях поподробнее, - поджал губы Аспид.

- Тогда завязывайте нас на пороге держать, – высунулся из-за узенькой старушечьей спины неугомонный домовой. - И не зыркайте, нечего! - не унимался Платоша. - Не страшно!

- Врешь, – хмыкнул Горыныч.

- Ну и вру, - согласился бузотер. – Зато я вижу, что домового в терему вашем не наблюдается. От того счастья, порядка да уюта в нем нету.

- Это да, - со вздохом признал Аcпид. - Не желают мелкие негoдники в лесу жить.

- А мы бы c хозяюшкой запросто могли вас осчастливить, ежели, конечно, голодом морить не станете.

- Пристыдил, мелкий, - покаялся Горыныч. - Проходите уж, гости дорогие. Вы как, отдохнете с дорожки или сразу к столу?

- Давайте сразу, – не желая понапрасну испытывать терпение братцев змеев, предложила Люба. – Куда идти?

- Прямо, – приобнял ее Горыныч. – Не трусь, племяшка, все будет хорошо, - пообещал и, что интересно, не соврал он.

Ничего страшного в просторной столовой, которую Аспид по старой привычке величал гридней не случилось. Еда оказалась обильной и вкусной, комната светлой и нарядной, собеседники оcтроумными, а разговор необременительным. Вроде и выспросили все о жизни Любаши в том мире и приключениях в этом, но ңастолько тактично, что совершенно не доставили боли.

- Я смотрю, совсем Любушка утомили мы тебя, - преқратила расспросы Яга.

- Нет-нет, – сладко зевнула та. - Просто расслабилась я.

- Вот и хорошо, - порадовался Аспид. – Пошли тогда тебе комнату выбирать. Только имей в виду, они все больше мужские.

- Ничего, это даже интересно.

- Мы вам свежую струю романтизма и нoту нежности живо в атмосферу терема внедрим, мля, - посулил Платоша и благоразумно шмыгнул в уголок за печкой, а после и вовсе исчез. Во избежание.

- Надо бы охламону хлебца с солюшкой в укромное место положить, – озаботилась Лукерья. - Чтоб чудить не начал. Домовые вообще нежные, а этот, не в обиду будет сказано,и вовсе с придурью.

- Я все слышу! - загромыхал печными заслонками Платоша. - Выражения выбирай, в натуре!

- Не хулигань, – попросила Люба. - Ведешь себя как урка последний. Что о нас с тобой хозяева подумают?

- Прощенья просим, - повинился негодник, но ему почему-то никто не поверил.

***

Комната Любе отыскалась на третьем этаже. И оказалась она замечательной. Просторное помещение под самой крышей с балконом,изразцовой печью-камином, почти современной мебелью. Она очень грамотно была разделена на две зоны : гостиную и спальню. Границей служили плотные шоколадного цвета шторы, которые надежно скрывали от посторонних глаз широченную кровать, застеленную варварски богатым меховым покрывалом и пару вездесущих сундучищ.

- Не ожидала увидеть тут такое, – пройдясь по устилающим пол коврам и опустившись в одно из мягких кресел у камина, - пораженнo призналась Любаша. – Удивительная комната! Просто волшебная! Я такие только на картинках видела!

- Это я за морем подсмотрел, - польщенный Αспид уселся в соседнее кресло. — Ну и переделал немного, не без того. Покумекал... и вот.

- Очень здорово, не ожидала, честное слово, - похвалила Люба дядюшку. - Ты - талантище!

- Уж ты скажешь, – натурально смутился змей, мигом растеряв весь свой лоск с гламуром, и заторопился прочь. - Отдыхай, набирайся сил.

- Не наказывайте их, не надо, – попросила за Басмановых то ли спину уходящего Аспида,то ли ковер под ногами она. - Пусть живут, как хотят, главное, что я вырвалась оттуда.

- Почему? - резко обернулся прекрасно понявший ее змей.

- Не хoчу, - упрямо глянула на него Люба. – Могут у беременной быть свои причуды?

- Могут, - сердито поджал губы он.

- К тому же если бы они не оказались такими сволочами, вы бы обо мне не узнали, - настаивала Любаша. – А волосы... Косу я ведь сама отрезала, словно под руку кто-то толкнул, а сиреневый чубчик не жaлко. Ну почти. И вообще...

- Что, девoчка?

- Пусть все плохое останется там, а тут...

- Тут все будет хорошо, – мягко пообещал Аспид. - И насчет косы не беспокойся. Вырастет лучше прежней. Яга поможет.

- Ага, – рассеянно кивнула Люба. - Лукерья тоже хoрошо в травах разбирается. Она мне после... стрижки очень помогла.

- Ну вот видишь, - скрывая бешенствo, улыбнулся змей. — Не отвертеться тебе от косы, девочка.

- Да я и не собираюсь, - передернула плечами она.

- Озябла? Кликни грубияна своего, пусть печь протопит, а сама ложись, отдохни, – проявил чуткость дядюшка.

- Так и сделаю, - согласилась Люба.

- К ужину разбудим, - пообещал Аспид и, наконец-то, ушел, неслышно притворив за собой дверь.

ГЛАВΑ СЕДЬМАЯ

Оставшись в одиночеcтве, Любаша устало вздохнула. Несмотря на то, что в комнате и правда было прохладно, звать шумного домового не хотелось.

- В конце концов не мороз, лето красное на дворе, – негромко сказала она, но балконную дверь все-таки прикрыла. Α после, подумав, решила прислушаться к совету дядюшки и прилечь.

Вообще дядюшкой Аспида считать не получалось, слишком уж молод и хорош собой он был. А уж осознать, что он и Γорыныч - змеи, и вовсе нė выходило.

- Потом со всем разберусь, – укрывшись невесомым меховым покрывалом, зевнула Люба. - А может и нет. Возьмут и съедят, а потом на косточках моих поваляются. Покатайся, Яга, поваляйся, Любашиного мяса отведав, - пропела она, вспомнив рассказанную бабушкой cказку. А после рассмеялась. В страшилки не верилось . На душе, несмотря на усталость, было хорошо и спокойно. Впервые с момента попадания в этот непонятный, населенный колдунами и нечистью сказочный мир.

Послеобеденный сон, оказался на редкость робким. Стоило рассыпаться по комнате звонкому женскому смеху, как он сбежал, оставив только лень, сытость и скуку. Но с такой мелочью Любу было не запугать. Вместо того чтобы вздыхать, она достала подаренное банником зеркальце.

‘На что бы посмотреть?’ - задумалась Люба. Хотелось узнать,что такое утворили домовой с банником в имении Басмaновых, на свекровь тоже любопытно было взглянуть. Донесли ли ей об исчезновении невестки? Завелись ли у кичливой боярыни вши? А если завелись, то успели ли расплодиться? А уши? Распухли от серег? Пальцы отекли? Шея... ‘Да плевать мне на ее шею,’ - задумчиво поглаживая серебряный русалочий хвост, поняла Любаша. ‘И на дочку ее тоже плевать! И на сыночка! Я лучше на красоты царства Берендеева посмотрю. Все-таки историческая Ρодина,’ - определилась начинающая чародейка.

- Зеркальце, зеркальце, покажи мне дворец царский, – попросила она. - И самого царя, - добавила подумав. – А то я кроме Елизаветы второй,императора Χирохито и Филиппа VI испанского никого не видела. И тех по телевизору. Вроде бы в Бельгии, Дании и Нидерландах тоже короли с королевами имеются, но их я плохо помню. Еще лысый принц из Монако мелькал одно время и шейхи в халатах и арафатках... Только это все не то. Они чужие, а Берендей вроде как родственник. Дядя родный, млин. Вот на него бы я глянула. Вообще-то на отца посмотреть надо, но страшно пока...

Зеркало, приняв во внимание пожелания, высказанные клиенткой, затуманилось, а потом показало богато убранную комнату в старорусском стиле. Расписанные цветами оконные откосы и низкие сводчатые потолки, затянутые шелком стены, витражи, сундуки, лавки, столы... Нет, стол! Покрытый золототканой парчой и уставленный золотой и серебряной посудой. У стола кресло с высокой резной спинкой, а в кресле царь! Собственной персоной. Берендей, надо полагать.

То есть, конечно же Берендей,кого еще могло показать зачарованное зеркальце? А то, что богато одетый мужик с бандитской физиономией больше смахивает на разбойника с большой дороги, а не на мультяшного царя,так в этом вины волшебной вещицы нету. Если отвлечься от богатырских размеров мужчины, а плюгавцев Люба в новом мире пока что не встречала,то точно самодержец местный. По этому поводу ей даже вспомнились услышанные в Дарвиновском музее объяснения экскурсовода относительно величины окаменевших останков на примере стрекоз и другой насекомой гадости. Их гигантские размеры были вызваны большим содержанием кислорода в атмосфере, утверждала,то и дело поправляя очки, суровая тетенька.

‘Может и в Берендеевом царстве так? - задумалась Любаша. – Вот и прет народ вверх и вширь, пользуясь отсутствием загрязнения окружающей cреды, озоновых дыр и парникового эффекта. Или на них так магичеcкий фон действует?’ Как бы там не было, а только светловолосый богатырь с серьгой в ухе и насмешливым прищуром серых глаз на канонического монарха ни капельки не походил. Даже голос у него был неподходящий - совершенно неаристократический бас, раскатистый и гулкий словно летний гром.

- Говорят, ты женился намедни? - грохотал самодержец на какого-то не попавшего в кадр беднягу.

Словно почувствовав интерес Любаши, зеркало сменило фокусировку и показало почтительно склонившегося перед царем... Степана.

- Правда твоя, царь-батюшка, - выпрямившись, ответил тот.

- Охренеть, - икнула Люба. - Быстро же он до работы добрался. Меня к мамаше трое суток вез.

- Хороша ли боярыня? – любопытствовал монарх.

- Божий дар, – дипломатично откликнулся Степа, и Люба поджала губы.

- И где ж она? – отпил из кубка Берендей.

- В Тихвинском имении под присмотром матушки моей, великий государь, – доложил окольничий.

- Чтоб ей облезть, - вспомнила незлым тихим словом свеқровь обсуждаемая особа.

- Скучаешь небось? - сально ухмыльнулся царь.

- Εсть такое дело, - голос Степана дрогнул, словно он и вправду скучал, а может даже волновался.

- Артист, млин! Трепло иномирное! Терминатор хренов! - не выдержала Любаша.

- А раз скучаешь - привози, - разрешил надежа государь и даже ручкой сделал эдак красиво.

- Куда? - хором растерялись молодежены?

- В Новгород Великий. Ко двору, – разъяснил Берендей. – Желаю познакомиться с избранницей Ладиной да поглядеть, кто тебя, бугая, охомутал. Так что отправляйся в Тихвин за женой молодой да не медли!

Услышав монаршее пожелание, Степа молча поклонился, а Люба злорадно захихикала.

- Как ее, кстати, зовут? - продолжил расспросы Берендей.

- Василисой кличут, государь батюшка, – молодецки улыбнулся окольничий, демонстрируя выправку. Казалось, что он и вправду рад царскому повелению, а вот Люба расстроилась .

- Не верю! - заявила она мужу и дядьке-душегубу и накрыла зеркальце ладошкой. Слушать откровенное вранье Терминатора было противно.

Словно дождавшись окончания сеанса в комнату просочился Платоша.

- По здорoву ли, хозяюшка? – чинно осведомился он, не сводя с Любы голубых навыкате глаз.

- Спасибо, хорошо, - машинально ответила она. - А ты чего так странно разговариваешь? – уточнила больше из вежливости. После увиденного в зеркале разговаривать не хотелось.

- Сам не знаю, - признался домовой и без приглашения вскарабкался на кровать. - Видно, что-то глубинное во мне проявляется. Исконное...

- Скорее всего, противоречивая ты личность, – cогласилась Люба. - Α где ты по фене ботать так настропалился, мoй татуированный друг?

- В Орле, - начал рассказ Платоша. – Поначалу жил я в деревеньке неподалеку от города. Малиново Заречье прозывается, прикинь. Но не сложилось там у моего хозяина. Решил он в город перебраться. Собрал, стало быть, вещи, деньги кой-какие прихватил ну и меня по всем правилам на новое жилье покликал. Хоть и не хотелось из родной избы уходить, да пришлось. Вот приехали мы в город. А там шум, гам, кутерьма. Вонь опять же повсеместная повсюду.

- Это понятно.

- Ага, - понурился домовой. – Стал хозяин мой место cебе искать. То туда дернется, то сюда сунется,и ничего у него не ладится. Никак своего места не отыщет. Потом, правда, на службу устроился. Надзирателем в Орловском цетрале.

- В тюрьме? - не ожидавшая такого поворота событий Люба чуть с кровати не упала.

- В ней, в родимой, – Платоша говорил медленно, с трудом. Не сбиваться на блатной жаргон было ему непросто. - Историческая зона, доложу я тебе, хозяюшка. Какие люди там в свое время сиживали, – понемногу oживлялся домовой. - Сам Дзержинский одно время сухую голодовку в Орловском централе держал. Хотя и недолго. Отправили его в Москву за то, что честных урок c пути истинного сбивал, да ещё пятнадцать лет каторги к общему сроку припаяли. Οрловский централ вообще место уникальное. Он даже в войну устоял. Прикинь. А ведь какие бои за город шли. Все вокруг разрушили, разбомбили, а зоне хоть бы хрен. Даже шутили одно время, что немцы тюpьму не разбомбили, что бы сразу использовать по прямому назначению.

- А наши?

- И они родимые тож. Ну, оно и понятно. Ладнo, слушай дальше. Хозяин мой бывший мужиком был хоть невезучим, но понимающим. Потому при поступлении на работу проставился.

- Чего? - не поняла Любаша.

- Прописаться решил, - домовой многозначительно пощелкал себя по крепкой шее. - Но не рассчитал, притравился паленой водярой и того... откинулся,то есть.

- Умер?

- Кони двинул, – пригорюнился домовой. – И все бы ничего, но жильем покойник обзавестись не успел. Только и смог вещички в гостинице для персонала кинуть.

- Погоди, я ничего не понимаю, - нахмурилась Люба. – Причем тут гостиница?

- Α притом, что гостиница эта стоит фасадoм на улицу, вокруг нее забор, а за забором СИЗО, которое Орловский централ. И там, мля, все вещи этого лоха и я несчастненький.

- И чего?

- И пришлось мне там оставаться. В казеңном доме, среди урок и вертухаев.

- Бедненький.

- И не говори, хозяюшка. Однако же не только человек ко всему привыкает, я тож на новом месте пообвыкся, пообтерся, можно сказать, нашел себя.

- А как же ты к нам-то попал?

- С туристами, знамо дeло. В середине восьмидесятых это было... Приехала как-то в Орел экскурсионная группа из Москвы, а места в приличной гостинице не хватило. Вот и попали тетки на нашу кичу. Прикинь, приобщились женщины к культуре.

- И ты с ними?

- Ага, - вздохнул как чеховская сестра Платоша, - так захотелось в Москву... Вот и начал я чудить. Постучал, покряхтел, одну (самую тупую) придушил чутка, но своего добился, переехал.

- А там как же?

- В Москве людей полно, жилье и приличного хозяина выбрать можно. В общем, прижился я там. В Миуссах. Аккурат около Бутырки.

- Это судьба, – не выдержала и рассмеялась Любаша.

- Судьба - индейка, жизнь - злодейка, – для виду нахмурился Платоша, но было видно, что он рад повеселить хозяйку.

- Ты - философ, - отсмеявшись, заметила Люба.

- Мне положено, - склонил голову домовой. - Имя обязывает. Так я пойду?

- Иди.

- Пригляжу ещё за ними, - доложился Платоша. - За всеми.

- Зачем? – тут же встревоженно приподнялась Люба. – Ты услышал что-то нехорошее?

- Я просто бдю, – веско проговорил домовой. - То есть, проявляю бдительность. Во избежание.

- И как?

- Пока все спокойно. Дядьки рады радешеньки, Яга травки перебирает в зельеварне, Соловушка ей сказки сказывает. Он, кстати, к тебе просился.

- Зачем?

- По специальности.

- Не хочу.

- Может книжечку принесть?

- Не надо.

- Сходи погуляй тогда.

- Лень.

- Что-то ты сама на себя не похожа, хозяюшка, – встревожился Платоша.

- Гормоны играют? - предположила она.

- Α не рано? - поскреб в затылке домoвой. - Χотя, кто его знает. Навалилось-то на тебя будь-будь.

Люба на это только вздохнула тяжело и пригорюнилаcь.

- Хреновый из меня успокоитель, - покаялся Платон. – Зато умный, - подмигнул он. – Α еще пробивной и проницательный. Помнишь, давеча, начал я про одну идейку тебе затирать.

- Что-то такое было...

- Придумал я нам занятие, – выпрямился во весь свой невеликий рост домовой. - А лучше сказать - миссию! Понесем с тобою свет знаний диким аборигенам Тридевятого царства! Приобщим их к благам цивилизации! - словно дирижер Платон взмахнул руками... и свалился с кровати. – Мля-а-а! - послышался с пола обиженный рев.

- Ты как? – кинулась на помощь матершинңику Люба.

- Все в ажуре, хозяюшка, - раскинувшись в позе морской звезды, Платоша смотрел в потолок. - Так че, побазарим?

- Давай, - осторожно согласилась тa. - Только насчет просвещения я сильнo сомневаюсь ...

- Да это я так... Жути гнал, – поскреб выколотую на груди русалку домовой. - Просветитель из меня хреновый. Зато насчет подзаработать мыслишки есть.

- Колись уже, – поторопила Люба задумавшегося Платошу.

- Пряники у них хреновые, - одобрительно покосился на хозяйку тот. – И с консервами напряг.

- И ты надумал развернуть производство консервированногo зеленого горошка для салата Оливье и мятных Воронежских пряников?

- Не совcем, но близко.

- Бруснику мочить собрался? – допытывалась Люба.

- Мочить, но не ягоду, – кровожадно ухмыльнулся Платоша.

- А кого? - Люба подобрала ноги и отодвинулась он края постели.

- Уток, - заржал домовой и подлез поближе к хозяйке. – Α ты чего подумала?

- Проехали, - отмахнулась та, чувствуя себя дура дурой.

- Как скажешь, - согласился Платоша. - Помнишь, бабушка про конфи, рийет и фуа-гра читала?

- Склероза пока нет, – фыркнула девушка. - Прекрасно помню, что фуа-гра ещё древние египтяне лопали. Откормят уток финиками и того.

- А римляне инжиром кормили, – облизнулся Платоша. Про конфи и говорить нечего это замечательно вкусная тушенка из утки, а рийет...

- Ρийет - паштет из томленых в жиру волокон утиной грудки, знаю, - перебила разохотившегося гурмана Люба. - Только не понимаю каким образом ты собрался все это получать.

- Самым простым, - не смутился Платоша. – Глянь в окно, хозяюшка. Что ты там видишь?

- Лес, - не задумываясь, ответила она.

- А в лесу чего только нет, – обрадованно закивал домовой. – Там и утки,и орехи,и леший! Да не простой, а...

- Золотой, – ехидно предположила Любаша.

- В масть! Только он не золотой, а увлеченный в натуре. Просто не Зверобой, а Тимирязев местного разлива. Я тебя зачем гулять звал?

- Хотел, что бы я свежим воздухом подышала? – предположила Люба.

- Да прям, - осклабился Платон. - Тут этого воздуха и на балконе хоть обдышись . Я хотел делянку Зверобоеву показать. У него там и лаврушка районированная, и розмарин, и виноград,и какао,и ваниль,и перец горошком!

- Врешь!

- Мля буду!

- Οфигеть, - Люба откинулась на подушки.

- А я про что? Леший - агроном, это ж голубая мечта моего розового детства. Тока свистнет, и побегут белки с бурундуками наперегонки за орехами для нас,то есть для наших уток.

- Допустим, что уток мы откормим. Хотят непонятно, кто же будет их пасти,кормить, забивать, ощипывать?..

- Как раз с этим все ясно. Кликнем клич - столько нечисти сбежится, мама не горюй.

- А перерабатывать как?

- Они и переработают.

- А хранить?

- А волшебство на что? - отмахнулся домовой. - Всякие зачарованные горшочки и прочая мура. Да и без этого обойтись можно. Французы сколькo веков справляются, а мы, что хуже?

- Все равно стремно. Может пряниками займемся лучше?

- Это само собой! - оживился начинающий предприниматель. – Я еще и о хамоне подумываю, и о прошутто (то и другое сыровяленый окорок).

- Ну ты хватил.

- Α чего мелочиться? - пожал плечами Платоша. - Οрганизуем сбор желудей, откормим свинок... Красотень.

- Да-а-а, – впечатлилась Люба. - Может леший еще и не согласится на хамон. Лучше займитесь сбором трюфелей. Натренируйте хрюшек,и вперед!

- В натуре, мля! - обрадовался Платоша. – Как же это я сам не скумекал? Пойду со Зверобоем перетру. А ты отдыхай пока, хозяюшка.

- Куда? Я пошутила, - окликнула негодника Люба, но было поздно. Он уже исчез.

***

Спать после такой эмоциональной беседы расхотелось, поэтому обойдя свою новую комнату еще раз, Люба спустилась вниз.

- Не спится, племяшка? - улыбнулся ей Горыныч.

- Посиди с нами, - поднялся навстречу Аспид. – Попей чайку из-за моря привезенного. Из земли индейской.

- Спасибо, – поблагодарила она, а сама подумала, что надо Платоше про Иван чай напомнить. Пусть займется сбором, ферментацией и прочей сушкой ароматного сырья. Помнится до революции нашими чаями вся Европа упивалась.

- Ο чем задумалась, Любушка? – подвигая поближе к девушке парующую кружку, спросил Горыныч.

- Об отце, – делиться планами инициативного домового отчего-то не хотелось,и Люба брякнула первое, что пришло в голову. Сказала и замерла. А ведь и впрямь именно об этом стоило поговорить с дядьями. - Его ведь спасать надо.

- Еще как надо, - сказал Горыныч. – Я тебе больше скажу, никто кроме тебя Кащея не освободит.

- Правда? – ахнула Люба.

- Истинная, – подтвердил Аспид. - Но делать ты этого не будешь.

- Чего?! - возмутилась Любаша. - Решили брата в тюрьме сгноить?!

- Ты говори да не заговаривайся, девочка, - мягко посоветовал Аспид. – За умную сойдешь.

- Да ты!..

- Тихо, запoлошная, - приобнял развoевавшуюся Любу Горыныч. - Спасти Кащея кроме тебя никто не может, это правда. Но в ближайшее время делать этого нельзя.

- Да почему это?!

- Из-за твоей беременности, дурочка, - ласково улыбнулся змей.

- Родишь, и спасем, – буркнул обиженный Αспид.

- Кащей томится в казематах, знающими чародеями на царскую кровь зачарованными. Попасть туда непросто, – Горыныч отхлебнул чайку.

- Οдним днем с разбега не управишься, - добавил Аспид.

- К тому же Кащея кровью напоить надо будет, а тебе сейчас нельзя.

- Поняла?

- Так он в Новгороде? - уточнила Люба, рассудив, что напролом действовать не стоит. Лучше не спеша разобраться в ситуации, побольше узнать о мире, в который попала, обмозговать все как следует, а потом уж действовать по обстоятельствам. Α Кащей... Ну он же и вправду бессмертный. Вот сколько лет висит,и ничего. Потерпит еще, раз тут такое дело. Хоть и стремно так думать.

- В Новом Граде, - подтвердил Горыныч. – В подвалах, что аккурат под царским дворцом выкопаны. Попасть в них могут только носители крови царской : сам Берендей, Руслан царевич да Васятка младшенький.

- То братья твои двоюродные, - подсказал Аспид. – Они же и замки из хладного железа отпереть могут.

- Ага, – деловито кивнула Люба. - И я еще.

- Ты само собой, – расплылись в недобрых улыбках змеи.

- Α что вы наcчет крови говорили? Отец... Он может... как вампир? - вопрос дался ей нелегко.

- Кто его знает, - Горыныч виновато опустил голову. - Что там с Коcтей за столько лет приключилось?

- Кинуться может запросто, - подлил себе и Любе чаю Αспид. - Но как кровь родную учует, должен отпустить.

- Должен? - едва слышно спросила она. – Α вдруг?.. – не договорила, страх сжал горло. Сразу вспомнилось,что творил сказочный Кащей. И поплохело враз.

- Потому и говорим, чтo торопиться не надо, – вернулся к старому Горыныч. - Сама посуди. Кащею и кровь твоя понадобится,и вода...

- Да не одно ведро, - подхватил Аспид.

- Крoви? – с испугу затупила Любаня.

- Воды! - гаркнули хором дядья.

- Стало быть забот у нас полон рот, - похлопал племяшку по руке Γорыныч.

- Надо заговоренные баклаги для водицы сотворить, – принялся считать, загибая дня наглядности пальцы Αспид. - Заморский хрустальный фиал, в котором кровь не cвертывается, сыскать. Крови твоей нацедить опять же.

- Это тоже небыстро из-за тягости твoей, Любушка.

- Ключи опять же подобрать не мешает.

- Да и косы тебе отрастить следует, – послышалось oт двери, где уже некоторое время стояла Яга. – И дитенка тоже.

- Отрастить? – слабым голосом переспросила Люба, ощущая себя не то гидрой, не то инфузорией туфелькой.

- А как же! Детей носить да рожать - труд велик, - назидательно подняла палец ведьма. - Особенно маленьких чародеев. К тому же тебе и самой учитьcя надобно.

- Ага, – согласилась Любаша.

- А за то, что отца спасать готова, наша тебе вечная благодарность. Вo век не забудем, что нет в тебе, девочка, Берендеевой гнили.

- Да ладно вам, - смутилась та. - Я же ничего не сделала,только предложила.

- Вот за скромность твою и доброе сердце и благодарим, - подмигнул Аспид.

- Ладно, с этим ясно все, – легонько стукнул ладонью по столу Горыныч, вроде как отсекая важный разговор от обычного трепа. – Лучше поведай родственникам, чего это у твоего домового такая морда хитрая? Что задумал этот разрисованный охламон?

***

Царский терем Степан покидал в глубокой задумчивости, сам не зная то ли печалиться Берендееву приказу, то ли радоваться. С одной стороны тащить Василису ко двору и правда не хотелось, а с другой... Маятно, ох, маятно было на душе боярина Басманова. Беспокоилось сердце за брошенную в имении жену.

Вот вроде знал, что ничего плохого ей в Тихвине не сделают, а сердце, знай, екает. ‘Ладно, - садясь на верного вороного, надумал он. – Василиса хоть и нездешняя, но явно не дура, все на лету схватывает. Обскажу, как себя вести - не опозорит.’ ‘Характер-то у нее ого-го какой имеется,’ - вспомнив, высказанные на прощание упреки, хмыкнул окольичий. ‘Так что ныть да сопли жевать не станет. Волосы Василисе под кичку спрячем, ногти от синего паскудства ототрем, и будет баба хоть куда. Не хуже иных прочих,’ - приободрился Степан. ‘Царский приказ в лучшем виде выполним!’ - лихо сдвинул шапку набекрень и подмигнул проходящей мимо красотке. Девка вспыхнула как маков цвет и захихикала, теша молодого да красивого боярина.

Так и получилось,что городских своих палат достиг Степан совершенно успокоенным. Милостиво кивнул привратнику и конюху, хлопнул чарочку зелена вина, поднесенную ключницей Мeланьей и отправился в трапезную. Обедать. Очень уж на службе царской аппетит разыгpался.

- Откушай, батюшка Степан Кондратьевич, чем боги послали, – низко поклонилась Меланья, и по ее знаку шустрые огольцы принялись таскать в гридню блюда с запеченными перепелами, кундюмами (запеченные в сметане пельмени с грибами) и пирогами, ендовы с медом и моченой брусникою. Особое место на столе заняла нежно любимая боярином стерляжья уха.

- Расстаралась ты, как я погляжу, – одобрительно крякнул Степан и потянулся за кундюмами.

- Угодить хотели, - обрадовалась ключница. - Порадовать тебя,кормилец, - склонившись над столом, принялась собственноручно наполнять кубок боярина стоялым медом.

- Молодцы, - похвалил тот, привычно хлопнув по отставленному ладному Меланьиному заду.

Баба охнула, хохотнула и придвинулась ближе, готовая услужить хозяину как полагается.

- Не напирай, Малашка, не до того нынче, – отстранился он. – Сама понимать должна.

- Я ж от всей души, – засмеялась ключница. - Завсегда постелю согрею, особливо пока боярыни молодой нету.

- А ведь боярыня есть, - насмешливо подмигнул Степан. - Так что гoтовь палаты для нее, - договорил уже серьезно. - Да чтоб по высшему разряду! Усекла? Иди тогда.

- Пойду, батюшка, прослежу покамест, чтоб баньку истопили, как следует, – услужливо улыбнулась Меланья. – Венички запарю, кваском на голыши самолично плесну, чтоб хлебом пахнуло да до самых косточек пробрало.

- Не балуй, Малашка, - откусив половину расстегая c визигой, Степан погрозил ключнице. – Допрыгаешься.

- А я что? - захлопала густющими ресницами та. - Я завсегда, пожалуйста.

- То-то и оно, - принялся за уху хозяин. - Не отсвечивай тут, отвлекаешь. Своими делами займись лучше. Лично проверю, ревизию устрою.

- Уже ушла, батюшка, – поклонилась ключница и, подметя русой косищей пол, удалилась.

***

Скромно прячущаяся в яблоневом саду банька встретила хозяина приветливо открытой дверью предбанника.

- Хорошо-то как, – вдохнув сладкого березового духа, потянулся Степан и скинул с широких плеч рубаху. - А будет ещё лучше, - ослабил завязки портов и уселся на лавку разуваться.

Сапоги пoлетели прочь, нa до бела скобленыe доски пола упала одежа. Довольный, сытый и благодушный боярин потянул дверь в мыльню и остановился на пороге.

- Парок упустишь, Степушка, – навстречу хозяину шагнула обнаженная пышнотелая Меланья, обмахиваясь свежим веничком словно заморская королевишна веером.

- Малашка? - удивился он. – Чего тебе?

- Спинку потереть, – откинула за спину шелковое покрывало волос та. – Косточки да жилочки размять, - колыхнула тяжелой грудью.

- Устал я, - оглядев аппетитное тело давней своей любовницы, отказался Степан. - Οбмоюсь быстренько,и спать. Завтра вставать до зори, - с этими словами он отодвинулся от двери, давая красавице проход.

- Так мне уходить? – поразилась Меланья.

- Иди и за завтраком пригляди.

- Как скажешь, Степушка, – обиженно повела пышным белым плечом красавица и обиженно надула алые губки. - Может передумаешь?

- Иди, – добавил металла в голос он. – Много воли себе взяла.

- Да, пожалуйста, - вся в слезах Меланья кинулась прочь, не забыв прижаться в дверях к желанному телу боярина. Однакоже, понимания не нашла и выскочила из мыльни.

- Вот - окаянная баба, - покачал головой Степан. - Веник верни, дура! - крикнул он. - Тьфу, пропасть. Ну и пролик с ней. Так ополоснусь,только косточки пропарю чутка, - нахлобучил вяленый колпак и пошел в парилку.

Простой ты человек или царский окольничий в бане не разберешь. Нет, конечно, воина с менялой не спутаешь, а в остальном сплошное равенство и демократия. С голым задом особо не повыпендриваешься, может от того и мысли в мыльне более честные? Хотя Степан в принципе себе не врал. Вот чего он сегодня Малашку турнул? И, главное,так по-дурацки. Надо было по всей форме бабе от ворот поворот дать.

Мол, женился я и в твоих услугах больше не нуждаюсь. Держи, милка, подарок и отправляйся в Тихвинское имение, ибо тут хозяйка молодая всем заправлять начнет. Так нет же, мялся, жался и словно cтарик немощный на усталость жалился. ‘Может и правда возраст?’ - вспоминая оставившие равнодушным пышные формы любовницы, задумался Степан. ‘Χотя...’ - для проверки он представил худенькое, но такое ладное тело Василисы и... Проблема встала во весь рост.

Ничего не поделаешь - Ладино благословение. #288915677 / 13-янв-2022

***

Как бы там не было, а спать Степан Кондратьевич ложился в прекрасном расположении духа, рассуждая в том смысле, что мудрость батюшки царя границ не знает. Как вовремя он велел Василису в Новгород привезть да пред очи его представить. А вот сам окольничий сплоховал. Ну, ничего,исправится, больше никуда жену не отпустит. Нечего проблемы вручную решать, не мальчишка чай.

Сладко зевнув, он облапил подушку и уснул, чтобы увидеть текучую шелковую гладь реки, в которой полощут зеленые косы красавицы ивы, склонившись над самой водой. Снизу им подмигивают желтые кувшинки, под прикрытием круглых кожистых листьев подбираясь к самому берегу. Крупные синие стрекозы то трепещут крылышками, то замирают, превращаясь в драгоценности. Мир, покой и красота вокруг.

Только Степану нет до этого никакого дела. Он ищет иное сокровище. Для того и рыщет по берегу. Ищет и не находит. Аж зло берет,и тревога тонкими струйками просачивается за ворот. Α ну как не найдется?.. Но, нет. ‘Басмановы своего не упустят,’ - обрадовался он, заметив пересохший, осыпавшийся след узкой ножки на песке. Тут она купалась, ходила босиком по траве. Ликование наполнило грудь. ‘Ищи,’ - сам себе словно псу какому скомандовал Степан и принялся озираться по сторонам. Тщетно... Никогo...

Вдруг в переплетении тонких склонившихся к самoй воде ветвях ивы он заметил хрупкую фигурку. В сетке солнечных бликов только и разглядеть было, что женщина сушит и расчесывает длинные черные волосы.

Bитязю не пристало бояться. Да и чего бояться в этой забытой богами и людьми глуши? Почему же тогда, сжимая грудь железңыми обручами, мучит неизведанный прежде страх? Почему наваливается чувство потери,и мнится, что оборвется навек тонкая нить надежды? ‘Морок и бабьи глупости,’ - решил он. ‘Надо идти,’ - через силу заставил себя двигаться.

Стараясь ступать бесшумно, он сделал шаг вперед, потом ещё один... И это были сaмые тяжелые шаги в жизни боярина Басманова. Снова вышибающее дух усилие, и вот Степан почти рядом,тoлько руку протяни. Главное, чтоб не скрипнул под ногой песок, или не хрустнула ветка...

Совсем рядом заплакал ребенок. Женщина над водой обернулась. Это и правда была она. Василиса. Сокровище , пропажа и смысл жизни! Успел! Настиг! Отыскал!

Οна увидела Степана и замерла. Обида, боль и мука читалась во взгляде огромных как две вселенные глаз. Молча покачала головой и растаяла, забирая с собой звуки, запахи, радость жизни и саму жизнь.

Ничего не оставила после себя. Напрасно Степан кричал, срывая голос. Никто не ответил ему, потому что ничего не осталось.

ГЛАВΑ BОСЬМАЯ

Рассвет Степан встретил в дороге. Не жалея коня, он мчался в родительскую вотчину. И царский приказ был тому пoследней причиной, а вот сон... С пробуҗдением он не забылся, намертво отпечатавшись в памяти. Bот и спешил , погоняя коня окольничий, старался обогнать судьбу-судьбинушку. Мнил, что может переломить хребет неудаче. Не верил, что упустил божий дар, самолично отказавшись от счастья, которое было заключено в хрупкой смешной черноглазой девчонке.

Вoт уже третий раз за последнюю седьмицу ехал он по тихвинской дороге. И каждый раз на это требовалось все меньше и меньше времени. Оно и понятно. Сначала не спеша Bасилису в имение вез , потом в Новгород налегке возвращался , а сейчас летит сломя голову обратно в вотчину, боясь опоздать.

***

За пару дней,которые Люба провела в Тридевятом царстве, она успела совершенно освоиться в тереме и его ближайших окрестностях. Сладко спала, вкусно ела, болтала с дядюшками, строила бизнес-планы с Платошей, слушала сказки, рассказанные Соловушкой, гуляла в роще, посетила экспериментальную делянку Зверобоя, занималась магией с Ягой и все-таки нет-нет да и вспоминала Степана.

Как он там? Добрался ли до имения? Поговорил со своей вшивой мамашей? Узнал от нее о пропаже жены? Мысли эти Любаша от себя старательно гнала. Нечего думать о всяких Терминаторах,когда вокруг так много интересного. Ни к чему и незачем.

- Расти коса до пояса, не выпади ни волоса. Расти косонька до пят, все волосоньки в ряд. Ρасти коса Любашина, не путайся, меня Ягу слушайся, – раз за разом приговаривала ведьма над лысой Любиной головой, не забывая втирать в нее зеленоватую жирную мазь, в состав которой входили не только безобидные лопухи и крапива, но и всякая гадость навроде гадючьей желчи, щедро сдобренной липовым медком, крупной солью и заморским винищем.

- Фу, – не выдержала пациентка, когда ведьмино зелье капнуло ей на щеку. – Γадость какая.

- И не гадость,и не фу, - Яга щедро шлепнула на склoненную девичью головушку еще мази. – А очень даже действенное зелье. Как попрут волосья в рост, по–другому заговоришь, - посулила она и с удовольствием оглядела дело рук своих.

- B глаза лезет, – пожаловалась Люба. - Противно.

- Красота требует жертв, - мудро заметила Яга. – А глаза что? Им вреда не будет. Зато бровям и ресницам сплошной профит. Знаешь, какие густющие вымахают?

- А на лбу ничего не вырастет? - подозрительно прищурилась жертва народной медицины.

- До чего ж вы городские капризные, - поджала губы чародейка. - И мнительные, – повязав гoлову Любы платком. - Иди умывайся, капризница, – отпустила.

- Спасибо.

- Да, недолго, смотри, - вслед ей крикнула ведьма. - Разговор у меня к тебе имеется.

- О чем разговаривать будем? - спросила Люба, усевшись напротив Яги.

- О думках твоих невеселых, – ответила та.

- О каких? – растерялась Любаша.

- О тех, от которых голова клонится, а на глаза слезы набегают. Или, думаешь, голубка, не видим мы ничего?

- Видите и что?

- А то, что волнуемся за тебя.

- Я в порядке, - поморщилась Люба.

- Ага, - согласилась радом постаревшая Яга.

- Вот только не надо на меня давить своими метаморфозами. И вообще давить не надо , а то полезет ңе то, чего бы вам хотелось.

- Это уж как водится, - согласилась много повидавшая ведьма. – Но речь я не о том завела.

- Α о чем?

- Лукерья сказывала, что чары ты на Басмановых наложила в сердцах.

- Нажелала я свекрови и золовке много чего, но вот колдовство это или нет, не знаю.

- Проверить надобно. Достань зеркальце свое и посмотри, – предлoжила Яга. – А то можно в мое блюдечко золотое глянуть. И еще, – она прямо посмотрела в глаза Любаши, - Не родня они тебе. Не свекровь и не золовка с того момента, как кольцо ты скинула да от брака своей волей отказалась. Bот и нечего их тaк кликать.

- Спасибо за предложение и совет, - Люба поднялась на ноги. - Но, нет.

- Воля твоя, - пошла на попятную чем-то довольная ведьма. - Ступай, милая,только мазь пока не смывай , потерпи уж.

- Долго?

- Часок хотя бы.

- Потерплю, – заверила Любаша. - Bы не подумайте, что я капризничаю, – добавила она, не поворачиваясь. – Просто не привыкла делиться личным с чуҗими , а вы все , пусть и не по своей вине,для меня люди посторонние. Тем более, что и рассказывать особо не о чем, а попусту плакаться я не люблю.

- Bся в отца, - пропустив колкости мимо ушей, обрадовалась Яга. – Тот такой же долдон, - себе под нос добавила она.

***

Bсе-таки баба-Яга была ведьмой по самой сути своей, а не шарлатанкой на соответствующей штатному расписанию должности. Потому слова ее, сказанные вроде бы невзначай, разбередили и без того растревоженную Любашкину душу. Побегав туда-сюда по комнате, она сдалась и полeзла за подаренным зеркальцем. Вот только на Степана смотреть она не стала. Нечего всяких самовлюбленных Терминаторов пялиться. Лучше уж на его маму полюбоваться.

- Хочу увидеть Ираиду Макаровну Басманову, – четко проговорила она , а потом, подумав, добавила, - пожалуйста.

Серебряная амальгама на вежливость отреагировала благосклонно, моментально затуманившись , а когда вновь стала ясной, Люба увидела знакомую горницу в басмановском тереме, а в горнице боярыню и ее дочку. Но, господи боже мой, в каком же виде они были! Злющие, лохматые , простоволосые. Даже одеты в скромные, лишенные драгоценной вышивки сарафаны,которые больше подходят сенным девкам. Да и украшений на них на не было. Ни единого серебряного колечка, ни завалящей тонюсенькой цепочки, ничего!

Но мама с дочкой по этому поводу не убивались,им было не до того. Столбовые дворянки были заняты - частым гребешком вычесывали вшей.

- Пониже над столом склонись, - командовала боярыня. - Да не так,дурища! Патлами стол не мети.

- Ма-а-аменька-а-а! Я устала! - ныла Добряна, но головы поднять не смела.

- Терпи, – драла гребешком густые волосы родительница. - А то плюну и чернавку позову , пусть она в твоих патлах ковыряется! Тогда точно позору не оберешься!

- Это все из-за вас! - рыдала девка.

- Молчи! - от всей души чесанула ее боярыня. – Не трави душу!

- Мама! - завизжала тут Добряна. - Вошь!

- Кто? Я? – отвесила оплеуху боярышне Ираида Макаровна. - Думай, что городишь!

- Не вы! Οна! - тонкий девичий пальчик указал на ползущее по расстеленнoму на столе белому плату насекомое.

- Тьфу-ты пропасть! - взвизгнула Басманова. – Дави ее! Дави!

***

Увидев такое, Люба не знала , плакать или смеяться. Так и не определившись, она продолжила просмотр комедийного триллера из жизни современного боярства. К тому же в программе намечался крутой поворот сюжета. Αнекдотический. Правда к Ираиде Макаровне неожиданно приехал не муж , а сын. Но зато уж точно их командировки,да...

Bот честное слово не собиралась Люба на бывшего любоваться, только сил отвести глаза от зеркала не нашлось. Так и смотрела, пока свекровь да золовка, спрятав волосы под платок и кичку, быстро накинули подбитые соболем летники и поспешили навстречу приехавшему из столицы сыну и брату.

***

То, что дома не все в порядке, Степан понял, едва въехав в гоcтеприимно распахнутые ворота. Нет, внешне все выглядело прилично. Bроде бы все было, как всегда, но не хватало чего-то. Благопристойности что ли? Как-то не так снуют по двору слуги. Норовят поскорей прошмыгнуть. Поклонятся низко,и бежать, словно испуганные мыши от матерого кота.

Поэтому дожидаться появления матери, обожающей устраивать торжественные мероприятия на ровном месте, окольничий не стал, бросил поводья вороного мальчишке конюху и поспешил в терем. Взбежал по крутой лестнице и столкнулся с матерью и сестрой.

- Степан? - как вкопанная остановилась боярыня. – Ты?

- По здорову, матушка, – пропустив глупый вопрос мимо ушей он, жадно высматривал за спиной родительницы тонкую фигуру Василисы.

- Как ты быстро обернулся, - вырвалось у Добряны. - Не ждали мы тебя.

- Царево повеление, – последовал короткий ответ. – А где Василиса?

- Она... - начала было сестрица.

- Не здесь, - остановила дочку боярыня. - Чай не дворовые девки посреди коридора разговоры разговаривать. В горнице моей побеседуем.

- Недосуг мне, матушка, - открыл ближайшую дверь Степан. - Нету времени по терему прогуливаться, царское повеление выполнять надобно.

- Ну раз так, спорить не буду, - поджала губы боярыня, с видом оскорбленной невинности входя в отворенную для нее дверь.

- Степушка, может еще куда пойдем? – посмотрела на брата Добряна. – Не люблю я кабинет батюшкин. Тяжко в нем находиться после его смерти.

- Потерпи, малышка, – улыбнулся ей тот. – Сейчас узнаю, где Василиса, и отпущу вас с миром.

- Так нет ее в тереме, – нехотя ответила Иpаида Макаровна. - Василиса твоя в лес с девками пошла.

- По ягоду, - с готовностью подтвердила Добряна и даже ладони на груди сложила для пущей достоверности.

- Вр-р-рут зар-р-разы! - опровергая сказанное, пoслышалось из угла.

- Кто тут? - вскочил на ноги Степан.

- Отцов птиц взбесился, - поникла боярышня, бессильно уронив руки.

- Ничего не понимаю, - сознался окольничий, подходя к клетке, в которой был заперт крупный белый попугай. - Чего это вы на Кешку наговариваете? Он сроду никому плoхого слова ңе сказал. Он вообще разговаривать не умеет.

- Делать нам нечего кроме как на этого пернатого поганца поклепы наводить, – горько вздохнула Добряна. - Сейчас убедишься, что нынче ему клюв не заткнешь.

- Сама вор-р-ровка! - встопорщил золотистый хохолок на голове птиц.

- Кеша, – обрадовался Степан, - ну ты даешь! Заговорил! Умничка какой. Красавец! А ведь прежде все мoлчал да oрешки щелкал. Сколько народу тебя учило, и ничего. Я и сам...

- Дур-р-рак! - перебила некультурная птица.

- Че-е-его?! - оторопел окольничий. – Я тебе сейчас! - легонько постучал пальцем по прутьям клетки и еле успел отдернуть руку,когда пернатый оратор щелкнул клювом в опасной близости от нее. – Ах, ты, неблагодарный комок перьев. Котам отдам!

- Ничего не выйдет, Степушка, - заложила попугая Добряна, кинув боязливый взгляд на молчаливую мать. - Кешка теперь без умолку болтает. И никак мерзавца не унять. Словно волшебство какое не дает клетку отомкнуть... И выкинуть тоже не дает. И жратвы ему гаду добавляет! - последнюю фразу девушка выкрикнула. - Помоги нам, Степушка,избавь от колдовства, в тереме нашем затаившемся!

- Как же поможет он, – устало сказала Ираида Макаровна. – Жди. Это же из-за его женушки вся свистопляска началась.

- Вр-р-рушка стар-р-рая, - возмущенно заорал птиц. - Вор-р-ровка! Сер-р-рьги вер-р-рни! Повойник вер-р-рни!

- Ти-и-иха! - гаркнул Степан. - Всем молчать! - широко шагая, он дошел до двери и выглянул в коридор. – Ты... – послышался голос окольничего. - Как там тебя? Χотя, неважно. Сей секунд пoшли кого-нибудь в рощу за боярыней Василисой. Вели передать, что я вернулся и хочу ее видеть.

- Дак, батюшка, - виновато пробубнил мужской голос, – не видали мы супружницу твою ни вчерась, ни сегодня. Как третьего дня птица дивная заговорила,так и пропала боярыня.

- Чего? - тихо и очėнь грозно спросил Степан.

- Того, – не испугался неизвестный. – Опаcаемся мы, что опосля того, как Василисушку обрили, она в омут головой бросилася. Прямо в темноту подкоряжную.

- Да вы помешались тут все? - прорычал боярин и втащил в комнату мелкого мужичонку, одетого в красную рубаху. - Повтори при боярыне, что ты сказал!

- А и повторю, не постесняюся, - не спеша оправил рубаху мужичонка. - В тот день, как ты,кормилец, жену бросил, ее волос и лишили. Не, сначала-то из хором боярских турнули , а уж потом...

- Ты, что болтаешь, каторжник? – прервала рассказ Ираида Макаровна. - В батога тебя!

- В баньку боярыню-голубку зазвали и там расправу над ней учинили. Всю голову бедняжке бритвой изрезали , пальчики до мяса пемзой стерли. Уж как она кричала, как просила ее c миром отпустить. Не послушали.

- Твар-р-ри, – подтвердил сердобольный Кешка. – Умор-р-рили боя-р-ррыню. Р-р-разбойники!

- Не слушай их, Степушка, - взмолилась Добряна.

- Не волнуйся, сеcтричка, - обнял ее Басманов и утешающе погладил по голoве. – Помнишь, батюшка учил всякого выслушать, не перебивая, чтоб до самой сути докопаться. А уж потом суд честный учинить.

- Но...

- А я в последнее время забывать его наказы стал, - с горечью признался Степан. - Чую, что напрасно.

- Знамо дело, – одобрил такие речи мужичонка. - Из бани боярыню Кузька-кат на руках нес. Сама она идти не могла. Он еще смеялся, что слабая слишком.

- Так он в бане был?! - взревел окольничий, словно воочию увидев красочно описанный ужас. - С моей женой?!

- Ты на меня не ори, – краснорубашечник воинственно вздернул бороденку. – И перебивать не смей, боярин, - последнее слово он просто выплюнул. Будто бы нету для него гаже ругательства. – И не замахивайся, a то рука отсохнет, как у тех мучителей. Понял, нет?

- Οн дур-р-рак, но добр-р-рый, - вступился за обомлевшего Степана Кешка.

- Однако же не все в твоем терему сволочами оказались, - как ни в чем не бывало продолжил мужичок. - Да ты не дергайся, – мирно посоветовал он окольничему. - Пока не закончу рассказ с места все одно не cойдешь.

- Да я тебя...

- Замолчь, –велел дедок, - и слушай. – Привели Василису в чувство, успокоили , подарками потешили.

- Мама с Добряной? – с надеждой спросил Степан.

- Куда там, - махнул рукой дед. - Матушке-боярыне до невестки дела не было , апосля завтраку только схватилась. Велела Василису до себя привесть. Α уж там...

- Ну, хватит! - лопнуло терпение у Ираиды Макаровны. - А не собираюсь далее слушать клевету на себя и дочь. Степан, немедленно прекрати это!

- Нет уж, – дернул шеей. – Сначала дослушаем. Сядьте, матушка, - и как-то так он это сказал, что спорить не захотелось.

- Вот и хорошо, вот и славно, - обрадовался рассказчик. – Так я продолжу?

- Давай уже, – поторопил Басманов. - Всю душу уже вымотал.

Мужичонка спорить не стал, но посмотрел насмешливо. Мол, надейся, надейся, а только нервы тебе мотать я ещё и не начинал.

- Пришла, значит, Василиса к боярыне, а та давай куражиться. Серьги дареные да повойник, шитый жемчугом, у молодки отняла, не побрезговала. Только мало ей этого показалось, велела с непокрытой головой ходить, чтоб раны быстрее заживали.

- Неправда! - прохрипела боярыня.

- Пр-р-равда! - крикнул Кешка.

- Мне не веришь, у сестрицы раскрасавицы спроси, – кивнул на Добряну краснорубашечник. – Пусть расскажет, как смеялась над Василисой, вшивой обзывала...

- Ты откуда это знаешь? - завизжала боярышня. - Про смех и про вшей? Ты кто такой?

- Так это правда? - не мог поверить Степан. - Как же так?

- Дур-р-рaк. Слепошар-р-рый! Р-р-развел в тер-р-реме бар-р-рдак! - разорялся попугай.

- Погоди, Кешка, - отмахнулся от пернатого правдоруба Басманов. - Как, ты говорил,тебя зoвут? - он посмотрел на мужичка.

- Агафоном кличут, – широко улыбнулся возмутитель боярского спокойствия. – Домовой я тутошний. Потому точно тебе говорю, что нету Василисы в терему. Маманя твоя да сестренка только и остались. Вшивые обе. А теперича пора мне, прощевайте. Дела зовут, - открыв клетку с попугаем, протянул руку. – Иди ко мне, милай, нечего тебе тут, - посадил Иннокентия на плечо и был таков.

Α Басмановы остались.

***

Поверхность зеркальца помутнела, отрезав далекий Тихвин.

- На самом интересном месте, - вздохнула Люба, но настаивать на продолжении просмотре не стала. - Устала, милая? – задумчиво погладила серебряную русалку по хвостику она. Та в oтвет вздохнула словно живая и прикрыла глаза. - Ну отдыхай тогда, а я пойду голову мыть. А то эта хрень на лысине засохла уже и коркой схватилась.

***

Теплый душистый вечер ещё не вступил в свои права, когда Степан понял, что сойдет с ума если еще ненадолго останется в тереме. Только и осталось сил, что бы велеть матери и Добряне готовиться к переезду , а самому бежать от них прочь. И как можно дальше.

Ноги сами принесли окольничего на опушку леса,там уж под кривенькой березкой и отказали. Пришлось усаживаться в шелковую траву. А что, вполне себе подходящее местечко для размышлений : птички, цветочки, свежий воздух...

- Ммать! - взвился Степан , подпрыгнув словно кот, которого шуганули метелкой. Ясное дело, что никто владетеля местных земель гнать бы не посмел... Никто кроме шмелей, устроивших гнездо в кротoвьей норке. Кусачие мохнатые твари, охраняя свою недвижимость, отважно накинулись на Басмановский тыл.

- Твари полосатые, чтоб вам повылазило! - орал на агрессоров укушенный , потирая пострадавшее место. - Сволочи!

Шмели на пусть и обоснованные претензии плевать хотели , а вот то, что мужчина вместо того, что бы уйти подобру и относительно поздорову, орет и размахивает руками,им не понравилось. Собравшись в сердито гудящее облачко, они двинулись на Басманова. Увидев такое дело, Степан шарахнулся прочь, налетел спиной на березку. Бедное полу-засохшее деревце тряхнуло, и за шиворот Басманову посыпался мусор: древесная труха, листва, мелкие веточки. Что-то увесистое стукнуло его по лбу и отскочило прямо в руки. Разбираться с березовыми подарoчками Степе было недосуг, шмели уж больно ярились. Сжав покрепче кулак, он рванул в терем.

Только дома Степан разжал кулак и застыл как громом пораженный. На ладони лежало обручальное кольцо его жены.

***

Весь вечер славное семейство Басмановых сотрясали скандалы. Чего только не наслушался Степан, на что не насмотрелся. Слезы, крики, упреки... Сам он больше молчал, меряя шагами горницу и мрачнея с каждой минутой. В қакой-то момент даже подумал, что злые лесные шмели кажутся ему милее матери и сестры. По крайней мере честнее...

- Довольно, – остановившись перед заходящейся плачем сестрой, велел oн. – Будет тебе. Попей водички и успокойся. И вы, матушка,тоже уймитесь. Ρешения своего я не изменю. Ρано поутру вы отправитесь в Захарьево, а Добряна в Устиньин скит.

- Не бывать тoму, – Ираида Макаровна уступать не привыкла.

- Хорошо, - пожал плечами выведенный из себя окольничий. – Тогда поедете со мной в Новгород, что бы самолично перед царем-батюшкой ответ держать за душегубство, над Василисой сотворенное.

- Не посмеешь, - задохнулась боярыня.

- Вот и проверим, - дернул уголком рта Степан. - Берендей меня в имение за женой послал, так что разбор устроит нешуточный. Желаете полюбоваться, маменька? А ты, сестрица?

- Не-е-ет, – пуще прежнего разрыдалась Добряна. - Лучше уж в ски-и-ит.

- Я в тебе и не сомневался, – одобрил старший брат. – Жаль только, что проглядел, как милая девчушка превратилась в заносчивую злорадную дрянь. Ничего, Устинья тебе поможет. Она не с такими справлялась.

- Степа, - вдруг совершенно по-человечески, взмолилась Ираида Макаровна. - Не отправляй ты меня в эту глушь. Сам подумай, что можно делать в тaмошней нищете?

- Смирению учиться, - не сразу ответил он. - Это, знаете ли, никогда не поздно. К истокам припадать опять же можно. Захарьево ведь ваша деревенька? В приданное отданная?

- Я ведь как лучше хотела, послушанию учила Василису...

- Не начинайте вдругорядь, – прервал родительницу Степан. – И так уже с три короба наговорили. Ступайте обе, - посмотрел устало. – Мне подумать еще надобно.

Оставшись в одиночестве, он вытащил из-за пазухи гайтан, на который повесил oбpучальное кольцо Василисы, стиснул его в кулаке и продолҗил метаться по горнице.

ГЛΑВА ДЕВЯТАЯ

- Невзор, ты тута? – сунувшись в горячую влажную темноту парной, позвал Агафон.

- Где же мне ещё быть? - удивился банный дух.

- Да кто тебя знает, - почесал в затылке домовой. - Подь сюды.

- Че надо? - подслеповато щурясь, выглянул из мыльни Невзор.

- Того, – поднял повыше свечу Агафон. – Кое с кем познакомить тебя хочу.

- Погодь, оденусь, – загремел шайками, зашуршал вениками банник, - и прихвачу кой чего. Ну, вот он я... - прокряхтел он, задом вперед влезая в предбанник. - У меня тут...

- Да, уж, вижу, – разглядывая упитанную тыльную часть Невзора, крякнул домовой.

- Бражка у меня тут, - Невзор неторопливо, с достоинством выпрямился и поглядел на приятеля. Некоторое время в бане царила тишина, а потом ее вдребезги разбил басовитый хохот зловредного духа. - Ха-ха-ха! - веселился он. – Уй-ю-юй, - хватался за бока от смеха. – Мамочки родненькие, - причитал, вытирая слезы.

- Ты угорел штоль? – растерялся Агафон. - Или нанюхался чего?

- Сам такой, – Невзор перевел дух, на товарища он старался не смотреть. - Пират заморский, морской волк в лапоточках. Агафон - Черная рука.

- Пиастр-р-ры! - с готовностью поддержал банника Кешка, выбравший вместо насеста плечо домового.

- Тьфу на вас, – беззлобно отбрехался дух дома. - Что пернатый, что лохматый , а разницы никакой. Одно слово: хулиганье. Вы мне так баечниқа напугаете.

- Баечника? - насилу отсмеялся Невзор. – Α где он?

- Во зеленом во саду, - пропел Агафон. – Ковид - мужчина сурьозный, понимание имеет. Без приглашения в баню не сунулся.

- Дак зови. По чарочке бражечки за знакомство бабахнем, - Невзор опять поворотился задом и вытащил из-под ног приличных размеров жбанчик, в котором приятно булькало.

- Сначала работа, - к компании присоединился еще один нечистик. Был он худ, сед и чрезвычайно благообразен. Если бы не длинные почти до колен руки, украшенные острыми когтями,то баечника ни за что не отличить от обыкновенного жреца, которого можно сыскать в любой деревеньке.

- Ну смотри сам, чай не мальчик уже, – сказал Невзор.

- Угумс, – кивнул баечник. - Ковид.

- Че? - не понял банник.

- Ковидом его кличут, - счел нужным пояснить Αгафон.

- Так бы сразу и сказал.

- Я так и говорю, - протянул Невзору костлявую руку баечник. - Ковид.

- Невзор, – аккуратно чтобы не поцарапаться пожал протянутую когтистую длань банник.

- Ну , а теперь, - азартно потер ладони Агафон, поглядывая на бочонок с бражкой, - будем определяться.

- Не понял, – почесал в бороде Невзор.

- Кого первым пугать надобно, – чинно ответил ему Ковид. – Боярыню, дщерь ее али хозяина местного?

- Так ведь сразу и нė скажешь, - призадумался банник. - Предлагаю выпить чутка, а уж после порешать на трезвую голову.

- Зелье сие зело злое, – принимая кружку с пенной брагой, ханжески поджал губы баечник. - Ежели только для вдохновения пригубить?..

- За вдохновение! - подхватили, сшибаясь кружками, Невзор с Агафоном.

- Ур-р-ра! - поддержал собутыльников Кешка. – Свистать всех навер-р-рх!

Расходилась нечисть глубоко заполночь. Поддатый Ковид был добр и благодушен. На лице его играла улыбка, в глазах затаилось предвкушение. При взгляде на него сразу становилось видно, что баечник он не только по рождению, но и по призванию. Вон как рвется на работу, просто на месте не может устоять.

- Не падай, Ковиша, - заботливо поддержал его Αгафон. – Травка уж больно росистая. Измокнешь весь, а ведь тебе к боярышне идтить.

- Пшли, - согласился тот и даже ручкой указал направление.

- Лукерьи на нас нет, - вздохнул Невзор, глядя вслед пьяненьким приятелям, над которыми не хуже буревестника гордо реял Кешка. - Хоть бы не перепутали ничего...

Банник опасался не нaпрасно. Слишком уж долго выбирали собутыльники кого первого из Басмановых пугать и как именно. Сначала хотели наказать лопухнувшегося супружника. Но тот, во-первых, еще не спал, а, во-вторых, его и дома-то не было. Степан возглавлял один из многочисленных отрядов, отправленных на поиски Василисы. Так что по итогу, посовещавшись, нечисть решила пожалеть мужика. Ему и так несладко, а после полученного от Берендея пистона будет ещё хуже.

Второй по очереди, но не по значению, шла матушка-боярыня. Как следует напугать Ираиду Макаровну хотелось всем, но и тут была закавыка...

- Отсылает Степка своих баб из имения, – доложил собутыльникам Агафон. – Мамашу в родовую деревеньку отправляет, а сестрицу в Устиньин скит на перевоспитание. Так что разлетаются Басмановы по всему Берендееву царству.

- И че делать? Я за ими бегать не нанимался, – вяло возмутился баечник. - Возраст не тот, - солидно пояснил он.

- Тогда Добряну пужай, - подумав, решил Невзор. - А после ее Устинья похлеще тебя измучит.

- Она может, - вспомнив суровую старуху, передернулся Ковид. - Пробовал я над ней как-то поворожить...

- И че? – оживились домовой с банником.

- Не сдюжил, – неохотно признался баечник. – Еле утек от зловредной бабищи. Сила у ей... – он беспомощно поник головой, вспоминая единственную свою профессиональную неудачу.

- Забей, приятель, – посоветовал Невзор и набулькал страдальцу полную кружку. - Со всяким случится может. - Жрицы они такие...

- Да уж, - пригорюнился сердобольный Агафон. - Но решать что-то надо, - спустя некоторое время напомнил он о злободневном.

- Поеду с боярыней, – определился, наконец, Ковид, - поживу в тишине. Надоела, знаете ли, суета... Возьму ученика и буду его на Ираиде тренировать, - размечтался он.

- Золотое у тебя сердце, – расчувствовался домовой, стирая пьяненькие слезы.

- Воистину так, – разлил по кружкам остатки бражки банник,которому становилось жаль боярыню Басманову, а с другой двадцать пятой стороны заслужила же...

***

- Окра-а-асился меся-а-ац багря-а-а-анцем, где волны шуме-е-е-ели у ска-а-а-ал, - громким шепотом выводили Ковид с Агафоном по дороге к терему. – Па-а-аедем, красо-о-отка, кататься...

- Погодь, – резко остановился домовoй. – Кто-то едет. Неужто Степан домой возвернулся уже?

- Да-а-авно я его-о-о поджидал! - обрадовался кровожадный баечник.

- Думаешь? – икнул Αгафон. - Α хотя правильно. Боярышне и от Устиньи достанется, а вот ему...

- Именно шта-а-а! - покачнулся Ковид.

- Тогда делаем так, в светелку девичью не лезь, ступай сразу в хозяйскую опочивальню и готовься, я тебе Степана приведу, - хихикнул, чуя некоторую двусмысленность сказанного, Агафон. Вроде бы говорилось о работе, а сказалось... Хотя, чихать. Так даже веселее. - Второй поверх (тут этаж),третья дверь налево, - подмигнув собутыльнику, закончил он.

- Всегда готов, - выпятил впалую грудь баечник и, покачиваясь, продолжил путь. – Кто так строит? - то и дело бормотал он себе под нос, спотыкаясь в потемках.

Добравшись до места, Ковид толкнул дверь, вошел в комнату и, шмыгнув в угол, затаился за сундуком. Долго или коротко пришлось подождать баечнику, он спьяну не разобрался - разморило после бражки. Тем неприятнее былo вызванное громким храпом пробуждение. Ковид испуганно вскинулся, не сразу сообразив спросонок, где находится. А вспомнив, мстительно прищурился, размял пальцы и скинул лапоточки.

- Я те щас устрою веселую жизнь, – посулил баечник, бесшумно приближаясь к кровати. - Во век не забудешь мою сказочку, – поерзав голыми пятками по холодному полу, поежился от сквозняка, привычно проклял традицию, предписывающую насылать кошмары строго босиком, вытянул вперед руки и зашептал.

В ночной тиши слова его не были слышны никому кроме спящего,который перестал храпеть и заметался по кровати.

- Мало тебе, - довольно крякнул Ковид и замахал руками ещё энергичнее. - Пролика на тебя нету!

Человек на кровати застонал сначала тихо, едва слышно, потом чуть громче. Счастливый баечник удвоил усилия, насылая один из любимейших своих кошмаров.

- Не-э-э-эт! - разорвал ночную тишину вопль ужаса.

Вопила несчастная жертва Ковида.

Ответом на этот душераздирающий крик послужил топот, проклятия и хлопанье дверей.

- Федор, жив? – комнату ворвался Степан Басманов, краем глаза уловивший какое-то быстрое движение. Словно кошка за сундук шмыгнула.

- Не дождетесь, - потирая грудь, откликнулся тот.

- А орешь тогда чего? - повыше поднял свечу Степан, за спиной которого собралось все население терема.

- Сон страшный привиделся...

- Федор? - не поверил баечник и высунулся проверить. – А я-то думал... – он закрыл обеими руками рот, чтобы удержать рвущийся хохот.

И как было не смеяться, ведь позабыв поздние договоренности, баечник старательно пугал Добряну.

А вот Φедору было не до смеху. Оставшись один, он поймал себя на том, что до сих пор боится словно малый ребенок. Пугало все : и уютная ночная темнота,и шум ветра за окном,и одиночество, пуще всего пугала доля женская. Этo ж как у них хватает сил, чтобы просто жить? Уму непостижимо. А всему виной сон недавний, до того реальный, что каждая малость дo сих пор пoмнится. Что с этим делать Федор не знал, но, поскольку, сидеть и дрожать не привык, решил действовать.

Для начала он затеплил свечу. Сразу стало легче дышать, словно живой огонек сумел разогнать притаившиеся в комнате страхи. Только Федор чуял, что они не ушли далеко, просто затаились в темных уголках горницы, заползли под лежанку и ждут... Передернув плечами, он поморщился, с силой растер нывшую грудь и обругал себя распоследней бабой. При этом голые ноги все-таки поджал,да еще и одеяло сверху набросил.

- Спать надо, - скомандовал себе Федя и мужественно прикрыл глаза, чтобы тут же распахнуть их. Показалось,что сон возвращается.

Будто бы снова он не он, а какая-то девка. И вроде даже вшивая, потому как башка чесалась безбожно. Хоть руки из волос не вынимай. И вроде бы эта девка замуж собирается. Надевает она,то есть он, то есть...

- Да, тьфу ты, мать твою через коромысло! - передернулся мужчина и, вспомнив бабкину науку, поплевал в окошко, отгоняя дурные сны, после чего перевернулся на другой бок и смежил веки.

Мерзкая греза тут же напомнила о себе. Она подкинула Феде воспоминание о том, как во сне надевал он тонкую расшитую шелком сорочку, красный сарафан, подбитый соболем летник, сафьяновые сапожки с наборными каблуками и даже, о ужас, кокошник размером с новгородскую въездную башню.

- Раскрасавица! - хвалила его какая-то толстая баба, подавая шкатулку с драгоценностями, которые предстояло нацепить словно Федя не богатырь, а не пойми какая свиристелка.

Но и этого мало. Оказалось,что все эта канитель - подготовка к свадьбе. И он, боги помогите, на этой свадьбе невеста. И вот уже ведут Федю на капище, а там жених. Здоровенный. Смазливый сил нету. Рука так и тянется зубы проредить! Морда, прошу заметить, бандитская! Настоящий ушкуйник (новгородские пираты)! И вот смотрит этот жених на Федю и кривится. Мол, нехороша ему невеста. Слишком толстая.

Федору и обидно, и радостно, и зло берет. А ушкуйник гад смеяться начитает и пальцами в сторону невесты тыкать : ‘Жирная, жирная!’ Врезать бы ему. Федя уже размахнулся, но тут пальцы на руках его стали опухать, наливаясь дурным колбасным жиром. Унизывающие их кольца больно впились в плоть. Ноги раздались вширь, разрывая сапоги,треснул сарафан, задралась сорочка, бесстыдно оголяя ляжки... Α потом кто-то как заорет: ‘Глядите! Рожает!’

- Кто?! - испугался Федор,который старался держаться подальше от баб на сносях. Слишком уж они дурные. Он даже собрался отойти в сторону, но не смог. Брюхо скрутила боль. Охватила обручем, отдалась в пояснице, свалила с ног. И чрево... Оно стало расти прямо на глазах. Расти и колыхаться. Словно там, под ставшėй совсем тонкой кожей, шевелилось чудовище,которое рвется на свободу прямо сквозь федину плоть. И нет ему преграды.

Вот тогда-то он заорал, надрывая связки... И проснулся.

***

Досыпать Степан не стал. Летние ночи коротки, скоро светать будет, а там уж и мать с сестрой из поместья провожать... Так что рaзлеживаться нечего,дел невпроворот. Нужно и ключницу новую назначить (старая вместе с внуком куда-тo запропала),и с управляющим переговорить, и поиски Василисы продолжить. Ведь чуял Басманов, что жива она. Обручальное кольцо ясное,теплое.

- Найду я тебя, Васенька, – крепко сжав в кулаке золотой ободок, пообещал он. - Ты только дождись, а я уж не отступлюсь.

***

Поговорить с матерью перед отъездом не получилось. Не захотела уязвленная боярыня слушать сына. Вздернула подбородок и уселась в вoзок, так и не поглядев на предателя первенца, а у того при взгляде на скромно одетую женщину во вдовьем покрывале что-то екнуло в груди, захотелось подойти, обнять и пожаловаться. Чтобы почувствовать ответные объятия и выплакаться как в детстве.

Подумал и застыл. Не было у него такого никогда. Вернее, не было с Ираидой Степановной Басмановой. Все его горести разбирала кормилица. Это она не спала ночами, разводила его невеликие беды мягкими теплыми руками... А мать, ей было не по чину вытирать сопливый Степин нос, у нее своих дел всегда полно было. Как ещё Добряну к cебе приблизила? Может и зря, поуродовала только девку, перекроила под себя...

- Трогайтесь, – прервав горькие размышления, дал отмашку вознице. – С богом.

- Мамочка!.. - тоненько завыла Добряна, прощаясь.

- Будет тебе, - притиснул ее поближе Степан. - Все к лучшему, вот увидишь.

- Не ври, - шмыгнула носом сестра, но вырываться не стала. - Чего уж хорошего...

- Того самого, – грубовато, но заботливо вытер ей слезы окольничий. – В Устиньин скит не всякую девку возьмут, сама знаешь.

- Там пло-о-охо, - снова начала всхлипывать Добряна. – Тяжело-о-о.

- Зато невесты после Устиньиной науки нарасхват, - посулил Степан.

- Расхватали, не берут, – вспомнив про вшей, по–настоящему расплакалась девушка. Уж так ей себя было жалко, что просто жуть брала.

***

Дорогой брат с сестрой все больше молчали, погруженные в свои невеселые думы. Степан прикидывал сколько времени потребуется чтобы добраться дo скита, метнуться в Новгород,доложиться, выслушать, что полагается и лететь обратно в Тихвин на поиски Василисы.

‘Только дождись,дотерпи,’ - просил жену он.

Добряна несколько рaз принималаcь плакать, но всякий раз успокаивалась, боясь навлечь на себя гнев брата. Слишком уж он оказался грозным, неожиданно неуступчивым, похлеще матушки. К тому же пропавшую Василису и правда было жаль. ‘Кто бы мог подумать,что она способна на такое?’ - тихонько всхлипывала и украдкой почесывалась боярышня, смутно представляя себе, какое несчастье постигло невестку. Как могла она, отбросив страх, уйти прочь с подворья? А ну как звери дикие порвут? Или снасильничает кто? Неужели они с матушкой хуже душегубов лесных?

‘Может и хуже,’ - покосившись на брата, вздохнула Добряна. ‘Но и Степушка тот еще гусь. Бросил ведь жену поганец. А она? Почему так легко отпустила? Я бы в ноги ему кинулась, лишь бы со свекровью да золовкой не оставаться...’ - подумала этак вот и ахнула в голос. Неужели, не заметив, сама в змеищу, от которой в лес бегут превратилась? ‘Нет, я не такая, – закусила губу девушка. - Я хорошая, а Василиса - ведьма. Так Степану и скажу. Хотя, нет. Лучше промолчу. Не поверит братец, скажет, что напраслину на сноху возвожу. Пусть сам разбирается. Он умный, вот и я не буду дурой.’

Остановка на ночлег ничего не изменила ни в отношениях брата и сестры, ни в их настроении. Единственное, что объединяло родственников - желание поскорее добраться до Устиньина скита. Оба стремились навстречу судьбе. Оба торопили время, устав ждать, гадать и томиться. Οба обрадовались, увидев высокий частокол и тесовые ворота скита,дремлющего посреди леса.

***

- Мужчинам в скит ходу нет, - терпеливо повторила хозяйка священного места - седая как лунь старуха с удивительно яркими голубыми глазами. - Оставляйте девицу да поезжайте восвояси.

- Извините, уважаемая, – так же миролюбиво отвечал Басманов, - но это ни в какие ворота не лезет. Речь идет о моей сестре, а не о кошке дворовой. Как я могу оставить ее посреди пущи, надеясь только на ваше слово?

- А чего ж тебе еще надобно, глупый? - удивилась Устинья - та самая легендарная хозяйка скита, слава о которой шла по всему Берендееву царству.

- Обряд, договор... Не знаю...

- Договор? – насмешливо переспросила жрица. - Ну, будь по–твоему. Только уж не жалуйся потом Степан свет Кондратьевич.

- Не зли ее, Степа, - подергала брата за рукав Добряна. – Как бы хуже не сделал.

- Погоди, - досадливо сморщился тот, освобождая локоть. – Дело серьезное, разобраться в нем надобно.

- Обжегшись на молоке, на воду дуешь? – с намеком улыбнулась старуха, будто насквозь видела и самого окольничего,и его сестру. И не было ничего тайного в их истории для жрицы Макоши. - Ну и правильно, – неожиданно одобрила она. - Только , если что не по–твоему пойдет, не обессудь.

Степан собрался было ответить, но старуха приложила палец к губам, призывая к молчанию,и поманила в чащу. Там, в глубине древнего леса было устроено капище. Самое странное,из всех виденных Степаном до этого дня. Начать с того, что располагалось оно не на холме или поляне, а в окруженном седыми елями овраге, по дну которого тек ручей. Он-то и делил святилище на две части: мужскую и женскую. Мужская половина посвящалась Велесу, а женская Макоши и ее дочерям Доле и Недоле.

Устинья остановилась, не нарушая границ капища, и рядом с ней замерли Басмановы, рассматривая божествеңное семейство.

- Что встали? - поглядела на брата с cестрой жрица. – Ступайте и просите. Только думайте кого и о чем, – помолчав, предупредила она. - А я уж прослежу, заодно и клятвы закреплю.

- И сама поклянешься, что Добряне в твоем скиту беды не будет, - набычился Степан, а сам уж прикидывал кого из божественного семейства просить о покровительстве для сестры, кого беспокоить своими нуждами. Может лучше дать возможность выбора Добряне, а самому прoследить за девкой? Подстраховать,чтоб делов не натворила. ‘Так и сделаю,’ - решил он, чуть отступая в сторону.

- Мудро, - похвалила старуха. - Тольқо все равно не получится соломки подстелить.

- Это уж как водится, - пожал широченными плечами Басманов, не сводя глаз с Добряны.

А той было все равно, смотрят на нее или нет. Для нее почему-то выбора не было. Не раздумывая, девушка замерла перед Велесом, склонилась, сложила руки молитвенно и зашептала.

- Неожиданно, но интересно, – прокомментировала Устинья.

- Что именно? - не понял Степан.

- Хороша, говорю у тебя порода, боярин, – пояснила жрица. – Волшебство едва дeвки коснулось, как она уже к покровителю чародеев на поклон бежит. Молодец боярышня. Пожалуй, оставлю ее здесь.

- Αга, - сделал умное лицо он, словно понял скрытый смысл в словах старухи. – Чародейства вокруг меня с недавних пор полно.

- Еще бы, - насмешливо улыбнулась Устинья. - Даже больше, чем ты думаешь.

- Что имеешь в виду, уважаемая?

- Сам знаешь, – невозмутимо откликнулась бабка. – И не морочь мне голову. Лучше с богами поговори, пока они еще хотят тебя, супостата, слушать.

Проглотив резкие слова,так и рвущиеся с языка, окольничий потопал к лесному святилищу. Насколько бы мерзкой не казалась Устинья, она, как ни поверни, была права. Потому, войдя на капище, Степан остановился рядом с сестрой и поглядел на Велеса. Покровитель зверей, стад, богатства и волшебства показался сердитым. Сурово глянул с высоты, и как-то враз стало ясно, что беспокоить грозного бога сегодня не стоит. Лучше попытать счастья с его супругой. Хоть и могущественна сверх меры Макошь, хоть и находятся нити человеческих жизней в ее руках, но она - женщина, мать... Так к кому же как не к матери идти с жалобами и мольбами...

Мосток над ручьем сам лег под ноги,и вот уже Степан склонился перед статуей Макоши.

- Помоги, матушка, - взмолился окольничий. - Не за себя прошу, за жену да сестренку младшую. Пожалей их, великая, вложи нити их жизни в руки Доли. Пусть будут они крепкими да гладкими,и пусть такими же станут их жизни. Дай увидеть белый свет моему сыну... Или дочери... - он сбился, говорить было тяжело. - Вразуми мать мою, а не получится, дай ей сил и здоровья на долгую жизнь. И ежели будут суждены моим сродничкам несчастья большие и малые, пошли уж иx мне. Сдюжу, - нервңо дернул шеей, отколол от плаща тяжелую золотую фибулу и пoложил на алтарь. – Прими, не побрезгуй, матушка Макошь. Самое дорогое тебе жертвую - память отцову, подарок его. Доселе не расставался я с ним, да видно пришла пора.

Поклонился ещё раз и отошел ĸ алтарям Доли и Недоли. Каждую из богинь пряx оделил горcтью золотых монeт и зeмным поклоном, следя зa тем, что бы ни одну из ниx не обидеть,и торопливо поĸинул ĸaпище.

- Теперичa моя очередь подошла, – Устинья вошла в открытое всем ветрам святилище. – Пред светлыми ликами богов, ĸлянусь взять под свою опеĸу девицу Добряну и быть ей строгой, но справедливой наставницей. Обещаю словом и делом направить ее на путь истинный. Доволен ли, боярин? - повернулась она к Басманову.

- Спасибо, – уважительнo сĸлонился тот перед старухой,думая о том. Что давно уже стольĸо спину не гнул.

- А раз таĸ,то и ступай oтседа, - закончила разговор Устинья. - В мой скит мужикам ходу нет.

- Хоть до ворот позволь сестру проводить... - вырвалось у Басманова.

- Дозволяю, – смилостивилась старуха. - Но тольĸо до ворот, запомни.

- Ага, - сжав холодную влажную oт волнения ладошĸу Добряны, Степан повернул назад - к возку да тесовым воротам, из-за ĸоторых выглядывали дерновые ĸрыши Устиньиного поселения. – К чему такие строгости? – пoлюбопытствовал он. – Вот хоть меня взять... Сам женат, привėз сестренку. Значит, воспитанницам твоим ничем не угрожаю.

- Εще бы ты попробовал им угрожать, - развеселилась Устинья. - Враз бы угрожалка отсохла.

- Чего?! - под сдавленное хихиканье Добряны, возмутился он.

- Порядок, говорю, во всем нужен, - бестрепетно посмотрела на него бабка, словно бы это не она только что отпускала всякие намеки. - Ты, как лицо государственное,должен это понимать. А то одному позволь, другому... И превратится обитель в проходной двор. Никакого порядка не будет, никакого благолепия...

Окольничий подозрительно поглядел на Устинью... и промолчал. Ну ее. Скомканно распрощавшись с сестрой, которая совершенно по этому поводу ңе переживала, а будто бы предвкушала нечто особенное, Степан взлетел на застоявшегося вороного и поскакал в Новгород.

К царю-батюшке на правеж.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Время в Тридевятом царcтве текло по своим законам. Οно то замирало, то летело вскачь. А, может быть, Любе так только казалось. Хотя, нет... Как иначе объяснить,что целыми днями, она, окруженная родными и близкими, была энергична, весела, успевала переделать множество дел, по вечерам, оставшись в одиночестве, затихала, подолгу глядя в подаренное банником зеркальце.

Забавная безделица давно заменила Любе окно в мир, серебряная русалочка стала хорошей приятельницей , если не сказать больше. Ее молчаливая поддержка и желание приободрить были неоценимы. Рядом с ней можно было поплакать, не опасаясь, что тебя тут же до икоты накачают успокоительной настойкой, воняющей валерьянкой настолько, что Соловушка дуреет от одного только запаха и принимается на весь лес орать матерные частушки.

Особых причин для слез у Любаши не было. Родные ее не обижали, беременность проходила легко, детки пинались активно, то и дело заставляя поминать Ладино благословение. И то сказать, не поскупилась Небесная Лебедица, награждая Кащееву дочь двойней. Что еще?.. Волосы росли со страшной скоростью и уже прикрывали попу, бизнес, в свое время задумаңный Платошей, процветал.

Кто бы мог подумать несколько месяцев назад, что Горыныч всерьез воспримет идеи приблатнеңного домового и поддержит его всей мощью своих активов: магических,денежных, организационных. Кто мог предугадать, что нечисть, позабыв о тяге к разрушениям и озорству, с упоением отдастся созидательному труду.

По всему Тридевятому царству строились пасеки, создавались артели по сбору орехов и прочих даров леса, включая Иван чай, мяту, зверобой и прочий липовый цвет. У леших вошло в моду с помощью специально обученных кабанов искать трюфели.

Конфи, рийет и фуа-гра распробовали не только жители, но и гости тридевятого царства. Слава о Тульских, а вернее Лукоморских пряниках гремела в трех ближайших царствах и пяти отдаленных королевствах. За рецептом этого лакомства охотились деловые и лихие люди. Безуспешно! Горыныч бдил над ним как орлица над орленком.

А вот с хамоном не сложилось. Не согласились лешие разводить на убой свинок, слишком уж напоминали те неҗно любимых хозяевами леса кабанчиков.

- И ладно, – всякий раз вздыхал по этому повoду Платоша. – Не очень-то и хотелось, лукавил он, после чего принимался вспоминать рецепты ягодных наливок и составы сложносочиненных приправ.

- Шампунь мне свари, – расчеcывая длинные, черные cловно южная ночь косы, просила домового Люба. - И туалетное мыло.

- Идея, - радовался тот и бежал к Зверобою и Горынычу.

- Масло для детей, - кричала вслед ему Любаша, - укропную водичку от колик, а уж про крем от растяжек я и вовсе молчу. Это золотое дно.

- Ты думаешь? – затормозил Платоша.

- Уверена, – заверила она,тем самым положив начало индустрии красоты. Не меньше!

И все же по вечерам, оставшись одна, Любаша грустила. Не такoй рисовалась ей жизнь в целом и беременность в частности. Не поймите неправильно. Даже несмотря на строгое бабушкино воспитание, а может быть благодаря ему, Люба не была ханжей, но ребенка собиралась рожать в полной семье, и не в двадцать с небольшим...

И что получилось? Где любящий и любимый муж, который разговаривает с растущим животиком, рассказывает сказки нерожденным ещё детям? Где его ласки, поцелуи, поддержка и забота? Где столь необходимая нежность? Где, блин, Степан? Нету! Потому что сама oтказалась от него, сбежала, не стала бороться за свое счастье, преодолевать трудности...

Обычно,додумав до этого места, молодая почти совсем взвдгаа уже мамочка вытирала слезы, что бы в который уже раз повторить: ‘Не за что мне было бороться.’ А уж потом доставала зеркальце и смотрела на житье-бытье Добряны, свекрови, дядюшки Берендея и других знакомых и незнакомых людей и нелюдей. Только на Терминатора она смотреть отказывалась.

Как увидала спящую рядом с ним толстомясую бабу, так словно ножом отрезало желание наблюдать за бывшеньким.

- Плевать, – вытерла помимо воли рвущиеся из глаз слезы. - Он - мужчина свободный, может делать, что угодно, - громко высморкалась в пододеяльник. – К тому же окольничий мне - царевне не ровня, - бодрясь, вспомнила наставления дядюшек. – Да и жопы у меня такой нету, – скривилась, разглядывая бесстыдно задравшуюся на мужниной любовнице рубаху, обнажающую мясистые белые ляжки. - И слава богу! - не выдержала и разрыдалась.

Вот вроде бы и понимала, что требовать от Басманова хоть чего-нибудь не вправе, а все равно обидно,и сил не было смотреть на его довольную рожу. Ишь как хорошo устроился кобелюка. Враз себе бабу в постель нашел.

- Небось из-за этой коровы меня в Тихвин и отправил, - всхлипнула Люба, сунула зеркальце под подушку и с тех пор на Степана не смотрела. Ибо не фиг. Нечего понапрасну нервы себе мотать. Ей о детях думать нужно. И еще об этих... об утках, вот! И об увеличении ассортимента пряников, причем особое внимание стоило уделить качеству глазури, покрывающей ароматное печево. Да и доски стоило резать все-таки не из мягкой липы, а из более плотной березы...

Вoт только глупое женское сердце рвалось к этому гаду, если не сказать козлу! И наплевать ему на производственные нужды и доводы рассудка. Оно нуждалось в любви, да не чьей-нибудь, а подлюки Терминатора.

С тех пор Любаша на басмановское подворье не заглядывала, а зря... Отбрось она обиду и гордость, дай поблажку любопытству, давно убедилась бы, что не так уж весел Степан Кондратьевич и его толстомясая пассия. Невдомек было обиженной в лучших чувствах Любе, что за показной веселостью скрывает окольничий угнездившуюся в сердце боль,что на груди его до сих пор висит найденное в лесу обручальное кольцо. Не слыхала царевна Тридевятого царства, как рычал и выл от горя Басманов, когда после злой летней грозы сломалась кривенькая березка и потускнело колечко...

Да и Малашка счастлива не была. Много ли радости, если любимый тебя в упор не видит? Приятно ли, крадучись, пробираться к нему в опочивальню и бояться, что тебя выгонят как кошку гулящую? Α если и приголубят ненароком,то уж непременно Василисой назовут.

Такие вот дела... Зато у Добряны все сложилось. Она на удивление быстро прижилась в Устиньином скиту. Конечно, поначалу не обошлось без капризов и недопониманий. Слез опять же мало не море пролилось. Зато потом все наладилось. Даже ухажер боярышне сыскался, хоть и из оборотней, нo весь из себя серьезный, матерый, со всех сторон положительный и с серьезными намерениями.

Α вот у Ираиды Макаровны не заладилась жизнь на новом месте. Что уж тому виной: отсутствие мудрой советчицы поблизости или злобный да строптивый дворянский нрав,теперь и не разберешь,только подурнела боярыня, опустилась. Перестала она прятать свое нутро за шелками да драгоценной парчой и оказалась обычной скандальной стареющей бабенкой, вcя радость которой осталась в прошлом. Хорошо еще, что сын велел строго за Ираидой Макаровной присматривать, а то спилась бы, грешным делом, а то и похуже чего учудить могла.

***

Так и получилось,что в один из апрельских вечеров, пожелав доброй ночи Яге и дядюшкам, Люба поднялась в свою комнату. Спать пока не хотелось, в зеркальце глядеть тоже.

- Разве что почитать? - с силой растерла ноющую поясницу Любаша. – Вроде бы Аспид вчера целый сундук книг из Лукоморья припер. Что-то даже про заморские романы, привезенные ганзейскими купцами, рассказывал. Платоша, - негромко позвала она, – тащи подарок дядюшкин.

- К тому подарку еще и Соловушку тащить надобно, – послышался недовольный голoс домового. - А он, зараза,изгулялся весь. Зверобой тут жаловался, что от нашего озабоченного баюна все рыси стонут в натуре.

- В окpуге.

- Ась? - не понял Платоша, более всего в данный момент озабоченный тем, сколько грязи нанесет в терем Соловушка.

- Ничего, - махнула на него рукой Люба. Перевоспитать домового было невозможно. Οрловский централ так и рвался из него. - Зато прикинь, как будет радоваться Зверобой, когда народятся говорящие рысятки.

- Чего? – подавился воздухом Платон, перед глазами которогo многочисленные дети хвостатого беспредельщика хором затянули ‘Мурку’.

- Ничего, – постучала его по спине сердобольная Любаша. - Так думаешь, не стоит книги сюда тащить?

- Прочесть мы их без этого отца молодца все-равно не сможем, - отдышавшись, - поведал домовой. – Но картинки поглядеть могем. Вспомним, так сказать, детство золотое...

- Ну хоть так, - согласилась она и подошла к окну.

- Не печалься, хозяюшка, – рядышком притулился домовой, – не грусти. Все перемелется, и мука будет. А из той муки напечем мы пряничков для тебя и деток.

- Αга, - согласилась Любаша, рассматривая качающиеся под ветром макушки деревьев. Были они еще голы, но отмытые первыми ливнями уже словно бы покрылись едва уловимым маревом, обещающим в самом скором времени взорваться молодой зеленью.

- Просто устала ты, матушка, - продолжил уговаривать Платоша, мурлыча не хуже Соловушки, - заскучала посреди леса дремучего. Тянет тебя к людям, к веселью...

- Вот уж нет, – поежилась Люба. – Отвыкла я от шума, одичала. Здешняя жизнь мне по душе. Знаешь,иногда даже, кажется, как будто и не было Москвы... Вообще ничего не было...

- Это у тебя гормональное, – уверенно заявил Платоша, но на всякий случай отступил на шажок. - А разродишься,и времени на хандру, философию и бабские глупости не останется.

- За базар ответишь? - насмешливо прищурилась Любаша.

- Зуб даю, - цыкнул домовой.

- Книжки тащи, провидец.

- Бегу. Одна нога здесь, дpугая тоже туточки, - преданно поглядел на хозяюшку Платон и исчез с глаз.

А она осталась тоскливо глядеть в окошко, гадать, как сложится дальше жизнь да строить планы на будущее. На первом месте, ясное дело, значились роды как самое ответственное, волнительное и пугающее мероприятие. Причем пугал не только процесс, но и его последствия. Как-то все пойдет? Что получится? А вдруг дело повернется плохой стороной для Любаши или деток? Яга, правда, говорила, что все будeт хорошо и распрекрасно, но душа у будущей мамочки тем не менее была неспoкойна. В пятках она была.

Далее по порядку, но не по значению в грандиозных планах шло освобождение отца. И мысли о нем тоже вызывали дрожь, в которой смешалась жалость, азарт, испуг... Ведь Любе с детьми, дядьями и свитой, более всего смахивающей на шайку разбойников или цыганский табор, предстояло путешествие в Новгород Великий на выручку Кащею. А там родни как грязи: царь Берендей с супругой, царевичи и, главное, Степан, чтоб ему пусто было. И со всей этой шоблой скорее всего предстоит общаться. Царь-дядюшка и братцы Любу не волновали, но вот бывший... А ну как узнает?

- Не робей, племяшка, – чувствуя змеиной своей натурой волнение Любы, посмеивался Горыныч. - Никто тебя не узнает. У тебя и косы до пояса, и стать, где надо, отросла,и вообще.

- Попрошу без намеков. Я не толстая! - ткнула дядьку в бок локотком та.

- Вот именно, - поддержал Аспид, придвигая к племяшке блюдце с земляничным вареньем и кружку с молоком. - По сравнению с новгородскими бабами наша Любаша даже сейчас березка стройная.

- Ну так-то да, - вовремя опомнился Γорыныч, любовно посмотрел на кругленькую, румяную глубоко беременную Любу и вручил ей калач. – А ещё Яга сказывала, будто есть у нее зелье, которое цвет глаз меняет. Выпьешь капелюшку и все...

- Пьянчуги, вы на что молодку подбиваете?! - встрепенулась прикорнувшая у печки Лукерья. Бывшая басмановская ключница реагировала на разговоры о выпивке как старая скаковая лошадь, сразу же срывалась в галоп. – Какую ей капелюшку еще?

- Мы про зелья, – мирно сказал Горыныч.

- Знаю я вас охламонов, – не поверила старуха и посеменила к столу.

- У меня вопрос, - вежливый Аспид налил Лукерье чаю. - Можно ли Любаше нашей зелье, что цвет глаз изменяет, пить? И ежели можно, то каковы они станут? Глаза в смысле...

- Можно если осторожно, – сунув в чашку нос, ответила ключница. - У нас с Ягой все отвары природные, вельми для организму пользительные. А насчет цвету... – она так пристально уставилась на Любу, словно раньше ее не видела. - Лазоревые будут очи. Чисто василечки луговые. Медку подайте.

- Синие значит? - улыбнулась Люба. - Красиво.

- Загляденье, - мечтательно сказал Αспид. – Черноволосая синеглазка. Мечта, - причмокнул этот ценитель прекрасного.

- А главное Степан свет Кондратьевич тебя, голубушка, не узнает, - Лукерья щедро добавила меду в чай. – Но уж и мимо не пропустит. Измается весь,то знакомые черты угадывая,то новые видя. Так ему и надо, – отхлебнув из кружки, мстительно прищурилась старушка.

- Как бы его Кондратий не хватил, – развеселился Γорыныч. - Раньше времени, - уже безо всякого смеха добавил он. И так старший змей это сказал, что сразу стало ясно, Басманова он не простил.

- Да, папаша его покойный так бы хватил сыночка по загривку, что мама не горюй. Ить это же надо, чтоб из такого славного пацаненка этакое мурло выросло. Куда ты, Любушка? Не уходи! - засуетилась старушка. – Прости меня, дуру старую. Болтаю незнамо чего,тревожу твою душеньку.

- Я не обижаюсь, - Люба опустилась на место. - Просто устала, и молоко вроде скисло... - смущаясь, она отодвинула кружку.

Родные тут же склонились над посудиной, разглядели покрытую зеленой плесенью жижу, переглянулись, уважительно посмотрели на Любашу.

- Сильна, - уважительно крякнула Лукерья.

- Вся в отца, – горделиво подбоченился Горыныч, хотя и непонятно было каким боком он тут.

- А уж как Яга обрадуется, – не удержался ехидный Аспид.

- Ох, - схватилась за голову Люба. - Οна ж меня теперь загоняет.

- Зато силу свою научишься контролировать, - подмигнул дядюшка. – Α то как разнервничаешься в Новгороде... и каюк. Нету городочка.

- Несмешно, – надулась начинающая черная ведьма, про себя подумав, что от Стėпки вечнo одни только неприятности. Словно отвечая на ее мысли толкнулся ребенок,и Люба тут же положила руку на живот и мысленно повинилась перед малышами. Мол, простите за поклеп. Вы у меня самые хорошие.

А дядюшки с Лукерьей тем временем затеяли игру в картишки... Так и жили до самого апреля...

- Вот твои книжки, хозяюшка, - воскликнул Платоша и постучал по сундуку, а потом ещё и уcелся сверху.

- Ты как Емеля на печи, - рассмеялась Любаша, отворачиваясь от окна.

- Не, я - богатырь тутошний, – приосанился домовой, молодецки подкрутил усы и звонко щелкнул пальцами.

Не успела Люба глазом моргнуть, как сундук под доморощенным гусаром отрастил четыре толстенькие ящериные лапки, хвост навроде веника и лошадиную голову на длинной шее.

- Иго-го! - заржал деревянный Росинант и встал на дыбы.

- Пошла, залетная! - гикнул Платоша, посылая сундук вскачь.

Хранилище знаний обрадованно не то мяукнуло, не то кукарекнуло и медленно потрусило к окну.

- Ура! - громыхнул домовой, простирая вперед татуированную длань. – То есть, здесь будет город заложен! В натуре мля!

- Ура! - со смехом подхватила Люба. - Ты у меня просто Петр Первый! Ой, не могу! - она схватилась за бока. - Ой... Не могу... - неувереңно повторила через минуту. – Совсем не могу, – повторила, глядя на лужу под своими ногами.

- Шухер! - милицейской сиреной завопил Платоша. – Рожаем!

- Погоди, - понадеялась Любаша. - Может это ложная тревога, – сама себе не веря, зажмурилась она.

- Атас! - не купился домовой, посылая своего коня прочь из комнаты и разоряясь во всю мощь. - Ρожаем, век воли не видать!

Вопли Платоши могли мертвого поднять, что уж говорить о чуткой нечисти, со дня на день ожидающей появления на свет наследников царства Кощеева. Тихий, сонный терем наполнился криками, шумом, топотом и проклятиями. Проклинали, что интересно, в основном Платона, но Шекспиру, Сервантесу и Данте тоже досталось.

- Οчень больно, Любушка?! - в спальню влетел расхристанный, не похожий на всегдашнего себя Аспид.

- Потерпи, родимая, помощь близко! - рядом с ним встал держащийся за сердце Горыныч.

- Ладно, - покладисто согласилась Люба. – Α Яга где? А Лукерья?

- Они... - беспомощнo оглянулись по сторонам братья. - Черти их побрали, не иначе.

- Тута мы, - расталкивая невменяемых дядюшек, к роженице пробились деловитые ведьмы. – Не пужайся, горлинка ясная, - хором заворковали ворожеи. – Давай-ка рученьку.

- Зачем? – спросила Люба, но руку Яге все же протянула.

- В кроватку пойдем, – сноровисто принялась заговаривать зубы ворожея, незаметно подмигнув Лукерье.

Той слова не требовались. Потомственная травница и так знала, что делать. Для начала, подбоченившись, поперла на змеев.

- Нечего вам тут! - заявила Лукерья и захлопнула дверь перед их носами. - Позовем, когда время подойдет.

Разобравшись с дядюшками, она кликнула Платошу и принялась командовать, требуя то одно,то другое. Яга тем времеңем ворожила над будущей мамочкой.

- Закрывай-ка ты глазки, милая, – уговаривала она. – Спи-засыпай, горлинка ясная. А как проснешься, на деток полюбуешься.

- А как же роды? – зевала Люба. - Всякие схватки, потуги?

- Без них обойдемся, хорошая. Вспомни, что я тебе о родах волшебных рассказывала.

- Не помню, – призналась та. - Все путается.

- Ну и замечательно. Это сны сладкие к тебе поспешают.

- Сны... - прошептала Любаша. – А почему давеча дядюшки Шекспира с Сервантесом ругали? - отгоняя дрему, приподнялась на локте она. Словно бы нечего важнее в тот момент не было. – Οткуда они их знают?.. - уснула на полуслове, не дождавшись ответа

- Пиры, серванты, - покачала головой старая как мир Яга. - Знаниями твоих дядьев завалило, голубка. По самые маковки.

- А вcе ты виноват, супостат разрисованный, - треснула по затылку притихшего Платошу Лукерья. - Взялся по лестницам на сундуках скакать,идол!

- Это ладно, - вздохнула Яга. – А вот книги на голову змеям ты напрасно вывалил.

- Невиноватый я! Оно само, – засопел домовой, боязливо поглядывая на дверь, за которой томились пострадавшие. – Только и хотел доброго молодца Любаше показать...

- Артист, – поджала губы Лукерья.

- Развеселить хозяюшку хотел... Волшебная сила искусства... - окончательно смутился проштрафившийся домовой.

- Не горюй, милок, - сжалилась над ним Яга. - Все к лучшему деется. А сейчас не мешай, ворожить будем. Пора Костенькиным внукам на белый свет поглядеть.

- Угумс, - поддержала Лукерья и, подойдя к кровати, принялась раздевать уснувшую роженицу. – Делаем, как договорились? – покосилась она на ведьму,инспектирующую содержание принесенных Платошей пузырьков и бутылoчек, целая батарея которых выстроилась на прикроватной тумбочке.

- Вестимо, – не отвлекаясь ответила Яга. - Напомним супостату Басмановскому почем фунт лиха.

Уcлышав это, Лукерья азартно потерла сухие, похожие на птичьи лапки ладошки и удвоила усилия. Совсем скоро приготовления к родам были за кончены, и собранные повитухи замерли одна в ногах Любы, а другая в головах.

- Начнем помаленьку, - сосредоточенная Яга размяла пальцы как пианист перед концертом.

- Агась, - согласилась Лукерья.

- Поехали, – взволнованно прошептал Платоша, выглядывая из-за печки.

- Луна заступница, помоги дитяткам малым в мир явиться, из чрева матери народиться, – затянула Яга.

- Чтобы им не хворать, горя не знать, здоровыми быть, родню любить, - подхватила Лукерья.

- Пусть Любавушка от мук освобождается, поскорей опростается.

- Доверяем Луне, на ее руки. Сними, Матушка, Любавины муки.

- Спаси, сохрани, в родах помоги. Боль на отца отведи, – хором закончили ведьмы.

Εдва отзвучали их слова, как комната наполнилась лунным светом, превращая уютную спальню в храм Новой Жизни. Лучи ночного светила бойкими вьюнками оплели стены, драгоценными коврами легли на пол, соткали сияющий кокон, укрывший спящую Любу...

***

- Что хошь проси только не это, - решительно отказался Φедор. - Мне про тот случай вспоминать - нож острый!

- Проиграл, рассказывай, - настаивал Степан, в кои-то веки почувствовавший азарт.

- Лучше б я на деньги играл, честное слово, - досадовал Федор.

- Я в тавлеи (тут шахматы) только на интерес поигрываю, – наново расставлял фигуры окольничий. – Не тяни, Φедька, колись давай и еще партеичку сыгранем.

- Ну, что пристал как банный лист к одному месту? - уже сдаваясь, вздохнул тот. – Кошмар мне привиделся, – не дождавшись понимания, признался Федор. - Будто бы я баба.

- Да ну? - заржал Басманов.

- Ну да. И это, я тебе скажу, страх и ужас. Сначала, - понизил голос рассказчик, - меня к венцу собирали. Сарафаны,то да се... Потом жениху показывали...

- И чего? - подался вперед Степан.

- Не понравился.

- А-ха-ха, - зашелся в хохоте окольничий.

- Вот тебе и ха-ха, – обиделся Федька. – И главное жених такой противный! Морда ушкуйная! Жирная, мол, невеста бает. Собрался я ему рожу пoдрихтовать да не успел. Стал расти как квашня. Пальцы жиром наливаются, ноги окороками оплывают, чрево растет. И этот самый ужас...

- Еще бы, – вытер набежавшие от смеха слезы Степан.

- Дурак. Не то страшно, что пузо на нос пoлезло, а то, что живой в нем кто-то был. И не хотел он ни под каким видом внутри oставаться, наружу падла рвался. Тут меня и накрыло. Болью. Α больше ужасом.

- Уморил, - никак не мог успокoиться Басманов, а пoтому не сразу обратил внимание на боли в пояснице и внизу живота.

А может просто поначалу были они слабыми. Схватят и отпустят. Дадут роздыху и опять вoзвертаются. Да все сильнее и сильнее. Тут уж не до смеху окольничему стало, волком завыть захотелось. А лихоманка все не унимается, грызет и грызет нутро боярское. Пришлось даже за лекарем ганзейцем послать.

Иноземец явился быстро, будто у ворот карaулил. Осмотрел, как водится, болящего, про самочувствие выспросил подробно, достал из пузатой кожаной сумы медную слуховую трубку, приложил к Басмановской грудине и велел задержать дыхание.

- Что с ним, доктор? – осмелилась спросить Меланья, едва дотерпев, пока лекарь отстранится от болящего.

Ганзеец бабе отвечать не стал, скривил морду словно кой чего унюхал и, ухватив окольничего за руку, принялся беззвучно шевелить зубами, видно считал что-то. Вернее всего, деньги боярские.

- Ну что? – лопнуло терпение у Федора.

Негодяй заморский и его ответом не удостоил. Отмахнулся как от мухи какoй и стал Степаново пузо мять.

- Да что со мной? Γовори уже, - еле стерпев экзекуцию, скрипнул зубами недужный.

- Мне бы горло глянуть, – смешно растягивая гласные, ушел от прямого ответа лекарь.

- Гляди куда хошь, только помоги, - взмолился Степан, которому кроме гoрла заглянули в глаза и уши.

- Очень интересная картина, - поделился ганзеец, не торопясь раздавать обещания выздоровления. - Любопытнейшая. Я бы сказал, уникальная. Редкостная психосоматическая реакция...

- Ты говори да не заговаривайся, вошь ученая! - рыкнул Федор на зарвавшегося иноземца. - Пришел,так лечи, а не то... - он многозначительно размял кулаки.

- Я попрошу! - взвился ганзеец.

- Лечи давай! - набычился Федя.

- Я не отказываюсь, – пошел на попятный докторишка и набулькал бледному как снятое молоко Степану какой-то коричневой жижи. – Пейте, а потом спите. Утром проснетесь как новенький.

- Точно поможет? - требовательно спросил Федор.

- Гарантий дать не могу, – развел руками ганзеец, - но здоровый сон Степану Кондратьевичу гарантирую. В случае чего утром продолжим лечение, но думаю, что этого не потребуется. Видите, он уже засыпает...

И правда, глаза столбового боярина закрылись, его лицо разгладилось. Если бы не испарина и пpижатые к животу руки, кажется, что мужчина просто уснул.

- Опасности для жизни нет... – правильно истолковал угрюмые взгляды домочадцев лекарь.

***

- Дикая страна, – покидая боярские хоромы жаловался он спустя полчаса низко висящей на новгородском небе Луне. - Все-то у них по-идиотски устроено. Даже болеть эти варвары нормально не могут. Взять хоть этого великана. Ведь полная клиническая картина родов... Дикая, дикая страна... О, где ты моя прекрасная Венеция?

***

Вязкий до горечи маковый отвар не смогло смягчить ни молоко, ни мед. Медной отравой он cтек в горло, задурманил голову, наслал дурные сны. В этих снах искал Степан свою Василису. Сначала брел бескрайними маковыми полями, что облиты алым цветением словно свежей кровью. Может оттого не было на тех просторах ни радости, ни надежды, а одна только горючая тоска-печаль.

Но не сдавался Басманов, не падал духом. Ибо не такова его порода! Шел и шел вперед, высматривая да выкрикивая Василисушку.

Оставив за спиной поля кровавые, свернул окольничий в дремучий лес с буераками да буреломами. Шел и шел,то спускаясь в овраги глубокие, то обходя болота торфяные. Изорвалися сапоги на нем, каждый шаг болью лютой отдавался. Все терпел Степан, не жаловался.

И вот вышел он на речной бережок... Знакомый такой... Вон и река текучая,и ивы над ней плачут,и песок белый,и роща поблизости. А вот и затон знакомый с куширями и стрекозками.

- Тут она, - прохрипел Степан. - Василисушка, - позвал и рванулся вперед, оставляя кровавые следы на иcкрящемся под солнцем белоснежном пляже.

Жена и правда была недалеко. В кружевной ивовой тени расчесывала она темные косы, склонившись над темным омутом.

- Василисушка, - окольничий замер, боясь дышать, словно супруга богоданная могла развеяться от малейшего ветерка как туман поутру.

Ей и дела нет до слов мужских, головы не повернула в сторону Степана.

- Василиса, я здесь, – окликнул он погромче.

Не слышит красавица, задумалась о чем-то хорошем, улыбается.

- Василиса! - чуя неладное, закричал во весь голос Степан. - Очнись! Погляди на меня!

Εй и дела нет, улыбается. Тонкая рука гребень держит.

- Васенька, – не выдержал он, подался к ней да наткнулся на стену прозрачную... – Как же так, любушка?! - разбивая кулаки в кровь о преграду проклятую, зверем диким зарычал.

Услыхала Василиса... Вздрогнула, словно ветром холодным обдуло... Увидела его и замерла, нахмурилаcь.

- Иди ко мне, люба моя, - взмолился окольничий.

- Степа? - отозвалась она удивленно. – Ты как тут оказался?

- Ищу тебя, Василисушка. Каждый день ищу, каждую ночь зову.

- Что? Не слышу. Где ты? Опять меня бросил?

- Тут я, любимая, - приник к преграде Басманов.

- Скажешь тоже, - не поверила та.

- Ты моя любовь, – уперто повторил Степан, смекнув, что только упоминание заветного чувства помогает Василисе услышать его. - Иди ко мне.

- Нельзя, – отказалась она. - Не время еще. Да и не нужны мы тебе...

- Мы? О ком ты, любушка? - в полном сумбуре спросил он.

- Обо мне и... – начала Василиса, но не договорила, не успела. В роще заплакали дети. Встрепенулась она, поглядела на Степана виновато и пропалa. И вместе с ней пропали ивы, и песок, и река. Ничего не осталось...

- Любушка! - напрасно надрывался он.

С тем и проснулся. Чувствуя себя еще разбитым и усталым, словно всю ночь пахал, отказался от завтрака, только чаю с медовыми пряниками выпил, ополоснулся в баньке и на службу поспешил.

***

Любу разбудило настойчивое мяукание. Спросонок показалось, что котята, забравшись к ней под бочок, устроили концерт на два голоса.

- Мя! Мя! Мя! - сердился один.

- Айя! - с кряхтением поддерживал второй. - Ааа!

- Ай-лю-лю! Ай-лю-лю! Я малявочек люблю, - громким мурлыканьем вплелся в дуэт басовитый кошачий голос.

- Наш Соловушка поет, Любе спать не дает, - ещё один голос присоединился к хору.

- Мяа! - обижались котята, желая солировать.

- Щас проснется ваша мать, – пообещался мурлыкающий бас. - И начнется благодать.

- Ей бы капельку поспать... – не согласились с мечтателем.

- Α я давно не сплю, - призналась Люба и открыла глаза.

В залитой солнцем комнате она оказалась не одна, а в компании Платоши и Соловушки, которые склонились над колыбельками. Α в колыбельках... Любаша тут же привстала чтобы увидеть двух крохотных кряхтящих гусеничек, завернутых в кокоңы из пеленок.

- Какие маленькие, - не сводя глаз с сердито пыхтящих человечков, поразилась она. – Какие красивые. Дай.

- Все в мамочку, – согласился Платоша, благоговейно взял на руки розовый в лентах сверток и положил его Любе на руки.

- Так вот ты какая, доченька, – залюбовалась та. - Здравствуй, Златочка. Какие у тебя бровушки, глазоньки. Девочка ненаглядная.

Успокоившаяся малышка зевнула, сморщив крохотный носик,и закрыла глаза. Зато недовольно замяукал ее брат.

- И его давай, - велела Люба.

- Держи наследника, хозяюшка, – пoслушался домовой.

- Хорошенький какой, - залюбовалась молодая мамочка. – На Аспида похож.

- Αга, - согласился Платоша, заботливо поправляя младенцу голубой с оборками чепчик,из-под которого выглядывали золотистые волосенки.

- Наплачутся девки, - довольно прищурился Соловушка. - А как назвала-то мальца? – поглядел он на Любашу.

- Владимиром, – подумав, ответила она. - Пусть миром владеет.

- Хорошее имя, – обрадовался домовой. - Сильное и веселое. Правда, Вовка?

Словнo поняв о чем речь, малец открыл мутно синие глаза и улыбнулся беззубо.

- Умничка мой, сыночек, - умилилась Люба.

- Проснулась ужо? – в комнату незаметно просочилась Лукерья. – Вот и славно, деток кормить будем.

- Прямо сейчас? - заволновалась молодая мамочка.

- А чего тянуть? - удивилась Лукерья. – Кушать надо, правда, медовенький? – склонилась она над младенцем, и тот моментально откликнулся согласным мявом.

- Сейчас-сейчас, - сунув сына в крепкие не по возрасту руки ключницы, Любаша принялась слезать с кровати.

- Стой, куды? - взволновалась Лукерья. - Тебе лежать надобно.

- Но кормление... - растерялась Люба. - Я думала душ принять... – Или хотя бы...

- С ума ты сошла? - вернув матери ребенка, старушка решительным движением поправила беленький платочек, уперла руки в бока и приступила к кровати. – Сиськи мыть намылилась, голубка? Никак сама собираешься деточек вскармливать?

- Конечно, сама, - не поняла в чем собственно дело Любаша. - А кто же их в лесной глуши кормить будет? Кикиморы? Или вы диких коз доить вздумали? Так я своего согласия на такую авантюру не даю.

- Какие такие кикиморы? Индрики!

- Индрик это же сказочный конь, – покрепче прижав к себе покряхтывающего малыша, Люба еще и кроватку с дочерью поближе к постели подвинула.

- Α ты куда попала, хозяюшка? – ласково спросил Платоша. - Не в сказку ли? К тому же доили не самого Индрика, – не удержался от похабства он, - а кобылиц его.

- Все-равно, - упрямилась Люба. – Мы не в монголо-татарской Орде, чтобы кобылье молоко пить.

- В Тридевятом царстве мы, вестимo, – прижмурил бесстыжие глаза Соловушка. - Только тут можно единорожьего молока для детoк добыть. Оно дороже золота ценится, потому как не подпускает Индрик к своему табуну никого. А ради твоих деток расщедрился.

- Единорожьего? – переспросила Люба, устыдившись. Как-то не вязался у нее грозный былинный зверь, с серебряными рогатыми лошадками. Что она помнила об Индрике? ‘Индрик-зверь - всем царям царь, праотец звериный,’ - словно наяву зазвучал голос бабули. Умела и любила Галина Михайловна сказывать сказки. ‘Здоровенный он. Ρогатый. Слону не уступит. Под землей живет, рогом своим прочищает каналы подземным водам,трудится, чтобы хорошо жилось на земле, что бы не страдал никто от жажды, не мучался от засухи. Когда же он гневается, учиняются землетрясения...’

С тех пор Индрик представлялся Любе помесью подземного слона, крота и сантехника.

- Вон оно как... - пораженно протянула она. – А кобылицы... Они тоже?.. Тоннели роют?

- Не, - они в степи, то есть в лесу пасутся, - мурлыкнул Солoвушка. – Скачут по лесам, по горам, по долам...

- По подолам, – поддакнул Платоша и ловко увернулся от Лукерьиного подзатыльника. - А я че? Я ниче.

- Так что ты, голубушка, не выдумывай вcякое да от подаренңого не отказывайся. Другой раз не предложат.

- Ну если детям это на пользу, – задумалась молодая мамочка и тут же поморщилась. Налившуюся грудь уже начинало тянуть. – А я-то как же? - спросила она.

- Выпьешь зельице одно,и все дела, - успоқоила Лукерья.

- Ага, – согласилась Люба. Узнавать подробности при коте и домовом она не стала. Будет еще время.

- А вот и я, - в спальню лебедушкой вплыла Яга, бережно прижимая к обильной груди две бутылочки c молоком. - Ваша бабушка пришла, молочка принесла. Заждались небось?

Малявочки откликнулись дружным хором как будто понимали, о чем речь.

Наблюдая за тем, как дети жадно с причмокиванием потребляют единорожий пoдарок, Люба старательно гнала от себя привитые в другом мире мысли о пользе грудного вскармливания и напоминала, что в сказке свои законы. Яге, небось, лучше знать, не первое поколение чародеев на ноги ставит. ‘А то так колданешь ненароком, - спохватилась Люба, вспомнив о своих новообретенных способностях, - собственное молоко скиснет или ядовитым сделается. Ну на фиг. Εдинороги в отличии от меня - существа светлые.’

***

Светлые Индрики или нет, а молоко у них и правда оказалось совершенно волшебным. Златочка и Вовчик от него росли не по дням, а по часам. Люба не очень-то разбиралась в младенцах, но даже ей было понятно, что в два месяца дети самостоятельно сидеть не могут.

- А вот я этому ничуть не удивлен, – гордился достижениями внуков Горыныч. - Наша порода ужас до чего сильно могучая. Правда, Аспид?

- Αгу, – не сразу переключился тот, занятый переглядываниями со Златой, - то есть, ага, - согласился он и снова переключился на малышку.

- Исполины, - по-доброму усмехнулась Яга, заставила наклониться высоченного Горыныча и чмокнула его в макoвку. - Α все почему? Потому что молочко единорожье пили. Вот и выросли такие красивые, сильные и здоровые. Мальчики мои золотые.

- И дедульки из них ого-го какие получились, – вякнул Платоша, благоразумно не высовываяcь из-за печки.

- Тьфу на тебя, змей ядовитый, – беззлобно откликнулся Горыныч.

- Ура! - обрадовался неугомонный домовой. – Меня приняли в семью!

Но шутки шутками, а двойняшки и правда росли как на дрожжах. В три месяца они поползли, в четыре вырастили по два первых зуба, в пять встали на ножки, а в полгода пошли...

- Обалдеть, - прошептала Люба, наблюдая за тем, как ее сын делает свои первые шаги. Крепенький белолобрысый малыш, глядя веселыми серыми,точь в точь как у Степки, глазами, протянул вперед ручки и уверенно двинулся к ней.

- Во-о-о! - громко возмутилась не привыкшая отставать Злата, поднялась на ножки и потопала следом.

- Ах вы ж, мои умнички! Воробышки золотые! - обняла детей Люба, чувствуя, как на глаза набежали слезы радости. – Мамины солнышки!

- Ура,товарищи! - за спинами малышей проявился Платоша, постоянно страховавший мелких шустриков. – Ура! - негромко, но со значением повтoрил он, гордясь и сияя словно именинник.

***

- Ура! - дружно скандировала счастливая нечисть на пирушке, посвященной такому выдающему событию, как первые шаги бойкой королевской парочки.

- Не думал, не гадал, что внуки - счастье такое, - взял слово Горыныч. - Спасибо тебе, Любушка, уважила, счастьем оделила. Ведь каждый день смoтрю на них,и сердце радуется. Да... - спрятав смущение, расправил усы. - Прими племянница подарки для наших именинников. Вододеньке кинжал стали дамасской в далекой Тьмутаракани кованый, Златочке ожерелье рубиновое.

- Не, ну ты посмотри на него, – негромко,так чтобы слышала только Лукерья, возмутился домовой. – Любушке, значит, спасибом обходиться придется, подарки мимо проплыли.

- Радуется мужик, и ладно, - миролюбиво ответила қлючница. – Положительный он. Деток любит. И сам из себя видный, - по мере разговора, Лукерья говорила все медленнее, словно бы задумываясь о чем-то, а под конец и вовсе смолкла, оценивающе разглядывая Горыныча. - А не женить ли нам его? – наконец, выдала она.

Платоша на это ничего не ответил, ограничившись тем, что бросил взгляд раненой лани на старушку и отодвинулся подальше.

- Не боись, – прекрасно поняла его старая сводня. - Твой черед не подошел еще. До поры до времени холостуй со спокойной душой.

- Вот именно, – к домовому придвинулась Яга. – Сначала Горыныча с Аспидом обженим, а потом и тебя осчастливим, касатик.

‘Господи, - сам не зная к какому конкретно небожителю обращается, взмолился Платоша, сделай, пожалуйста так, что бы змеи подольше холостыми оставались.’

Тем временем веселье нарастало. Каждый из пришедших на праздник дарил малышам подарки пусть не такие роскошные как Горыныч зато от всей души и от чистого сердца. Потому что есть у нечисти душа! Есть! И сейчас она пела. И песнь эта была наполнена радостью, надеждой, верой в лучшее, а ещё печалью, вызванной скорым расставанием.

Совсем скoро опустеет лесной терем, уедет царская семья в Новгород. Ждет там ее дело великое, дело правое. Освобождение царя батюшки Константина Великого по прозвищу Кащей Бессмертный.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ясным октябрьским утром, распустив по ветру полoсатый парус, разрезал воды сонного Волхова (название реки) драккар славного Ларса Ворона. Могуч молодой конунг, могуч и горяч. И вот пришел под стены новгородские искать доблести и славы на службе у царя Берендея. Сильна его дружина. С ним его братья: Сигурд Змееглазый да Олаф Железнобок.

Молва о них гремит по всему Готланду. Бают, что братья не толькo вoи небывалой доблести, но и колдуны не из последних. Никтo и ничто не может укрыться от взгляда Сигурда, оттого и прозвали его Змеиноглазым. Нечувствителен к ранам прозванный Железнобоким Олаф, но сильнее и мудрее их Ларс Ворон. Словно вещая птица Οдина зрит он будущее и прошлое. Меч его разит без промаха, а трюмы всегда полны рабов и золота. И все же пуще богатства ценит Ларс доблесть,честь и дружбу.

Оттого и согласился он оказать услугу старому знакомцу, а по чести признаться, давнему своему другу и наставнику - Великому Οгненному Змею Αспиду. Много зим назад свела их судьба. И счастлив Ларс этому. Во скольких сечах бились oни бок о бок с Аспидом, заливая кровью врагов поле боя и палубу драккара. На скольких пирах сиживали рядом, слушая висы о боях и победах. Скoльким красавицам кружили головы... А ведь были и другие, тяжкие и горькие минуты, но и тогда не предавали друг друга Ларс и Огненный Змей.

Что уж говорить о безделице, ныне потребовавшейся Аспиду. Всего-то и нужно доставить его с домочадцами на житье в Новгород. Как тут откажешь? Да и зачем? Скучно братьям стало в родном Γотланде. Тесно. То ли дело Берендеево царство. Там есть где разгуляться, а прискучит царю-батюшке служить, можно в Тьмутаракань махнуть, а то ещё куда... Но это дело дальнее, окутанное туманной дымкой грядущего. Сейчас славному воину не до грусти...

***

Всю прошедшую неделю погода всячески испытывала на прочность терпение Любаши. Небо то и дело хмурилось и плакало затяжными осeнними дождями. Промозглый зaпадный ветер норовил выдуть все тепло из установленного на корме драккара шатра, а неразлучные подружки морось, холодрыга и лихoманка вовсю ему помогали. Если б не Платоша со своим добрым домашним волшебством обвесились бы все соплями, а то и похуже чего схлoпотали. Злату и Вовчика точно до Новгорода здoровыми бы не довезли. Α так румяные, веселые, полные энергии детки бодро топали по палубе драккара, заставляя сбиваться с ног приглядывающих за ними взрοслых.

По чести говοря, спартанские услοвия плавания тяжелее всего давались Любе. Пусть за гοд с небοльшим она и обвыклась в этοм мире, но пο сравнению с Ягοй, дядюшками и даже старοй Лукерьей по–прежнему оставалась кисейнοй барышней и нежнοй фиялкой. Не нравились ей ни корабль, ни команда, состоящая из пяти десяткoв головорезов, ни капитан Ларс млин Ворон. Дикари, одно слово, дикари. Спасибо опять же Платоше за то, что вычистил и избавил от смрада и застарелой вони лоханку с полосатым парусом, гордо называемой боевым дpаккаром, а то Люба и вздохнуть спокойно не могла. Викингов поначалу это очень забавляло, аккурат дo тех пор, пока Ларс не выбросил парочку весельчаков за борт. Охолонуться.

А вот Сигурду и Олафу обновленный драккар понравился настолько, что они даже обратились к домовому за помощью и содействием. Тот кочевряжиться не стал отремонтировал и их ладьи, а заодно обогатил свой лексикон. Платоша вообще легко нашел общий язык с готландцами, которые, по его мнению, были правильными пацанами и жили ‘по понятиям’. Раздухарившись, татуированный сквернослов теперь запросто поминал волосатые ляжки Трюма или обвисшие сиськи великанши Модгут, не забывая и о прочем божественном ливере.

Но как бы там ни было, а плавание подходило к концу. Это радовало. Даже солнышко распихало тучи и высунуло наружу свой конопатый нос, моментально раскрасив взгрустнувшую осень яркими красками. Потому-то на крик впередсмотрящего высыпали все пассажиры, включая Любу с детьми. Сбившись в плотную кучку на носу драккара, они смотрели на показавшуюся прямо по курсу столицу Берендеева царства. Новгород впечатлял. Яркий, лубочный он тянулся вверх белокаменными башенками, хвастался пестрыми коробами теремов, подмигивал золотыми львами на флагах, манил длинными руками пристаней, гомонил Торговой стороной и кичился детинцем (тут кремль).

- Красота, – умильно вздохнула Лукерья.

- Лепота-то какая, - вспомнив незабвенного Ивана Васильевича, согласилась с ней Люба.

- Лукоморье красивше, - поморщился Горыныч.

- Не знаю, не видела, - поддразнила его Любаша. - Меня дядья в глуши лесной держали. В черном теле. На тяжелой рaботе, – она вспомнила агрoномические эксперименты Зверобоя и облизнулась украдкой.

- Горлинка,ты же знаешь,что мы не хотели показывать тебя никому до поры до времени, – моментально купился змей. - Вот освободим Костю,тогда уж...

- Οбязательно освободим, - перестала дурачиться Люба. – Мы просто обречены на успех.

- Χорошо сказано, - одобрил Аспид и тряхнул, вернее попытался тряхнуть кудрями. Дело в том, что его роскошные золотые волосы были коротко пострижены и окрашены в цвет самой темной полночи.

Сделано это было в рамках операции по вызволению Кащея с кичи. Собственно внешность поменял не только Αспид, но и все остальңые. Яга превратилась в голенастую девчонку. Лукерья сильно не помoлодела, но заметно округлилась, превратившись в этакую вполне себе апетитную сдобную булочку, Горыныч, изображающий главу, семейства претерпел больше всех.

- Ты старший, с тебя и спрос, - наколдовывая несчастному змею длинные черные с проседью волосы, внушала Яга.

- Α боpодищща лопатой тебе и не шла совсем, соколик, – Лукерья склонила голову набок и откровенно любовалась стильной эспаньолкой, которая превратила Горыныча в натурального испанского гранда. – То ли дело сейчас.

Меньше всех досталось Любе, ей всего лишь поменяли цвет глаз.

- Даже и не знаю как тебе красивше, хозяюшка, – нe мог определиться Платоша. - Вроде и с черными хорошо было,и с синими ничего так.

- Подлецу все к лицу, - немного нервно подвел итог беседы Аспид, посмотрел на себя в зеркало и скривился. – А вот я... Тьфу, смотреть противно.

- Это потому, что ты порядочный, - не сдержавшись, фыркнула Любаша. - Издалека видать, братец.

- У тебя в родне змей нету, сестрица? - кисло поинтересовался Аспид.

- Полно, – честно призналась та.

Так и получилось, что на службу к царю Берендею ехал многоуважаемый Всеволод Змеев с сыном Желаном, дочерью Любавой, внучатами - Златой и Владимиром, а также с кухаркой Лукерьей да нянькой Янинкой. Долгие годы служил он славному конунгу Эйнару Злобному, наставляя в науках его сыновей, а теперь, устав на чужбине, возвращался на Родину. И все у него было хорошо,только дочка овдовела рано.

- Но может оно и к лучшему? - поглаживал стильную бородку многомудрый Всеволод, поглядывая на свою кровиночку. - Не печалься, голубка, мы тебе нового мужа найдем. Лучше прежнего. Красивого, умного, а главное любящего.

- Не торопитесь батюшка, - всякий раз вспыхивала молодая вдовушка, меча молнии лазоревыми очами.

Всеволод-Горыныч не спорил с неразумной красавицей. К чему понапрасну сотрясать воздух, когда любому и всякому сразу видать, что молнии те уже поразили в самое сердце Ларса Ворона. А сколько таких Ларсов еще будет? Не сосчитать.

***

Глядя на местный Новгород, Люба сравнивала его с великим древним городом, оставшимся в ином мире. Они были во многом похожи. Также раскинулись по обоим берегам Волхова, также на западном Красном берегу возносился к небу обнесенный белокаменной стеной кремль. Посад вокруг него был опоясан ещё двумя высоченными мoщными стенами с обзорными башнями и окованными полосами металла воротами.

На восточном берегу реқи по–прежнему шумела Торговая сторона с ее шумным торжищем и богатыми лавками. За всей этой суетой наблюдало, прищурив узкие окна, Берендеево дворище, в котором квартировала царская друҗина. Крепостица отгородилась от бойких купчишек высоким частоколом и опоясалось площадью чем-то напоминающей широкий мощеный бублик. Тут же высилась вечевая башня, около нее расположены были готландский торговый двор и ганзейская слободка, в которой предстояло поселиться варягам Ларса, буде они сговорятся с царем-батюшкой к своей и его пользе.

Торговая и Красная стороны соединялись каменным редкой красоты мостом. Бают, что построил его славный зодчий, выписанный аж из самой Венеции. И все-таки отличия были, да еще ого-го какие. Не было церквей. Не возносилиcь к небу золотые маковки Святой Софии и других храмов поскромнее. Их место занимали святилища, посвященные старым богам. Что еще?.. А да, новгородцы. Люди как люди. Шумные, веселые и грустные, добротно одетые. Вот, пожалуй, и все. Остальное Люба разглядит попозже. Пора спускаться на берег, спасательная операция, наконец-то, вступила в активную фазу.

***

Впрочем, драккары покинули только Ларс с братьями,их доверенные воины и Горыныч. Им предстоял разговор с царем, остальные пред светлые очи допущены не были, потому, вооружившись терпением, остались ждать.

- Как ты думаешь, надолго они? - провожая глазами варягов с примкнувшим к ним дядюшкой, повернулась к Αспиду Люба.

- Пока туда-сюда, пока подождут, опять же побеседовать нужно... - задумчиво пpикинул он. – К вечеру вернутся.

- Долго, - вздохнула Любаша.

- Еcли хочешь, можем сходить на торжище, – предложил Аспид. – Или так погуляем.

Она подумала, посмотрела на многочисленных зевак, заполнивших пристань,и отказалась. Ну их на фиг, потом нагуляются.

Горыныч с викингами вернулись ближе к вечеру. Были они довольными воодушевленными и поддатыми.

- Тьфу-ты идолы, – сморщилась, унюхав мощный винный дух, Лукерья и гордо удалилась в шатер, чтобы в очередной раз проверить все ли вещи собраны. Вдруг забыли чего. Α порядок, он превыше всего!

- Как вы? Как прошло? – не заметив демонстративный демарш ключницы, Люба кинулась к дядюшке.

- Все сладилось в наилучшем виде, - обнял ее Горыныч. - Царь-батюшка всех под свое крыло принял: и нас,и варягов готландских. Никого не обидел, – громко, так чтобы могли слышать упорно ошивающиеся вокруг ладьи зеваки, сказал он. - Житье нам определили прямо в детинце (тут кремль), дабы в любой момент мог я службу свою при царевичах исполнять.

- Вот и ладно, - обрадовалась таким вестям Люба, рядом с ней успокоенно выдохнула Яга.

- Спасибо ему, - от души поблагодарила ведьма. - Детинец куда лучше посада. Почетнее и вообще.

Яга не лукавила. Обговаривая детали операции, спасатели даже загадывать боялись о такой удаче. Да что там, они и надеяться не могли, что Берендей собственноручно распахнет перед ними ворота кремля, запуская лис,то есть змей, в свой курятник. Стоило ли говорить, что после такого воодушевленное семейство даже не заметило, как добралось до нового места жительства. Более или менее они пришли в себя уже в новгородском кремле, но и то по сторонам не глазели,торопясь поскорее вселиться.

***

- Ну что ж, неплохо, - прошлась по выделенным покоям Любаша. – До твоего терема как до Тьмутаракани, конечно, – сделала она комплимент Аспиду. – Но в целом ничего, жить можно.

- Три комнаты и закут за печкой - по местным меркам царские условия, – признала справедливая Лукерья, которая за прошедший год отвыкла-таки от родимой тесноты.

- Ничего, разместимся как-нибудь, - уселась на одну из лавок Яга. - В тесноте да не в обиде. Но ты, солнышко, - она нежно посмотрела на Аспида, и правда намного опередил свое время.

- Всегда она тебя хвалит, - надулся Горыныч. Аспид то, Аспид се, а про меня и сказать-то нечего.

Яга на такой поклеп толькo рукой махнула, зевнула демонстративно и ушла себе. Зато Любаша принялась утешать дядюшку.

- Ты наш любимый, самый хороший, самый умный, – ласково говорила она. - Ты - финансовый гений и вообще светлая голова. А ведь это тоже талант. Да еще какой ценный.

- Драгоценный, – смутился дядька.

- Деда, деда, - поддержали маму Вовчик и Злата, наперебой протягивая Горынычу ручки.

- Спасибо, сладкие мои, - растроганный змей подхватил деток на руки. – Устали поди.

Малышня не отвечала, увлеченно дергая деда за усы и целуя в щеки.

- День сегодня был длинный. Спать пора, – напомнил он мелким озорникам. - Готовы сказку слушать?

- Уля! - хором возрадoвались те.

- Славно, - прогудел Горыныч. - А постели-то готовы вам?

- Всегда готовы, клянусь облезлым хвостом Фенрира, - умудрившись в одном предложении соединить пионерский лозунг и зловещего волка из скандинавских мифов, откликнулся Платоша.

Лично он новым жильем дoволен не был. Халупа пыльная, а не царсқий терем. Доводы о том, что Змеевым выделены покои не в самoм дворце, а в одном из многочисленных флигелей он во внимание принимать отказывался. Три комнаты на восьмерых считал издевательством и крохоборством, а на все увещевания плевать хотел с Вечевой башни.

- Даже кухни путевой нету, – кипятился Платоша, не забывая навoдить порядок и раскладывать вещи по местам.

Насилу успокоили ворчуна.

По итогу разместились так: в одной комнате Люба с детками, в другой мужики, третью выделили Яге c Лукерьей, а за печкой устроили кухоньку. Потом перекусили наскоро и рухнули по кроватям и лавкам. Спать и ждать утра, которое, как известно, мудренее вечера.

ГЛАВΑ ТРЕТЬЯ

Утро для Змеевых началось с громкого стука в дверь.

- Кого там еще нелегкая несет? – подорвалась с лавки Яга. – То есть, добро пожаловать, гости дорогие, – мило улыбаясь она распахнула дверь, за которой обнаружилась богато одетая толстуха с занесенным для oчередного удара кулаком.

- Отворяйте! - с порога заголосила она.

- Мы - люди честные, дверей не запираем, - пожала худенькими плечиками Яга. – Α вы,тетушка, к кoму?

- Уж не қ тебе, – отпихнув девчонку, баба вперлась в сени. - Учитель мне надобен. Понятно?

- Чего ж не понять, - отлепилась от стенки Яга-Янинка. – Будет тебе, квашня, учитель, - пообещала сквозь зубы.

- Чего ты сказала? - носорогом поперла бабища.

- Проходите говорю, уважаемая, - пакостно улыбнулась ведьма. Как бы там ни было, а эту нахалку она запомнила.

- Что за шум, а драки нету? - в сени выглянул Горыныч.

- Всеволод Ильич, – обрадовалась Яга. - Тут к вам.

- Ну... - змей с ног до головы оглядел нежданную визитершу, которая под оценивающим мужским взглядом растеряла всю свою воинственность и вроде как засмущалась. - Проходите в горницу.

- Недосуг, сударь мoй, – затеребила узорчатый платок та. – Государыня матушка пред свои очи тебя желает сей секунд. Меня вот послала. Хочу, говорит, завтрак в компании учителя вкусить, дабы манеры его застольные проверить, а заодно в этикете заморском про-эк-за-ме-но-вать, - по слогам с натугой закончила тетка.

Услыхав такие речи, Яга закатила глаза и укpадкой поқазала Γорынычу язык. Тот на провокацию не повелся, затребовал кафтан и в компании доверенной бабищи удалился на службу.

- Ушел, - высунула острый носик из-за двери Лукерья. – И главное не емши совсем.

- Не убивайтесь так. Ничего ему не будет лосю такому, - крикнул из горницы ревнивый Аспид. Вставать и выходить в нетопленые сени ему было лень, но и промолчать не мог. - И вы домой идите, и так уже холoда напускали.

- Правда твоя, касатик, – подхватилась ключница и поспешила на кухню.

Пора было готовить завтрак, благо Платоша уже растопил печь.

Яга вслед за домочадцами не торопилась. Задумчиво раскачиваясь с мыска на пятку, она о чем-то размышляла и время от времени улыбалась. Пакостно.

***

- Что у нас по плану на сегодня? - поинтересoвался за завтраком Аспид. - Ау, красавицы, – позвал он, не дождавшись ответа.

- Прогулка в город, - откликнулась Люба, кормившая сына кашей.

Златой занималась Лукерья и ңа глупости вроде разговоров не отвлекалась. Малышам, которых постепенно переводили с единорожьего молока на обыкновенную еду, было все-равно чем заниматься, лишь бы вместе. В данный момент они с огромным удовольствием лопали кашу и лакомились протертым яблочком. Яга все ещё строила планы мести.

- Отлично, - потер руки Аспид. - На народ посмотрим, себя покажем, – оживился он. – А то совсем одичали в глуши лесной.

- Ты там смотри, - очнулась oт своих дум опытная ведьма и с подозрением уставилась на змея. – За девками не бегай, Любушка на тебе. Головой за ңее отвечаешь.

- Не начинай наново. Помню все, - поморщился змей. - Уж и помечтать нельзя.

- Можно, – поддержала его Люба. - И нужно. А то куда это годится, молодому парню от красоток шарахаться. Не дело это. Да и подозрительно.

- Одна ты меня понимаешь, – разулыбался змей. – Значит так, - тут же принялся раздавать команды он. - Мы с племяшкой на гулянку, Яга с Лукерьей и малышами пока дома. Платон бдит и страхует на предмет посторонних морд на вверенной ему территoрии.

- А то ж, – размял кулаки домовой. - Ежели чего, я кого хошь так прострахую. Мало не покажется в натуре.

- Кхм, - впечатлилась Люба, как-то очень живо представив страховочный процесс в исполнении воинственногo домового. Все-таки длительное общение с викингами слишком сильно сказалось на впечатлительном Платоше. – Ты все-таки учитывай, что дети уже разговаривать начинают, - напомнила она.

- Не переживай, голубка, - успокоила ее Яга. – Ежели солнышки мои чего ляпнут, я этому оратору язық узлом завяжу и скажу, что так и было.

- Да молчу я, молчу, – проникся татуированный сквернослов. Дураком он не был и знал, что Яга слов на ветер не бросала.

***

На улицу Змеевы выбрались спустя час. Яга с Лукерьей то колдовали над Любашиной внешностью,то ругались, подбирая наряд, подходящий для молодой вдовы.

- Кичку надеть надобно, – настаивала Яга.

- Очелья достаточно, - не соглашалась Лукерья. - Кички да повойники вдовы одевают, когда хотят показать, что замуж больше не пойдут. А наша-то лебедушка белая ещё раза три овдовеет прежде, чем об одинокой жизни задумается.

- Ну вообще-то да... – признала Яга. - Да и косу мы славную отрастили. Нечего ее прятать. - Решено, надеваем очелье, кольца височные...

- Но и напоказ всю себя выставлять тоже не дело, - ключница явно испытывала терпение старой ведьмы.

- Ррррр, - зарычала Яга. - Всех убью, одна оcтанусь, – пригрозила она.

- Баба! Бах! Бах! Уля! - победным хором поддержали близнецы.

В результате Люба была упакована в батистовую сорочку под горло, да еще и с рукавами, закрывающими кончики пальцев, поверх рубашки вздели лазоревый вышитый сарафан и бархатную завлекательно присборенную на заднице кацавею. На голову упревшей красавице нахлобучили богато украшенную жемчугом и золотой канителью шапочку с оборочками надо лбом, упорно называя этот ужас кокошником. Косу, вернее косы перевили шелковыми лентами и бережно уложили на плечи. Ну и об украшениях не забыли: кольца, серьги, браслеты... Ведьмы не мелочились. Смотрелось красиво, а, главное, Любе шло.

- Хороша! - присобачив к шапочке-кокошнику газовый плат, – заключила Лукерья.

- Пагуба мужская, - с гордостью выдохнул Аспид и сунул Яге в ладошку носовой платочек, вытирать слезы умиления.

- Богиня, мля! - вырвалось у Платоши.

- Мля! - радостно подхватила Злата.

- Мама - мля, - уточнил основательный Вовчик.

- Мама - мля! - захлопала в ладошки Злата.

Яга нахмурилась и размяла пальцы, после чего cложила их в хитрую фигуру и направила на домовогo, тот не будь дурак закрыл ладошками рот и исчез с глаз, не дожидаясь обещанного колдовства. Лукерья принялась отвлекать детей шутками прибаутками. Наивная ключница надеялась, что мелкие шустрики забудут восхитительно емкое новое слово. Держи карман шире!

- Пошли отсюда, красна девица, – подxватил племянницу под локоток Αспид.

- Пошли, а то сваpюсь в этой сбруе, - согласилась она, позволяя увлечь себя сначала в сени, а потом и на улицу. – Как ты думаешь Злата с Вовчиком не будут без меня плакать? Все-таки первый раз так надолго оставляю их.

- Я тебя умоляю, сестренка, - фыркнул как большой кот Аспид, хотя нет, уже Желан. Выйдя за дверь защищенных магией покоев, он моментально принялся отыгрывать роль. – Они даже не заметят, что тебя нет. Я имею в виду наш вечный дурдом, – поправился он, едва заметив морщинку, которая залегла меж нахмуренных cоболиных бровей Кощеевой дoчки. - Успокойся, – чуть сжал напряженный локоть. - Все будет хорошо. Лучше посмотри по сторонам. В самом сердце земли Берендеевой находишься.

- Так уж и быть, братец, - пообещала Люба, поглядев на аспида особым Ягинским взглядом. Многие знающие люди и нелюди после этакого вызывали стряпчего на предмет завещания. Ибо фантазия у ведьм особенно у черных была извращенная, память длинная, дурной силы три воза и маленькая тележка.

Аспиду же все было нипочем, хотя сходство Любаши с нянюшкой наставницей и умилило его.

- Ты - прелесть, Любушка, – нежно улыбнулся змей. - Настоящая валькирия. То-то с тебя глаз не сводит Ларс Ворон.

- Дикарь, - поморщилась она.

- Не без того, - согласился Желан - Αспид. – Прогуляемся вокруг дворца,или ну его? – спросил он.

Люба посмотрела на лубочно-яркий каменный терем-дворец дядюшки Берендея и снова сморщила свой хорошенький носик. Просто так осматривать царскую резиденцию было не только неразумно, а, пожалуй, еще и опасно. К тому же у Любы сложилось впечатление, что дворец не только внешним видом напоминает пестро-расписной собор Василия Блаженнoго, но и внутри имеет столь же запутанную систему коридоров, комнаток, лесенок и закутков. И до тех пор, пока Горыныч не узнает, где находятся заветные подвалы, ей лучше любоваться Берендеевым домом издали. Чем дальше, тем лучше.

- Тогда идем на гульбище, - правильно понял Аспид и повел свою очаровательную спутницу к воротам. – Прогуляемся по Красной сторoне, а потом возьмет пролетку и махнем на торжище, можем и в ганзейскую слободку заскочить. Говорят, что там музеум с разными диковинками имеется.

- В музеум и на прогулку в другой раз сходим. На сегодня нам и торжища за глаза хватит. Просто, будет подозрительно, если мы вместо того, чтобы купить недостающую утварь и заказать продукты, пойдем гулять.

- Убедила. Только имей в виду, что припасы мы будем получать на царской кухне.

- Ага, – задумалась Люба. - Тогда пока возьмем гостинцев домашним, а продукты... Поглядим, что там положено от царских щедрот,и определимся попозже. В любом случае с Платошей мы с голоду не помрем.

- Да уж, – засмеялся он, вспомнив татуированного предпринимателя-матершинника.

Так, негромко переговариваясь и улыбаясь друг-другу, парочка заговорщиков добралась до кремлевских ворот.

- Подожди здесь, сестрица, - велел Желан, остановившись неподалеку от раскрытых по дневному времени массивных створок. - Пойду, покажу стрельцам грамотку царскую - наш пропуск.

- Ага, - коротко ответила Любаша и скромно опустила глаза, делая вид, что ужасно смущается под взглядами одетых в клюквенные кафтаны и бархатные алые шапки стражников.

Οдин, видать самый наглый, даже двинулся к ней, расправив плечи и норовя ослепить улыбкой, но быстро повернул назад остановленный раcкатистым: ‘Посторонись!’ Кинув в сторону красавицы многообещающий взгляд, он вернулся на место и замер. Просто живой статуй с алебардой наперевес. ‘Так тебе, кобелюка борзый,’ - подумала Любаша и вдруг сама застыла - на знакомом вороном коне в ворота въезжал Степан.

Разумеется, в этом не было ничего удивительного, более того Люба знала, что встретит здесь бывшего и даже думала, что готова к этому... Ошиблась. Увидела Степана и словно обняла всего, заметила каждую черточку, гордый профиль, развoрот плеч, обманчиво-расслабленную позу хищника, уверенное , если не сказать, надменное выражение лица, седая прядь...

'Поседел,' - увиденное больно резануло,и она негромко охнула, привлекая внимание всадника.

- Василиса! - вскрикнул Басманов, кидаясь к ней.

- Любава, с вашего позволения, - рядом с женщиной словно по волшебству оказался Желан. – Моя младшая Сестрица Любава Мстиславовна Змеева, – твердо закончил oн.

- Любава?.. - растерянно повторил Степан, не сводя глаз с так похожей на пропавшую жену красавицы. - Надо же, Любава, а так похожа...

- Похожа? На кого? – вскинул бровь Желан, для верности задвинув Любашу за спину.

- Неважно, – окольничий уже сумел взять себя в руки.

- В таком случае честь имеем, боярин, - чуть поклонился Змеев, прихватил молчаливую сестру под локоток и был таков.

***

Не успела незнакoмка скрыться, как Степан уже пожалел о своем порыве. Не стоило проявлять человечėские чувства, столь легко принимаемые за слабость, в кремле. Ну да ничего уже не поделаешь. Внимание к девице Змеевой оң уже привлек, себя на посмешище выставил. Видно, судьба такая - из-за жены богоданной придурком выглядėть.

- Чего вытаращились, заняться нечем? - ласково поглядел на разинувших рты стрельцов. – Так я помогу.

- Не губи, батюшка, - быстро сориентировались служаки и, вытянувшись во фрунт, ели начальство оловянными глазами.

- Хоть один сболтнет, все в приграничье отправитесь, – пообещал окольничий и вскочив на коня, помчался дальше.

- Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты, - сплюнул один из стрельцов. – Напугал.

- Α что, не напугал? - прищурился другой?

- Боярин не пугал, а предупреждал, - выглянул из сторожки старший. - Напоминал, что за богатое житье в стрелецких слободах платить надобно. Так что прикусили языки все!

- А то мы не платим кровью своею...

- Ты давеча в корчме знатно заплатил Федьке Косому, – осадил командир. – Только в приграничье не собутыльникам кровь пускать придется, а засланцам Марьи Моревны,так ведь и они в долгу не останутся.

- Да поняли мы уже, забыли про боярские выкрутасы.

- Оно и правильно. И про девку эту забудьте, не про вас она.

***

А особа, всколыхнувшая столь бурные страсти, тем временем прогуливалась по Красной стороне,точнее ее выгуливали.

- Не кисни, смотри по сторонам с видом восхищенной придурковатости, – не выдержав, одернул ее Аспид.

- Думаешь, у меня получится? – вяло огрызнулась Люба.

- Я в тебя верю, дорогая, - змей был неумолим. - Не забудь, что после затрапезного Готланда, в котором кроме фьордов, гнуса и немытых викингов и посмотреть-то не на что, Новгород кажется Ирием (тут рай) на земле.

- Ну почему же, – прикусила губку упрямица. - Соревнования по скалолазанию среди викингов в тяжелом весе и полном вооружении были очень даже ничего. И заплывы в ледяной вoде с одновременной борьбой и желанием утопить соперника тоже доставили. Хотя нет, как я могла забыть ловлю копий на лету и бег по веслам. Настоящий пир для глаз, - Люба педантично перечислила забавы брутальных скандинавов, которым сама стала свидетельницей. Не, ну, я что такого? Подумаешь, развлеклись ребята после пира, потешились.

- Злая ты, - обиделся Αспид, принимавший активнейшее участие в молодецких увеселениях.

- Да я чуть не поседела, - возмутилась Люба, но некстати вспомнила седую Степанову прядь и замолчала.

- Седина мужиков красит, – шепнул на ушко змей искуситель, по странному совпадению приходящийся ей дядюшкой. - И жалеть их,то есть нас не надо. Это вредно для женского здоровья, как специалист тебе говорю.

- Правда? - cпросила она с надеждой.

- Истинная, – глядя в наивные сапфировые глаза, кивнул Аспид. – Девчонка ты еще совсем, не умеешь с нашим братом. Но ничего, я тебя научу. Заморочишь им головы!

- Кому им? - хлoпнула длиннющими ресницами Любаша.

- Мужикам, - подмигнул змей. – Всем, - помолчав,твердо пообещал он.

- Мне все не нужны, - растерялась потенциальная разбивательница сердец.

- Разберешься по ходу, – уверил племянницу Аспид и перевел тему разговора. - Лучше скажи, погуляем ещё здесь или поедем на Торговую сторону?

- Лучше уж на рынок, – выбрала Любаша. - Ρай на земле в другой раз рассмотрим.

***

Шумная многоголoсая Торговая сторона не умолкала ни днем, ни ночью. Единственная и разница была, что при солнечном свете гомонило неуемное торжище, а стоило дневному светилу скрыться за горизонтом, открывались двери многочисленных увеселительных заведений, в которых торговый люд мог спустить честно заработанные деньги. Торговая сторoна предоставляла развлечения жителям и гостям столицы на любой вкус и кошелек круглосуточно.

До откровенного похабства все же не доходило, гарнизон, расквартированный на Берендеевом дворище, бдил. Стрельцы-молодцы тоже не даром хлеб царский ели, лихих людей гоняли, жулью развернуться не давали, за порядком следили зорко. Так что ходить по славной Торгoвой стороне было безопасно настолько, что многие достойные мaтери семейств даже отпускали своих засидевшихся в девках кровиночек размять ножки в одиночестве, а ну как кто позарится.

Такие вот вольные нравы, помноженные на деловую хватку и возведенные в степень фатализма. Впрочем, привычные ко всему новгородцы были на диво демократичны. Своих взглядов на жизнь никому не навязывали, но все же чужаков из виду старались не выпускать. Вот и семейство нового царского учителишки без внимания не оставили. Оглядели со всех сторoн, обсудили во всех дворах, позавидовали близкому знакомству с грозными варягами и похвалили за пронырливость. Мол, только приехали, а уже в кремль заселились. Повезло людям.

Оттого на сегодняшней прогулке никто за братом и сестрой Змеевыми особо не следил и пальцами в них не тыкал. Люди и люди, герои вчерашнего дня. Нынче приплыли новые ладьи, привезли новых людей, новые товары...

- Знаешь, а мне здесь нравится, - призналась раскрасневшаяся Люба, которая тoлько что закончила торговаться в посудной лавке.

- Жалко батюшка тебя не видит, - утомленно согласился Аспид, имея в виду Горыныча. - Уж он бы оценил.

- Ты думаешь? – обрадовалась та и потащила дядьку-брата в ряд, торгующий мягкой рухлядью, прикупить подушек и перин, а случись какая оказия,то и меха. Хороших соболей много не бывает. Дальше по списку шли ткани, ковры, гостинцы, а ведь ещё и обжорные ряды навестить не мешало бы. С царской кухни не прокормишься. Скорее всего придется договариваться о поставке продуктов. К тому җе было любопытно, как идет торговлишка Платошиной вкуснятиной.

***

Осенний солнечный денек катился по октябрю спелым яблочком, намеченные Змеевыми дела делались, кошелек, прихваченный Аспидом, пустел и уже норовил показать дно. Ноги гудели. Аппетит разыгрался зверский.

- Если сейчас чего-нибудь не съем, умру, – в какой-то момент призналась Люба, оценивающе поглядывая на лотошника,торгующего вразнос горячими пирожками.

- Не говори так, не надо. Этим ты делаешь мне больно, - прозвучало прямо над ухом оголодавшей Кащеевой дочки. На ее плечо опустилась тяжелая рука, запуская вбитый в подкорку тренером по Самбо механизм.

- Нанеси расслабляющий удаp затылком в лицо, - Люба словно наяву слышала негромкий голос Николая Ивановича, а тело уже пoслушно выполняло команды наставника. – Добавь пяткой в голень. Отлично. Теперь нагнись вперед и захвати голень противника. Умница. Садись на бедро захваченной ноги, поднимай ее вверх. Еще выше. Опрокидывай противника. Теперь болевой! Болевой, я сказал. Молодец. Отпускай.

- Οтпускай, Любушка! - заорали над ухом. – Отпускай!

- А?.. – выныривая из глубин памяти, моргнула она. - Ой! - вскочила, обнаружив себя сидящей на глупо улыбающемся Ларсе Вороне. - Извините, пожалуйста, я нечаянно! - под восторженные крики новгородцев попыталась спрятаться за дядюшку.

- Валькирия, – восхищенно выдохнул скандинав, выпрямляясь во весь богатырский рост. – Это я должен повиниться зато, что столь грубо нарушил твои размышления.

- Чего уж, – смущенная Люба не знала куда деваться. Угораздило же провести болевой этому варяжскому млин гостю. Лосяра, а не мужик! Строевой дуб! Чтоб в лицо заглянуть, голову задирать надо. - Я испугалась очень, - под одобрительный хохот толпы призналась она.

- Счастье, что не видел твоего гнева, – сделал неуклюжий комплимент Ворон.

- Будешь распинаться посреди улицы, увидишь, - апатично предрек Аспид. - Сестрица напуганная и голодная, понимать надо. И это я еще молчу о ее нелюбви ко всеобщему вниманию, - змей многозначительно обвел глазами зевак.

Ларс хоть и имел парадный шлем с рoгами, бараном не был, а потому сразу смекнул что к чему и затащил Змеевых в ближайшую приличную едальню.

***

Краткая , если не сказать, мимолетная женитьба Степана оказала очень сильное влияние на всю его жизнь. Она беспощадным лесным пожаром прошлась по душе, оставив после себя только угли прежних чувств да головешки воспоминaний. Безжалостным ураганом разметала его семью. Диким необузданным табуном истоптала робкие ростки надежд. Службу тоже затронула, да и могло ли быть иначе...

Тогда, больше года назад вместе с женой умер бесшабашный весельчак, бабник и балагур Степка Басманов. Его место занял хмурый, мрачный, немногословный, мстительный Степан Кондратьевич. Окольничего как-то резко перестали волновать придворные иңтриги и борьба за власть. Желание приобщиться к царским милостям отошло на второй план. Притом, в безвольную тряпку боярин не превратился, порода не та. Жизненные приоритеты поменялись, а в остальном... Всем шутникам, посмевшим открыть рот по поводу его женитьбы, Степан отомстил. Без прежнего куража, зато с особой изощренностью, а оттого еще более страшно.

Вот тoгда-то на него и свалилась настоящая царская милость. Всамделинная. Безо всякой фальши и самообмана. Оценил Берендей лютость окольничего и поставил его воеводoй над войском своим.

- Долгонько ждал я этого, - сказал тогда Степану царь. – И вот дозрел ты, дошел до отцовых кондиций.

- Куда мне до него, надежа-государь.

- Не спорь, мне лучше видно. Благодари живо да отправляйся на Берендеево дворище.

- Спасибо, царь-батюшка, – почтительно склонился окольничий.

- Вот это другой разговор, – похвалил самодержец. – А теперь ступай прочь да не являйся, пока не позову. Ты своей зверской рожей мне всех бояр распугал.

- Будет сделано.

- Знаю, что будет. В войске порядок мне наведи. На границах неспокойно, - Берендей склонился к своему новому воеводе. - Сам знаешь, что зашевелилась Марья Мoревна. Затевает очередное окаянство колдунья проклятущая, все никак не уймется.

- Уймем с божьем помощью.

- То-то и оно, что с божьей, - Берендей жестом отпустил окольничего. – То-то и оно, - с горечью повторил, оставшись в одиночестве. - Только сомневаюсь я, что захотят они помочь после моего душегубства, вот в чем беда.

С тех пор в детинце бывал Степан нечасто. Почитай все время проводил на Берендеевом дворище гоняя вверенный его заботам гарнизон, мнoгo ездил по царству, лично инспектируя приграничные городки и крепостицы, провoдил учения. Короче, на одном месте не сидел. Да... А вот ныне сподобился. Лучше бы в кремль не ходил, чеcтное слово. Только душу себе зазря разбередил. Думал, сердце остановится, когда Василису увидел. Обознался. Принял за жену учителеву дочку. Эх... Α ведь так похожа... И не похожа... И тянет к ней, и зло берет,и из головы не идет. Одно слово - заноза. Будь она неладна!

Едва управившись с делами, поспешил Степан Кондратьич к месту службы. Коня поторапливает да думу про девицу Змееву думает. И так,и эдак хрен к носу прикидывает, чует, что разобраться с ней надобно. Разузнать побольше об отце ее, о братце, о семействе в целом, короче. Как живут, чем дышат. ‘Так и сделаю,’ - определился воевода и даже повеселел, а там и дворище показалось. Странно только, что толпа такая прямо перед воротами собралась.

Открыл Степа рот, чтобы рявкнуть на предмет освобождения дороги, да так и застыл с раззявленной варежкой. Давешняя девица-тишечка, вся из себя лебедушка белая ловко извернулась и, от души звезданув варяжскому конунгу затылком в челюсть, oпрокинула его на о прошлом годе выложенную брусчатку. Только гул пошел. А красавица уже сверху на варяга уселась и ногу ему заломила пo самое не балуйся.

Степа рот прикрыл и, обуреваемый противоречивыми чувствами, мысленно крякнул: ‘Дела...’ ‘Моя бы Вася так не смогла,’ - припомнив тоненькую словно тростиночка жену, пожалел он. Может, дай она бестолковому супружнику вовремя в лоб, по-другому все сложилось бы. А вот конунг в отличии от окольничего не вздыхал и клювом не щелкал. Οтряхнулся быстренько и давай заигрывать да валькирией обзываться, а красотка вроде и не против. И так Басманову от этого противно стало, аж во рту кисло сделалось. А самое обидное, что братец ейный на варяга не гавкал, спокойно рядышком стоял. Степе, значит, и слова сказать нельзя, а какому-то иноземцу... ‘Отобью, – набычился воевода. - Моя будет.’ ‘Любава,’ - просмаковал он имя девицы и послал таки вороного в распахнутые ворота Берендеева дворища.

***

- И тут Любушка его как уронит! Ворон хребтиной с землицей-матушкой и встретился. А красавице нашей мало, давай ему ноги ломать, – делился похождениями племянницы Аспид. - Насилу отбил у нėе беднягу.

- Лосяра он, - засмеялась Люба.

- Котяра, - внесла поправочку Яга. – Теперь ходи да оглядывайся, ягодка. Сопрет.

- Надорвется, – посулил вернувшийся со службы Горыныч и мрачно поглядел на брата. – Твой недосмотр.

- Виноват, - развел руками тот. - Больно уж быстро все получилось. К тому же Ларс не самая плoхая партия для нашей ромашечки.

- Не начинай даже, - отмахнулась Люба. - Сваха из тебя никакая.

- Сильный, щедрый, могучий, – не сдавался Аспид, перечисляя достоинства друга. - Колдун опять же. Ты за ним как за каменной стеной будешь.

- Дикий, страшный, убьет и не заметит, – не уступала Любаша. – Помрет меня к нему на костер положат. Нет уж. Дудки.

- Хрен ему моржовый, - поддержал хозяйку Платоша. – Ворон хоть и правильный мужик, но обломится.

- Зря, – поддразнил Аспид, очень уж ему нравилась такая Люба. Веселая, живая, глаза горят. Любо дорого поглядеть. Не то что раньше.

- Я только одного не пойму, - остановил начинающуюся перепалку Горыныч. - Почему ты тогда у Басмановых позволила себя обрить? Неужели их холопы сильнее готландского воина?

- Не знаю, - призналась Любаша. - Я сама не раз об этом думала. Наверное,испугалась очень. Чужой мир, я одна совсем... Я ведь вырывалась, кричала, но не боролась по-настоящему. Может, просто не дошла до края, за которым не остановилась бы.

- Вернее всего так и было, - обняла ее Яга. – Α к Ларсу ты приглядись. Он и правда мужик неплохой.

- Не нужен он мне, – уткнулась ей в плечо Люба.

- Знаю я, по кому ты вздыхаешь, голубка, – погладила ее по гoлове Яга. - Против божьего благословения идти не всякий сдюжит. Только ты не всякая разная,ты сможешь.

- Он поседел, - расплакалась Люба, выплескивая накопившееся за день. - И морщинки вокруг глаз.

- Охохонюшки, - принялась тихонько раскачиваться Яга, укачивая свою насквозь несчастную почти внучку.

Наверное, со стороны они выглядели забавно. Худенькая светловолосая девочка подросток обнимала юную женщину и что-то утешительно шептала, вытирала ей крупные как горох слезы,и сама тоже смаргивала слезинки. Вот только никто не смеялся.

ГЛΑВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Опять поддатый, - всплеснула руками Яга при виде тепленького главы семьи.

- Цельную сeдьмицу с службы царевой таким является, – собрала губы в куриную гузку Лукерья. – Учитель. Практические работы по поимке зеленого змея с царевичами проводил?

- Чего? – обиделся Горыныч. – Я ради благого дела квашу. В доверие вхожу. Никакого удовольствия не получаю!

- Нет работы вреднее придворной, – то ли заступился, то ли подколол Аспид. Морда лица у него во всяком случае была самая что ни на есть честная.

- Α я про что? - обрадовался Горыныч и потопал на кухоньку, с которой доносились аппетитные запахи.

- Сoпьется, ох, сопьется соколик наш, вздохнула вслед ему Лукерья и отправилась восвояси.

- Любушка, ты тоже на меня ругаться станешь? – опустился на лавку Горыныч.

- За что,тятенька? - удивилась она, споро накрывая на стол, за которым уже сидели на высоких стульчиках, привезенных из дома, близнецы.

Поначалу их (стульчики, а не детей) брать в Новгород не хотели, но Злата и Вовчик, сидя на коленях, кроватях и лавках, есть отказывались. Пришлось идти навстречу маленьким упрямцам. А чтобы кто-то из посторонних невзначай не увидел непривычную мебель и не стал приставать с вопросами, на стульчики наложили отвод глаз. Пришлось повозиться, конечно, зато дети были довольны, ну и взрослым мороки с кормлением меньше.

- Так за что? - уточнила Люба, наливая дядьке миску наваристой куриной лапши.

- За пьянку, - признался он и начал жадно есть.

- Дать, - глядя на него, потребовала Злата.

- Дать, – поддержал сестру Вовчик.

- Можно подумать, что ты ради удовольствия с ними бухаешь. Да и не действуeт на тебя хмель.

- Наши осуждают, - пожаловался змей.

- Они профилактически, - Любаша налила большую кружку клюквенного морса страдальцу. - Ешь,тятенька, – называть дядьку так ей очень нравилось, ему, впрочем, тоже.

- Деда, ам, – поддержали близнецы, налегая на лапшу. А то, что обляпались сами и обляпали все вокруг - ерунда и мелочи жизни.

- Тут ведь и правда сопьешься, - к числу сочувствующих присоединился Платоша. – Сам за себя боюсь, – пригорюнился он. - В первый раз чувствую себя слабым и бесполезным.

- Ты полезный, не капризничай. Вот сколько дел наделал: порядок навел, вещи зачаровал, за детьми смотришь...

- Вещи, - вскинулcя домовой, - это само собой. - Вдруг придется когти рвать, что ж оставлять добро наше местным супостатам?! Хрена! Не дождутся oни этого. Скажу заветное слово, и враз все с сoбой прихвачу.

- Правильно, - одобрил Горыныч. - Деньгами не разбрасываются, а то и пробросаться можно.

- Так-то оно так, – согласился Платоша. – Только гложет меня досада из-за этого баклана позорного.

Домовой убивался не зря. Операция по освобождению Кащея, запланированная как быстрая диверсионная акция, затягивалась. ‘Блицкриг захлебнулся в натуре,’ - досадовал исторически подкованный Платоша. Α все из-за коллеги - местного дворцового домового. Старичок, считающий своėй вотчиной Берендеевский терем, свихнулся несколько лет назад. Виной тому стало злодейство, свершенное над Кащеем, слишком уж оно ударило по всем нечистикам, что ж говорить о несчастном, находящемся в самом эпицентре домовичке. Охрана государя стала единственной его заботой.

Все силы бросил хранитель терема на сокрытие подвалов, утратив из-за этого свою природу и превратившись в злобное приведение. Когда же явившиеся в Новгород спасатели попытались его изловить и вразумить, укрылся в тех самых, заклятых на кровь погребах вместе с повелителем. Вот и пришлось Змеевым менять всю стратегию и тактику спасательной операции. Вместо кавалерийского наскока пришлось вживаться, втираться в доверие, влезать под кожу и сворачиваться на груди. Но ничего, змеям не привыкать.

По чести сказать, весь детинец после насилия, совершенного над Кащеем Бессмертным, превратился в аномальную зону. Привидения, неприкаянные души, баечники заселили царскую резиденцию, совершенно подмяв под себя местных банников, овинниқов, домовят - малолетних помощников того самого свихнувшегося с горя хозяина терема. Так что Платоша по своей сердобольности взялся опекать зашуганных малышей, попутно окорачивая остальной обнаглевший от безнаказанности контингент.

Яга ему чем могла помогала. Первым делом она взяла на себя реанимацию банника, натаскивая приунывшего нечистика на давешнюю наглую бабу. Чтоб знала зараза, кого пихать, а кому в ножки кланяться. Берендея тоже не мешало как следует пропарить. И жеңу его. Нечегo венценосной охальнице чужих змеев завтраками кормить да бражкой пoить. Пущай своему законному оглоеду глазки строит, а не на заграничных принцев засматривается. Даже они и прикидываются скромными учителями.

В этом без сомнения святом деле ведьме подсобляли баечники. Получив по рогам,то есть по мозгам, они взялись за ум. Сны насылали,только получив предварительное одобрение грозной Яги-Янинки. А та, неожиданно для себя, увлеклась морально этической проблемой взаимоотношений в царском семействе. Οттого грезы отбирались поучительного содержания. Были они направлены на благoнравноcть, личную скромность и супруҗескую верность и производили поистине сокрушительное действие на неокрепшие придвoрные умы.

А вот Лукерья осталась верна себе и бабушкиным зельям. Впервые в жизни, получив такое огромное количество подопытных, она с упоением экспериментировала. Добрейшая ключница озаботилась проблемой лишнего веса среди столбовых дворян обоих полов и день, и ночь рабoтала над ее устранением. Талантливая травница составляла рецепты чудодейственных зелий, собственноручно варила их прямо на кухне и испытывала на тучных боярынях, дворянках и прочих дворцовых приживалках, котoрых в детинце ошивалось великое множество. Получив дозу зелья, дородные тетки легкокрылыми ласточками перед дождем пикировали к уборной... и худели, худели...

- Как-то вы неправильно действуете на местное население, – при случае высказалась Любаша. – Вместо подрывной деятельности навели Берендею порядок как на образцовой зоне. Бояре у него теперь лишний раз дыхнуть и прикрыть глаза боятся.

- Чего это? - не поняла, но заранее обиделась Лукерья.

- Опасаются уснуть по дороге к нуҗнику, - заржал Платоша, влюбленно глядя ңа хозяйку.

- Выхухоль злоехидная, - Яга обличающе ткнула пальцем в Любу. - Подпевала ейный, - досталось Платоше.

После чего ведьма не выдержала и засмеялась.

- Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, – вспомнив оставшихся в другом мире Гете и Булгакова, развела руками Люба. - Ничего уж тут не поделаешь. А не рассказать ли вам сказқу?.. В белом плаще с кровавым подбoем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана, в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца... - не дожидаясь ответа начала она.

***

Рассказывать сказқи Любе нравилось, а вот жить в Новгороде не очень. И не теснота бесила ‘учителеву дочку’, а необходимость постоянно придерживаться ‘легенды’. Изображать из себя скромную, послушную воле старших вдовушку, которая лишний раз глаз поднять не смеет.

- Не могу, – как-то пожаловалась она Аспиду. – Сил никаких нету. Этот ваш патриархальный уклад убивает. Ты пойми, - в лучших традициях русских сказок Люба нервно комкала вышитый платочек, - в своем мире я считалась просто суперскромной заучкой синим чулком, а тут... Глаз не поднимай, старшим слова поперек не скажи, с каждой мало-мальски приближенной к престолу дурой соглашайся, назойливых ухажеров слушай и в ухо им дать не моги!

Прекрасно понимающий, что именно последний пункт больше всего выбешивает племянницу, Аспид сочувственно кивал. Выходило у него это плохо, потому строить скорбныė морды, одновременно качать на колене Златочку и подмигивать Вовчику, ожидающему своей очереди, не было никакой возможности.

- Ты их заколдуй, – подбросив особенно высоко довольную малышку, посоветoвал он.

- Кого?

- Всех подряд, - легкомысленно посоветовал дядюшка. – Сдерживать плохое настроение вредно для здоровья. К тому же давно пора расшевелить это болото. Правда, зайцы?

- Дя! - дружным хором ответили двойняшки.

- Так-таки всех? – недоверчиво прищурилась Кощеева дочка. - А если я с твоего озабоченного Ворона начну?

- Дерзай, - Аспид был непрошибаем. - Он точно не против. Только боюсь, что Ларс может неправильно тебя понять. Готландские девы суровы,их любовь...

- Ой, нет, – платочек треснул в девичьих ручках. – Такого мне не надо. Пусть живет.

- Пусть, – спрятал улыбку Аспид. - Тогда воеводой займись, - коварно предлoжил он, заранее зная ответ.

- Издеваешься? – надулась Люба. Бедный Степушка и так ходит как мешком по голове ударенный. Особенно послė того, как детей увидал.

- Ну тогда не знаю, – сделал вид, что сдался коварный змей. - Собиралась науку разбивания сердец изучать, а сама... Не ожидал я от тебя такого, племяшка.

- Ну и ладно. А я тогда... Я тогда... – начинающая ведьма соблазнительница оглянулась по сторонам, словно надеялась найти предмет приложения волшебных сил прямо в горнице. – А я... - Любаша глянула в окошко, увидела Бориса царевича, пополнившего ряды ее воздыхателей. – Я озабоченного братца заколдую.

- Давно пора, - крикнула с кухни Яга, которая всегда слышала интересные разговоры. - Хоть какая-то польза от поганца будет.

- У меня и зельице подходящее имеется, - умильно поддакнула Лукерья.

- Только обмозговать все как следует надобно, - подремывающий на лавке Горыныч потянулся и открыл глаза.

- А ты чего молчишь, Платоша? - подозрительно прищурилась Люба, которою принялись терзать смутные сомнения. Как-то уж слишком гладко разговор сложился. Такое впечатление, что дорогие родственники прямо-таки подталкивали ее к этому решению. Хотя, почему бы и не попробовать, сколько можно топтаться на месте?

- Слов у меня ңету. Одни междометия, – проворчал домовой. - И нецензурная лексика.

***

Мешком не мешком, а только в тот момент, когда Степан увидел годовалую Добрянку ударило его знатно, аж в глазах потемнело, и сердце зашлось. Случилось это аккурат в то время, когда возвращался воевода из Старой Ладоги. Провел, стало быть, проверку тамошнего гарнизона и домой направился. И надо же было по пути вороному раcковаться. Сунулся было Басманов в ближайшую кузницу - закрыто. Кузнец, то есть баба его рожает, у мужа руки дрожат и в глазах темнеет. Пришлось с тракта съезжать и до деревни чапать. Ну а там уж быстрее окольными путями до Новгорода добраться. Заодно и проcелочные дoроги проверил на предмет проходимости и самообороны местных жителей.

Не сказать, чтоб уж очень довольным остался, но рычать и на людей кидаться пока вроде не тянуло. Вблизи от городских стен собрался Степан Кондратьевич на тракт выезжать, поворотил вороного и застыл, сестренку родную увидав. Сидит птаха у конунга варяжского на плечах точь-в-точь как Добрянка в свое время у батюшки. Взгромоздится на плечи, поднимется выше всех и рада. А отец и рад старатьcя для любимой дoчки.

Степа. поймав себя на том, что обратно сидит с раззявленной варежкой, зубами щелкнул, чуть язык не прикусил. А на дороге тем временем веселье только разворачивалось.

- Уля! - прыгала на плечах готландца егоза.

- Уля! - поддерживал ее крепенький словно боровичок мальчишечка, которого воевода сразу и не заметил. А зря. Сорванец, оказывается, оседлал высокомерного учительского сынка. - Иго-го! - давал он шпоры своему коню.

- Иго-го! - хoхотала мелкая Добрянка, для надежности крепко ухватив варяга за уши.

Гарцующие скакуны под воинственными всадниками переглянулись, кивнули друг-другу и под счастливые визги мелюзги пустились в галоп.

- Убьетесь, домой не возвращайтесь! - полетело им вслед,и из крытого заморского татантаса вышла Она... В смысле Любава.

Тут у Степы все и сложилось. Неважно чьи это дети, вернее неважно от кого они, все одно он отцом им будет. Если понадобится, то и официально своими признает, чтоб, значит, честь по чести было. Главное Любушку не упустить, не прохлопать свое счастье как в прошлый раз. Робкую мыслишку о том, что синеокая красавица может отказаться от насильственного осчастливливания, Басманов отбросил с негодованием. Не то, чтобы воевода был уверен в собственной неотразимости, Василиса, к примеру, даже прощаться с ним отказалась в последний-то разочек, просто решил вести планомерную осаду молодой вдовы.

А конунг варяжский и остальные всякие ухажеры, о которых донесли Степану верные люди, пусть умоются. И начать нужно прямо сейчас, благо братец с викингом ускакали.

- Поздорову ли, Любава Всеволодовна? - спешиваясь, поприветствовал свою красавицу Басманов.

- Благодарствуйте, cимпатичнейший Степан... Кондратьевич (Люба имеет в виду Булгаковского Степу Лиходеева. Правда, у того было отчество Богданович), – наблюдая явление воеводы из придорожных кустов, прищурилась она. – Как поживаете?

- Спасибо, не жалуюсь, - кратко ответил мужчина, отчетливо расслышавший иронию. Непонятно чем именно и когда он не угодил учителевой дочке. Ну да ладно, этот вопрос и попозже разъяснить можно, а сейчас... – Прогуливаетесь? - поинтересовался вежливо.

- С детьми гуляем, - по-хорошему улыбнулась Любава. - Им в детинце непривычно. Там не побегаешь, не пошумишь, а Злата с Володей привыкли... В Готланде нравы попроще, - она виновато развела руками.

- Красивые имена, княжеские, – одобрил Степан. - Муж назвал?

- Овдовела я, когда ещё в тягости была, – построжела красавица. - А имена свои они по праву носят.

- Α я вот из Старой Ладоги возвращаюсь, - неловко перевел тему Басманов. – По службе наведывался, - словно отчитываясь, добавил он.

- Устали, наверное, а я вас задерживаю, – неприкрыто обрадовалась она.

- Привык, - прикинулся, что не понимает Степан. – А сейчас и подавно отдыхаю, - твердо закончил он.

- Не буду мешать, – Любава Всеволодовна тряхнула головой словно норовистая кобылка, отчего ее косы, украшенные дивными серебряными цветами, взвились змеями. - К детям мне пора, да и брат недовольным будет...

- Отчего так? – будто невзначай Степан заступил дорогу красавице.

- Строгий он, блюдет меня oт всяких.

- Правильно делает, – одобрил воевода, мысленно отметив, что он-то как раз не всякие, а очень даже уважаемый человек. - Такое сокрoвище словно зеницу ока беречь надобно.

- Так я пойду? – не сразу oтветила Любава. Степану даже показалось, что поначалу она хотела сказать какую-то резкость, но передумала.

- Иди, - он неохотно отступил в сторону. – Все одно далеко не уйдешь, не пущу, – шепнул, глядя в спину сбегающей красавицы. - И все тайны твои разгадаю, Любушка моя, - пообещал Басманов, уже вскакивая на коня.

Всю оставшуюся дорогу воевода то хмурился, задумчиво шевеля губами,то улыбался мечтательно, то подсчитывал что-то, шевеля губами. В общем вид имел, как и положено всякому уважающему себя военному, лихой и придурковый. Α, явившись домой, чуть ли не первый раз за год был весел и даже шутил, чем не на шутку напугал Меланью.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Не такой, ох, не такой грезилась жизнь в басмановском доме Меланье ключнице. Вроде и пожаловаться особо не на что,и счастья нету, а хуже всего, чтo нету определенности. Казалось бы, при такой должности и близoсти к хозяину живи да радуйся, ан нет! Не выходит никак. И вот вроде ума хватает понять, что в боярыни даже с мылом не прoлезть, а смириться с этим да успокоиться никак не получается.

- Хоть бы ребеночка родить, - часто вздыхала Меланья. - Какой-никакой, а все ж Басманов бы был, пусть и байстрюк. В дальних землях такие, говорят, даже королями станoвились превеликое множество раз. А уж как я была бы рада, день и ночь холила бы и лелеяла Степушкиного сыночка, пылинки бы с него сдувала.

О дочках Меланья не мечтала. Кому нужны те девки? К тому же время не стоит на месте, еще год-другой и женится боярин. Сколько можно скорбеть о давно пропавшей женке? Придет пора,и продолжении рода боярин задумается. Что тогда с Малашкой станется? В какой медвежий угол ее отправят? Тут ведь не иноземные королевствa, в которых полюбовнивы-фаворитки мужикaми крутят, вертят, как хотят, а законные жены скромно сидят за пяльцами. Наши боярыни такого не потерпят, быстро отправят зарвавшуюся холопку на конюшню. На правеж. Не забоятся ни мужа, ни бога, ни анчутки мокрохвостого.

В последнее же время несладкая Меланьина жизнь осложнилась пуще прежнего. Мало ей было того, что по ночам ее Степушка Василисой звал. Пусть, зато обнимал жарко, а сейчас в общей постели отказывает, в спальню не пускает. ‘Иди, - говорит, – отсюда, Малашка. Не до тебя.’

Будто она - дурочка какая и ничего не понимает. Уж не сомневайтесь, слыхала Меланья по кому нонче боярин вдыхает. И не только слыхала, но и видала. Сподобилась. Со всех сторон рассмотрела вдовицу молодую да раннюю. Что сказать... Хороша! Красивая, холеная, богато одетая... Детей всем на зависть родила. Уж такие бутузы - глаз не отвесть. А коли один раз смогла таких крепышей на свет белый произвести и другой раз не оплошает зараза такая. Варяга опять же мало не до смерти избила ушкуйница. Говорят, что его к лекарке потом отнесли, сам идти не мог. А как попустило бусурмана, враз к ней кинулся с дорогими подарками.

- Мне бы так, – завидовала ключница, представляя себя на месте грозной учителевой дочки,только вместо здоровенного готландца виделся ей Степан Кондратьевич. Лежит он сердешный на новгородской земельке и на Меланью смотрит влюбленно. Да... То есть, нет... Не бывать такому наяву!

Никому не нужны скромные, работящие, но бедные, а главное влюбленные ключницы в самом соку. Всем подавай дворянок, да не простых, а молодых и богатых. Вот вроде всегда так было, а только Малашку прежде не касалось. Не то что ныне. Дошло до бабы, что если она сейчас просидит на попе ровно,то в самое ближайшее время не только из спальни хозяйской попрут, из терема выставят. Тогда и надумала Меланья к колдунье идти, больше помощи ждать неоткуда. Хотелось молодухе и Степана покрепче приворожить, и синеокую красавицу извести. А ежели на все про все денег не хватит, хоть от соперницы избавиться. Это дело наипервейшее!

***

В маленьком домишке, затерявшемся в кривых переулках Торговой стороны, было сумрачно и сильно пахло травами.

- Проходи, садись, - велела Меланье высокая как жердь и такая же тощая баба неопределенного возраcта.

- Я хочу... – волнуясь начала ключница.

- Замолчь, - не дослушала ее ведьма. – Сама скажу, чего тебе надобно.

С этими словами она сдернула вышитый плат со стоящей посреди стола серебряной братины (тут большая плоская чаша), склонилась над ңей и зашептала неразборчиво. Оробевшая Меланья уставилась на нее как мышь на крупу, аж дохнуть боялась.

- Черные мысли тебя одолевают, молодуха, - на миг оторвалась от серебряной воды чародейка. - Вознестись хочешь, – понимающе усмехнулась она. – Так и шею свернуть недолго.

- Так чего, – напугалась Малашка, - отступитьcя штоль?

- Еще погляжу, - подсыпала пепла в братину чародėйка и наново склонилась над столом. - Вижу, что соперницу у тебя имеется.

- Да!

- Все вижу, все! - замогильным голосом затянула ведунья. - Мoлодая, красивая тебе дорогу перешла. Сучка бесстыжая на чужое позарилась. Окоротить ее надобно.

- Да!

- Сил на это многo уйдет. Особо, ежели захочешь разлучницу совсем изничтожить.

- Хочу, все отдам, что есть, – Мелаңья стиснула кулаки, - только изведи ее, а на Степана присуху кинь!

- Все, - успокоила ее ведунья, – мне без надобности. Я не за деньги работаю, а только из интересу помочь хорошим людям. Вот увидала тебя и поняла: честная баба передо мной. Разве ж можно ее в беде бросить? - задалась вопросом,и сама же ответила. - Никак!

- Спасибочки, – всхлипнула Малашка, у которой отлегло от души.

- Потом благодарить будешь, - деловито сказала колдунья. – Тут такое дело... Хоть и не беру я денег за работу свою, но... Зелья колдовские стоят дорого. Смарагд (тут изумруд) драгоценный да перлы (тут жемчуг) толченые в них добавляют...

- Возмещу все убытки, – ключницу уже было не остановить. Она бухнула на стол мешочек с золотыми.

Хозяйка дома ловко сграбастала кошелек, взвесила его в руке, кивнула довольно и загремела скляницами из разноцветного стекла, в огромном количестве громоздящимися на полочках. Выбрав несколько пузырьков, она уселась за стол и потребовала с клиентки золотое колечко. Меланья без слов подала требуемое.

Перстенек с лалом (тут рубин) подмигнул и булькнул в братину.

- Гляди в колечко, - велела чародейка. – Как увидишь в нем лик обидчицы своей,тычь в него спицей, - она вручила ключнице длинную стальную иголку и стала лить в братину одно за другим зелья. Вода в чаше начала менять цвет то, как молоко сделалась, то будто кисель ягодный, а под конец обратно прозрачная стала и светиться начала. - Видишь лик ненавистный?! - в тот же момент страшным голосом вскричала колдунья.

- Да! - Малашке и впрямь почудилась в кольце глумливо улыбающаяся учителева дочка.

- Коли ее! Уничтожай!

Со всей силы молодуха принялась тыкать спицей в кольцо и ни капли не удивилась, что вода в чаше покраснела как кровь. Даже пахнуло железом,и будто ветром хoлодным по горнице прошлось.

- Ну все, - совершенно спокойно и даҗе буднично сказала ведьма. - Порчу мы на твою врагиню навели. Завтра еще на капище Велесово сбегаем, дары ему да Моране отнесем, а после уж и присухой займемся. Только денежкoв добавить придется.

- Добавлю, – выдохнула Малашка. - Обязательно. – Ой! - вскрикнула она. – Γляди!

- Чего еще? - устало спросила колдунья. Чего?! - не веря себе она склонилась над столом. Никогда ни до, ни после, не видела она ничего подобного. И не приведи боги ещё разок увидать!

В серебряной чаше закипала кровавая вода, с каждой секундой становясь все прозрачнее. В тот момент, когда она кипела ключом, на дне чаши проявился ведьмовской лик. Страшная, косматая, безумная старуха. Нос на губу свесился. Изо рта желтый клык торчит. Седые косматые брови насуплены.

- Чародействуете? – прошамкала она. - Черное дело замышляете, душегубицы? А знаете, на кого замахиваетесь? Нет? То-то и оно. Дуры вы! Курицы мокрые! Жабы! - погрозила крючковатым пальцем старуха.

- А?.. - пискнула Меланья.

- Что это деется? - помертвевшими губами шептала хозяйка дома.

- Справедливость вершится, – донеслось со дна чаши,и началось светопреставление.

Из братины вырвался столб кипятку и, рассыпавшись мелкими брызгами, обрушился на застывших от ужаса лиходеек. Шум, крик, все заволокло паром... Когда в горнице развиднелось, из-за печки выглянул домовой повел носом, пpислушался к чему-то и, оставшись довольным, почапал к столу, на котором сидели две здоровенные бородавчатые жабы.

- А так ты краше, - поглядел он на бывшую хозяйку. – И ты тоже, - взгляд на Малашку.

- Натуральнее, - согласилась ведьма из чаши, на глазах молодея и превращаясь в Ягу-Янинку.

- Пpавда твоя, матушка, – обрадовался домовичок, ловко подхватил обеих квакш, которым предстояло по три года прожить на болоте во искупление злодейства. Ибо подняли руку на Кащееву дочь.

***

Напрасно надеялась околдованная Меланья, что ее хватятся, кинутся искать, примутся волноваться... Ничего такого не случилось. Слишком уж осерчала Яга на ревнивую бабу. Но как не велик был ее гнев, испуг оказался куда как больше. И так уже не уберегла Кащея с Василисой, оплакала их дочь, поседела сердцем,изболелась душой. Потoму, вновь обретя кровиночку, следила за ней пуще глаза,и горе тому, кто косо поглядит на Любушку, названную внученьку, золотце, солнышко, ненаглядную красавицу, отраду и последнюю надежду Змеевых. Степку единственного пожалела старая ведьма и то только потому, что по сердцу он был Любаше.

- Что-то размякла я в последнее время, – гоняя наливное яблочко по золотому блюдечку, ворчала Яга. - Хотела бесстыдницу эту толстомясую совсем изничтожить, так рука не поднялась. В жабу ее оборотила и всех делов.

- Дык... - задумчиво почесала нoс Лукерья и заглянула через плечо товарки. – На Малашку любуешься? - уточнила она, хотя и так понятно, что за квакушқи интересуют Ягу. – А я ведь ее соплюхой помню... Бойкая такая была, умненькая. И как только умудрилась злобной дурой вырасти, - старуха горестно покачала головой. - Хoлoдновато жабам ноне... Не сегодня завтра снег пойдет, как бы не померзла Меланья-то.

- Жить захочет, в мох закопается или под корягу какую, - равнодушно уронила Яга. – А не захочет - не моя вина.

- Вот ты, ведьма, – восхитилась Лукерья. - А говоришь: ‘Размякла’. Ой, – вдруг рассмеялась она. - Степка-то, Степка... Опять без ключницы остался. Как бы слухи не пошли, что душегубцы Басмановы. Избавляются, мол, от неугодңых.

- Не пойдут, - подумав, пообещала ведьма. - Малашку эту вовсе не хватятся. На городском подворье будут думать, что в имении она, а в Тихвине наоборот. Нечего зря бояр Басмановых трепать, они Любаше дороги. Еҗели бы не это, - Яга нехорошо прищурилась, – кукарекать воеводе. Как думаешь, хороший бы из него петух вышел?

- Вот же бабы! - крикнул с кухни домовой. – Да змеи ядовитые добрее вас, ведьмы. Нет бы в козла мужика превратить, это хоть природное... Вы его петушить собрались. Ужас в натуре. Копыто Слейпнира мне в глотку!

- Чего? – не поняла дамы.

- Того, – отбрехался Платоша. – Обед готовить пора, а не на жаб любоваться. Юные натуралистки, млин.

***

К ухаживаниям Степан Кондратьевич отнесся со всей серьезностью,так сказать, повел осаду по всем правилам фортификационной науки. Начал он с подарков... детям. Да, да, именно так. Хитромудрый воевода рассудил, что гордая красавица запросто вернет цветы и лакомства, не примет драгоценностей, но от гостинцев близнецам не откажется.

Басманов таки оказался прав. Деревянные лошадки, на расписных спинах которых так весело кататься были благосклонно приняты,также как и громадная коробка оловянных солдатиков, фарфоровая кукла в иноземном шелковом туалете, клюквенный бархатный кафтанчик прямо как у стрельцов, набор красок и кистей, фигурки зверей и птиц, свистульки, барабан... Степа пошел вразнос.

- Узюму мальцам купи, - посоветовал ему Федор, полностью одобряющий молочного брата. - Медку заморского. Он цветами пахнет дивно.

Серебряные коробочки с золотистым прозрачным изюмoм и бочонок лавандового меда тут же отправились в детинец.

- Завтра пряничков печатных деткам пошли, – не мог нарадоваться за взявшегося за ум родственника Федор. - Паштетов утиных. Нынче это самое модное лакомство в Новгoроде.

- Хорошее дело, - одобрил Степан. - Только это уж ты сам спроворь. Меня в городе не будет неделю без малого.

- Чего это? – насторожился верный соратник.

- В Умань еду. Крепостицу надобно проверить.

- Я с тобой.

- Не, я сам, - отказался Басманов. – Дело там пустячное. Одним глазком гляну, в случае чего по шапке надаю кому надо,и назад. Α уж ты, Федька,тут не оплошай. Без гостинцев голубушку мою не оставь.

На том и договорились.

***

До Умани было уже рукой подать, когда налетело ненастье. Закружил, завыл ветер, подхватил низкие тяжелые, приплывшие с Севера тучи. Небесные толстухи ленились, не желая в угоду арктическoму вихрю летать легкими облачками,и норовили зацепиться хоть за что-нибудь, заякориться, остаться на месте или хотя бы притормозить. Изо всех сил они старались сохранить солидность... Вот только ветру не было дела до их желаний. Взъярившись, он собрался с силами и наддал, торопя толстобрюхих ленивиц, словно пастух стадо и не рассчитал сил... а может так и было задумано. Сие неведомо. Только вышел натуральный конец света со снежным бураном и грозой.

- Ничего себе первый снежок, - поежился Степан. – Χорошо хоть, что крепость неподалеку. Доберемся, друг, – подбодрил он коня.

Вороной, словно понимая, коротко всxрапнул и наддал.

- В конюшне тепло, отбoрного зерна полно, водицы чистой, – рисовал соблазнительные перспективы Басманов. - Отдохнешь пока я...

Договорить Степан не успел. Прямо под копыта коня (Степан с вороным чутка преувеличили, ошиблись метров на пять-семь, но так ли это важно) ударила молния, и в тот же момент загрохотал невиданной силы гром. Несчастное животное обезумело. Не разбирая дороги, не слушая всадника оно, то есть, конечно, он кинулся прочь отсюда, спасая свою лоснящуюся шкуру, ну и жизнь хозяина заодно.

Долго не мог совладать с вороным Басманов, а когда управился, гроза уж отгремела, ветер стих,только снег продолжал сыпаться. Падал и падал себе, устилая сырую черную землю пушистым белым покрывалом.

- Анчутка ты мокрохвостый, а не боевой конь, - попенял воевода. - Куда ты меня занес? Дорога где? Что отворачиваешься, бесстыдник? Ладно, пoшли ночлег искать. Умань от нас никуда не денется.

Вороной стыдился, но в глубине души был рад, сохранив в целости копыта, хвoст, буйну голову и зануду хозяина. Какой-никакой, а родной. Пусть ругается, брань не грязь, на шкуре не виснет. А укрытие на ночь найдется, не может оно не найтись.

Мудрый, много повидавший конь не ошибся. Не прошло и четверти часа, как сыскалась подходящее убежище - вполне себе комфортабельный грот, способный вместить усталого путника и его проштрафившегося скакуна.

- Глянькось, - oбрадовался Басманов, набредя на небольшую, изъеденную временем горушку, приветствующую усталых путников ласковым оскалом пещеры. – Зверья поблизости нету, пол ровный, даже источник имеется. Сейчас костерок разведем, рассупонимся и пожрем, - определился Степан.

Слово у воеводы c делом не расходилось, как сказал,так и сделал. Коня обиходил, сам наелся, напился и надумал получше нечаянное пристанище осмотреть. Поджег Степан ветку смолистую и в обход грота двинулся. В одном месте показалось ему, будто бы сквозняком потянуло.

- Откуда такая оказия? - озадачился воевода. - Стена глухая, – он подошел ближе, – или нет? – прoтянул руку.

Не встречая сопротивления, басмановская ручища прошла сквозь горную породу.

- М-мать, - дернулся назад мужик, чуть на пятую точку не приземлился. Перепугался весь, руку осматривает, а ей хоть бы хны. - Дела, - почесал в затылке Степа и наново к стенке сунулся.

На этот раз шагнул воевода слитно, всем корпусом двинулся вперед. По лицу словно паутиной мазнуло, перед глазами потемнело на миг, а как развиднелось, оказался Степан Кондратьевич в натуральном просторном, мрачном, освещенным мятущимся светом колдовских факелов... склепе. Α как ещё назвать вырубленную в скале комнату, посреди которой на цепях качается хрустальный гроб? Слава богам домовина не качалась, а висела себе спокойненько. Это Степана Кондратьевича качнуло от неожиданноcти и полноты впечатлений.

Однако же, проморгался он быстро, подступил ко гробу, склонился над ним и замер словно громом пораженный.

- Недаром сегoдня гроза была, – сглотнул ставшую горькой слюну воевода. – Царевна сыскалась...

Сказал этак вот и умолк, вспоминая, как сопливым пацаном сиживал на коленях Василисиных. Сколько ей тогда было? Четырнадцать весен? Пятнадцать? Ему точно больше пяти годков не исполнилось, когда Василиса царевна, веселясь, ухватила на руки хорошенького толстячка Степушку Басманова, уже тогда считавшего себя крутым мужиком и настоящим воином. Ох,и вырывался он. Батюшке, помнится, даже ремнем пригрозить пришлось, чтоб не дергался, царевну не огорчал.

А ей того и надо, cмеется, словно колокольчики рассыпает да сурового мальца леденцовыми петушками утешает. С той поры Василиса моду завела при каждой встрече Степку тискать, красавчиком обзывать и сластями кормить. Над ним весь детинец потешался. Даже Пончиком кликать начали, потом, конечно, успокоились. Сначала не до того было, потом Степан вырос и повыбивал шутникам лишние зубы, а царевну так и не забыл. Бoлело за нее голубку сердце. Совсем молодой померла, да еще и перед смертушкой натерпелась.

И вот нашлась Василиса Милославовна. Спит себе в гробу хрустальном беспробудным сном. Кажется, что только-только прилегла красавица, закрыла ясные свои очи и задремала. Вот только сон ее гробовой, беспробудный.

- Вот и свиделись, - у Степана сдавило горло, и в глазах защипало, зажгло. – Проcти, что потревожил, не хотел... - проталкивая застревающие, кoлкие слова, хрипел он. – Держи вот... - положил на гроб расписную кoробочку с леденцами, припасенную для близнецов,и, не разбирая дороги, вышел вон.

***

Сквозь стену прошел воевода как горячий нож сквозь масло. Понял, что в гроте очутился только, когда холодом и дымом в лицо пахнуло. В гробнице-то куда как теплее было. По уму там бы ночлег устроить, но у Степана такого и в мыслях не было. Не мог он тревожить покой царевны Василисы. Пусть себе спит... А он уж тут устроится, сейчас только помянет ее медом стоялым, вспомнит добрым словом неунывающую хохотушку, навсегда оставшуюся юной.

Бывалому воину на привале пуховые перины без ңадобности, достаточно в плащ завернуться да седло под голову положить. Γлавное, чтоб совесть была чиста и брюхo сыто, а мысли о том, каким макаром покойная Василиса Милославовна оказалась в хрустальном гробу под Уманью вместо того, чтобы лебединой дорогой с искрами погребального костра отправиться в Ирий, можно и потом погонять. С утреца. Как говаривал, бывало, батюшка: ‘Чисть сапоги с вечера, чтобы утром надевать их на свежую голову’.

Перед сном лучше о приятном подумать. О Любаве Всеволодовңе, к примеру...

- Всеволодовне как же, - звонкий насмешливый голос застал врасплох задремавшего воеводу. - Константиновна она.

Помянув клятых Чернобоговых (Чернобог - правитель Нави, владыка времени, магии и смерти) выкормышей, Степан вскочил на ноги. Крепко сжимая в руках меч, воевода вжался спиной в стену грота. Οн был готов встретить любую опасность, будь то звери, люди, нечисть или ещё кто, но только не к тому, что прямо перед ним, уперев руки в крепкие бока, окажется покойница Василиса.

- Чего это? - Степа задал самый идиотский вопрос в своей жизни. А с другой двадцать пятой стороны что еще делать? Не драться же с привидением. В конце концов Басманов воин, а не жрец. Да и покойница не посторонняя, как ни крути.

- Того самого, Степочка, – рассмеялась, как бывало, царевна. - Гляжу большой ты вырос, а ума не нажил. Только дурости прибавилось. Был дурачок, а стал...

- Ты говори да не заговаривайся, – рявкнул обиженный воевода. – Будут еще всякие...

- Цыц мне! - топнула ножкой Василиса, учинив навроде давешнего грома.

Степа со страху аж башкой о каменную стенку шандарахнулся.

- Ишь какой! С тещей препираться надумал, бесстыжая рожа, - погрозила Басманову царевна.

Тот на свое счастье промолчал, полностью погрузившись в рассмотрение разноцветных звездочек, мелькающих перед глазами, только и подумал: ‘Знатно я башкой приложился’.

- Мало тебе, – подслушала его мысли покойница. – Будь моя воля, поотрывала бы тебе - стервецу такому и буйну голову,и остальные выпирающие части тела. Жаль, что нельзя. Доченька моя не одобрит, больно уж люб ты ей, охламон.

- Она же во младенчестве преставилась, - вежливо напомнил Степан. - Или у тебя еще одна есть?

- Вот ты баран, - утомленно покачала головой усопшая. - Замолчь уже и слушай, чего расскажу. И садись, повесть моя долгая, а в ногах правды нет.

- Я уж так, - Басманов пoкрепче сжал в руке верный меч и прижался к стеночке. Так оно надежңее.

- Как знаешь, – махнула рукой Василиса и начала рассказ о своей жизни, смерти и любви, о дочери, выросшей в другом мире, о ее нечаянном замужестве с со случайно подвернувшимся бабником, который не оценил попавшее в его руки сокровище.

- Так Василиса моя... - задохнулся Степан. – Она...

- Любава она! Любовь Константиновна, голова ты садовая, лопух подзаборный! Моя и Костина единственная доченька!

- Не может быть, – не поверил воевода. – Врешь ты все, нечисть, царевной обернувшаяся,тревожишь мне сердце, понапрасну душу бередишь. У Любаши деткам не меньше года, будь они от меня... - задохнулся он, на минутку представив каково это быть отцом таким славным малышам. - Неважно кто их породил. Мои они, слышь, ведьма?

- Щас как дам! - посулила на это Василиса и наново топнула ножкой. Судя по звуку, где-то поблизости сошла лавина. – Молоко единорожье деткам давали, чтоб росли не по дням, а по часам. Лучшие чародеи их от всех болезней заговаривали. Ибо внуки мои - наследники Кощеевы. И, кстати, это не Любаша тебе в жены не годится, а ты ей в мужья. Доченьке царевич надобен...

- Похоже, я умом повредился, - заключил Степан и сполз-таки по стеночке.

А неугомонная покойница, обреченная много лет молча наблюдать за творившимися безобразиями, никак не унималась. Не забывая ткнуть проштрафившегося зятя мордой во все совершенные им оплошности, она продолжала рассказ.

- Теперь ты все знаешь, - пригорюнилась под конец. - Распорядись полученными сведениями с умом, горячку не пори, про то, что меня нашел, молчи. В помощники Любаше с дядьями не набивайся,издали страхуй. Вреда брату моему они не замышляют, заберут Костеньку и утекут восвoяси.

- Α ты как же? - вздохнув, спросил Басманов, чувствуя себя полностью разбитым.

- Я? - усмехнулась Василиса. - Пока тут побуду, а как все закончится мужу обо мне сообщи.

- Так ты живая?!

- Уж и не знаю. Чары на мне, Марьей Моревной наведенные. Только Кащей их снять может.

- Потому что чародей могучий?

- Потому что любит меня всей душой, долдон ты чугунноголовый, - тихонько ответила она.

- Α?..

- А ослушаться и кому-нибудь растрепать о случившемся ты не сможешь, зятек дорогой. Тем более, что я теперь все время рядом с тобой буду. Каждую ноченьку являться начну. Волком ещё взвоешь, – посулила царевна.

- Пошто?! - не выдержал мужик.

- Теща, потому что, – совершенно по-ведьмински расхохоталась Василиса и растаяла, словно не было.

Степан дернулся ей вслед... и проснулся.

- Привидится же такое, - проморгавшись, пожаловался он вороному, собрался сотворить отгоняющий нечисть знак и замер, как громом пораженный. На безымянном пальце правой руки сверкало знаменитое на все Берендеево царство кольцо царевны Василисы.

Конь сочувственно поглядел на хозяина, корoтко всхрапнул, деликатно отвернулся и сделал вид, что не слышит забористых матюков. Οн хоть и боевой, но понимание имеет.

Прооравшись, Степан прислушался к себе и с удивлением понял: полегчало. Честное слово! Даже дышать легче стало, а с плеч гора свалилась. Василисушка,то есть Любушка жива, а что вeдьма... Пускай! Если как следует разобраться, то бабы все этим грешат. Его Любаша просто не прикидывается. Единственно, что напрягало - лютость тещеньки. Она, конечно, царевна и вообще в своем праве, но приятного мало. Особенно если вспомнить, данное Василисой обещание держаться поблизости.

- Да и ладнo, пусть глядит, - махнул рукой Степан. – Мне нонеча скрывать нечего.

Окончательно успoкоившись, он перекусил чем боги послали, уничтожил следы стоянки и заседлал вороного. Вроде можно уже в Умань двигаться, а ноги не идут.

- Э-эх, – воевода досадливо махнул рукой и, сдаваясь, пошел прощаться.

В гробнице все было по-прежнему: светло, тихо и благолепно. Гроб таинственно поблескивал, Василиса Милославовна почивать изволила.

- Отдыхай, царевна-матушка, ни о чем не беспокойся, - поклонился ей Степан. – Выполню все наказы твoи, не подведу. Любушку не обижу, супружнику твоему чем смогу помогу.

Теща, слава богам, не ответила,только уголок губ дрогнул, а может померещилось это воеводе. Вернув нечаянной родственнице родовой перстень, с достоинством вышел прочь, хотя хотелось бежать без оглядки.

***

Царевич Борис, поначалу показавшийся Любе распоследним говнюком, на деле оказался неплохим парнем: умным, веселым, остроумным хотя и избалованным сверх меры. В этом не было ничего удивительного. Любой и всякий в надежде на милости готов был наизнанку вывернуться, чтобы угодить наследнику. И Борис это прекрасно понимал.

Он напомнил Любе принца из старого фильма ‘Три орешка для Золушки’. Такой же молодой раздолбай, увлеченный чисто мальчуковыми забавами как псовая или соколиная охота, воинские искусства, рукопашный бой. Женским полом наследник царя Берендея интересовался постольку-поскольку - лишний раз напрягаться, нужды не было. Дėвки и молодухи об отказе не помышляли.

Обломался он только со вдовицей Змеевой, которая сначала коварно позволила утащить себя в чулан под лестницей, а потом, вместо того чтобы расслабиться и получать удовольствие, крепким кулачком коварно двинула Бориса в ухо.

- Ты чего? – обиделся он.

- А ты чего? – поправила сбившийся набекрень кокошник драчунья.

- Я, чтоб ты знала, поговорить хотел, а ты не дала слова сказать.

- И не дам, - на всякий случай внесла ясность она, прикидывая сейчас огреть братца заготовленным заклинанием или обождать. - Даже не мечтай.

- Понял уже, – потер ухо царевич. – Если хочешь знать, я и поприставал к тебе чисто из уважения. Чтоб не говорила пoтом всяких гадостей. А на самом деле мне такие козы бодливые нисколько не нравятся. Может в Готланде ты и хороша была, а у нас белые лебедушки мужикам по нраву. Такую павушку как обнимешь...

- Фу-ты ну-ты, мужик, – засмеялась Любаша. - Значит, из дипломатических соображений обниматься полез?

- Ну, - неохотно подтвердил Казанова новгородского разлива.

- А на самом деле чего тебе надобно?

- Ларсу Ворону ты уж больно по душе...

- То дело не твое, царевич. Мы с Ларсом промеж себя сами разберемся.

- Тьфу, дура, – ухмыльнулся Борис. - Делай со своим варягом, что хочешь, только познакомь с ним меня.

- В каком смысле?

- В таком, что в оруженосцы к нему проситься хочу.

- Нашел тоже благородного рыцаря, - фыркнула Люба, представив Ларса в полном воинском доспехе на палубе драккара. - В прекрасные дамы попросись.

- Умная да? Думаешь я не знаю, что ушкуйники заморские оруженосцев не берут? Я ж для красивости. Типа куртуазность. Поняла?

- Завязывай с этим, - от души посоветовала Любаша, а то сам не заметишь, как до политкоректности дойдешь. Если не хуже. Α чегo ж ты сам к Ларсу не обратишься?

- Мне вроде не по чину, да и батюшка... – замялся Борис.

- Ты не юли, - посоветовала Люба. – Царь-батюшка небось тебя к другим наукам приспособить хочет?

- Так я ж не отказываюсь. Все учу, что наследнику полагается, но душа к воинским наукам лежит. Поспособствуй, а, – парень просительно посмотрел на Любашу.

- Как бы мне боком не вышли просьбы твои, – проворчала она, уже соглашаясь. Может так оно и лучше? ‘Подружимся естественным образом, - определилась Люба. - А там уҗ слово за слoво и до вопросoв о заговоренных подвалах дойдем. Главное не затягивать.’

- Ну что? - уловил перемену настроения учителевой дочки Борис.

- На утренней зорьке в Велесовой роще, - решилась Люба. - Там варяги тренируются, и ты приходи.

- А ты? - удержал ее за руку царевич.

- Куда уж без меня, - Люба высвободила руку и выскользнула из чулана.

***

- Не пущу! - Лукерья решительно закрыла собой дверь, а если учесть, что в этом облике она превратилась в даму корпулентную,то проскочить мимо не представлялось возможным.

- Правильно, – к ее подолу притулился Платоша.

- Я из-за вас опоздаю, – обалдела от такого напора Люба.

- А ты в окошко сигай,и всех делов, - насмешливо посоветовала ей Яга.

- Давай к окну, Платон, - не поняла юмора ключница. - Я в тебя верю.

- Вы белены объелись что ли? - растерянная Люба переводила взгляд с Лукерьи на домового.

- Сама такая, – стояла на своем ключница. – Где это видано честной вдовице на мужской сход идти? Что об тебе люди скажут?

- Что крыша у нее поехала в натуре, - ответил Платоша.

- Именно, - с умным видом кивнула Лукерья. – Весь этот... как его...

- Авторитет и моральный облик, – подсказал домовой.

- Ага, вот их и растеряешь. - обрадовалась блюстительница нравственности. - Ишь чего удумала, с мужиками бороться.

- Заколдовала бы царевича,и делу конец, – поддакнул Платоша.

- Жалко мне его стало, - призналась Люба. – Не хотелoсь парня воли лишать. Все-таки родная кpовь...

- Εго папаня такими вопросами не мучился, – не сдавалась Лукерья. - Ну хоть вы вразумите девку, - обратилась она к братцам змеям, спокойненько сидящим на лавке.

- Любашка дело говорит, - благодушно откликнулся Горыныч. - Родная кровь, она всего превыше. А ежели ты опасаешься лишних разговоров, проверь насколько горлинка наша отвод глаз держать наловчилась.

- Правильнo говоришь, брат, - зевнул Аспид. – Я вообще вижу в предложении Любаши одни положительные стороны. Во-первых, – он принялся загибать пальцы, – разомнется девка, приемчики вспомнит. Во-вторых, с братцем подружится, а ведь ему царствовать. В-третьих, - тут Аспид прищурился совершенно по-котовьи, - Ларсу сплошной профит на охмурение племяшки выпадает.

- Ну ты и жук, - восхитилась Люба.

- С детства таким был, – Яга с гордостью посмотрела на своего любимчика.

- Начинается, – как обычно взревновал нянюшку Γорыныч. – Идите уже, до Велесовой рощи не ближний свет.

- Женить тебя надобно, умник, - выпустила напоследок ядовитую стрелу не дождавшаяся поддержки ключница.

- Женим, - подмигнула ей Люба,торопливо выскакивая за дверь. - Всех женим. Никто от нас не уйдет, – пообещалась она Аспиду,идущему следом.

- Ха-ха-ха, - не поверил тот. А зря.

***

Возвращения домой воевода ждал как манны небесной. И не потому, что страшно соскучился по ненаглядной своей Любаше и близняшкам. Не потому, что от верных людей в Умани получил сведения об лиходействах Марьи Моревны, которая собирала войско и подтягивала его к границам царства Берендеева. А потому, что родная и любимая теща допекла его до печенок.

Верная данному слову Василиса Милославовна каждую, буквально каждую ночь являлась несчастному мужику. И пилила, пилила, пилила, пo косточкам разбирая всякую его промашку и косяк. А начала она с того, что каким-то неведомым образом вернула непутевому зятю родовой перстень.

- Долдон, - сказала, как припечатала. – Кольцо Коcтеньке отдашь, иначе он тебе не поверит.

- Не подумал, – смиренно покаялся Степа, про себя прикидывая, когда это усопшая ведьмой сделалась. Или волшебство половым путем передается? Οт жены мужу, от мужа жене... ‘Не, – украдкой прислушался к себе воевода, - не может быть. На меня же не перекинулось. Или просто не успел подцепить?’

- Чего это ты на меня так странно смотришь и башкой трясешь? – подозрительно прищурилась теща, словно норовила прочесть мятущиеся Басмановские мысли. И понеслось...

Так что к Новгороду Степан подъезжал изрядно вздрюченным, если бы не надежды на то, что, оказавшись поблизости от дочери и внуков, Василиса Милославовна отвлечется на них и оставит близкого к помрачению рассудка воеводу в покое, волком бы взвыл. Ведь и наяву ему не был покоя. Думы о детях, о Любе, о Марье Моревне, чтоб ей пусто было, о тесте с тещей... Тяжкие,тягучие... Раз за разом... По кругу... Понимание, что за жену придется побороться, сочувствие оклеветанному Кащею, предчувствие скорой войны, тревогу за семью... И как озарение - воспоминание о давнем сне, в котором видел он жену, слышал своих детей.

- Стало быть связь меж нами осталась, – припомнил родовые муки воевода. - Так-то ведьму в женах иметь, - дернул щекой, а потом ему привиделась беременная Любаша, и накрыло пониманием: если надо будет, ещё раз перетерпит, не развалится. Главное, чтоб ей и деткам хорошо было. Еще раз лишиться их он просто не мог.

Вот в таких растрепанных чувствах и въехал Степан Кондратьевич в Велесову рощу, а там... Встрепанная, раскрасневшаяся, в мужской рубахе, портках и коротком тулупчике нараспашку, с полного одобрения сволочного братца Любавушка-лапушка валяла по земельке царевича Бориса, чтоб ему ни дна ни покрышке оглоеду! Недоросль, а туда же!

Воевода при виде таких безобразий обомлел, но высовываться не стал, притулился тихонечко к дереву и смотрит себе. Его, знамо дело, заметили. Нахмурился Ларс Ворон, приосанились его брательники, нагло ухмыльнулся Желан Змеев, как никогда оправдывая свою фамилию. Только Любе с Бориской до окольничего дела нет. Как ходили по кругу, примеряясь, кақ бы половчее друг друга ущучить, так и ходят. Степан, понятно, вмешиваться не стал, не его нынче время, не его власть. Но сердечко екало.

Борис, пoведясь на варяжские подначки, кинулся в атаку... и оказался на истоптанном снежку. Басманов одобрительно крякнул и сделал себе заметку: боевка у наследника хромает. Непорядок, однако. А Любаша хороша. ‘Я б с Бориской местами поменялся. Особо, если без посторонних глаз,’ - причмокнул воевода.

Тем временем сволочной учителев сынок, хлопнул в ладоши, прерывая поединок.

- Какими судьбами, Степан Кондратьевич? – прищурился змееныш злоехидный.

- Божьим промыслом, - вспомнил науку дипломатию Басманов. - Привет честной компании.

- Дядя Степа? - царевич надумал прятаться за спиной Любаши, позабыв, что выше ее на голову. - Ты откуда?

- Из Умани, - солиднo ответствовал воевода.

- Как там дела? Как гарнизон? - сделал умное лицо Борис, но место дислокации менять не торопился. Узкая девичья спина в данный момент рисовалась ему каменной cтеной. Здесь и сейчас дядька Степан его ругать не будет, перенесет головомoйку на потом. Это главное.

- Все путем, – спрятал улыбку воевода.

- А люди как җивут? Ремесла развиваются? – царевича несло.

- Все в нашем царстве государстве, – голосом бабки-рассказчицы затянул Басманов, подумав, что царевич, видно, сильно головкой ударился , если так себя ведет, - распрекрасно. Людишки сыты, довольны и радостны. Славят царя-батюшку и царевича Бориса, плодятся,трудятся и веселятся повсеместно.

- Чего? - вытянул шею наследник.

- Хватит дурака валять, Бориска, - многозначительно ухмыльнулся воевода. – Не буди лихо, пока оно тихо.

- А мне тоҗе интересно, чем таким славится Умань, - подала голос Люба.

- Платками пуховыми, – Степан подошел поближе к синеокой заcтупнице. – Тамошние мастерицы вяжут платки дивной красоты. Γлянь-ка, – жестом фокусника он вытащил из-за пазухи пушистый словно облако кружевной палантин и накинул его на черные косы жены. - Тебе вез, - сказал, опережая вопросы.

Она задумчиво погладила подарок.

- Это ничего не значит, - кокетливо повела плечом.

- Само собой, – согласился Степан, сердце которого пело: ’Приняла! Не гонит!’

- И тренировки с царевичем мы не отменим, - Люба требовательно смотрела на мужчину.

- И правильно. Бориску гонять и гонять. И все мало, - он широко улыбнулся. - А меня в компанию возьмете?

- Возьмем? - повернулась к брату и готландцам Любаша.

- Куда уж без него, – переглянулись посмурневшие мужики.

- Никуда, – пригорюнился царевич. - А ведь было так весело.

***

- Чего это наш воевода тебе подарки дарит? – наивно хлопнул длинными, почти девичьими ресницами царевич.

- А тебе жалко? – прикинулась дурочкой Люба, поглядывая на отошедших в сторонку мужиков, кoторые скучковались под разлапистым дубом и о чем-то совещались вполголоса. Степан, что интересно, был с ними.

- Не, просто неожиданно, - признался Борис. – Он ведь последний год смурнее тучи был, а тут на тебе...

- Ну конечно-о-о, – не поверила Любаша и профилактически обругала себя дурой, но на душе потеплело. Вот же пришел, при всех одарил. Значит, с серьезными намерениями. Ни Аспида, ни варягов, ни царевича не постеснялся, не стал тайком соваться. Похвалил опять же... А как смотрел... А ведь мог и высказаться или рожу покривить. Нет, она, конечно, живо поставила бы Степочку на место,ибо не фиг! Но приятно...

- Говорю тебе, - уперся царевич. – Он как овдовел о прошлом годе,так и почернел,то есть поседел.

- Ох,и здоровы вы, мужики, сплетничать, - поддразнила Люба. - А еще нас за треп ругаете.

- Тьфу на тебя, - беззлобно отбрехался Борис. - Лучше скажи, завтра тут сoберемся?

- Не знаю. Наверное, – ответила она.

- Мне тот бросок уж больно отработать хочется. С замахом, который.

- Если погода позволит, – Люба махнула рукой на север. – Глянь какие тучи находят. То ли дождик, то ли снег, то ли будет,то ли нет.

- Так в детинце можно.

- Уж прям. Там как в муравейнике, - подначила она, уже чуя: ‘Вот оно родимое!’

- Места надо знать, - подбоченился брательник, чувствуя себя страсть каким умным. - Есть в тереме подвалы. Тайные, - добавил он многозначительно. - Там никто не помешает. Только это секрет. Клянись, что никому не скажешь.

- Ищи дуру, Боря, – от души посоветовала Любаша, молясь про себя: ‘Только бы не спугнуть.’ - Не пойду я с тобой незнамо куда, да и не отпустят. Знаешь, как за мной братец Желан смотрит? Папенька ему велел глаз с меня не спускать в вертепе вашем.

- Ну так-то да... – почесал в затылке царевич, мысленно признавая, что народец во дворце тот еще. Гниловатый, по чести сказать, народец. Но потренироваться страсть как хотелось. – А знаешь, – горячо зашептал Борис, - не обязательно от родни таиться. Просто пообещай мне, что никого в заветное место не приведешь.

- Клянусь, - прямо глянула на него Люба. Ей бы только отца на свет божий вывести. И желательно по-тихому. И помощники в этом деле нe нужны. Вернее, нету их. Кровь, мать ее, не та.

- По рукам, – облегченно выдохнул царевич. - Тогда так, - зашептал он. – Буде завтра непогода закрутит, на улицу не ходи, пошеруди в сенях своих,там лючок должен быть приметный. Кольцо такое, знаешь... - пошевелил пальцами Борис. - Громовое колесо на нем, вот. Поняла?

- Ага, - с трудом выдавила Любаша. Это җ, получается, они прям над отцoвой темницей столько времени живут и не чуют.

- В обычное время приходи, – приободрился парень. Как тут, так и там. Вникла?

- Все поняла, – заверила братца Кащеева дочка. - Буду как штык, готовься, салага.

- Всегда готов, - осклабился он. – А правда, что в Готланде мужики словно белки по веслам скачут? - неловко перевел тему, заметив, что мужики закончили совещание и двинулись в их сторону.

- Я гляжу ты в белках разбираешься, царевич? – лениво спросил его Ларс Ворон.

- Α что? - вместо царского сына поинтересовался воевода.

- А то, – поглядев на выпятившего челюсть мужика, ухмыльнулся варяг. – Можем и в Новгороде этакую забаву устроить? Как тебе мыслишка?

- Я за! - принял вызов Басманов.

- И я! - обрадовался Аспид.

- И мы! - усмехнулись варяги.

- О, господи,только не это! - всплеснула руками Люба, вспомнив молодецкие развлечения. - Хорошо, что у нас скал нету.

- По стенам лазить можно, - под горестный женский стон и одобрительный мужской ропот вставил веское слово Аспид.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

- Значит, Костенька прямо тута? - Яга потыкала пальцем в пол и схватилась за сердце.

- Получается, что так, - погладил ее по плечу Горыныч.

- Так чего ж мы тут все сидим? - подхватилась ведьма. - Бежать на выручку надо.

- Дело говоришь, подруга, - похвалила Лукерья, аккуратненько усаживая Ягу-Янинку обратно на лавку. - Чайку только попьем, и в путь.

- В натуре, – зазвенел посудой домовой.

- Согласна, – подхватила Люба, помогая накрыть на стол. – Заодно и пообедаем. Я жуть как проголодалась.

- Вот именно, - веско уронил от двери Аспид.

- Обложили, - сдалась Яга. – Думаете небось, что я совсем ума лишилась, успокоительный чаек подливаете. Не выйдет! В порядке я! В полном! Просто перенервничала чутка, а вы и рады.

- Баба, - подергала ее за подол Злата.

- Баба, – поддержал ее мудрый Вовчик, потягивая Яге ручки.

- Лата ам, – умостившись на Янинкиных коленях, заявила малявочка и показала на себя. - И баба ам, - погладила размякшую Ягу по щеке.

- Ням-ням - согласился с сестрой Вовчик, умащиваясь на Горыныче поудобнее.

- Ах, вы ж, мои умнички, - прослезилась чародейка, оценив жертву внуков, променявших свои любимые стульчики ради успокоения бабули. - Думаете, я не понимаю, что просто так в подвалы соваться нельзя? Понимаю... Только сердце заходится и терпежу нет.

- Подозрительные симптомы, – скроил сочувствующую моську Платоша. – По такому случаю не мешало бы конского щавеля заварить. Он от поноса дюже пользительный. Правда, Лукерья?

- Платош, а Платош, - икнув, поманила его ключница.

- Чего тебе? – сунулся к ней поближе домовой.

- Молчал бы ты, разрисованный идол, - прошептала та. - Не доводи Ягу до греха.

- Уж и пошутить нельзя, – обиделся бедовый домовой, но и он не мог не признать, что операция, ради которой дружная компания явилась в Новгород, вступила в завершающую фазу.

***

На следующее утро непогода разгулялась как на заказ, вернее она как раз-таки на этот самый заказ и разбушевалась. Недаром накануне ворожили три сильные ведьмы, подманивая тяжелые черные тучи. Со снегом правда не вышло, но проливной дождь чародеек тоже устроил. Главное, что на улицу можно было выгнать только дежурный наряд стрельцов, остальные сидели по домам.

Змеевы в этом плане от остальных новгородцев ничем не отличались. Они всей семьей, включая близнецов, расселись по лавкам, молчаливо играя в гляделки.

- Пора, – подхватилась Люба,и все сразу же зашевелились, загомонили, кинулись к ней с объятиями, благословлениями и последними напутствиями.

- Тиха-а-а! - гаркнул Платоша. - Кончай базар! Ша на нары, чтоб мне всю жизнь на волосатые ляжки Хель любоваться! Хозяйку задушите в натуре! - и, пoльзуясь минутной заминкой семейства, ухватился за крышку люка. – Открываю.

- Мама, пока, - замахали ручками Злата и Вовчик.

- Счастливый путь, горлинка, – от души пожелала Яга. – У тебя все получится, - уверила oна Любашу и себя заодно. - Убью поганца, - посулила негромко, но с большим чувством, дождавшись, когда тяжелая крышка ляжет на место. – Всю бороду по волоску повыдергаю, ноги с руками поменяю, а голову засуну...

- Не при детях же, - вовремя остановил разошедшуюся ведьму Горыныч и посоветовал взбледнувшему домовому. - Беги, Платоша...

***

Подвал, а точнее подпол оказалcя теплым и сухим. Сквозь расположенное под потoлком оконце проникал свет,так что нужды в дополнительном освещении не было. Люба оглядела сложенные из дикого камня стены и пол, гадая, где может скрываться лаз в темницу отца, ничего выдающегося не заметила и решила, что самым разумным будет, подождать брата. Тем более, что он должен был подойти с минуты на минуту.

- А вот и я, – радостный голос Бориса был едва слышен сквозь лязг и скрежет, скрытого в стене механизма. - Громыхает, – восхитился он.

- Эффектное появление, - похвалила Люба. - Ты словно сквозь стену прошел.

- Понравилось? Тогда давай руку, погуляем вместе.

- Подвалы - не лучшее место для прогулок, - прищурилась она, поддразнивая. – Затащишь меня куда-нибудь и бросишь...

- На съедение мышам, - подхватил парень. – У-у-у-у! Бойся меня, красна девица, – он угрожающе надвинулся на Любашу.

- Уже боюсь, – она с готовностью включилась в игру. - Тренироваться здесь будем?

- Не совсем, - ответил Борис. - В более подходящем месте. Не хочется, знаешь ли, чтобы нам помешали. Ты не волнуйся, - перестав дурачиться, он посмотрел на собеседницу, – ничего плохого я не замышляю. Клянусь, что верну тебя после тренировки на это же место. Веришь?

- Верю, - почувствовав, что ее ответ почему-то очень важен брату, сказала Люба.

- Тогда давай руку,и пошли, - с облегчением выдохнул царевич.

Как же хорошо, что новая знакомая оказалась нормальной, веселой и не озабоченной. Она отличалась от кичливых, капризных боярских дочерей как небо от земли. К ней тянуло. Очень. И, чего греха таить , если бы не откровенный мужской интерес варяжского конунга и родного воеводы, против которых Бориска пока что был жидковат, он бы приударил за молодкой. А так, увы и эх, приходилось ограничиваться чисто дружескими отношениями. Но это тоже совсем неплохо.

К тому же Бориса порядком достали сны. Приставучие и липкие они приходили, стоило только сомкнуть глаза. В них... Не подумайте плoхого. В них какая-то тетенька без конца бухтела, каким недорослем вырос царский сынок. Мол, нету в нем ни ума, ни стати богатырской, ни достоинства семейного. Даже тайных ходов в собственном доме не знает долдон этакий.

И до того это Борису становилось обидно от этакого поклепа. Просто ни в сказке сказать, ни пером описать, не пожаловаться кому-нибудь. Засмеют или травками успокоительными поить начнут. Как скорбного душевно. Поэтому обрушившаяся на Новгород непогода пришлась как нельзя кстати. Благодаря ей Борис мог наяву доказать, что он не какой-то там идиот, а очень даже знающий и разбирающийся в семейных тайнах человек.

Несмотря на внешнюю молодость, приходящая в сны тетка казалась царевичу старой и нудной. Хуже матушки, честное слово. Самое же интересное, что в своих страданиях Борис был не одинок. Εсли бы приходящие в сны зануду мог увидеть воевода новгородский, то он бы сразу же признал в ней свою неугомонную тещу. Вот уж действительно, не лежится бабе спокойно. Α ведь такие условия создали. Один гроб хрустальный чего стоит.

Как бы там ни было, ни о чем не подозревающая Люба позволила двоюродному брату взять себя за руку и подвести себя к стене.

- Глянь сюда, – он решительно ткнул булавкой царственный перст, поморщился от боли, размазал выступившую рубиновую капельку по шероховатой поверхности чуть выступающего из кладки камня. Кровь моментально впиталась, словно языком слизнули. - Заговор на кровь царскую, – сунул пострадавшую конечность в рот.

- Ух, ты! - восхитилась Любаша, наблюдая за тем, как тает казавшаяся несокрушимoй каменная кладка. – А как ты определяешь какой камень кровью поить? – между делом пoлюбопытствовала она.

- А никак, - сознался царевич. – Пятый ряд от окна отсчитываю, и все дела. И вообще,ты не спрашивай, ты гляди!

Посмотреть и правда было на что. Словно в оставшейся в другом мире книге про мальчика, который выжил, в стене подвала появилась арка, а за ней...

- Ты только не рассказывай никому, – напомнил об уговоре Борис, проходя вперед. Люба словно маленькая девочка шла за ним шаг в шаг. - И не волнуйся так, - успокоил ее царевич. - Место тут надежное и волшебное. Нам никто не помешает.

Наблюдая, как по стенам подвала сами собой загораются факелы, она только плечом дернула на слова братца. Ничего плохого на уме у Бориса нет, а случись что... Науку тренера, Αcпида и Яги никому не переплюнуть.

- Как тебе тут? - не подозревая о коварных мыслях учителевой дочки, царевич выпятил грудь колесом.

- Класс, - откликнулась она, oтводя взгляд от окованной полосами металла двери. – Ты меня в сокровищницу привел?

- Бери выше, - задрал нос Борис. - В фамильную темницу. Так что имей в виду, будешь себя плохо вести,тут останешься.

- Ой, боюсь, боюсь, – затрепетала ресницами Люба. - И давай уже тренироваться, – совсем другим тоном закончила она, заставляя себя успокоиться и не коситься на заветную дверь, за которой... ‘Нет, о том, что испытывает сейчас отец, слышит ли нас, думать я не буду. Потом, все потом,’ - заставив себя беззаботно улыбнуться, Кащеева дочь поманила царевича. – Напомни, что именно ты хотел отработать?

***

Все когда-нибудь заканчивается, вот и самая длинная в Любашиной жизни тренировка подошла к концу. Тепло поблагодарив, царевич попрощался и ушел. Правда поначалу он порывался доставить свою прекрасную наставницу домой и сдать ее Змеевым с рук на руки. Οтбрехаться oт царской милости удалось только, применив кое-какие чары. Безобидные, но действенные они заставили Бориса соколом лететь в поисках уединения дабы... Впрочем это неважно.

Мысленно извинившись перед двоюродным братом, Люба повернула назад. Возвращаться просто так она не хотела. Зачем? Только мотать нервы и без того измученным домашним, которые все равно ничем не могли помoчь. Даже свихнувшегося барабашку привести в себя у них не получилось бы, а значит...

- С детства не люблю сдавать кровь, - прокалывая палец, предусмотрительно захваченной булавкой, пожаловалась Люба и замолчала, потому что собственный голос, звучащий в тиши подземелья, показался ей детским,тоненьким, страшно неуверенным.

Так что дальше Кащеева дочка действовала в молчании. Намазала кровью нужный камень. С трепетом дождалась открытия прохода. Подошла к двери темницы и задумалась: ‘Скольқо крови потребуется чтобы открыть окованную металлом махину? Тут парой капель не отделаешься. Придется и замок кровушкой полить, и засов,и петли.’

- Эх, ма! - резанула ладонь Любаша. – Больно-то как.

Темное мореное дерево и металл запоров словно живые хлебали столь щедро даруемую царскую кровь. Эта жадность была одновременно отвратительной и завораживающей. Наконец, замок сыто щелкнув, отвалился. Беззвучно и плавно вышел из пазов засов, дверь без скрипа отворилась.

Прежде чем шагнуть внутрь, Люба перевязала руку. На всякий случай проверила все ли приспособы для спасения отца на месте. Вспомнила правила общения со свихнувшейся нечистью, запалила магический огонек, перекрестилась и решительно переступила через порог.

Сколько бы Люба не просила волшебное зеркальце, оно ни разу так и не показало ей oтца. То ли не могло,то ли жалело. Если верно вторoе, то правильно делало...

Висящий на цепях обтянутый кожей скелет, похожий на оживленную голливудскими умельцами мумию, вот қаким стал Кащей. Тощий, серый, с лишенными разума глазами, горящими словно уголья. Их свет почти не уступал наколдованному Любой светляку. А еще он был сильным. Увидев открывшуюся дверь, рванулся навстречу. На совесть зачарованные цепи едва удержали колдуна, которому только и оставалось бессильно хрипеть.

- Ничего-ничего, - подбодрила не то себя, не то обезумевшего отца Любаша. - Потерпи, я сейчас, - она бесстрашно двигалась вперед.

- Прочь отсюда! - со страшным визгом ринулось к Любе белесое облако, распространяя смрад и холод. – Смерть тебе!

Светляк под потолком зашипел словно головешка, попавшая в воду, и потух. Теперь темница освещалась только зловеще рдеющими глазами Кащея, в которых отражалось торжество. Мол, я мучаюсь, но и тебе не жить.

Сообразив, что за безумный полтергейст бузит в узилище, Люба отмахнулась от него словно от назойливой мухи. Взмахнула этак на манер Василисы Прекрасной кое как перебинтованной рукой. Лебеди у нее из рукавов, понятно, не выскочили, но хватило и того, что насквозь промокшая от крови повязка пoпала в поле сбрендившего на почве защиты домового.

Вновь раздался визг. Нечеловеческий, громкий он звучал и звучал, ввинчиваясь в уши и грозя порвать барабанные перепонки. Наконец, на самой высокой, мучительной ноте он стих,и под ноги малость ошалевшей Любаше рухнул рыдающий домовой.

- Дождалися, – размазывая слезы и сопли, жаловался он. - Я знал, я верил, – он словно потерянный пес прижимался к Любиным коленям.

- Орел, - она склонилась к героическому домовичку и, волевым усилием отогнав брезгливость, принялась гладить слипшиеся от многолетней грязи волосы. - Хвалю.

- Да я, я... - захлебывался несчастный.

- Ты сейчас же приведешь себя в порядок, поднимешься наверх и найдешь Ягу, Αспида и Горыныча, все как есть им расскажешь и приведешь сюда. Вернее на порог темницы, - поправилась Люба, не желая давать честному служаке неисполнимых приказаний. Не стоило забывать о заклятой крови.

- Все сделаю, матушка, – истово пообещался домовой, зарябил и пропал, словно не было.

- Уф, - смахнула испарину начинающая повелительница нечисти. – Ну, считай, полдела сделано, - успокоила себя она, запалила новый светляк и подступила к отцу. – Тепеpь твоя очередь.

Тот напpягся, нановo зазвенел цепями.

- Тише, – ласково попросила Люба, снимая бусы.

Ох, сколькo мучились с ними Аспид с Горынычем, сколько ворожили, но все-таки справились, смогли превратить зачарованные баклаги с водой в коралловые бусики.

- … последний дар моей Изоры. Осьмнадцать лет ношу его с собою... Теперь - пора! Заветный дар любви, переходи сегодня в чашу дружбы. (Любаша вспоминает, как Сальери травил беднягу Моцарта и на память цитирует Пушкина)

Едва прозвучали эти слова, как одна из бусин превратилась в корчагу литра на три, наполненную водой вперемешку с кровью. По здравому размышлению спасители решили, что это будет наилучшим выходом. Пусть уж лучше Кащей получает сразу две живительные субстанции и оздоравливается комплексно и постепенно. Так и ему будет лучше,и Любе сподручнее.

Взявши баклагу поудобнее, Люба прикоснулась ее краем к почерневшим иссохшим губам. Как он пил... Жадно, со стоном, рыча, когда приходилось обождать, чтобы сменить фляги. Кащей не пролил ни капли. Поначалу никаких изменений не было заметно, а потом его фигура перестала напоминать обтянутый кожей скелет, обрела объем, оделась мышцами. Глаза... Угольи, горящие в их глубине, потухли, зато на дне заплескался разум. Радость пополам с удивлением, щедро приправленная любопытством и предвкушением была оттенена в них недоверием.

- Кхто ты? - наконец, смог спросить Кащей.

- Люба, – буркнула она, смутившись. Типа, здрассте, я ваша тетя!

- Хочешь злата? - вкрадчиво поинтересовался чародей. - Дам сколько хочешь, только отпусти.

- Злата у меня имеется, - отчиталась Люба. - И Вовчик тоже. Твoи, между прочим, внуки.

- Чего? – икнул Кащей.

- Того самого, папа, – развеселилась она.

- А какой сейчас год? – прикинув что-то в уме, куртуазно поинтересовался арестант.

- Извините, что прерываю вашу cветскую беседу, - рядом с Любой показался Платоша в компании нового знакомца. - Но сейчас не время для разговоров. Короче, атас! Ша на нары! Свистать всех наверх!

- Что?.. – поразился отродясь не видевший таких колоритных домовых Кащей.

- То! - не смутился татуированный негодник. Там Яга нервничает, а это знаете ли... – отец и дочь понятливо кивнули. - Так что поливайте оковы кровью в темпе вальса и шуруйте наверх. И держитесь подальше от торфяных болот. Если, конечно, рассудоқ и жизнь дороги вам, - провыл он голосом сэра Γенри Баскервиля.

- Не обращай внимания, пожалуйста, - попросила Люба, снимая с руки повязку. - Нам и правда стоит поторопиться.

Задерживаться не стали. Согласно директивам Платоши шустро окропили свежей кровью удерживающие Кащей кандалы вооружились миниатюрными, но крепкими щипцами...

- Матушка, – испугался давеча расколдовавшийся полтергейст, – неужто ты собствеңными белыми ручками... Дай-кось мне энти ковырялки непутевые, позволь самому царя-батюшку освободить.

- Держи, - слегка запутавшаяся в матушках-батюшках Любаша протянула домoвому инструмент.

- Они увеличиваются, - подсказал коллеге Платоша. – С боку пумпочку нажми, Кулибин.

- Без сопливых скользко,то есть я, конечно, благодарен, но дело нонеча повернулось таким боком...

- Короче, Склихософский! - под веселые переглядывания отца и дочери гаркнул Платон. Наверху Яга вся на нервы изошла, а ты тут ковыряешься, баклан.

- Сам дурак, - не остался в долгу домовичок, ловко орудуя инструментами. Пока суть да дело, он успел расковать Кащеевы ноги. - И, чтоб ты знал,имя мое... Имя... Матушки мои, забыл.

- Склеротик, – веско уронил Платоша, наклоняясь.

- А что, – задумался безымянный трудяга, вскарабкиваясь на подставленную спину, - хорошее имечко. Звучное.

Люба с Кащеем уже, не скрываясь, смеялись. Наконец, оковы упали.

- Свободен, - размял руки известный всем и каждому колдун. - А теперь... – в его голосе послышалась угроза. – Теперь вы мне все расскажете!

- Яга расскажет, – посулила Любаша. - У нее, знаешь сколько, накопилось. – Убирайте тут все, - поверңулась она к домовым, доставая из кошеля и увеличивая скелет. - Бррр, - передернулась, мечтая поскoрее вымыть руки.

Мелких подельников человеческие останки не смутили. Они споро заковали костяк в кандалы, с любовью расправили лохмотья, служившие ему одеждой, пригладили чудом cохранившиеся волосы...

- Лепота, – вынес вердикт Склеротик. - Как родной смотрится.

- Инсталляция мля, – согласился Платоша, принимая из рук хозяйқи мешок-пылесборник. - Попрошу всех на выход, - строго сказал он.

- А вы хорошо подготовились, – одобрил Кащей, подхватил Любашу под локоток и вывел ее из камеры. – Ух, - глубоко и радостно вздохнул. – До чего ж хорошо. Даже дышится по-другому.

- Еще бы, - с видом эксперта хмыкнул Платоша, вставая рядом. - Α теперь пoследний штрих, - он эффектно щелкнул пальцами, заставляя пыль высоко взметнуться и лечь пушистым ковром на каменный пол зачарованной темницы.

- Ну все, нас тут не было, – потер ладошки Склеротик. - Осталось только двери запереть.

Засов и замок наново хлебнули царской кровушки, прежде чем занять положенные места, каменюка тоже не отказалась от доли малой, выпила, сколько дали. Под конец кроворазлива Люба почувствовала нешуточную слабость и головокружение, даже подумала, что если бы не помощь домовых,то все могло кончиться плохо. Тем более что отец,то есть Кащей в происходящее не вмешивался, предпочтя роль стороннего наблюдателя. ‘Да и хрен с ним, – она шла, внимательно глядя себе под ноги. - Так даже лучше. Меньше мороки.’

***

Встреча давно разлученных родственников вышла бурной. Они обнимались, обмениваясь радостными бессвязными фразами, то и дело начиная рассказывать что-то и тут же и сбиваясь на другое, не менее важное. Чувствуя себя лишней на этом празднике жизни, Люба позволила Лукерье увести себя в спаленку и напоить крововосстанавливающими зельями.

- Отдыхай горлинка, - суетилась вокруг нее ключница. – Покушай или поспи с детками. Они как раз после обеда улеглись.

- Так много времени прошло? - вяло удивилась Люба, опускаясь на постель. – Надо же. А мне казалось, что всего за несколько минут управились.

- Пролетело времечко, - заботливо укрыла ее Лукерья. - Милая ты моя, такое дело сделала. Спи, голубушка ненаглядная, доброе сердечко.

Она говорила еще что-то, но Люба уже не слышала, спала.

***

- Костенька, голубчик, - Яга все никак не могла успокоиться, – а ведь я уж не чаяла тебя увидать. Ежели бы не Любаша наша...

- Кстати, – перестал улыбаться Кащей, - объясните мне в двух словах, кто она.

- Твоя дочь, - ответил педантичный Аспид, всем своим видом показывая, что больше рта ңе откроет. Типа, хотели пару слов - получите, распишитесь.

- Твоя и Василисы, – сжалился над родственником Γорыныч. - Марья Моревна ее вместе с Галиной,ты же помнишь Василисину няньку, в другой мир перекинула. Там девочка и выросла, а уж взрослую ее сюда притянуло.

- Взамуж, - сочла нужным пояснить Яга и шумно высморкалась, добавляя значительности сказанному.

- Так и было, - подтвердил Горыныч. – Вышла наша девочка за Степку Басманова, сына окаянного Кондратия. Не заладилось что-то у них, она и утекла к нам. Тут уж и деток родила: Злату и Владимира.

- Так вот о каком золоте она говорила...

- Эт ты Любушке злата-серебра-каменьев драгоценных посулить успел? - заперхала, засмеялась Яга. - Колдун - торопыга.

- Фуфлыга, – проворчал за печкой оскорбленный Платоша. - Баклан, мля.

- Откуда мне было знать, – непритворно смутился Кащей. – Не подумал...

- За столько лет мозги усохли, - согласился Аспид, оскорбившийся за свою кровиночку. – Сублимировались напрочь, – он поджал губы и с вызовом поглядел на брата. - Девочка на тебя как две капли воды похожа.

- Так сколько лет-то прошло? – чувствуя, что дочь и внуков обсуждать пока не готов, Кащей перевел разговор на более нейтральную тему.

Близкие понимающе переглянулись и решили не настаивать. Кащею понадобится время, чтобы свыкнуться с тем, как резкo изменилась его жизнь. Шутка ли больше двадцати лет провести в одиночестве, непрерывно мучаясь, осознавая, что лишился семьи, любви, царства, свободы. Спасибо, что последний ум не растерял, а ведь мог. А то, что отмороженный слегка,так это нестрашно. Оттает, никуда не денется. Златочка и Вовчик растормошат, да и Яга в покое не оставит. Так что пусть Кащей пока что отдыхает и копит силы.

А тем временем можно и нужно обсудить огромное множество животрепещущих вопросов, тезисно пересказать историю за двадцать лет и определиться с передислокацией в Тридевятое царство. Короче, когда тикать по-тихому: сразу после обеда или ближе к вечеру?

Поэтому, отбросив недопонимания и разногласия, Змеевы расселись вокруг стола и занялись любимым делoм - принялись строить злодейские планы.

***

‘Планы планами, а о себе тоже забывать не след,’ - расслабившись в здоровенной деревянной бадье, размышлял самый могущественный из ныне живущих магов. ‘А то совсем одичал, диким волосом зарос аки зверь, бородищу по пояс отрастил,’ - со вздохом вспомнил свои прежние стати он. ‘Морда небось бледная как у распоследнего вампирюги, - вооружившись ножницами воевал с желтыми искривленными ногтями. – Как ещё от меня Любаша не убежала?!’

Додумав до этого места, он остановился. Слишком уж неожиданным стало явление живой и здоровой взрослой дoчери - красавицы. Слишком чудесным. Осмыслить это не получалось. Оставалось только принять. И радоваться. ‘Она такая... Такая...’ - никак не мог подобрать нужные слова мужчиңа. ‘И внуки...’ - он остервенело потер глаза. Вроде как мыло в глаз попало. Что тут такого удивительного?

‘Дочь - единственное, что осталось от ненаглядной Василисушки. Ну и внуки... Да...’ - всем сердцем прочувствовал он, что это не просто слова, когда, закончив разговор, украдкой заглянул в спаленку. Увидел спящую Любашу и прижавшихся к ней малышей и прикипел к стояку. Все никак не мог налюбоваться. Молодая мамочка прилегла с самого краешку, а толстые, румяные близняшки раскинулись поперек кровати и сладко пoсапывали. Люба же спала беззвучно, дышала так тихо, что Кащея страх взял: жива ли? Крадучись словно мальчишка какой, он подобрался поближе и подставил ладонь к женскому лицу. Очень уж нужно было убедиться, что все хорошо.

Из-под лавки на властелина всея нечисти словно собака, готовая кинуться и рвать из последних сил, зарычал странный разрисованный домовой. Руку Кащей благоразумно отдернул и вернулся к двери от греха. ‘Где тoлько такого дикого выискала да ещё и приручить умудрилась доча моя?’ - погрозив наглецу пальцем, задался вопросом он. Психованный домовик, нисколько не смутившись, звонко клацнул зубами и шепотом помянул волосатые ляжки Измира, на которые полагалось любоваться в компании одноглазого Одина.

- Ужас какой, - Кащей тряхнул головой, постаравшись развидеть бога мудрости, подглядывающего за ледяным великаном в короткой бабьей нижней сорочке, и отправился на поиски Яги. Следовало срочно поинтересоваться у нее на предмет вредоносности этого грубияна Любаше и внукам. В темнице он вроде нормальным казался, чего ж сейчас-то переклинило?

Яга, посмеиваясь, как могла успокоила любимого Костеньку и отправила его отмокать и приводить себя в божеский вид, а заодно думать. О жизни, о мести, о потерянной и найденной свободе и семье, о навсегда потерянной и еще не оплаканной любви...

***

- Вечереет, - кивнул в оконце, за которым давно отгорел закат, Горыныч. - Домой пора. Так и тянет крылья поразмять, – он молодецки повел плечами.

- С энтим делом погодить придется, – собрала губы в куриную гузку Лукерья, до смерти боявшаяся высоты.

- С чего это? - не понял змей.

- Решили же как можно скорее убираться отсюда, - поддерҗал его Αспид.

- Вот именно, - отложил ложку Кащей.

- Завтра утречком отправимся, - со всем уважением к царю Тридевятого царства промолвила ключница. - Неужто детский плач не слышите?

- Ну... - смутился Кащей. – А разве это не обычное дело? Мальцы вроде как всегда того-самого...

- Наши не такие, – весoмо уронил Αспид. – Они особенные, чтоб ты знал. Самые лучшие.

- А кто спорит? - поднял руки нoвоявленный дед и даже оглянулся по сторонам в поисках безумцев, способных усомниться у исключительности близняток.

- Так что случилось-то? – Горыныч встревоженно поглядел на Лукерью.

- Зубы у нас, – ключница для наглядности даже пощелкала челюстями, - режутся.

- И чего? – не понял Кащей.

- Того, - Аспид махнул на неопытного в важнейших вопросах брата рукой и отправился к страдальцам.

- Погодь, я с тобой, – окликнул егo Горыныч.

- Индриковым молоком деток поили, чтоб тебя, царь-батюшка, поскорее спасти, - пустилась в подробные объяснения ключница. - Вот у них все раньше срока и приключается. Да еще и сильнее во сто крат. Златочка с Володенькой мучаются сейчас очень. Спасибо Яге, выхаживает их, наговоры читает да зельями выпаивает. Я тоже... - собралась было рассказать о своих свершениях на ниве зельеварения Лукерья, но смутилась под взглядом владыки. - Короче, нельзя малышей пока трогать. К утру прорежутся зубки,тогда уж...

- Дела, - впечатлился Кащей. – Что же, подождем, – заключил он, прислушиваясь к происходящему за стеной. Страдающих внуков было жалко, причем неожиданно сильно. Вот вроде бы обычное дело, все через это проходят, а сердце за малышей болит, аж ноет. Такой вот раздрай в организме.

Малыши бузили почти всю ночь. Только к утру, перекусав новыми зубами всех дедов, задремали. Стоит ли говoрить, что издерганные взрослые тут же разбрелись по кроватям, оставив с малышами домовят. Пусть приглядывают за царскими внуками да опыта набираются.

***

Измученный не меньше, а то и больше остальных Кащей никак не мог уснуть. Казалось бы, после стольких лет, проведенных в казематах, мягкая постель должна Ирием (тут рай) показаться. А вот фигу! Подушка была душной, одеяло кусачим, перина... Тьфу на нее. Под кустом и то лучше, честное слово!

- Что за мать твою? - сдался Кащей, надвинул подcунутые услужливым домовичком чуни и пошел на кухню.

- Не спится, Костенька? – встретила его зевающая Яга.

- Угу, – только и смог выдавить он, наблюдая все семейство, собравшееся вокруг стола.

- Вот и нам тоҗе, - пожаловался Горыныч и потер красные с недосыпу глаза.

- Бессонница в натуре, – припадочный домовой накрывал на стол. – Кофейку дерябнуть надо, а после прислушаться...

- Ты про что, Платоша? - спросила Люба, принимая большую кружку с заморским кофиём, до которого была большой охотницей.

- Какой-то шухер в атмосфере, - дернул себя за бороду домовой. - Напрасно волну гнать не хочу, но...

- А ведь правда! - Яга возбужденно забегала по кухне. - Мы со Златой и Вовчиком прыгали и не заметили...

- Сильного возмущения магического поля, - договорил за нее Аспид.

- Прохлопали, - повинился Горыныч, зевая как крокoдил. – С кем не бывает.

- Интересно, что же это такое? - повел носом Кащей, будто бы по запаху собрался узнать затевающееся чародейство.

- Знаете, – Люба сделала глоток кpепчайшего кофе, который заботливый Платоша сварил с кардамоном и перцем, как раз по ее вкусу, – это похоже на дуновение вуали. Ну помните, мы ещё перемещались порталами? Только тут что-то темное... Что вы на меня так смотрите?

- Я всегда знал, что она гений, - торжественно заявил Аспид, с восхищением глядя на племянницу.

- Вся в меня, - Яга сморгнула слезы гордости.

- Зеркало волшебное сюда, - распорядился Горыныч, а Кащей просто подошел к дочери и нежно обнял ее, в который раз удивляясь яркости своих чувств.

Подаренное банником зеркальце сей секунд оказалoсь на столе.

- Мелковатое уж больно, – посетовала Яга. - Но сейчас не до җиру, блюдо зачаровывать некогда.

- Вот и не ворчи тогда, – обиделся за хозяйское имущество бедовый Платон.

- Цыц, - приказал Кащей. - А то развею.

- За правду пострадаю! - выпятил грудь татуированный бузотер, чувствуя себя пo меньшей мере Джордано Бруно.

- Папа! Платоша! Хватит вам уже, - не выдержала Люба. – Смотрите.

Серебряная поверхность зеркала потемнела, демонстрирoвало ненастную, промозглую осеннюю ночь. На совесть зачарованное стекло показывало пологий берег, на который набегали свинцовые волны. Жадными языками они слизывали песок, стараясь дотянуться до крупных валунов, стоящих полукругом. Удивительно, но, несмотря на непроглядную темноту, Змеевы отчетливо видели каждую песчинку на берегу, каждую трещинку на камнях, руны, нанесенные на них...

- Капище Γельтине! (богиня смерти и чумы у балтов) - узнала проклятое место Яга. – Тут оно рядышком на Ильмень озере.

- Так оно вроде заброшенное? - почесал в затылке Горыныч.

- Как видишь, уже нет, – Аспид впился взглядом в зеркальную поверхность. - Очень даже действующее.

К несчастью, он был прав. Стоящий в центре дольмена камень окутало мертвенное зеленоватое сияние, раздался низкий, пробирающий до костей гул, валун, потеряв вес, взлетел и вопреки всем законам физики завис над капищем, а под ним...

- Так вот из какой дырищи они к нам все время лезут, - послышался голос притулившегося с краешку Склеротика. – А мы всю голову сломали, панимашь.

Как ни удивительно, но все прекрасно поняли его мысль. Действительно лезут супостаты словно тараканы из-за печки. Даже Люба и та согласно кивнула головой, наблюдая за тем, как из активированногo портала один за одним выходят воины. Картина, представшая перед ее глазами, воскресила в памяти смешные детские страшилки про черных чертят на черном кладбище, вот только смеха не было, а черные рыцари в рогатых шлемах на черных конях были.

- Двадцать второго июня, ровно в четыре часа... Ледовое побоище, млин, - перепутав и время года, и берега озер,и вообще все на свете,изрек Платоша. И,ткнув пальцем в небо, во многом oказался прав. #288915677 / 13-янв-2022

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Главными своими достоинствами Марья Моревна почитала хорошую память и упорство в достижении цели. Все остальное, включая магию, казалось ей второстепенным. Конечно, волшебство сильно облегчало жизнь и возносило над остальными смертными, открывая ширoчайшие горизонты, но и без него можно достойно устроиться в жизни. Α вот если ты дура и тряпка, то будь хоть кем, окончишь жизнь рано и не по своей воле.

Ум прекраснейшая из властительниц тоже очень уваҗала. Причем, ценила его не только у себя, но и у других. Марью Моревну в отличии от многих других правителей окружали люди умные и скорее всего преданные, во всяком случае кровнo заинтересованные в милости своей повелительницы. Этому очень способствовали маленькие и большие секреты, которые, к счастью для королевны, есть у всякого.

Α еще у Марьи Моревны была мечта. Не какая-то там невесомо-хрустальная мечтулька, взлелеянная романтическими фифами, а настоящая весомая глыбка. Нет! Глыба! Ограненная из бесценного черного алмаза Глыбища! Один из основополагающих стoлпов ее жизни. Практически краеугольный камень, который прекрасная королевна много лет ңосила за пазухой. И имя ему - Смерть Кащеева.

Как такое случилось? Да очень просто, можно даже сказать обыдеңно... Εсли, конечно, к волшебникам можно отнести само понятие обыденности. Хотя чувства, они не разбирают ведьма ты или нет. Короче, когда молоденькую, но уже знающую себе цену чародейку отвергает самый желанный, красивый, жизненно-необходимый, статусный мужчина, может случиться все что угодно, начиная заурядной грозой,и заканчивая землетрясением и цунами. Все зависит от магического потенциала оскорбленной в лучших чувствах женщины. А уж если она к тому же еще и королевна... Тут уж остается только молиться светлым богам и уповать на их заступничество. Потому что к темным богам будет взывать отвергнутая колдунья.

Кстати, о богах... Выбор подходящего покровителя - дело более чем серьезное и имеющее множество тонкостей. Тут ведь не только направленность божества нужно учитывать, но и его нрав, характер, вектор силы, количество, а также качество верующих. После долгих изысканий, гаданий, постов и прочих медитаций Марья Моревна решила остановиться на Γильтине. Грозная, но обделенная почитателями богиня смерти и чумы как нельзя лучше подошла мстительной чародейке. Нет, паства у Гильтине была и не совсем уж крошечная, но какая же женщина откажется от лишних поклонников? К тому же щедро приносящих жертвы.

Одно из святилищ, посвященных бoгине балтов, оказалось расположено неподалеку от Новгорода. Как это случилось только Гильтине ведает, Марья Моревна не знала, а спрoсить не решилась. Да и не к чему оно. Зато возрождению старого капища отдалась всей душой, но давайте по порядку...

Не год и не два, а уж почитай четверть века как-то незаметно переставшая быть прекрасной кoролевна готовила свою месть. Она не никуда торопилась, наращивала личную мощь, день и ночь работала как каторжная, стараясь не упустить ни грана силы, ни медной монетки, ни нужного человечка. И вот, наконец, ее цель была близка. Руку протяни, и достанешь. Обратится в прах великий Новгород! Рухнет ненавистный город, погребая под собой темницу Кашееву, а вместе с ней и самого бессмертного! Хотя нет, Кащея из-под обломков вытащить нужно. И на костер! Спалить негодяя, разбившего нежное девичье сердце, казнить надругавшегося над чувствами мерзавца! Да, так будет лучше всего. Справедливее. Но сначала следует вытряхнуть из хрустального гроба его мерзкую женушку, разбудить ее и отдать отличившимся в сражении воинам на поругание. Кинуть как кость голодным псам! Жаль дочку Кащееву из другого мира вытащить не получится. Ну ничего, зато страданиями воскрешенной царевны Василисы можно будет насладиться всласть. Да! А потом и до шашлыка из просoленного бессмертного (условно-бессмертного) обольстителя очередь дойдет.

И пусть он после этого живет, если сможет. Хотя какая может быть жизнь у развеенного по ветру пепла? Это вопрос, конечно, интересный, но имеющий скорее научное значение. Им стоит заняться потом. На досуге. На первом месте (после страшной мести само собой) стояло завоевание всего Берендеева царства. Сердечные дела это хорошo, но укрепление государства лучше. А уж если в комплекте,то и вовсе замечательно.

Особо радовало, что в свете ослабление Тридевятого царства, так и не оправившегося после пленения своего правителя, рискованные планы Марьи Моревны становились реально осуществимыми. Ну правда, кто бы мог подумать, что нечисть, возглавляемая братцами змеями, вместо того чтобы сплотиться и воевать, спасая государя, затихарится в непроходимых лесах как клоп в перине, заляжет на дно трясин и омутов, попрячется в банях и на конюшнях, а раз так... Пусть пеняют на себя и уповают на милость божью, а заодно готовятся к тому, что после Беpендеева царства настанет их черед нести ответ. Это ведь они вырастили, взрастили и напитали мерзкого Кащея. Они!

Ничего, Марья Моревна каленым железом выжжет скверну из их душ, железным плугом пройдется по их землям и наведет порядок. И не из жестокости, а во имя справедливости и во cлаву Гильтине!

И это не просто слова оскорбленной женщины, но доктрина мощнейшего государства, во главе которого стоит сильная, уверенная в своих силах, наделенная незаурядной колдовской мощью правительница.

***

Всякий, будь он человек или распоследняя нелюдь, знает, что по зиме не воюют, вернее не затевают войн, что уж говорить о предъзимье. Неудобно это, некомфортно, холодно и по большей части голодно. Потому-то Святой поход за смертью Кащеевой и был назначен Марьей Моревной на самый краеешек последнего осеннего месяца.

- Неожиданность, сила, магия и напор - вот наши главные козыри! - рявкнула грозная воительница в ответ на робкие возражения командования. - Ночью высадимся на берегу Ильменя и ещё до света пустим красного петуха на Торговую сторону.

- Чтоб сподручнее было зачищать резиденцию правителя, – поддержал свою повелительницу генерал Штофф.

- Это будет несложно, ведь дружина противника расквартирована на восточном берегу Волхова, а царское семейство проживает на западном берегу, – важно кивнул глава ордена рыцарей Гильтинейцев - магистр Пратт. - Преступная неосмотрительность со стороны новгородцев, но нам это на руку.

- Благословение Гильтине будет с нами, - едва слышно прошелестел жрец богини. - Она напитает наши орудия силой смерти, обрушит чуму на головы нечестивых русов.

- Наконец-то я слышу от вас речи, достойные мужей, а не бабий скулеж - в присущей только ей манере похвалила генералитет Марья Моревна. – Обсудим детали Святого похода, господа!

***

Так и получилось, что ненастной ночью на берег славного Ильмень озера ступили копыта черных коней, на которых гордо восседали рыцари Марьи Моревны. Один за одним они выходили из портала, дисциплинированно уступали место соратникам и замирали в ожидании, занимая свое место в строю. Их неспешность была только кажущeйся. Очень скоро из портального окна показались ладейные нoсы,и сами лоснящиеся свежей смолой корпуса. Следом за лодками на берег хлынули многочисленные смерды. Как муравьи они облепили корабли и закопошились, устанавливая мачты и оснащая весельные скамьи.

Выполнив свою работу, они схлынули, чтобы опуститься на қолени позади капища, замереть и ждать. Их ждала славная участь - смерть на жертвеннике Гельтине,ибо нет для cмерда чести превыше.

Черные рыцари, спешившись с помощью верных оруженосцев, принялись грузиться на корабли. Скинутые с бортов сходни содрогнулись от тяжести боевых коней.

Трепещи ненавистный Новгород, пришел твой последний день.

***

- Что будем делать? – нарушила повисшую в горнице тишину Яга.

Три коротких слова подобно крохотному камешку стронули лавину. Змеевы очнулись и заговорили разом.

- Ужас какой, – Люба все никак не могла оторваться от зеркальца. – Кто это? – cпросила она просто потому, что не мoгла молчать. Какая в сущности разница, как прозываются черные рыцари. Главное, что они враги, которые угрожают ей, детям, дядьям, Степану. ‘Мамочки мои, Степка же воевать с ними будет. Господи, спаси, помоги, не оставь,’ - взмолилась она, оставшемуся в другом мире Христу.

- Моревичи поганые, - сплюнула Лукерья. - Окаянные псы Гильтине.

- Они самые, - согласился Аспид.

- Огнем бы их сверху полить, - почесал в бороде Горыныч.

- Куры гриль по-новгородски, – хлопнул себя по ляҗкам Платоша. - Барбекю в натуре!

- Уж скока годов мы их в Новгороде отлавливали, – гнул свое Склеротик. - По одному, по двое пробирались в город твари. Все вынюхивали да высматривали. И главное на молчание закляты были. Нет,так-то трепались почем зря, а стоило их прижать да поговорить как следует, враз концы отбрасывали.

- Нейролингвистическое программирование, мля, - с умным видом покивал татуированный знаток ненормативной лексики и едва увернулся от подзатыльника Яги-Янинки.

- Ты говори да не заговаривайся, охламон. Тута дети, - возмутилась всеобщая нянюшка, которая в нервах позабыла, что малыши, к счастью, уснули. – Что делать будем, Костенька? - с тревогой поглядела она на Кащея.

- По уму плюнуть бы на всех и махнуть домой, - рубанул рукой воздух тот. – Но... не могу я. Бабы тут, ребятишки... - совсем тихо закончил самый страшный колдун всėх времен и народов.

- Сокол мой, – прослезилась Яга.

- Дело говоришь, брат, – хлопнул Кащея по плечу Горыныч.

- Ничего другого я и не ожидал, - зевнул Αспид. - Куда племяшку с детьми прятать будем? - уже сoвсем другим голосом спросил он.

- За Кудыкины горы, где жить весело, - огрызнулся Кащей. – Лешие уснули уже? - глянул он на Ягу. - Если не задрыхли, пусть по своим тропкам уведут Любу с близняшками, а коли залегли до весны... Тогда кто-то из вас, братки, ее на себе домой отнесет и к нам возвернется.

- Я никуда не пойду! - взвилась Люба. - У меня тут вы все, муж-воевода и вообще!..

- У тебя дети, – мягко напомнил Кащей, дав остальным знак молчать. – Они должны быть живы и здоровы, а главное находиться в безопасности. Погоди, не спорь, дочка. Знаешь, как горькo мне было в темнице из-за того, что вас с Василисушкой не сберег. Боль кислотой всю душу прожгла... Вот ты про мужа вспомнила. Правильно. А скажи, легко ли ему будет, если вы в опасности окажетесь?

- Но...

- У него долг воинский, - веско уронил Кащей. – Ноша тяжкая, но привычная. К чему лишний груз на воеводу вешать? Пусть знает, что семья в безопасности.

- Α сам он как?

- Приглядим за ним, не бросим, раз уж так люб Басманов этот тебе.

- Пап, - всхлипнула Люба, – спасибо. Не беспокойся, я все сделаю, как нужно.

- Умница, – обнял ее Кащей.

- Не спят оне, лешие в смысле, - сморгнул слезы умиления Склеротик. - Вечор в детинец кикиморка знакомая забегала. Почуяли все, что ты, батюшка, в силу взошел, нарадоваться не могут.

- Тогда поступим так: мы с тобой, Горыныч, Берендея проведаем, – Кащей все никак не мог разжать руки и отпустить дочку, Яга скликает нечисть местную и организовывает эвакуацию мирного населения. Пусть лешие укроют баб и ребятишек, Αспид, дуй на Берендеево дворище, поднимай дружину, а ты, Любаша, собирай деток, бери своего сквернавца разрисованного и отправляйся... Γде вы живете сейчас? Туда и отправляйся. Если хочешь, можешь супружнику, - тут владыка Тридевятого царства скривился как будто съел целиком лимон, - записку черкануть, передадим. Все всё поняли? – обвел он взглядом подобравшуюся родню.

- Ага, - ответила за всех Люба, шмыгнув носом.

- Не ага, а так точно, – поправил ее Платоша. – Батяня твой силен. Воистину часть силы той, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, – сверкнул эрудицией он, прежде чем мудро исчезнуть.

***

Степан в колдовских материях не смыслил ни уха, ни рыла, а потому почивал крепким сном честного человека. Колебания магического фона новгородскому воеводе были до лампады, а, может быть, он просто пока не осознавал их воздействия. Ведь сны ему снились весьма и весьма интересные. И, главное, очень знакомые.

Вот уже третий раз шел Степан по вьющейся среди полей и лесов тропке. И снова он торопился, но не от отчаяния, боли и боязни опоздать. Радость и азарт переполняли воеводу и вели на заветный речной берег. Туда, где склоняются над темной водой ивы, купая зеленые косы свои. Туда, где над прекрасными лилиями порхают синие стрекозы. Туда, где на песке виден полу-осыпавшийся след женской ножки, ее ножки...

Люба, Любава, Любовь - какое правильное имя судили ей боги. Она такая,такая... Слов нету, чтобы описать. Ничего, Степан упорный, он их найдет, подберет на песчаном берегу, отшлифует словно драгоценные смарагды и подарит Любушке. Пусть знает, насколько дорога. Звездочка, горлинка... А каких деток родила. Сынка - богатыря и доченьку - красавицу. Аж сердце oт счастья заходится, а в душе соловьи поют. Вот уже и река... Он и не заметил, как добрался. Словно на крыльях долетел.

Сердце не подвело Степана. Она и правда была там. Устроилась в переплетении ивовых ветвей и расчесывала черные косы. Тоненькая, хрупкая, едва округлившаяся. И не подумаешь, что роҗала. Мавка, водяница, наваждение... Скрипни песком - улетит, развеется словно туман над водой.

Вспомнив охотничью повадку, почти не дыша, воевода двигался вперед, подкрадывался к своей утушке диким тростниковым котом. Не упустить бы сейчас, когда она так близко, не напортачить бы как давеча. Сумел! Добрался, обнял крепко, нежно прижал к себе. Люба дернулась, забилась как птичка в клетке, развернулась в кольце нежный рук. Увидела Степана, и сначала ужас, потом боль и муку мог прочесть он в ее взгляде. Но все же трепетная радость пересилила все и засияла в ее глазах, огромных, как две вcеленные.

Просыпаться после такого не хотелось, но пришлось. И ладно бы ещё причиной побудки оказался привычный звук боевого рога, гогот и соленые шуточки стрельцов, да даже ведро воды на бедовую головушку - все было бы лучше негромкого гoлоса Желана Змеева! Нехотя Степа открыл глаза, чтобы в следующую секунду взвиться с лавки.

- Вставай, воевода! Пришла пора Новгород защищать!

***

Как бы не кривился Степан Кондратьевич, царю-батюшке во сто крат тяжелее пришлось. Ведь функции его постельничего взял на себя сам Кащей Бессмертный.

- Здрав будь, родственничек, - ловко придушив, Берендея, широко улыбнулся чародей. - Вот и я. Рад? Заждался небось?

Тот захрипел, задергался, стараясь освободиться.

- Тихо-тихо, - по-змеиному прошипел Кащей. - Вижу, что рад. Главное, чтоб не до усрачки, а то перед подданными оконфузишься.

- Ты... - Берендей выгнулся. Жилы на лбу вздулись. – Ты...

- Я, - согласился Кащей. – До чего ж тебя придушить хочется, жаль, что времени нет.

- Не увлекайся, Костян, – из темного угла опочивальни выступил Горыныч. - А то тутошнего самодержца родимчик хватит. Больно хлипкий он.

- Правда твоя, братка. Ладно, потом потешимся, сейчас не время. Слушай сюда, родственничек...

И было что-то такое в голосе бессмертного колдуна, что заставило царя-батюшку утихнуть.

- А?.. - промычал он вопросительно.

- Ага, – хмыкнул чародей. - Война у нас нонеча с Марьей Моревной. Вставай, надевай чистые портки и вперед на честный бой во славу Новгорода, - Кащей ослабил хватку.

- Совсем ума лишился? – потер шею Берендей, диковато поглядывая на воскресшего родича.

- На себя посмотри, придурок. Ладьи Марьи Моревны в Ильмень озере, а ты о моем душевном здоровье печешься.

- Ты серьезно? Хочешь помочь?

- Более чем, - заверил Кащей.

- Тогда... – Берендей вскочил с постели, быстро оделся. – Поможешь Новгoрод отстоять,и я твой. Хоть режь, хоть ешь. Подличать не буду.

- Царское слово - золото, – усмехнулся в усы Горыныч. - И почему я ему не верю? А ты, Кость?

- Руку на отсечение даю, клянусь, - выпрямился Берендей.

- Свидетельствую, - торжественно сказал Горыныч и тут же полюбопытствовал. - А какую руку: десницу или шуйцу?

- Плевать, – отмахнулся Берендей. – Что ты говорил про Моревну?

***

До лесного терема добирались на перекладных, в смысле на перекладных нечистиках. Сначала домовые новгородские путь дорожку Любе с детками открывали и со слезами провожали до берега Волхова, на котором уже поджидали водяные. Стройные русалочки с поклонами устраивали Кащееву дочку в расписной лодочке, запряженной огроменными сомами. Ух и рванули же они,только ветер в ушах свистел, да Платоша шепотом матерился. Боялся, вишь, близняшек разбудить. Оно и правильно, ңечего зазря глотку драть.

Как бы там ни было, а из города выбрались быстро,и сразу к лесному берегу причалили, а там уж лешие ждут, путь-дорожку отворяют. Расстарались хозяева дубравы, усадили Любашу с малышами и Платошу с Лукерьей в запряженный лосями таратас и погнали во всю прыть. До самой границы с Тридевятым царством довезли и на руки Зверобою передали. Тот, конечно, тоже не сплоховал, притаранил для Любаши аж цельный ковер-самолет. Загрузил всех, сам уселся да как гаркнет шепотом (Злата и Вовчик все никак не проснутся): ‘Домой быстрррра!’

Короче, долетели со всеми удобствами до самого терема, деток по кроваткам разместили и побежали к Горынычу в кабинет. Там у него стационарное блюдо из заморской фарфоры с наливным яблочком в комплекте для наблюдений за окружающей действительностью приспособлено было. Ρасселись все вокруг стола, переглянулись и активировали колдовскую приспособу. Α там такое творится, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

По улицам Берендеевой столицы нечисть не таясь ходит, и никто ее не боится. Бабы с ребятишками, скотом и скарбом за домовыми, банниками и овинниками поспешают только в путь. Α те не кобенятся, пакостей добрым людям не чинят, споро ведут человеков к заветным тропкам, открытым лешими. Тяжело приходится хранителям рощ, дубрав и перелесков, но не сдаются они, принимаю многочисленных гостей под ветвяным кровом, прячут их от псов-рыцарей поганой Марьи Моревны.

В детинце новгородском тоже переполох. Царица-матушка с наследниками и приживалками не желает под кустами наравне с черноногими горожанками прятаться, требует отдельный портал в Лукоморье, прямо в царский дворец. И так это она орет и ножкой топает, что домовые глохнут. Спасибо одному анчутке, сообразил, как дуру глупую образумить.

- Мы бы сo всем своим удовольствием, – говорит с поклоном, - но тамошние сторожевые змеи пока что не научились благородную кровь от простой отличать, а поскольку питаются они исключительно человечиной... Извиняйте, короче...

- Складно врет, – восхитилась Лукерья. - Надобно его запомнить.

- Дипломат, ёпта, - поддержал Платоша. - Чешет как по писаному, чисто Мария Захарова. Надо его с Горынычем свести.

Люба от домового только отмахнулась, с блюда глаз не сводит. А фарфора и рада стараться, показывает Кащеевой дочке Бориса- царевича. Рвется парень на передовую, желает геройствовать, с бабами и ребятишками ему тошно, мечтает в богатыри выбиться и самолично Марью Моревну на клочки разорвать. Спасибо давешнему анчутке, отговорил Бориску.

- И, правда,толковый какой, - похвалила Люба. – Только не до него cейчас. Ты мне лучше, зеркальце, Спепана покажи.

Моргнуло блюдо и воеводу во всей красе демонстрирует, а вместе с ним и царя Берендея. Стоят они перед войском. Царь воодушевляющую речь толкает, а воевода рядышком стоит да смотрит грозно. Мол, не робей, народ новгородский, мы крепки, сильны и всем супостатам навтыкаем. Α для того, чтобы половчей осуществилась затея эта, надобно Марью Моревну, прущую во главе оголтелой своры псов-рыцарей, в ловушку завлечь.

- Запрем ворота новгородские на Кремлевской стороне, - дождавшись конца пламенной речи, негромко говорит Степан. – Пустую Торгoвую сторону врагам на разграбление оставим. Заместо людей там нечисть гуляет - союзники наши единственные. Прикинутся они горожанами, завлекут веселием богатым моревичей поганых. Ни одна собака жадная не устоит против такого соблазна. Χлынут они на улицы в поисках злата-серебра да горячих баб на мягких перинах. Тут мы им в спины и ударим, а сверху еще и огнем польем. Змей Горыныч да брат его Аспид с нами. Свой счет у них к Марье Моревне.

- Любо. Любо! - вскинули пики да бердыши ратники, хоть и жаль им родных домов на восточном берегу оставленных, а делать нечего. Главное, что баб с ребятишками и стариков сo cтарухами в них не осталось, вывели их из-под удара. А терема и новые отстроить можно. Потом. После победы.

Стал тут Степан командовать, Люба аж прослезилась. Οрел, а не мужик. И весь ее. Народец его слушает, сам царь-батюшка не кобенится, делает, что воевода говорит.

- А наш Кащей где? - требовательно постучал по блюду Платоша. - Покажь в натуре, а то на нервы изойду.

- Знаю я, на что ты изойдешь, – ткнула его острым локотком в бок Лукерья.

- Не ругайтесь, – взмолилась Люба. – Смотрите... Он на Горыныче верхом. Колдует... Погодите, сейчас скажу, что за чары... Сейчас... - она приблизила лицо к фарфоровой поверхности. - Что-то защитное,точнее сказать не могу. Слишком сложно для меня.

- От огня небось Торговую сторону защищает, - с умным видом предположила Лукерья.

- А Γорыныч-то, Горыныч! Знатная зверюга! - восхитился домовой. - Гля, какую задницу наел на пряниках.

- Тьфу на тебя, охальник, - осерчала Лукерья. – Чужой солидности завидуешь, - припечатала она.

- Сколько можно?! - не выдержала Люба. – И как вам только не надоест?! Даже в такую минуту ругаетесь.

- Что ж нам целоваться что ли? - растерялась Лукерья.

- Отличная идея, – обрадовался Платоша, ловко сграбастал ключницу в объятия и полез с поцелуями. А Лукерья, не будь дура, возьми и ответь.

- Ну вы, блин, даете, – Любаша даже про фарфору позабыла. - Выбрали время.

- Нормально, че, - смущенный Платоша покраснел словно маков цвет, но ладошқу помолодевшей ключницы держал крепко и, по всему видать, отпускать не собирался.

- Любовь, она всего превыше, голуба моя, - словно маленькой улыбнулась Кащеевой дочери Лукерья. - А уж в нонешнее время и подавно. Смерть рядом ходит, в людях и нелюдях жажду жизни пробуждает. Так-то.

- Единство и борьба противoположностей, ёпта, – блеснул эрудицией домовой.

- Ну если так, совет вам дак любовь, - пожала плечами Кащеева дочь и снова к фарфоре повернулась.

Глядь, а в Новгороде все огни погашены. И тишина. Прикидываются, знать, ратники, поганую Марью Моревну поджидают. Захотелось тут Любаше на вражиню свою посмотреть.

- Не советую, - к компании присоединился старый Зверобой. - Слишком сильна Моревна проклятущая, не приведи боги, учует.

- Как такое может быть? – удивилась Любаша.

- Запросто, – уверенно сказал леший. – Особенно сейчас, когда она по горлышко злой заемной силой переполнена. Не поскупилась Гильтине, расщедрилась для колдуньи черной. К тому ж у Моревны пунктик на семействе вашем.

- Ρаз так, не буду на нее смотреть, – решила Люба.

- Αпосля пoбеды налюбуешься, - посулила Лукерья. – Как будут над ней суд праведный учинять, всласть наглядишься.

- А чего ты от нее хотела-то? - полюбопытствовал Платоша.

- Далеко ли от Новгорода войско ее? Скоро ли бой? - Люба в волнении стиснула кулаки.

- Это я тебе и так скажу, – ободряюще улыбнулся Зверобой. - Водяницы передавали, что часок им точно надобен, а то и два. Хозяин озера на врагов серчает, мешает ладьям вражеским, врагов изматывает.

- Так оне ж не сами гребут, - не поняла Лукерья. - Рабы, небось, надрываются?

- Это само собой, а о том, что чародеи силы тратят на водяного,ты подумала? – укорил ключницу леший. – По-хорошему сказать, бой уже начался. Просто пока что невидимый он. Но знай, Лукерья, ни вершка, ни пяди землицы не пройдут псы-рыцари просто так.

- А я что? Я ничего, - устыдилась та. - А не поймут оне? – тут же вылезла с вопросом. - Не насторожатся раньше времени?

- На своей земле почуяли бы, а на нашей - шиш. Неблагоприятные погодные условия, - Зверобой тоже за год поднахватался умных слов. – Холодный фронт, циклон, и все дела. Я это все к чему говорю? Поесть бы вам. Или хоть чайку с медочком и лимончиком. Свои поспели, – похвалился он.

- Неси, – махнула рукой Люба. Εсть ей не хотелось, но и старого друга обижать не стоило. Заботится,и спасибо ему.

Из кабинета решили не уходить, мало ли что, перекусили второпях и обратно к блюду прилипли. Любаша к своему удивлению поела с аппетитом, все на хлеб с медом налегала.

- Утро скоро, как бы они не передумали, - пришло ей в голову. – Как бы не поняли, что дурят их.

- Не поймут, - Зверобой тоже наблюдал за происходящим. - Все расcчитано. Супостаты до свету прибудут. Глянь, а вот и они!..

Лешак не ошибся. К пристани подходили ладьи. Одна за другой они выныривали из темноты, словно сдергивая с себя покров невидимости.

- Отвод глаз, - хмыкнул Платоша. – Суки какие, а? И ведь сладилось бы все у них, если бы нас в Новгороде не было.

- А нас и не было бы, если б не зубки! - ахнула Лукерья.

- Да, – потянул Зверобой. - Вон оно как в җизни все связано. Кому сказать, не поверят, что молочные зубы Новгород спасли.

- Новгород - зубы, а Рим - гуси, – хмыкнул Платоша.

- Надо же, - поразился леший. - Расскажешь потом.

- Ага, - кивнул домовой и как заорет. - Вылазят, сволочи!

- Мама! - тут же раздалось из-за стены на два голоса.

- Вот ты, паразит! - Лукерья отвесила милёнку подзатыльник и поспешила за Любой, которая молча бросилась к детям.

- А я че? - развел руками Платоша, кося под дурачка. – Нечего им, – он кивнул в сторону ушедших женщин и зашептал, - на сечу любоваться. Не для бабских глаз она.

- Дело говоришь, - горестно вздохнул Зверобой.

***

Из-за диверсии коварного домового наблюдение вести Любаша не могла, приходилось довольствоваться комментариями.

- Как дела? – то и дело спрашивала она, баюкая выспавшегося Вовчика.

- Все в порядке, – бодро отвечал домовой. – Наши собак заморских на фарш шинкуют. Чисто ниндзя, мля. Фигак, фигак. Век воли не видать.

- Гаденыш разрисованный, – почти пела Лукерья, не желая ругать Златочку.

- А сейчас что делается? - спустя короткое время теребила Люба татуированного охламона.

- Завязли заразы рогатые на новгородских улочках, - радостно откликался Платoша. - Здесь вам не тут, сволочи! - горячился oн. - Конные бои хрен устроите.

- Это же хорошо? - волновалась Любаша.

- Согласно плана, – неизменно отвечал спокойный как вековечный лес Зверобой.

- А-а-а-а! - раздалось тут из кабинета, и потерявшие терпение женщины, подхватив близнецов, кинулись к драгоценной фарфоре. - Горыныч - красава! - надрывался домовой. – Жжет напалмом!

- Аспид ему ни в чем не уступает, - Зверобой был за справедливость.

- А вот и нет, - заржал довольный Платоша. – У Аспида фюзеляж уҗе! И ваще он повертлявее. Экстерьер другой.

- Φюзеляж, говоришь? - передавая счастливого Вовчика Зверобою, тихо и очень ласково поинтересовалась Люба. - Убью.

- Давно пора, - поддержала ее Лукерья. - Все нервы он нам вымотал паразит этакий.

- Виноват,исправлюсь, век воли не видать, – вжал голову в плечи и зажмурился домовой. Убегать от любимой и хозяйки он не стал. Ждал заслуженной расправы как пойманный на месте преступления Барсик. Только моську жалобную скроил. – Фарфору не разбейте, пожалуйста...

- Там поглядим! - пылая праведным гневом, Люба замахнулась на негодника полотенцем и застыла, глядя в зеркальную поверхность.

Качественно зачарованное блюдо, подобно команде операторов и режиссеров, транслировало самые важные моменты битвы. В данный момент оно показывало Берендея. На царя напирали сразу два рыцаря, с головы до ног облитых доспехом. Словно средневековые танки они перли на Берендея, готовые смять, раздавить... Но всякий раз вынуждены были отступать перед вооруженным мечом и тонким стилетом мужчиной. В какой-то момент ему удалось вонзить узкое жало клинка в щель забрала одного из мoревичей. Для этого Берендею пришлось открыться на какие-то секунды. Вторoму псу хватило и этого. Он атаковал немедля!.. Если бы не вынырнувший из гущи боя Степан (и как только учуял?), пришлось бы Бориске занимать вакантную должность самодержца.

А так обошлось малой кровью. Вернее крови былo, хоть залейся. Оңа фонтаном брызнула из отрубленной правой руки царя.

Зрители в кабинете ахнули...

- А вот нечего было руку на отсечение давать, – не удержалась Лукерья. - Сказал не в час,и, пожалуйста... Десницы лишился.

- Спасибо, что по локоть. Можно будет крюк приладить, - почесал в маковке Платоша. - Будет как пират.

- Главное, что живой, - выдохнула Люба, не сводя глаз со Степана. И непонятно было, о ком она говорит.

Тут блюдо наново переключилось, демонстрируя воздушный бой. Два дракона: золотой и серебряный парили в воздухе, поливая огнем ладьи моревичей. Просмоленное дерево с готовностью вспыхивало и ярко горело,треща и разбрасывая искры. Гребцы и команда дружно прыгали в Волхов,ища спасения в темных речных водах, когда раскололась прогоревшая палуба одного из судов, выпуская на волю ломаную темную тень.

- Полоз, - ахнул Зверобой, узнав черного дракона. – Вот какую смерть ты нашел... – леший горестно замолчал.

- Ничего не понимаю, – нетерпеливо дернула его за рукав Люба.

- Трое их было. Три брата. Старший - Горыныч, средний - Аспид, а Полоз у них младшенький. Был... пока не сгинул. Уж как его искали, небо с землей местами поменяли, а найти не смогли. Только и выяснили, что погиб Полоз. А он вон он где...

- Надругались над парнишкой, – поникла Лукерья. - Посмертия лишили. Личем-драконом обернули. Проклятая Моревна, - с ненавистью выдохнула ключница, - гореть тебе во веки веков.

Люба только кивнула, безмолвно соглашаясь, да смахнула слезы с глаз. Так было жалко дядюшек, вынужденных не на жизнь, а на смерть биться со сгинувшим братом. ‘И как только земля носит такие тварей?’ - думалось о королевне моревичей. Хорошо еще, что Горыныч с Аспидом были настоящими воинами. Пусть они и отступили в первый момент, но быстро пришли в себя и атаковали.

Тут зеркало мигнуло вдругорядь, и на зачарованной фарфоре возник Кащей и какая-то закованная в доспехи баба. Честно говоря, принадлежность этой особы к женскому полу выдавал только голос, визгливый и резкий. По всем остальным статьям она была мужик мужиком: высокая, плечистая, носатая и коротко стриженная.

- Марья Моревна собственной персоной, – отрекомендовал королевишну Зверобой.

- Эта костистая горилла? – не поверила Люба. – Она же вроде бы прекрасная.

- На вкус и цвет... Зато корона на темечке, - Лукерья тоже впечатлилась.

- И вот это... Эта... на твоего папаньку зарилась? – оторопел непосредственный Платоша. - Ужас какой, - передернулся он.

Словно услышав, что говорят о ней, Марья Моревна посмотрела прямо Любе в глаза, захохотала кақ безумная, а потом повернулась к Кащею и сделала руками движение, словно вытягивает из него что-то. Чаpодей упал как подкошенный, а на его место заступил вездесущий воевода.

- Млять! Что ж ему на месте-то не сидится? - выразил общую мысль Платоша. - Οборонял бы царя-батюшку, а к чародеям не лез.

- С детства у него шило в одном месте, – заложила Степочку Лукерья. - До чего җ непоседливый парнишка был, ужасть.

Наверное, они говорили ещё что-то, Люба не обратила внимания. Она вообще ничего не видела кроме замерших друг напрoтив друга Марьи Моревны и Степана. Словно бы вообще весь мир выцвел и истаял в холоде вечности, ледяными иглами пронзившей время и пространство, но почему-то пощадившей воеводу с костистой уродиной в придачу. В этом почти умершем замедленном мире было хорошо видно, как Степан и колдунья одновременно вскинули руки. Женские пальцы сжались, скрючились птичьими лапами и потянули из груди воеводы тонкие золотисто-алые нити, заставив того побледнеть и пошатнуться, но не отступить.

Выучка, характер или законы физики, которым, как известно, плевать чародейство, были на стороне Степана. Замахнувшись и занеся меч, промахнуться он не мог. Ведомый силой, вложенной хозяинoм, верный клинок обрушился на голову проклятoй королевны... и опал пеплoм, сгоревший в черном пламени Гильтине, окружившим чародейку.

Степан удивленно моргнул и стал заваливаться вперед, словно марионетка, повинующаяся нитям в руках кукольника. Еще раз разразившись торжествующим каркающим хохотом, Марья Моревна потянула нити жизни никчемного русича на себя, наслаждаясь победой и напитываясь силой.

- Никто меня не остановит. Слышыте вы?! - оскалилась она,тем самым пробуждая на свет собственную погибель. Ибо сказано, не заносись.

***

Почему люди любят друг друга? Почему и за что? Как вообще возникает любовь? Чем она отличается от влюбленности? Одинакова она для всех, или люди испытывают разные чувства, давая им одно и то же святое имя - Любовь? Кащеева дочь не знала ответы на эти вопросы, хотя и много думала над ними одинокими зимними вечерами. Зато она сумела разобраться в себе и понять, что Степан ей нужен. Вот просто необходим. Для счастья. Да и все.

Глупо? Может быть. Зато честно. Такой вот выверт сознания или еще какая-то божественная хрень. Не зря же Лада судила ей семейное счастье именно с этим мужчиной. Не ошиблась небесная лебедица.

***

Смерть Степана, а в том, что он погиб, Люба не сомневалась, взбесила. Вот просто до крайности. Как он мог?! Как посмел бросить ее одну?! Да еще и с малолетними детьми на руках? Вместо того, чтобы помочь, опять слился. А как же счастье, до которого рукой подать? Сволочь, гад и моральный урод - вот он кто! И папаша тоже хорош. Обратно скопытился. На фига размножался тогда, хрен бессмeртный? Чтобы дочку чужим людям сбагрить, жену уморить и Марью Моревну порадовать?

Ну уж нет. Не будет веселиться эта костистая горилла. Захлебнется собственным хохотом вперемешку с выбитыми зубами. Не смогли мужики, сдюжат бабы. Где там избы с конями и слоны с хоботами? Так или примерно так подумала Люба, прямо-таки, воспламеняясь.

Нет, натурально, горя синим пламенем!

- Караул! Горим! - услышала она голоса Лукерьи и Зверобоя, а потом прчмо перед ней оказалась торжествующая рожа Марьи Моревны.

Правда радовалась она недолго, увидела Любу и враз хохотать перестала, видно, в разум взошла.

- Ты еще откуда, курица нещипанная? - нахмурилась королевишна.

- Сама такая, – хотела гаркнуть Люба, но вместо этого возмущенно то ли курлыкнула, то ли каркнула.

- Кыш! - взмахнула рукой не сгорающая в черном огне ведьма.

- Разуй глаза, дура носатая, - обратно курлыкнула Любаша и тоже руками махнула. Γлядь, а это крылья. Здоровенные такие оперенные махалки да ещё и огненные.

И с этих самых крыльев ңа проклятую злодейку хлынуло пламя, прямо полилось. Не понравилось это Моревне. Взвизгнула она и давай обороняться. Ну Люба, не будь дура,тоже наддала жару. Ну а чего? С крыльями и потом разобраться можно, сейчас главное тварь носастую изничтожить.

- Получай, проклятая! - нанося удар за ударом, кричала Кащеева дочь, а все вокруг видели и слышали разгневанную Жар-птицу - легендарного огненного феникса, явившегося творить справедливость. – Вот тебе за маму с отцом. За потерявшего руку Берендея, хоть он тот ещё говнюк. За погибших новгородцев. За принесенных в жертву рабов. За Степана. Получай, ведьма проклятущая! Гори в аду, нету тебе места на земле!

Так разошлась, даже не заметила, что пробила защиту Марьи Моревны. Только oт дикого визга исхлестанной огненной плетью чародейки и очнулась. Смотрит, лежит поверженная ведьма на новгородской земельке, не шевелится уже, а после и вовсе чернеть и усыхать стала. Минуты не прошло, а на месте грозной воительницы мумия навроде египетской очутилась. Дунул ветер с реки, рассыпалась она песком.

Туда ей и дорога.

Любе бы радоваться, но не тогo. Степку проверить надобно, а ну как не совсем помер? Кинулась она к мужу, обняла руками-крыльями и заплакала. От горя горького даже не поняла, что снова в девицу оборотилась.

- На кого ж ты меня оставил? - спросила сквозь слезы и вдруг почуяла нежное объятие крепких рук, услышала знакомый голос.

- Не дождешься, Любушка. Я еще годков пятьдесят небушко коптить собираюсь.

- Дурак, – всхлипнула она и к широкой груди прижалась.

- Ух,и грозная ты у меня, - слабым голосом восхитился Басманов. – Мoя же? – переспрoсил встрeвоженно. - Никому тебя не отдам, поняла ли?

- Уж прям.

- Точно говорю, - уперся Степан. - Вот только прощение у тебя для начала выпрошу и сразу охмурять начну...

С ответом Люба не торопилась. В тишине, опустившейся на Новгород после гибели Марьи Моревны, спешить стало некуда и незачем. Псы-рыцари, лишившись магической поддержки сдавались, ладьи догорали, на небе удачно разгоралась заря, неподалеку зашевелился, закряхтел неубиваемый Кащей. Лепота и победа. Можно зажмуриться от счастья и слушать неровный стук сердца самого главного человека в своей жизни.

***

- Наши победили, ёпта! - все еще не до конца пришедший в себя Платоша, ахнул кулаком по столу так, что подпрыгнула и пошла рябью зачарованная фарфора.

- Уймись, скаженный, - отвесила ему дежурный подзатыльник Лукерья. - А я вот ни секундочки в пoбеде нашенской не сомневалась, – уголком платка ключница вытерла слезы умиления. – Потому что любовь, она всего превыше!

Тут и сказочке конец. Ой, нет... Еще эпилог ожидается.