Стоян Даскалов — крупнейший представитель социалистического реализма в современной болгарской литературе. Его рассказы, повести и романы раскрывают жизнь болгарского народа и его быт во всем их многообразии. В них изобилуют сильные образы и яркие, многогранные характеры, неповторимые человеческие судьбы. Писатель затрагивает жгучие проблемы современности, острые конфликты, указывает пути их разрешения. В произведениях Даскалова нет и в помине литературщины и книжности, чуждых влияний и манерности. В них чувствуется дыхание родной земли, в них все от народа и для народа.
Роман «Цветины луга» — не только одно из лучших произведений в творчестве писателя-реалиста, но и в современной болгарской литературе вообще. Книга захватывает с первых же страниц интересной темой, увлекательным сюжетом, силой художественного изображения. Автор повествует о больших изменениях, наступивших в жизни болгарского села в результате индустриализации, переплетая романтику сельской жизни с эпическими событиями, связанными с социалистическими преобразованиями в стране. Увлекательно и поэтично он рассказывает о том, как старый быт уступает место новому, как меняются человеческие отношения, меняются люди. Художественные описания чередуются с интереснейшими бытовыми подробностями и конфликтами. Образно и волнующе, искренне и просто рассказывает автор о судьбе Цветиных лугов, которые служат фоном для повествования, полного жизненной правды и веры в правое дело партии.
Перед читателем оживают интересные, земные, правдивые человеческие характеры. Особенно запоминается образ Игны — женщины непосредственной, сильной, глубоко и болезненно переживающей все трудности и невзгоды, выпавшие на долю ее родного села — один из самых привлекательных и рельефных в романе.
Формирование рабочего класса в условиях социалистического преобразования страны — одно из характерных явлений нашей действительности. Оно также нашло отражение в романе.
По роману был снят волнующий фильм.
За исключительные заслуги в области литературного творчества и плодотворную общественную деятельность Стоян Даскалов был удостоен высокого звания Народного деятеля культуры. Он — лауреат Димитровской премии.
На Цветины луга, где дольше всего в году зеленела трава, как только свезли последние копны сена, наехали рабочие, словно налетели вдруг запоздалые аисты…
То, о чем передавали из уст в уста, оказалось правдой. То, чего так страшились крестьяне, стало явью. Под строительство завода отчуждали пятьдесят гектаров лучшей земли.
В понедельник утром объездчик бай Дафин с помертвевшим лицом влетел в правление кооперативного хозяйства, сдернул с плеча ружье и, глядя на председателя округлившимися от страха глазами, одним духом выпалил:
— Кончено! Плакала Тутина груша! — и сильно закашлялся.
Председатель, по прозвищу Туча, вскочил, как ужаленный, и набросился на Дафина, словно тот был во всем виноват.
— Как? Мы же обжаловали! Все село подписалось!
— Роют!
— Мошенники! Не послушали народа! — разразился громом-молниями Туча, потемнел и, не сказав ни слова, вышел, а за ним ринулись все, кто был в правлении. Люди, увидев, что бай Дафин повернул ключ в дверях правления и заковылял со своим ружьем за Тучей, со всех сторон устремились следом.
— Куда это подался Туча? — дивились орешчане. Белые облачка, словно лебедята, усеявшие небо, расплылись, застлали председателю глаза. За ним длинной вереницей потянулись женщины, мужчины, стар и мал. Это шествие походило на нить разматывающегося клубка шерсти, который сматывался годами, соединив накрепко судьбы людей.
Если молодому становится радостно от одной девичьей улыбки, то улыбкой для всего села были Цветины луга. Когда весной птицам надо было найти укромное местечко для гнезда, они находили его на Цветиных лугах. Если матерям нужно было искать своих детей после школы, они шли на Цветины луга. И коль даже иногда мужчины не приходили домой ночевать, их жены знали, что ночуют они на Цветиных лугах и нигде больше.
Какие чары таили в себе эти луга, что притягивали, точно магнитом, и молодых, и старых?
Цветиными лугами назывались не только большие заливные луга у излучины реки, но и вся местность с огородами, садами и зарослями кустарника от Могилы до Челебийского леса, та широкая долина между двух холмов, где серебряной лентой вьется река Выртешница, которую по праву следовало бы назвать Цветочницей, потому что вода в ней всегда усеяна цветами: вербы, растущие у ее берегов, посыпают ее золотистыми сережками, вязы роняют желтую чешую, которая опускается на зеркальную гладь воды, словно стаи бабочек, а протекая мимо садов, она вся розовеет от персикового и айвового цвета. И даже зимой деревья усыпают ее серебристым инеем.
Местности, как люди. Не случайно им часто присваивают человеческие имена. Каждая местность, как и любой человек, имеет свое лицо и свой характер. И у каждой есть нечто такое, чем она отличается от других — плохое или хорошее: одни недобрые, мертвящие, другие — ласковые, улыбчивые, так и притягивают к себе, так и манят. Им ты можешь излить свою душу, и станет легче. Но и у самой плохой местности обычно есть что-то хорошее.
Красою села Орешец были Цветины луга. Когда-то, давным-давно, самая красивая девушка села, по имени Цвета, на этих лугах дала слово своему любимому. Но турецкий паша, однажды проезжавший мимо села, схватил приглянувшуюся ему девушку, перекинул поперек седла и умчал. Осиротели луга, словно с них сорвали лучший цветок, но стали еще любимее, еще дороже людям, чем раньше. Говорят, что каждый год весной, на Цветницу[1], красавица Цвета появляется в лугах, вся увитая гирляндами цветов, и луга наутро просыпаются в бриллиантах разноцветья.
В этот день люди высыпа́ли на Цветины луга встречать приход весны. Учителя выводили детей, пастухи выгоняли стада. До поздней ночи с лугов доносились звуки музыки и залихватские выкрики плясунов.
Многие парни оставались на лугах до рассвета: вдруг покажется красавица Цвета. Но все напрасно. Правда, говорят, кто-то когда-то видел, как она спускалась с Могилы и в тоске-печали кликала своего суженого; другой подстерег, как после первых петухов она выходила из реки, а третий, притаившись в Челебийском лесу, видел, как она ходила по лугам, разбрасывая цветы, словно сеятель.
Посторонние не замечали красоты Цветиных лугов, проезжали мимо, равнодушные. Для них это был просто луг, где можно пасти скот и косить сено. Но для орешчан эта местность спокон веку была святыней. Луга эти, раскинувшиеся до самой реки, пьют ее живительную влагу, в дни разлива река омывает им ноги, а летом они глядятся в ее воды, как в зеркало.
Как только появятся первые проталины, туда бежит детвора. Бегут с корзинками и котомками — сначала за щавелем, молодой крапивой и ревенем, потом за цветами. Тут даже темные глаза становятся синими от васильков, лица сплошь желтеют от цветочной пыльцы, а волосы пахнут мятой. Пока хозяева не наставят на Цветиных лугах своих «меток», коровы и овцы щиплют сочную молодую траву, вкус которой остается на зубах до следующей Цветницы. Но как только трава пойдет в рост, тут уж никому не повадно бродить по лугам.
Ходили только тропинками, словно через брод, утопая в густой, как молоко, росе, упиваясь ароматом цветов и трав, жужжанием пчел. Кто бывал здесь в пору цветения, тот весь год носил в себе ощущение счастья. Голова слегка кружилась от обилия запахов. Ноги отказывались идти, тянуло упасть в траву и лежать долго-долго, не вставая. И для влюбленных не было лучше места, чем Цветины луга. Лучшей постели, чем свежескошенное сено Цветиных лугов, не найти вовек. Здесь не только рождалась любовь, здесь она расцветала, созревала… Здесь и дети рождались, как отава после первого покоса. Здесь и… кровь проливалась. Петр Гошов убил соседа за то, что тот по ошибке скосил один ряд сена с его участка. Замахнулся косой и… — нет человека!.. А Пецин Младжо, так тот упал с нагруженной сеном телеги и напоролся на вилы. Стога делали конусообразными, узкими и высокими. Дено Денкин свалился с такого вот стога, повредил себе позвоночник и до сих пор ходит согнутый в дугу. Ни один покос не обходился без увечий: то кто-нибудь из молодых себя черкнет, то соседа зацепит косой. Если верить легенде, суженый Цветы, обливаясь кровью, рухнул в траву недалеко от Тутиной груши под ударами турецкого ятагана, и с тех пор вокруг груши пламенеют костры алых цветов. А сколько пота крестьянского пролилось на этих лугах! Потому-то так милы они сердцам орешчан. Заполучить клочок Цветиных лугов было неслыханным богатством, все равно что бедняку, который редко держал в руках медный грош, найти золотой.
Быть может, для других Тутина груша была просто деревом, одиноко растущим среди лугов, но для орешчан она была их жизнью, их судьбой! Кто из них, будучи мальчишкой, не карабкался по ее стволу, не дневал и ночевал здесь, под грушей, не косил траву в юности, а там, смотришь, — в косьбе да в молотьбе и жизнь пролетала. Рано утром, как только взойдет солнце, косари уже сидят под деревом, а их пестрые торбы висят на ветках, будто крупные груши. Начинается никем не записанная песня — песня кос.
«Цвв, цвв, цввет…» — поют сверчки и кузнечики, но кто их станет слушать? Послушайте лучше, как поют косы, когда их отбивают. У каждой косы свой голос. Нагнувшись над ними, косари, словно музыканты, настраивают их, потому что острие — та же струна: чем тоньше, тем лучше звучит.
«Дзинь…» — запоет одна тонким голосом.
«Дзынь!» — отзовется другая альтом.
Зальется смехом третья, рассыплет трели, звонким речитативом подхватит мелодию четвертая. Все слушают эту утреннюю музыку — не наслушаются, а больше всех — сами косари. Это вам не пенье петухов по утрам или бренчанье колокольчиков стада, идущего на пастбище, и даже не щебетанье птиц в утреннем лесу, не тихое журчанье речки, ластящейся к своим берегам! Музыка эта не под силу другому инструменту, кроме косы. Косари, как композиторы, творят ее взмахом своих молотков, тонко-тонко отбивая лезвия.
Случается, какой-нибудь новичок стукнет себя по пальцу, которым отмеряет сантиметр за сантиметром наступление молотка, но это не нарушает общей мелодии. И без того музыка отбивания кос строится на диссонансах.
«Дзинь, дзынь!» — звенит кругом на разные голоса, как бы предупреждая: «Готовься, земля! Сейчас мы встанем и начнем… Смотри и ты, солнце, как ни жаль, хоть умри, нас не остановишь!..»
И начинается мужественный поход по освобождению земли от весеннего разноцветья. Выстроенные журавлиным клином, косари ритмично, как бы в такт стихотворению, взмахивают косами, и звучит новая тихая песня, песня благодатного сельского труда.
«Сс-ф, сс-ф…» — свистят косы, и ровными рядами ложится скошенная трава…
Это очарование села Орешец, которое таили в себе Цветины луга, не пропало и при новой жизни. Орешчане со страхом и надеждой соединили свои лоскутки в одно. Межи — полоски кустарника или камней — скоро исчезли, не осталось и следа. Порой остановится бывший владелец у какого-нибудь бугорка или ложбинки и стоит, гадает, где здесь была его полоска земли. Луга раскинулись, как огромная скатерть — конца краю не видно. Вокруг ни деревца — одна только Тутина груша. Еще гуще стала трава, ярче и душистее цветы, словно им открылась тайна вечной молодости. До самого снега луга стоят зеленые, и даже зимой, если разгрести снег, покажется зелень. Если бы кто заставил орешчан снова разделить луга на куски вдвое, даже втрое больше прежних, никто бы не согласился. Общее, большое уже завладело людьми, преобразив их незаметно для самих себя.
Буйнее травы росла в душах людей радость и зрела надежда, что жизнь станет еще лучше.
Но напоследок время от времени тень набегала на лица людей. Казалось, не Цветины луга, а вся их жизнь висела на волоске. Не станет лугов, не станет музыки косарей — исчезнет целый мир волнений и тревог, радостей и печалей села Орешец.
Вот почему сегодня орешчане все как один хлынули на Цветины луга. Окружили землекопов плотным кольцом и молча смотрели на их «злодеяния».
Землекопы перестали рыть землю и, вытирая пот, смотрели на подошедших крестьян, ожидая похвалы.
— Что, нравится вам наша работа? — смеясь, спросил инженер, молодой человек со строгим, словно высеченным из камня, лицом. Слова, сказанные от души, только подлили масла в огонь. А он, не зная в чем дело, продолжал:
— Надо было бы вам прийти с вином да угостить нас, как принято в таких случаях!
Крестьяне заволновались, зашумели, как деревья в лесу при сильном ветре. Тогда вперед вышел председатель Туча и загремел:
— Остановитесь!
Рабочие, словно назло, начали копать еще более рьяно.
— Хотите что-то сказать — так говорите и не мешайте нам работать, потому что в воскресенье уже должны заложить первый камень, — серьезно сказал молодой инженер, видимо, поняв, зачем пришел сюда этот народ.
— Никакого первого камня! Это наша земля, и убирайтесь отсюда подобру-поздорову, — выступила из-за спины председателя целая группа мужчин и женщин во главе с вооруженным бай Дафином.
— Вы что, считаете себя умнее государства? — вмешались рабочие, выбрасывая лопатами землю в сторону пришедших.
— Убирайтесь с нашей земли, или мы вас сами вытурим!
Туча подошел к инженеру вплотную и смерил его леденящим взглядом.
— Мы отправили жалобу правительству, Центральному Комитету и Президиуму. Нам обещали, что, пока мы не получим официального ответа, эта земля — наша!
— А мы приехали сюда по решению Совета Министров, согласно которому эта земля отбирается у вас под строительство завода.
— Мы потребуем отмены этого постановления!
— А нам куда деваться? — завопили женщины и плотнее сомкнули кольцо. — Где мы будем работать? Вы у нас отнимаете лучшую землю!
— Вам же государство заплатит!
— Нам не надо денег! Деньги растранжиришь за год, а земля каждый год дает хлеб! Мы живем не на зарплату, не то, что рабочие. Нам зарплата идет от земли!
— Как построим завод, он с вами расплатится… машинами.
— Так за эти машины тоже деньги платить надо. А откуда мы их возьмем, если не будет земли? Без земли мы — ничто!
Инженер не знал, что им ответить. Он был убежден, что завод нужен, но не мог объяснить крестьянам, как они будут жить без земли. Трудно объяснить на словах, что улучшение благосостояния народа без индустриализации невозможно, а это долгий и трудный процесс. Сам он еще точно не мог себе представить, как это будет, хотя был уверен в счастливом конце. Он и раньше строил завод, но на государственной земле, а сейчас впервые крестьяне заставили его серьезно подумать об их положении и интересах.
— Вон горы! Там и стройте себе заводы, и без того на камне ничего не родится. Тогда и мы придем к вам строить! А нашу землю не троньте!
— Да, но здесь есть вода и железная дорога, — возразил инженер и, недолго думая, добавил: — Перед интересами государства село должно поступиться.
— Ах, так? — выскочила вперед Игна Сыботинова, статная женщина с энергичным лицом и черными, жесткими, как лошадиный хвост, волосами. — Значит, село пусть вымрет, чтоб жили вы, городские! Мы, крестьяне, должны подыхать, чтоб размножались вы, рабочий класс! Гробокопатель ты, вот кто!
Не думая, что затронет самое больное место, инженер откровенно и просто сказал:
— Таков закон развития, товарищ! К тому идем. Крестьян переплавим в рабочих! Вместо семидесяти пяти процентов крестьян будет семьдесят пять процентов рабочих!
— Мы же не сало, чтобы перетапливать нас на мыло и выжарки. Времена Гитлера прошли!
— Такова платформа… социализма. Сельская Болгария должна превратиться в индустриальную!
— Боже мой! Вы слышали? Этот человек — убийца! — крик Игны резанул по сердцам и всколыхнул толпу.
И пока Туча сдержанно увещевал прибывших: «Уходите. Прошу вас, уходите, чтобы избежать нежелательных последствий!», в воздухе просвистел огромный ком земли и так ухнул инженера по спине, что тот пошатнулся и чуть не полетел в ров. «На! На! Турецкий паша! Мы и за Цвету тебе заплатим!» И комья земли, как град, посыпались на землекопов.
— Вот вам завод! Вот вам сто процентов рабочих!
Рабочие прикрывались лопатами, как щитами, прятались во рву, но крестьяне яростно наступали. Их натруженные руки хватали комья земли и швыряли ими в рабочих. Словно осколки снарядов, сыпались на головы людей куски дерна. Земля превратилась в оружие. Такого «сражения» не приходилось видеть ни крестьянам, ни рабочим. Запахло свежевспаханной землей. Земля не хотела знать, кто ее потревожил: тракторы или крепкие крестьянские руки. Она издавала свой древний, сладкий запах, напоминая о севе. От свежих комьев шел пар, который землепашцы обычно вдыхают с надеждой и благоговением. А сейчас, в разгаре битвы за спасение земли, этот пар походил на пороховой дым.
Туча, ошарашенный случившимся, размахивал руками, кричал, но уже было поздно — никто его не замечал и не слушал. Председатель потерял власть над людьми. Казалось, еще немного, и рабочих зароют живьем в том рву, который они выкопали, но тут перед крестьянами встала молодая учительница Мара. Она водила школьников на опытный участок собирать орехи.
— Стойте! Что вы делаете? — сказала она тихим голосом, а ее лицо было белым — бело, точно знамя парламентеров.
Дети, у которых не только руки, но и лица были измазаны ореховым соком, обступили свою учительницу и, запустив руки в мешочки с орехами, побрякивали ими, будто патронами.
Битва прекратилась. Три-четыре, кома земли гулко ударили в железо лопат, как последние пули. Инженер видел, как молодая девушка с большими черными глазами, в которых мерцали тревожные огоньки, подошла к толпе и стала обезоруживать крестьян одного за другим, как комья земли выпадали из медленно разжимающихся корявых пальцев и рассыпались. Некоторые хватались за кирки и лопаты, готовые ринуться в атаку с этим трофейным оружием. Но учительница с детьми мужественно стояла впереди толпы, и никто не решался сделать первый шаг.
— Идите себе, ребята, с миром! Мы знаем, что вы не виноваты… — Туча вынул большой носовой платок и, стряхнув с него пыль, старательно вытер пот с лица. Он не ожидал того, что случилось.
Расстроенные, обескураженные рабочие, будто освобожденные узники, тронулись за обсыпанным с головы до ног землей инженером. Орешчане не ушли с поля до тех пор, пока поезд не умчал рабочих прочь. Молча засыпали ров, аккуратно накрыли его большими квадратами свежего зеленого дерна, словно кусками половика, и притоптали, чтобы после дождя снова буйно разрослась трава и залатала прорехи.
Только после этого клубок стал разматываться в сторону села.
Бай Дафин все эти дни неусыпно стоял на посту, как часовой. Только где ему было уберечь Цветины луга! Тучу вызвали в город, и в тот же день на станцию прибыла большая группа рабочих, выгрузили первую партию землеройных машин. Сторож, спрятавшись в лесу, с мукой смотрел, как огромные машины безжалостно утюжили мягкую отаву, как кромсали зеленое покрывало Цветиных лугов.
— А я даже детям не разрешал мяч погонять! И для чего берег, зачем старался?
Его пожелтевшее лицо сливалось с желтизной осенней листвы, и казалось, что оно облеплено сморщенными листьями.
Воскресный день, словно назло орешчанам, выдался солнечным. А им хотелось, чтобы шел дождь, залило водой вырытые рвы и строители не смогли заложить фундамент. Им казалось, что сама земля не потерпит такого надругательства и из ее недр хлынет вода… А то, может, река поднимется и зальет все.
Так хотелось орешчанам, но день выдался, будто по заказу — для праздника. На опушке Челебийского леса призывно играла музыка. Другие села не пострадали при отчуждении земли, и через Орешец с раннего утра потянулись телеги, украшенные знаменами. Проносились грузовики, битком набитые людьми, разгружались на лужайке и катили обратно. Ветер разносил по селу чужую, враждебную пыль. Солнце поднялось уже на два стрекала[2], но никто из орешчан не трогался из села, хотя давно уже надрывно гудел барабан, да и приехавший из города уполномоченный накануне агитировал, и по местному радио объявляли.
— Мама, живой министр приедет!.. — бежали к родителям дети.
— Идемте, папа!
— Сахарных петушков привезли!
— Хочу увидеть министра-а-а… — в один голос заныли мальчишки к обеду.
— И кебапчета[3] жарят!
— Чтоб их живыми зажарили!
— И пиво продают! И песни будут, и хоро[4]!
— Пусть мать вас ведет. Моей ноги там не будет!
И материнские сердца не выдержали.
Дети, держась за руки матерей, подпрыгивая от радости, шли на торжество.
Слезы лета расплескались на Цветиных лугах лиловыми созвездиями осенних крокусов. Около рва возвышалась арка из зелени и цветов.
Играл военный оркестр — неизменный участник всех торжеств в районе. Цветины луга кишели народом. По одну сторону пестрели платочками, лентами, гребешками и монистами лотки, по другую шипели на раскаленных угольях кебапчета, распространяя аппетитный запах, с третьей — стреляли бутылки с пивом.
— Мамочка, купи мне мороженого! — ныли дети, с завистью наблюдая, как детям из других сел матери покупали все, что они попросят.
Но орешчане ходили мрачные, нахохленные, явно не желая участвовать в общем веселье.
— Это мороженое с ядом! — дергали они детей, злясь, что те никак не желали проникаться ненавистью к стройке, блестящим машинам и мороженому.
На что орешчанские юноши и девушки, которые пришли сюда такие же хмурые, как и их родители, и те быстро поддались общему веселью и радости. Болтали с подружками и приятелями из других сел, боясь слово сказать против завода, чтобы не показаться отсталыми.
В самый разгар народного гулянья раздался резкий звук автомобильной сирены. Все обернулись. Сквозь толпу медленно двигалась легковая машина.
— Это министр! — заговорили в толпе, указывая пальцами на человека, который, выйдя из машины, вежливо раскланивался с народом. — Совсем невзрачный, на Петко Шильока смахивает, а вот поди ж ты, министр!
Толпа зашевелилась, музыка перестала играть, и министр, сопровождаемый секретарем окружного комитета партии, которого все звали Солнышко, поднялся на трибуну. Где-то у берегов человеческое море еще волновалось, но министр начал свою речь. Говорил, говорил, пока, наконец, не подошел к главному: зачем все собрались здесь. И тут все смолкло.
— Сегодня мы закладываем первый камень…
— Лучше бы вы его заложили там, перед своим министерством! — вдруг раздался голос, и словно вихрь пронесся по толпе.
Кто мог осмелиться? Но голос и человек канули как в воду. Словно водные круги после брошенного в воду камня, столь же быстро разошлись и круги людского волнения.
— Это новые вехи на пути к социализму… — министр выбросил руку вверх, будто готовясь запустить в небо победную ракету. — Мы роем… — он хотел сказать «котлован», но его прервали:
— Могилу нам роете!
Толпу взбороздили крутые волны. Казалось, мутная горная река, хлынув стеной из Челебийского леса, всколыхнула, взбаламутила спокойную поверхность людского моря.
Туча стоял перед трибуной, понурив голову. Солнце светило ему прямо в глаза, и он не мог смотреть на министра. Крупные капли пота густо покрывали его лоб, и он то и дело вытирал их платком и молча вздыхал. Голоса, раздавшиеся из толпы, принадлежали орешчанам. Но теперь уже никто не мог сказать, что он, Туча, подбил их на это, что он привел их сюда, чтобы сорвать праздник. Три дня ему мылили шею в комитете. Затем сказали: «Все! Ты больше не председатель!». Теперь он стоял как безучастный зритель. Но голоса односельчан эхом отозвались в его сердце, за усталым и покорным видом таился протест против строительства завода. Ему хотелось, чтобы в этот день и в этот час вдруг все переменилось, хоть он и знал, что это невозможно. В комитете он говорил о том, что селу грозит разорение, что нельзя строить завод на песчаной почве — река может его снести. Но ему ответили: «Мы теперь заводы и в море строим».
— Какой может быть завод… на песке! — крикнул кто-то из толпы. Туча невольно повернулся на голос. Это были его слова.
Министр закончил свою речь и, чтобы рассеять нотки недовольства, провозгласил:
— Поздравляю вас с новым заводом, товарищи! И в первую очередь вас, орешчане!
Тихий ропот, словно глухой отзвук подземных толчков, прокатился по толпе.
— Никто не будет наказывать вашего бывшего председателя, товарища Тучу, — сказал далее министр. — Мы оставляем его работать здесь, на строительстве завода, пусть растет вместе с заводом, ведь он способный человек — и вы его любите, и мы его ценим. Здесь, на стройке, он поймет, что был неправ, и научится смотреть дальше вперед…
Раздались аплодисменты и крики «ура». Тучу дергали то справа, то слева:
— Поздравляем! Раз тебя взяли — завод будет.
— И нам не так будет больно! — говорили, окружая его плотным кольцом, орешчане. — Когда свой бьет, меньше болит!..
— Большего наказания не могли придумать! Для меня это равносильно распятию, — вздохнул Туча.
Но толпа уже хлынула к месту закладки первого камня.
Министр громко читал:
«В лето 1958, месяца октября, в 12 часов дня, по решению партии и правительства Народной Республики Болгарии и по воле народа в присутствии свыше тысячи человек местных жителей на Цветиных лугах у села Орешец заложен первый камень главного корпуса завода.
Да пребудет в веках дело социализма и коммунизма!»
Он вложил письмо в бутылку и передал ее рабочим. Они поставили ее в специально устроенное для этой цели углубление и зацементировали.
Потом министр поздравил инженера — директора будущего завода и Солнышко, который протянул руку первый.
— Невозможных вещей нет! Я верю, что скоро мы снова встретимся и посмотрим друг на друга новыми глазами.
Туча улыбнулся и посмотрел вверх, на небо… Солнце жарило. Даже в самый страшный зной на поле он так не обливался потом.
«Эх, небо, небо! И к чему это ты так рассинелось? Нет ли у тебя туч с громом?! Разгремись, пролейся дождем, да таким, чтоб река вышла из берегов и снесла все — и следа не осталось!»
Он почему-то был убежден, что рано или поздно здесь снова будет луг, цветы и косари будут снова траву косить. Теша себя этой надеждой, он влился в круг танцующих хоро, подав одну руку Солнышку, а другую министру.
— Поглядите на нашего Тучу! Вот он, оказывается, как горюет! Дорвался до лакомого куска, и горе как рукой сняло!
— Предатель! — пронеслось среди орешчан.
— Не спешите обвинять! Туча потому и туча, что хоть и низко падает, а высоко поднимается! — защитил его огромный Сыботин и тоже примкнул к пляшущим.
После танца обоим полегчало. Словно вся мука, терзавшая их души, испарилась вместе с потом. Они молча переглянулись, каждый из них читал по глазам мысли другого.
— Ничего не поделаешь! Пускай корни, чтоб и мы за тебя могли зацепиться! Возьмешь меня на завод? — спросил Сыботин и как бы назло своей жене стал первым рабочим завода.
— Видали дурака?! — набросилась на него Игна.
— Как ты не понимаешь, что завод — это наш хлеб. Разве наш голоштанный кооператив может нас прокормить?
Сыботин, муж Игны, с молодых лет работал на железной дороге. Каждое утро, в грязь и туман, снег и дождь с торбой за плечами шагал он напрямик через Челебийский лес к железнодорожной станции Бабинцы. Брал молоток, кирку, лопату и шел на свой участок пути. Разбивал камни, насыпал на полотно щебенку, рыл канавки для стока воды. Работал и аккордно, и поденно, немало сил ухлопал. Порой, когда надо было менять рельсы или шпалы, он входил в бригаду рабочих. К вечеру весь измочаленный, перекинув через плечо пустую торбу, перебирался вброд через речку и шел прямо на виноградник. Домой попадал уже затемно.
Что бы ни делала Игна днем, она старалась управиться с ужином до прихода мужа. Чтобы можно было сразу сесть за стол, поесть и поскорее лечь спать, потому что рано утром обоих ждала работа: ему надо было идти на станцию Бабинцы, ей — в поле. И так изо дня в день…
Прислушиваясь к грохоту проходящих поездов, Игна думала о своем муже Сыботине. «Как он там? Наверно, бедолага, обливаясь потом, ворочает камни или рельсы». Она знала, что работа у него не из легких. Ей не раз приходилось видеть, как он вместе с другими рабочими насыпал щебенку или менял грязные промасленные шпалы. А когда приближался поезд, рабочие убегали с линии в последний момент. Ее пугал звук гудка: вдруг это Сыботин невзначай очутился под колесами поезда. И, придя домой, Игна не уставала повторять мужу, чтобы он был осторожен.
— Это тебе не телега, сразу не остановишь. Чтобы эдакая махина остановилась, надо тормозить метров двести. Ты же знаешь, что случилось с Киро из села Големо Бабино из-за какой-то там несчастной кирки? А буйволицу Пашкуловых — переехал ведь поезд-то, чтоб ему пусто было!
Она костила поезда и была уверена, что если бы не ее муж, то они и не ходили бы вовсе. Иногда их пыхтенье пробуждало в ней и хорошие чувства, веру, что когда-нибудь и она, как ее Сыботин, который иногда прокатывался бесплатно на площадке товарного вагона от станции до села, сядет в поезд и поедет далеко-далеко поглядеть на белый свет.
— А обо мне ты подумал? — завела речь Игна, когда они перешли реку и впереди показалось село. — Столько лет все одна да одна! Сама ребенка родила, сама высмотрела! Ты — то в солдатах, то невесть где на заработках, а я и за ребенком смотри, и в поле работай! Для людей наступила свобода, а для меня ее нет и не будет!
Игна обрадовалась, когда в селе организовали кооператив и заровняли межи. Наконец-то и они с Сыботином заживут, как люди. Но радость была недолгой. Неурядицы в кооперативе, бедность вновь разлучили ее с мужем. Многие мужчины, в том числе и ее Сыботин, снова подались на заработки.
— И теперь опять бросаешь меня из-за этого проклятого завода! Но знай, я тоже тебя брошу! Сил моих больше нету! Лопнуло мое терпенье!
— Ладно, ладно, тише, люди услышат! — оглядываясь, увещевал жену Сыботин. — Довольно, успокойся! Не пойду я на завод! Если записался, то это не значит, что голову на плаху положил. Вот отпишусь, сяду рядом с тобой и буду сидеть, держаться за твою юбку!
Сердце Игны уже отошло. Она даже заулыбалась было, но все еще не сдавалась.
— Зло меня взяло, что ты первым суешься! Подождал бы немного, посмотрел, что из этого получится. А то еще отменят строительство, как увидят, что люди недовольны.
— Слишком многого хотите!
— И потом, почему ты меня не спросил? Есть у тебя жена или нет?
— Песочишь, Игна? Давай, давай, пропесочь его как следует, чтоб знал, как лезть на рожон! Тоже доброволец выискался! А ты ему спой, Игна, песню, как добровольцы в войско записываются, — подзадоривали ее проходившие мимо женщины.
— Песочьте, песочьте, а мы вечером отыграемся! — посмеивались, защищая Сыботина, мужчины.
Вечером орешчане долго не расходились по домам, село гудело, как река после ливня.
В село Орешец приехал новый председатель — агроном. Молодой, светловолосый, голубоглазый, живой и общительный. Вокруг него сразу собрался народ. Сопровождаемый любопытными, он направился к зданию школы, где его уже ждали. Агроном одним прыжком вскочил на сцену, чтоб сказать несколько слов перед тем, как его изберут.
— Здорово прыгает! — послышался чей-то голос и смех. — Если будет слабо прыгать, несдобровать ему в нашем бабьем царстве.
— У-у, бессовестные! Постыдились бы нового человека!
А новый человек смотрел в зал. Женщины! Одни женщины! Смотрел и не верил своим глазам: в зале полнехонько женщин и девушек. Куда ни глянь — одни платки всех цветов радуги да прически всевозможные: тут и косы, и короткая стрижка, и пучки; завитые, пышно взбитые и гладко причесанные… С большим трудом он, наконец, обнаружил две мужские головы — одну седую, будто припорошенную инеем, другую взъерошенную, с голым пятачком на макушке. И начал весело:
— Дорогие товарищи… простите… дорогие женщины, и вы, двое представителей мужского пола!
Женщины засмеялись, а двое представителей мужского пола молчали. Тут ведь попробуй, скажи что-нибудь не так — засмеют.
Председатель говорил недолго. Заканчивая свою речь, сказал:
— Вот, по-моему, те задачи, которые нам надо решить, чтобы поднять хозяйство. Но я не знал, что в селе почти нет мужчин.
— Мужья наши строят завод! — поднявшись во весь свой высокий рост, сказала Игна Сыботинова.
— При такой ситуации просто не знаю, как быть, дорогие товарищи женщины…
Агроном сел и задумался. Он знал, что мужчины бегут в города, но что такой поголовный отлив застанет в селе, которое приехал выводить из отстающих, — не допускал. Неужели его с первого дня ждет провал? В самом деле, как работать с бабами? У каждой из них дом, хозяйство, где на их плечах лежит и женская, и мужская работа. Его планы массовых выходов на работу останутся на бумаге. Одна скажет: «у меня стирка», другая — «ребенок заболел», третья — «мне нужно сходить к мужу». А работать когда? И как они будут работать, ежели почти никто из них к машинам и близко не подходил!
Женщины шумели, а у него голова ходуном ходила. Они перекидывались шутками, а ему казалось, что смеются над ним. Впервые в жизни он сталкивался с таким многолюдным женским обществом. Его представительницы говорили все сразу, вертелись по сторонам, наклонялись дружка к дружке, о чем-то шушукались, смеялись как-то особенно, по-женски, непонятно чему и над чем. От этого галдежа, от этого бурления страстей у него разболелась голова, он не мог дождаться, когда, наконец, ему зададут два-три вопроса и все кончится, и он пойдет себе ломать голову над тем, что делать дальше. Дянко думал, что вопросы, которых он ждал, будут касаться чего-нибудь обыкновенного — норм, трудодней. Ему казалось, что это женское сборище не способно удивить его каким-либо трудным вопросом, хотя знал, что здесь присутствуют и учителя. Ведь в школе, где проходило это собрание, тоже одни женщины — от директора до уборщицы.
Вдруг в зале загалдели еще громче, и тут поднялась все та же женщина средних лет, которую все называли Игна — полное имя ее было Игната. Она стояла, крепко, словно для храбрости, держась за спинку стоящего впереди стула, и ждала, пока утихнет гомон.
— Да замолчите вы! Ну и горластые! — Закричали сидящие рядом с ней и замахали руками, утихомиривая разбушевавшееся бабье море. Наконец шум утих, и все в один голос сказали:
— Говори, Игна! Говори!
— Вот я, товарищ Георгиев, — начала Игна, опустив глаза, затем подняла голову и посмотрела ему в лицо, — хочу спросить…
Новый председатель взял со стола карандаш и, проведя ладонью по блокноту, приготовился записывать. Ему не терпелось услышать, каков будет этот первый вопрос.
— Спрашивай же! — подгоняли ее женщины.
— Спрошу, подождите! — отмахнулась Игна. — Скажи, ты женатый? Вот мой вопрос.
Он вначале удивился, затем рассмеялся, встал с места и ответил:
— Нет.
— А-а-а! — зашумели девушки.
— Слышишь, как раскудахтались, будто голодные курицы? — сказала Игна. — Коль ты приехал сюда в бабье царство, так я предлагаю прежде всего женить тебя! Это первейшая задача. Без этого никакой другой задачи нам не решить! Все те планы, что ты нам здесь выложил, останутся нерешенными. Ты здесь один вон на столько баб, и, чтобы работа шла гладко, тебе нужно жениться.
— Ну и Игна! — смеялись женщины.
— Что, разве не так? — обратилась она к собранию. — А ну как такой молодой, красивый председатель начнет любовь крутить с девчатами, тогда что будет?
— Высокие урожаи! — хором ответили девчата.
— А за высокими придут и низкие! Все пойдет прахом! Поэтому, товарищ председатель, и вы, бабоньки, если согласны…
— Согласны-ы-ы! — хором закричали женщины и подняли руки, как свадебные хоругви.
Агроном смеялся. Отчаяние и досада, которые было нахлынули на него, рассеялись. Он прислушался к гомону в зале, чувствуя, что именно этот гомон придает ему сил, ободряет, поможет встать на ноги. Его волосы рассыпались золотыми волнами, глаза блестели. Совсем другими глазами смотрел он на это женское царство. Он видел в нем силу, которая может быстро, властно преображать человека, побуждать его к действию или сдерживать его пыл; силу, которая способна доставить кучу хлопот, и она же, сила эта, возвышает человека, делает его лучше. Ему стало весело. Все смеялись, смеялся и он. Агроном чувствовал, что этот смех приблизил его к людям, открыл путь к их сердцам, рассеял недоверчивость и заронил искру доверия. Он только пожимал плечами и покачивал головой в ожидании, что вот сейчас кончатся шутки и начнется душевный разговор о будущей работе. Но странные существа — женщины! Уж коль они понеслись по одной стежке, трудно их сманить на другую. Те, что молчали, словно воды в рот набрав, при первом знакомстве и во время доклада, теперь разошлись: о чем-то шушукались друг с другом и то и знай покатывались со смеху. Что за чертовщина! Его подмывало встать и остановить их: «Хватит, товарищи женщины! Посмеялись, а теперь пора к делу!» Но тут снова встала Игна и с самым серьезным видом кивнула в сторону девушек:
— Вот они — выбирай! Вон их пропасть какая! Замуж просятся. Одна другой краше! А теперь слово за тобой, председатель! — и села на место.
Агроном понял, что это уже не шутка. Вопрос Игны слышался ему в смехе женщин, он читал его в их глазах. Они ждали. Что он мог им ответить? Сказать: «У меня есть девушка» — значило их обидеть. И он решил быть искренним до конца:
— Хорошо, я согласен, что нужно жениться!
— Браво! Вот это председатель! — зааплодировали девчата и их матери, а он подумал, что дело сделано, мост переброшен, и можно переходить к делу.
Но женщины тут же прервали его, и он, сжав кулаки, стал думать, как выйти из этого глупого положения.
— Хорошо! Я согласен! Раз вы решили — женюсь! Что может быть лучше свадьбы, верно ведь?
— Верно! Браво! — кричали девушки.
— Но нельзя же жениться так, с бухты-барахты. Дайте мне немного времени, чтобы присмотреться и подобрать себе невесту. И помощники мне нужны. Вроде сватов, что ли! Пусть мне помогут, я ведь здесь новый человек! У вас все девушки хорошие…
— Молодец председатель! — опять загалдели девчата.
— Да и я ведь должен понравиться одной их них, стать для нее желанным… Согласны?
— Согласны!
На сцену полетели цветы. Агронома забросали цветами с Цветиных лугов.
— Голосуем за Цветины луга! — неслось из зала. — Ты, небось, догадываешься, о чем речь…
Он прижимал к груди цветы, сорванные с отобранной у них земли, впитавшие в себя боль их сердец. И понимал, что это их наказ бороться вместе с ними, чтобы никто не мог больше отобрать у них ни одной пяди земли.
— Спасибо за доверие! От всего сердца спасибо, что вы меня приняли! Я понимаю… потеря большая… Культур много, а земли мало, но мы превратим каждый холмик в Цветины луга, посадим виноградники и сады — они воздадут нам сторицей, все кругом будет цвести…
Новые охапки цветов посыпались на сцену.
— Умного человека выбрали! — вертелась на стуле Игна, подталкивая локтями соседок.
— А теперь мы должны выбрать, как бы сказать, моих помощниц, с которыми будем и в хозяйстве работать, и невесту подыскивать!
— Игну! — крикнуло несколько человек.
— И учительницу Мару!
— Мара директорша, больно занята в школе! — кричали девчата, испугавшись, что, если учительницу выберут в правление, она тут же ловко все обстряпает и выйдет замуж за агронома.
— Предлагаем Милку! Звеньевую!
— Хорошо, давайте и Милку, и Мару!
— Дайте ему целую кучу девушек, и пусть управляется, как знает.
— Э-э, нет! Без тетки Игны мы не хотим. Одним боязно!
— Да вы с ума спятили? Муж — на стройке, я — в правлении! А кто будет за домом смотреть? У вас у всех хоть кто-нибудь да есть — старик там или бабка, а я одна с ребенком…
— Яничка уже не маленькая! И такая проворная!
— Игну, Игну! — кричали девушки, хлопая в ладоши.
— Девчата правильно говорят. Тебе, Игна, надо войти в правление, так оно и нам будет спокойнее! А то соберутся горячие головы и до беды недалеко. Молодость — что огонь да порох!
— Будешь пожар тушить!..
И, сама того не желая, Игна надела себе на шею хомут — стала членом правления.
Так закончилось первое собрание. Новый председатель встал во главе женского царства…
Вслед за Игниным Сыботином на стройку подались и другие. Государство торопилось за год-два кончить строительство и платило рабочим хорошие деньги.
Игна снова осталась одна. Но теперь ей было легче, чем раньше. Многие женщины села теперь были одни, к тому же она стала членом правления, и дома засиживаться не приходилось. Она и не предполагала, что так будет. Раньше на собрания ходила просто так, ради забавы, а теперь уже не ждала, пока позовут. Шла сама и — не просто сидела и слушала, а брала слово и выступала, часто даже не советуясь с председателем.
Всю неделю Игна работала в поле и, как все женщины села, с нетерпением ждала субботы, когда должен был прийти со стройки Сыботин. Он приносил с собой не только радость жене и дочери Янице, но и полную сумку хлеба — в кооперативе дошло до того, что и хлеба не хватало. Вынимал кошелек и отдавал жене заработанные деньги. А их было не так уж мало — за одну неделю он зарабатывал столько, сколько она получала на трудодни за месяц-два. Игна мужественно переносила шестидневную разлуку, зато седьмой день недели превращался в милое семейное торжество. Воскресенье, когда мужчины села Орешец возвращались по домам, было настоящим праздником. В этот день на селе царило необычайное оживление. Корчмы были полны народа. То тут, то там слышались песни, в центре села, на площади, вилось хоро. Не было в этот день никого счастливее женщин. Истосковавшиеся по мужской ласке и нежности, они льнули к мужьям, чтобы потом запастись терпеньем до следующего воскресенья. Рады были и дети. Они выбегали на улицу с подарками, хвалились товарищам:
— Отец принес мне это с завода.
Завода еще не было и в помине. Там пока только закладывались основы, но мальчишки воздвигали его корпуса в своем воображении, видели его высокие трубы, возвышающиеся над Челебийским лесом. Никакой холм, даже, пожалуй, гора, не могли служить преградой для их мысленного взора. В этом смысле их можно было назвать настоящими строителями.
Завода еще не было, но женщины уже говорили:
— До каких пор мы будем есть заводской хлеб, товарищ председатель?
Дянко Георгиев, сумевший добиться того, что все женщины выходили в поле, только неопределенно пожимал плечами.
— Этот завод у нас в печенках сидит, — наступали на него женщины. — Работаем, работаем, а толку мало. Десять левов на трудодень! Верните наших мужей!
Дянко часто ставил этот вопрос перед администрацией стройки, но ему неизменно отвечали:
— Скажи им, пусть поменьше напускаются на завод! Небось все носят фабричные платки да платья!
Новый председатель не ожидал, что будет так трудно. Завод заграбастал все мужские руки, а с женщинами далеко не уедешь, он в этом убедился. И с машинами плохо. Ему говорили:
— Мы с тобой машинами рассчитаемся. За то, что мужчины работают здесь, получишь сторицей.
Он и сам знал, что, если прибудут машины, обойдется и без тех рабочих рук, которые поглотил завод.
Но когда это будет? Даже когда построят завод, он не сможет выпустить сразу столько машин, чтобы хватило всем селам, придется ждать еще не один год. И он решил быть откровенным с людьми. Нельзя умасливать их пустыми обещаниями и надеждами на будущее. Тем более женщин да еще крестьянок! Женщины — это, как ему казалось, само олицетворение хитрости, они чутьем поймут фальшь и тогда будет хуже. Узнав, что их обманывают, они становятся беспощадными — и горе тому, кто встанет на их пути. Он был молод, но уже начинал разбираться в тайниках женской души. Знал и то, что женщины, вопреки сложившемуся о них мнению, очень терпеливы. Лучше сказать им всю правду. Они поймут и поддержат. Всем нравится, когда человек говорит правду, хотя не все способны поступать так же. За Дянко Георгиевым укрепилась репутация именно такого человека — прямого, по-детски откровенного и честного. Все понимали, что как бы он ни старался, ему одному не под силу сдвинуть с места навалившуюся на хозяйство гору трудностей. Вот почему женщины как одна выходили на работу в поле, трудились не покладая рук.
Такую линию проводила Игна.
— Придется, бабоньки, каждой за двоих тянуть, — говорила она женщинам.
И ходила от дома к дому, скликая женщин на работу. Сама всегда была впереди и своей рьяностью служила примером для молодых.
— На себя работаем, не на хозяина, — убеждала она женщин, — что ни сделаем — все впрок! Хорошо ведь, что мужчины тащат в дом, и мы вот тоже, как пчелы… Чтоб было и нам, и нашим детям!
В одну из суббот муж Игны, придя с работы, не застал жену дома.
— Яничка, а где мама? — спросил он строго, устало опустившись на лавку.
Тринадцатилетняя девочка смутилась. Таким тоном отец не говорил с нею никогда.
— На заседании, папа! Сказала, чтобы я тебе поджарила яичницу. И чтобы ты ложился спать, потому что она придет домой поздно.
Шустрая, проворная, вся в мать, девочка поставила сковородку на плиту, налила в нее постного масла, разбила пару яиц, выплеснула их на сковородку вместе с двумя-тремя мелкими скорлупками. Сыботин хмуро смотрел на дочь. Яничка тоненькими пальчиками взяла из солонки щепотку соли, посолила плавающие в масле желтки, потом посыпала их молотым красным перцем, так что они зарделись, как ее щечки, и повернулась к отцу:
— Готово. Ешь!
— А ты? — мрачно спросил он.
— Я, папа, уже ела.
— Что ты ела?
— Я тоже себе жарила яичницу.
Она поставила сковородку на стол, нарезала хлеба, который принес отец. В комнате запахло свежим городским хлебом, и она, забыв, что ужинала, взяла ломтик и кусочек по кусочку съела.
— С каких это пор мать бегает по заседаниям?
— Ее ведь избрали в правление, папа!
— В какое еще правление?
— Да на собрании. Я тоже была там, — и Яничка рассмеялась, видимо, вспомнив что-то такое, о чем не решалась рассказать отцу. Глаза ее искрились смехом, в них так и прыгали живые огоньки. — Все кричали: «Игну, Игну!», и мама согласилась.
— На что согласилась? — взъярился отец, словно хватив сразу десять стручков жгучего перца, до которого он был большой охотник и который уписывал обычно с таким аппетитом, что в руке оставалась одна ножка, а то и вовсе ничего не оставалось.
— Да быть помощницей нового председателя… у него ведь теперь пять помощниц, и мама одна из них.
— Не много ли ему пять… А она спросила кого-нибудь? — разошелся Сыботин. — Есть у нее муж или нет? Она что, не могла сказать: «Подождите, вот придет муж, я с ним посоветуюсь».
— Нельзя было, папа! Потому что все кричали «Игну», и он хотел, чтобы ее избрали.
— Ага!.. — сдерживая гнев, процедил сквозь зубы Сыботин. — Все ясно!
— Потому что, папа, такое уж дело — деликатное… — девчушка льнула к нему, стараясь как-то защитить мать.
Она была не настолько мала, чтоб ничего не смыслить в таких делах, но не знала, как ему объяснить. Видя, что отец побагровел от гнева, Яничка выпалила:
— Ему ведь ультиматум предъявили, чтобы женился, иначе не согласны…
Сыботина так и передернуло.
— Ты что это болтаешь-то?
— Верно, папа! Я была там все время и сама слышала, как он сказал: «Хорошо, женюсь, но мне нужны помощницы, которые бы устроили это дело».
— И твоя мать забросила дом, чтоб искать ему невесту, да? — рявкнул отец. — Вот пойду сейчас — я ей покажу и сватовство, и женитьбу!
— Не ходи, папка! — девочка бросилась к нему, обхватила ручонками. — Ты же не знаешь, в чем дело! Мама ведь ради Милки, понимаешь? А то Мара, учительница, может женить его на себе! Да, да, честное слово! Я сама слышала, как Милка говорила про нашу учительницу, что она «как картинка».
— Вот я вам покажу «картинку»! Ты бы лучше не совала нос куда не надо, а занималась уроками! Ну и дела-а! Сказано, бабы — дуры! Мы из кожи лезем, чтобы вы с голоду не подохли, а они вон чем занимаются!
Когда пришла Игна, он не спал. Потушил лампу и лежал одетый, сбросив только сапоги.
— Думаешь, мне легко? — подсев к мужу, виновато сказала Игна. — А что делать, если вы нас тут оставили одних? Не сидеть же сложа руки, надо работать! На себя ведь работаем, Сыботин!
— Ишь ты, какая агитаторша нашлась! Подумаешь, в правление выбрали, а она и рада, что поймалась на удочку.
— А как же, Сыботин? И там люди нужны! Если не я, так другая была бы!
— Вот и пусть другие ломают голову, а тебе нечего там делать! Почему это ты должна бросать дом на произвол судьбы?.. Завтра пойдешь и скажешь своему председателю, что отказываешься. Муж мой, скажешь, достаточно гнет спину, чтобы прокормить нас, а я не могу на замке дом держать. Не хочу, чтобы ребенок рос беспризорным.
— Вот как! Да разве ж так можно? Ведь я слово дала перед всем селом!
— Как дала, так и возьмешь назад!
— Мне совестно! Пойди сам скажи, я не могу!
— Ты заварила кашу, ты и расхлебывай!
— Хоть бей, хоть убей, а я не могу. Вот и все! Свое отбуду! Когда вы, мужики, бывало, по целым ночам торчите на собраниях, я ведь ничего — сплю себе и молчок. А ему, видите ли, не по душе, что жена была на собрании! — вспылила Игна. — Нет уж! Потерпишь и ты! Никто меня не съест! Нас там пять баб, а он один!
Сыботин не ожидал такого от жены. Он не мог взять в толк, откуда взялось у Игны это стремление властвовать и как отбить ей эту охоту.
— Сказал — не потерплю, чтобы моей женой все дыры затыкали! Будешь дома сидеть и заниматься своим женским делом. Я для того и тяну лямку, надрываюсь, чтобы, придя домой, видеть жену на месте, где ей быть положено!
— А я тебе говорю, хватит меня держать в черном теле! Я ведь тоже живой человек! Дом у тебя как дом, есть-пить приготовлено, спать есть где! Чего же еще? Разве не из за этого дома я бьюсь да еще и заседаю! Сегодня весь вечер головы ломали насчет лука и тыквы. Лука нигде нет, да и тыквенные семечки, говорит товарищ Дянко Георгиев, полезны для желудка.
— А вы и рты разинули, слушая басни своего Дянко. Видали такого — тыквенными семечками собирается вас кормить!.. Да что с вами говорить, когда у вас не головы, а тыквы!
— Тыквы, не тыквы, а я из правления не уйду! Так и знай! И когда следующий раз придешь и меня не застанешь, не удивляйся, куда я делась. Там я — в правлении, вот и все.
Вот как обернулась эта их встреча. Впервые Игна не легла с мужем, которого ждала всю неделю. Утром Сыботин, не сказав ни слова, подался на стройку, а на следующую субботу не пришел домой.
Прошло несколько месяцев. Сотни людей и машин работали на стройке денно и нощно, но на Цветиных лугах, опоясанных возле самого Челебийского леса серебристой лентой реки Выртешницы, не было и намека на заводские корпуса. Рыли, долбили, вывозили землю, разгружали стройматериалы. Проезжавшие мимо по шоссе или в поезде, удивленно смотрели на разрытое, словно загон для свиней, зеленое поле. Кое-кто из женщин села Орешец, ходивших проведать мужей, рассказывал, каким будет новый завод, сколько в нем будет цехов.
Директорша Мара слыхала от инженера, что на этом заводе будут делать болгарские комбайны и тракторы. Эти рассказы, словно магнит, притягивали к заводу семьи рабочих со всей округи. По выходным дням у леса, недалеко от стройки, выстраивались распряженные телеги. Небольшая поляна, на которой росло несколько дубов, превращалась в бивак. Прямо на траве расстилались скатерти, соседи угощали друг друга разными домашними яствами и вином.
Игна еле дождалась конца второй недели после той субботы, как муж не пришел домой.
В воскресенье утром сунула в руки Яничке большую сумку, купленную Сыботином, сама перекинула через плечо торбу с корзинкой и, взяв дочь за руку, подалась напрямик через Челебийский лес на стройку.
Вдоль линии котлованов, где должен был вырасти завод, выстроились в ряд бараки. Одни были выкрашены в зеленый цвет, другие в желтый, а третьи еще сверкали свежим тесом и пахли смолой.
Игна с дочерью обошли несколько бараков, пока, наконец, нашли Сыботина. Барак, в котором он жил, стоял у самого леса. Сыботин, по-видимому, ждал их, потому что как только услышал: «Сыби, гости! Сыби, свидание!», выскочил из барака чисто выбритый, в праздничной одежде.
— Папка! — радостно крикнула Яничка, выпустила руку матери и кинулась ему на шею. Он приподнял ее, крепко прижал к себе, чувствуя, как детские губы обожгли ему щеку.
Не подав руки жене, он пригласил их в барак. Внутри царил полумрак: два маленьких окошка пропускали мало света. В комнатке стояло две кровати. Игна сразу узнала кровать Сыботина по покрывалу и подушке, которые она ему дала когда-то. Над кроватью весело знакомое полотенце, вышитое красными нитками.
— Садитесь, — пригласил Сыботин, но Игна все озиралась по сторонам и хмурилась.
Пахло сыростью — пол барака был настлан прямо на земле, свежими досками и дустом.
— Лучше выйдем на свежий воздух, — сказала Игна и первой пошла к дверям.
Перед бараком стояли вбитые в землю стол и длинная скамья. Здесь рабочие обедали. Игне было не по себе, и, чтобы не выдать волнения, она принялась вынимать из сумки припасы: она зажарила и принесла целую утку. Разложила все на столе, и только когда Сыботин начал с аппетитом есть, у Игны отлегло от сердца. Сыботин налил вина. Чокнулись и молча, глядя друг другу в глаза, в которых затеплилась нежность, выпили. Яничка быстро поела и помчалась на стройку.
— Смотри только не угоди под экскаватор! — предупредил ее отец.
Несмотря на то, что было воскресенье, машины не переставали гудеть, и Игна время от времени морщилась. Она не видела мужа пятнадцать суток и за эти дни и ночи чего только не передумала. Все ее думы сводились к одному: лучше семьи ничего нет. И хорошо, что ее избрали в правление. Она ходила на заседания, слушала умные речи, да и сама часто вставляла веское слово, давала толковые советы, к которым сам председатель прислушивался. Домой шла довольная и гордая, с радостным чувством, что нужна не только мужу и ребенку, но и всему селу. Носилась по селу, хлопотала, уговаривала товарок, гасила пререкания и попреки, водила свое бабье войско в поле. Но радости эти, что перелетные птицы. В ее душе у них не было гнезда. Игна возвращалась домой, и все, что ее занимало днем, уплывало, испарялось, а она оставалась наедине с собой. И она поняла, что дом, семья — это ее гнездо, из которого она может выпархивать, чтобы приносить радость. Не было другого места, где она могла бы остаться наедине со своими мыслями, где можно было погрустить, повздыхать, а то и поплакать. Нет! Не может она поступиться семьей ради работы. Она уже почти была согласна с мужем, но ей хотелось доказать, что можно угнаться за двумя зайцами. Думалось, что если бы муж работал в кооперативе, она могла бы бросить правление. Но он неделями пропадает на своей стройке, не сидеть же ей дома, как в тюрьме. Она пришла к мужу раскаявшаяся, простившая. Он понял это с первого взгляда, и у него словно гора с плеч свалилась. Хлопотал, стараясь не ударить в грязь лицом, угождал гостям.
Они молча глядели друг на друга. Их взгляды были красноречивее слов.
С грохотом промчался товарняк. Игна вздрогнула.
— И как вы терпите эту трескотню, дивлюсь я вам! — сказала она, глядя вслед удаляющемуся поезду, застлавшему дымом и лес, и стройку. — Я тут сидеть не могу, а как вы можете спать, право, не знаю!
— Привычка! — простодушно смеялся Сыботин всем своим добродушным, в черную крапинку, словно забрызганным грязью, лицом.
Он один съел почти всю утку, выпил вино и встал из-за стола, до конца простив жену, будто ее раскаяние, не высказанное словами, воплотилось в эту жирную фаршированную утку, свежий хлеб и вино. Ему уже не нужна была ее исповедь, она была поднесена вместе с едой.
Игна убрала со стола, повесила сумку над его кроватью. Сыботин, войдя за нею в барак, притянул ее к себе.
— Пусти… люди!.. — шепнула она, а знойные глаза говорили о другом.
Они вышли из барака. Дым уже рассеялся, и лес улыбчиво манил светлыми прогалинами. За бараками, на деревьях, были развешаны выстиранные мужскими руками штаны, сорочки, простыни.
— Ты сам себе стирал на прошлой неделе?
— Не стирал и не переодевался.
— Поэтому от тебя и несет, как от козла, — засмеялась она.
— Обещают прачечную построить… для строителей, тогда и вам полегчает.
— Что ни говори, а без женских рук не обойтись…
Игне казалось, что если она не будет мужу стирать, месить хлеб, гладить рубашки, то они станут чужими. Что ей останется тогда? В неделю или в две недели раз переспать с мужем и опять врозь. Нет, такая жизнь не по ней. Раньше нищета заставляла ее скрепя сердце сносить его ежедневные отлучки на железную дорогу. Но каждый вечер он приходил домой. Теперь же она не видит его неделями. А как построят завод, может, и совсем глаз казать не будет? Да разве это муж? Разве это семья? Будут ходить друг к другу в гости, забудут, что такое свой дом. Нет уж, спасибочко за такую жизнь!
На лужайках тут и там сидели рабочие с женами и детьми, велись задушевные разговоры. Игну это не радовало.
— Если так будет, — кивнула она в их сторону, — через час по столовой ложке, то это… чистая казарма!
Сыботин промолчал. Но, как только отошли подальше от людей, загудел:
— Говорят, дома будут строить для рабочих — в два, три этажа. Каждому строителю, если он останется работать на заводе, дадут отдельную квартиру.
— Не нужны мне их квартиры! — оборвала его Игна. — Дома лучше! Здесь все будет общим.
— Да, общим: вода, электричество, палисадник, двор…
— Нет уж! — покачала головой Игна. — Не расписывай ты мне это общее! Ежели нет своего дома — какая может быть жизнь!
Сыботин, заметив, что его «проекты», которыми он хотел обрадовать жену, ей не по душе, пошел на попятный:
— Подожди, еще не известно, будет ли это. Да ведь мне могут и не дать. Здесь и сейчас-то народу прорва, а как дело дойдет до квартир, так налетит в десять раз больше!
Они шли лесом. Прогалинки кончились, пошла глушь.
— Куда ты меня ведешь? — остановилась Игна.
— Вот здесь, в кустах, посидим. Тут нас никто не увидит.
— Сыби! — заозиралась Игна, испугавшись мужского порыва.
Внизу шумела река, вверху равнодушно синело небо, сквозь густую листву вместе со светом просачивался далекий гул машин.
— Яничка может прибежать…
— Какая там Яничка! Здесь нас и лешему не найти! — и он повалил ее на траву.
Потом долго лежал, откинув руки, жмурясь под солнцем. А она гладила рукой кудрявую поросль, черневшую в выеме майки, и задумчиво следила, как ритмично поднимается и опускается его грудь.
— Мама! Папа! — всполошил их далекий зов Янички.
Вышли к ней, застеснявшиеся, пристыженные.
— Я все бараки обошла — искала вас, — она смотрела на них с упреком, словно пытаясь разгадать их тайну. — Где вы были?
— Тебе понравились машины? — уклонился от ответа Сыботин.
— Мне боязно было подходить близко. И как только эта крановщица сидит наверху-то?
— Она училась, техникум закончила. А ты хочешь стать крановщицей?
— Хочу, только на маленьком кране. Это страшилище меня проглотит.
— Здесь откроют техникум для детей рабочих, — сказал Сыботин, когда они подошли к бараку. — И, если мы переедем сюда жить, ты тоже сможешь учиться.
— Хочу здесь жить и учиться!
Сыботин надел чистое белье, которое ему принесла жена, а грязное запихал в торбу, чтобы Игна унесла его с собой.
Игна посмотрела на солнце. До вечера было еще далеко, и она, верная своей женской привычке, взяла торбу и отправилась на речку стирать.
— Ты иди погуляй с Яничкой! Покажи ей станцию, я мигом… Не могу терпеть эту грязь!
На реке было много женщин. Подоткнув юбки, они стирали белье своих мужей.
Игна расположилась возле большого камня, под вербой, где никого не было. Намочив белье, сложила его на большом камне и стала отжимать руками, словно в корыте.
— Ишь, про прачечную толкует! Эти машины только белье рвут! Денег на одежду не напасешься! Мои руки лучше всякой прачечной!
Она вернулась в село вся под впечатлением встречи с мужем и впервые с неохотой пошла на заседание правления. Пришел ответ на их жалобу относительно отобранной у кооператива земли. Теперь ей уже не казалось, что луга захватили какие-то чужаки, а все думалось, что их отдали своим, таким, как ее Сыботин. И к чему ей, пережившей сейчас на этой земле такие счастливые мгновенья, роптать? Раз ее муж работает на ней — эта земля его, а значит и ее.
Перед Тучей поставили задачу: набирать рабочих на стройку из ближних сел, и это значило, что он должен перетянуть на завод своих односельчан и еще больше обезлюдить и обездолить село. У него в голове не укладывалось, как это он пойдет в Орешец и скажет: «Слушай, бай Дафин, будь добр, иди на завод! Плюнь ты на этот кооператив! Ведь никакого расчета!». Разве не он сам агитировал бай Дафина, колеблющегося, упирающегося середняка и сотни таких, как он, вступить в кооператив?.. Ходил из дома в дом днем и ночью, уговаривая, убеждая каждого в отдельности. Разве не он обещал им неслыханное изобилие и процветание? Столько лет работал, укрепляя хозяйство. Сколько хулы, ругани, сколько проклятий вытерпел!
Камнями из-за угла забрасывали в дни массовизации, окна били, дегтем на дверях дома черный крест рисовали, в жену швыряли тухлыми яйцами на сельских гуляньях. Смерть за ним по пятам ходила, но он был непреклонен. Все село вступило в кооператив. Перестарались тогда, никакой живности не оставили во дворах, пришлось потом уговаривать людей, чтобы вновь разводили кур, телят, коров. И ведь послушались. Только поставил хозяйство на твердые ноги, и вот теперь сам же должен нанести ему удар в спину. Переманить крестьян из села на завод, преобразить их в рабочий класс! Это дело было ему не по душе. Пусть кто угодно, только не он. Ему ли поднимать руку на то, что родилось в таких муках, что создавал сам?..
— Любое другое задание выполню, но это… не могу! Все равно, что пить кровь своих собственных детей, — категорически заявил он начальству.
Но его приперли к стенке.
— Какой же ты коммунист? Если надо, и собственную кровь должен отдать.
— В другие села поеду, — сдался, наконец, Туча, чувствуя, что над его головой снова нависла угроза партийного взыскания, и на этот раз ему придется расплатиться за все свои грехи.
— Довольно ловчить! И в свое поедешь, как миленький!
— Я не ловчу, товарищи! — чуть не плакал Туча. — Но поймите, что у меня душа болит! Пошлите другого!
— Нет, тебя! И именно потому, что у тебя душа болит. Другому могут не поверить, тебе поверят! — неумолимо допекал его Солнышко. — Должен ты искупить свои грехи или как? Ты что думал, по головке тебя гладить будем после того бунта?
Туча шел с заседания с таким чувством, будто ему всадили меж лопаток нож, острие которого почти касалось сердца. Время было позднее. Сыботин уже спал, но он его разбудил. Это был единственный человек, который мог бы избавить его от этого проклятого ножа.
— Сыботин, дорогой! Прошу тебя — сходи в село и попытайся перетащить на завод, кого сможешь. Ну хотя бы человек двух-трех, для видимости. И чего я влип в эту историю? Доконает меня этот Солнышко!
— Что-о-о? Ну, нет! Я свою голову в петлю не сую! Бабы-то съедят с потрохами! Я и так сижу на пороховой бочке. С Игной разругались вдрызг, хватит с меня и этого!..
Туча только тяжело вздохнул и ушел, не зная, что его тревога передалась и Сыботину, и тот всю ночь напролет проворочался с боку на бок.
— Ну что, закупщик людских душ, чего заявился? — встретили Тучу в штыки председатели кооперативных хозяйств. — Авторитет зарабатываешь? Выдвинуться захотелось?
— Да вы что, товарищи! Мы же не первый день знаем друг друга!
— Больше не желаем тебя знать!
— Найден, Васил, да вы что? Дайте слово сказать! Поговорим начистоту, по-партийному!
Но они уклонились от разговора, сославшись на занятость.
— Запретить тебе ходить по селу мы не в силах и двери в домах запирать не станем, но помощи у нас не проси. Мы против себя не пойдем. Где это видано, чтобы кто-нибудь помогал на себя яму рыть! Нас туда спихнуть хочешь, а сам пойдешь в гору.
Вместе с Найденом Гуговым и Василем Цековым — председателями кооперативов в селах Жилавцы и Краволин — он прокладывал первые кооперативные борозды в этом крае. Когда кто из них затевал какое-нибудь дело, то, бывало, среди ночи летел к друзьям за советом и помощью, только бы не сплоховать, не дать маху. Дружили, помогали один другому, отбивались, когда их костили на конференциях за несоблюдение добровольности и «затягивание гаек». А когда хозяйства окрепли, заглядывали друг к дружке, словно соседи через плетень, посмотреть, как идут дела, перенять что получше. И вот теперь они, эти его друзья, говорят ему: «Больше знать тебя не желаем!». Не то что домой — даже в контору не пригласили, а об угощении, о ночлеге, как было раньше, и говорить нечего. Туча, правда, и не надеялся на это, но все-таки стало обидно до слез. И он подумал с болью: «Пусть не друзьями, людьми могли бы остаться!».
Сломя голову носился он по селам, с горем пополам наскреб человек десять. Мужчин в селах было мало, еще раньше разбрелись кто куда. Тех, кого он сагитировал, пришлось оторвать от хозяйств.
— Будто болты отвинтил от машины! А сможет ли она работать без них? Поезд пойдет под откос, ежели хоть в одном месте развинтить болты на рельсах! — доложил он о проделанной работе с сознанием совершенного преступления.
— Мы отстаем! — раскричался Солнышко. — Завод через год должен вступить в строй, а мы еще только фундамент закладываем. Послали вам партию машин, чего же еще?
— На одних машинах далеко не уедешь!
— Мы обо всем договорились. Правительство не возражает. Тихомолком будете набирать рабочих, где только можно.
— Тихомолком разоряем хозяйства, — сказал Туча с горечью.
— Сельское хозяйство сейчас на втором плане. Пока не проведем индустриализацию, сельское хозяйство будет хромать. Без железных ног и рук село не сможет прокормить Болгарию, а железные ноги и руки дадут ему заводы. Вербуйте рабочих! Без сентиментальностей! Чего разохался? Я слыхал, что ты так и не ездил в Орешец?
Туча поднял свою буйную голову, и словно тень набежала на Солнышко.
— Орешчане меня прогонят как врага, и я вам заявляю, что туда мне и носа нельзя показывать. Думайте и решайте по совести. Я не могу разорять то, что сам создавал!
Солнышко пустил в ход беспощадные, зазубренные, всем известные слова:
— Возражаешь? Значит, ты против постановления, то есть против решений партии?
Не сладко пришлось Туче. И, чтобы не пришили «антипартийность», в один из вечеров он поехал в Орешец.
Пахло поздней осенью. Из садов тянуло запахом увядших цветов, опавшей листвы. Не слышно было собачьего лая. Ведь это еще при нем была проведена кампания по уничтожению собак. Через открытые двери домов на улицу доносились одиночные женские голоса и детский смех. Фонари не горели. Только утоптанная площадка перед входом в правление была освещена. Там толпилась молодежь. Туча не пошел в правление. Он хотел незаметно пройти прямо домой, но только пересек главную улицу, как из темноты вынырнула мужская фигура, которая показалась Туче знакомой. Это был бай Дафин, сторож.
— Эй, товарищ председатель, как это тебе в голову пришло домой наведаться? Никак дал тягу с завода? Говорят, что-то там у вас не клеится. Верно аль нет? Инжилеры сплоховали, начали строить в низине, и теперь, чего доброго, в тюрьму их засадят. Туда им и дорога! Помнишь, мы тогда всем селом ходили, толковали им, так ведь не послушали народа. Что ж, теперь закроете эту лавочку и начнете копать выше?
— Есть такие слухи, но геологи и технологи гарантируют. Дело идет, но надо ускорить. Через год завод должен задымить.
— Дым повалит — нас задавит. А нам куда же? Меня вот сняли, говорят, нечего стеречь. Завод заграбастал землю, вот меня и сократили. Теперь придется идти на общие работы. Не найдется ли у тебя на стройке какой завалящей работы для меня?
— Найдется. Нам нужны рабочие. За этим я и приехал сюда.
— Слышь, — идя рядом с Тучей, не унимался бай Дафин, — ты про это новому председателю ничего не сказывай, он, как я слышал, готовит тебе какую-то западню.
— Какую еще западню? Я приехал по распоряжению свыше.
— Так-то оно так, но… он против. За каждого человека, говорит, драться будем. Борьба за людей! Не думал, не гадал, что такие времена подойдут!
Туче хотелось скорее попасть домой, но, как это обычно бывает, весть о его приезде по беспроволочному телеграфу мигом облетела все село, и целая куча односельчан преградила ему дорогу.
— Верно, что ты приехал продавать село?
— Кто вам сказал такую глупость?
— А кто тебя знает. Ты вот сейчас начальник стройки, а как пустят завод, может, и директором поставят!
Туча удивился. Это были не просто его товарищи, с которыми он создавал кооператив, но и самые близкие, родные люди: зять Гошо, сестрин сын Пеко, а сзади всех неприступной скалой высился родной брат. Они сверлили его горящими гневом глазами. Он растерялся, не знал, что ответить. Потом, немного успокоившись, сказал:
— Время мертвых душ прошло. Никто уже не может торговать людьми, а тем более целыми селами. Болгария — свободная страна… вам ли доказывать это?
— Ты эту агитацию брось! Скажи прямо, зачем явился? Батраков набирать для хозяев?
Туча нахмурился.
— Да вы что? Запрещаете мне и домой приезжать?
Он думал только переночевать в селе, а утром вернуться на стройку и заявить, что никто из мужчин не согласен идти работать на завод. Ему хотелось поговорить с людьми, выразить сочувствие, дать волю своей неугасшей неприязни к заводу. Самому отвести душу и им дать понять, что он для них свой человек, их опора и что они всегда могут рассчитывать на него. Пусть знают, что он остался для них той единственной Тучей, которая, какие бы ветры ее ни носили, всегда будет оберегать родное село от зноя и пекла, что он не сдался и не думает сдаваться. Он надеялся, что они его поймут, оправдают — не идти же ему против решения партии. Так думал Туча дорогой, но сейчас, когда его окружили со всех сторон и так вызывающе, обнаглев, набросились на него даже его старые враги вроде Маслара, у которого когда-то национализировали мельницу, ему стало обидно. Улыбку, которая готова была заиграть на его губах, сковало морозом.
— Значит, подкупили тебя, а? — крикнул кто-то и грубо толкнул его в спину. — Сколько ж тебе дают за это в месяц?
— Три тысячи загребаешь небось!
— Маловато тебе платят за нашу землю и головы…
— Не плачьте! Повысят, если сумеет пустить по миру кооператив.
— Все вы такие: продажные души, карьеристы! За лакомый кусок не то что село, отца родного готовы продать. А тут хоть ложись да помирай! Только бы они с Солнышком жили, а нам и подыхать можно!..
— Так или нет, товарищ председатель? — обратился один к Дянко Георгиеву, который словно из-под земли вынырнул и оказался рядом с Тучей.
— Что тут у вас — собрание?
— Вроде, — ответил бай Дафин, который не знал, как быть: примкнуть к новому председателю или держаться старого.
— Пойдемте в правление, товарищи! — предложил новый председатель.
Подошла и молодежь.
— Нечего закрываться в канцелярии. Говорите здесь, при народе. Пусть Туча скажет, каким ветром его пригнало и кто его прислал?
— Никто меня не посылал, — соврал Туче, — пришел с женой повидаться.
— А-а, скрываешь! Смелости не хватает сказать! За спину жены прячешься?
И тогда Тучу прорвало.
— Хорошо! Давайте говорить начистоту! Никогда не прятался за чужие спины и сейчас скажу правду: да, я пришел набирать рабочих!
— Фью-у-у! Улю-лю! — раздались пронзительные свистки и улюлюканье.
Но Тучу уже было не остановить.
— Завод наш, социалистический, а не буржуя какого. Чего раскричались? Вперед надо смотреть! Нужно будет — и село перенесут.
— Село? Ишь, куда загнул! — гудела толпа.
— Товарищи! — крикнул Дянко Георгиев. — Что за безобразие? На кого орете? Постыдитесь! Охаиваете человека, который оставил здесь свою молодость! А что же вы сделаете со мной, приехавшим вчера? Убьете или зарежете? — Он смело наступал на разбушевавшуюся толпу. — Да вы знаете, кто вы после этого? Какие же вы товарищи? Чего прячетесь в темноте? Чего увиливаете?
Толпа угомонилась, хотя где-то в темных углах еще клокотала злоба, которая новому председателю была непонятна, необъяснима. Когда он приехал, все жалели о старом председателе. Тучу любили и часто ставили ему в пример. На заседаниях правления и в поле только и слышно было: «Туча бы этого не сделал! Туча знал свое дело! Этот председатель учится руководить на наших горбах! Как молодой необъезженный конь, горячится, и мы должны учить его ходить в упряжке». А сейчас вот набросились на Тучу, как на злейшего врага. Он не мог себе объяснить, почему дело вдруг приняло такой оборот — как дошло до того, что чужой человек защищает своего от своих же. Тучу же удивило не это. Его поразило другое: предполагаемый враг, новый председатель, оказался лучшим другом, чем те, кого он считал самыми верными, самыми надежными.
Дянко Георгиев проводил его до самого дома. Говорил он один, Туча шел молча.
— Мне нелегко, но тебе в сто раз труднее… Ты сейчас распят на двух крестах!
Это были мысли Тучи, но он услышал их из уст того, кого считал главным вдохновителем бунта.
— Знаю, что без индустриализации нашим крестьянам не жить богато, а все же тяжело смотреть на то, как мы разоряем целые села, уничтожаем сады и огороды, чтобы построить завод.
Это тоже были мысли Тучи, но высказывал их с болью в душе его предполагаемый враг.
— Я агроном, сын полей, и мне хотелось здесь, в этом селе, сдать свой экзамен, но по всему видно, я провалюсь. Попал в сложные обстоятельства, объективные условия таковы, что не только индивидуальными, но и массовыми усилиями ничего не изменить. Кооператив вынужден будет дышать одним легким. Ты лучше всех меня понимаешь. У меня такое чувство, что сам я остался с одним легким, а второе мне отрезали. Что делать? Я даже хотел ехать к тебе на завод. Дай мне совет.
Они подошли к дому. Жене Тучи уже было известно, как встретили ее мужа. Она открыла дверь растревоженная, но, увидев их вдвоем, вздохнула с облегчением:
— Входите!
Дянко стоял у крыльца, видимо, не собираясь входить в дом.
— Хорошо, что встретились. Я тоже хотел поговорить с тобой. Входи!
— Входите, входите! — забеспокоилась хозяйка. — Наш дом не прокаженный, не бойтесь.
Новый председатель еще ни разу не был в доме старого. Жену Тучи это беспокоило. Ее тревожило, что по селу ползли слухи, будто ее муж — карьерист, бросил село на произвол судьбы. И до нее добрались досужие языки. Особенно злы были бабы. Слова не давали сказать: «Знаем вас, не притворяйся! Скоро и ты махнешь на завод! Сегодня муж, завтра ты! Прорвы ненасытные!». Она чувствовала себя беззащитной. Как доказать, что муж работает на заводе не из-за денег, что на то есть приказ сверху. Сейчас, когда новый председатель переступил порог их дома, она подумала, что, может, наконец-то злые языки уймутся и оставят ее в покое.
На улице «прогуливались» любопытные — ждали, когда председатель выйдет от Тучи. О чем говорили оба председателя в эту ночь, какие планы кроили, никто так и не узнал. Утром, когда Туча вышел из дома и подался на завод, его сопровождал только бай Дафин.
— Ты ведь знаешь, какое мое здоровье. Считай, инвалид, не гожусь в рабочий класс. Ты мне найди что-нибудь такое — серединка на половинку, чтоб вроде и рабочий, и крестьянский класс.
— Ладно, бай Дафин! Назначим тебя путевым сторожем, будочником. Там, внизу, знаешь, где не останавливаются пассажирские поезда. Будешь махать флажком — вот и вся работа.
— Это хорошо! Это годится! Я, когда был обходчиком, часто туда захаживал: то за студеной водицей к источнику пойдешь, то просто так, покалякать с людьми, узнать, что нового. А иной раз и газеткой разживешься, так что я, можно сказать, уже имею стаж будочника.
— Решено! Глядишь, и у меня рука на будке будет.
Туча возвратился не таким хмурым, каким уходил в село, Он был счастлив, что хоть один человек был на его стороне. Не думая больше о вербовке рабочих, спокойно пошел к себе. Этой ночью что-то перевернулось в его душе. Он не знал, что именно, но чувствовал, что по его любви к родному селу нанесен удар. И не сверху, а снизу, руками людей, дороже которых не было. Ему казалось, что он их плохо знал…
Туча был деятельным человеком, имел дар организатора, общественника. Куда бы его ни направили, он оказывался в самой гуще жизни, как магнит, притягивал к себе людей. Таков уж был человек, что притягивал, а отталкивать не мог. От его грубоватой, не очень крупной фигуры, сурового лица, наполовину спрятанного под густой гривой волос, веяло откровенностью и простодушием. Вот почему ему доверяли больше, чем кому-либо. Не права начальника, а взаимное доверие решало все. Чтобы выполнить стоящую перед ним ответственную задачу, Туча обратился за помощью к орешчанам, которые разбрелись по разным городам. И они один по одному откликнулись на его зов. Ехали и днем, и ночью, поднимали его с постели, отрывали от дел, доверительно сообщая:
— Как только увидали подпись «Туча», враз порешили: «Ежели там наш человек, нечего тут сидеть! Оно, конечно, везде есть хорошие люди, но свой человек — особая статья. Шепнешь ему на ушко: «Отпусти на денек к жене», — и будет сделано!».
И таких оказалось немало. Из шахт Рудозема, с «Марицы-Востока», с Бойчиновского комбината — отовсюду стекались орешчане строить завод на своей земле, со своим начальником. Туча дал им возможность выбрать себе бараки, помог устроиться. Выполнял все их просьбы, содействовал, чем мог и как мог. Вокруг него забурлил новый, свой водоворот, — так в больших реках встречаются места, где вода, словно наперекор главному течению, образует завихрения и омуты, которые живут своей жизнью, подвластны своим капризам.
Туча стал знаменем орешчан. Когда прибыл Солнышко и увидел его в окружении односельчан, довольная улыбка засветилась на его лице, отразившись на лицах окружающих. Он был на верху счастья, словно солнце в зените.
— Партия знает, кого куда поставить. А вы все «охаете» да «ахаете». Я этих «охов» и «ахов» наслушался в селах, а ведь вы народ ничего, черт вас побери! Некоторые мне говорят: «Брось ты эту деревенщину. Не выдержат, кишка тонка. Пока построят социализм, все разбегутся». А я им отвечаю: «Нет, товарищи, у каждого из нас в роду есть мужик, деревенщина, так вот мы теперь хотим посадить этого мужика на трактор да на автомобиль. В этом суть дела, товарищи. Понятно? Болгария аграрная должна стать индустриальной, и это сделает не кто-нибудь, а сами крестьяне!» Такие, как ты, последняя Туча рассеянной бури, и твоя верная дружина!
Солнышко еще пошутил, позубоскалил и ушел, прихватив с собой Тучу.
— Вот видишь: захотел и сделал, так нет ведь — упирался. Без палки не можете, черт бы вас подрал, мужицкие ваши души! Извини, но я не раз тебе твердил: какая тут может быть добровольность! И нечего строить иллюзии. Ни социализм, ни коммунизм не упадут с неба. Без руководства нельзя, а раз есть руководство, значит, можно и поднажать, и припугнуть. Революция без руководства невозможна, перехода из одного состояния в другое без революционного натиска тоже не бывает. Взять хоть и тебя: как нажали, так и людей привел.
Туча посмеивался, потому что он-то ведь никого не приводил. Люди приехали сами: здесь и к дому ближе, и платят лучше, да и за счет продуктов, которые приносят из дому, тоже можно сэкономить лев-другой. Никого он не приводил. Одного бай Дафина, которого с тысячей оговорок устроил будочником, и все.
— А теперь выслушай новое задание! Ты же знаешь, что нельзя останавливаться на достигнутом! Мы штурмуем высоты коммунизма и пока его не построим, о покое не может быть и речи! Преодолев один рубеж, атакуем следующий! Теперь ты должен атаковать сады села Орешец. Там будем строить машинный парк.
— Какой еще парк? — похолодел Туча. — Сначала завод надо построить.
— Вот, понимаешь, опять ты рассуждаешь по-крестьянски! Сначала завод, а потом парк? А куда мы будем девать машины?
Туча понуро молчал.
— Так вот, нужно в ближайшее время место расчистить.
Туча зажмурился, словно ожидая удара.
— Чтоб было сделано! Инженеры объяснят, что и как.
Солнышко и не заметил, что Туча просто почернел с горя. И если бы ему об этом сказали, то он бы удивился. Туча, подождав, пока начальство удалится, вышел, еле волоча ноги. Не успел оправиться от одного удара, как подоспел второй. После того как его чуть не стерли в порошок свои же и ему удалось отделаться так легко, он не допустит, чтобы любовь и уважение односельчан обернулись ненавистью. Он дал себе слово. Собрав на стройку разбросанных по всей стране орешчан, перетянув их ближе к дому, он, казалось, восстановил пошатнувшееся доверие. Ему были благодарны, а больше всех жены и дети. Теперь все это пойдет насмарку.
Солнышко обошел стройку, облазил все уголки и снова заглянул к Туче.
— Чего раздумываешь? Поднимай бригаду и кончайте с этими садами раз и навсегда.
Сказал и пропал, а с ним угасли последние лучи надежды. Черная ночь надвинулась на Тучу.
Землю между рекой и лесом он превратил в кооперативный сад. В этом году деревца дали первые плоды. А выше, на склонах, точно непокорные бунтари, стояли ореховые деревья, с которых орешчане каждый год снимали по несколько грузовиков орехов. Как же может его рука подняться на все это? И кому это нужно? В душе он был зол на своих за то, что считают его изменником. Думал, что рано или поздно откроет им глаза, а при случае и кольнет — слегка, незлобиво. Но сейчас, услышав, что задумало начальство, он готов был реветь от боли.
«Нет, этому не бывать, — сказал себе Туча и решил пойти на хитрость. — Уеду! Сбегу! Буду проситься в командировку, чтоб и глаза мои не видели этого безобразия».
Солнышко «закатилось» (так шутя говорили рабочие, когда секретарь уезжал), и Туча, не теряя времени, договорился с инженером и уехал на три дня в город за материалами.
— Если какая-либо заминка выйдет, возможно, задержусь.
— Хорошо! Ты побыстрее давай материалы, остальное потом оформим, — устало махнул рукой инженер. — Одно есть, другого нет. А завод чтобы был в срок, даже досрочно!
Туча уехал, и словно гора с плеч. Дней десять пропадал, вернулся, поглядел вокруг и обмер: ничего без него не было сделано! Ореховые деревья стояли на своих местах, к саду никто и не притронулся. Ждали его. Видно не избежать ему участи палача!
Солнышко, узнав, что Туча уехал в командировку, метал на инженера гром и молнии: «Зачем ты его отпустил? Это саботаж! Я отвечаю за объект перед партией! Немедленно выделить другого человека и начать работу!» Но инженер, занятый по горло, не стал искать другого, дождался возвращения Тучи.
— Ступай, действуй… а то обоих съест с потрохами!
— Да, но я что-то простыл… Плохо себя чувствую. Пойду лечиться.
— Ну, ну, только без этого, — почувствовал подвох инженер.
— А ты что, хочешь, чтобы я прямым сообщением на тот свет отправился?
— Закончим работу, дадим отпуск.
— До тех пор можно и концы отдать!
— Не хитри, Туча. Тебе не идет!
Туча вышел, как в воду опущенный. Видно, все-таки судьба стать экзекутором. Таков уж закон претворения земли в заводские трубы.
На следующий день он привел в сад большую группу рабочих — чужих, не орешчан: перед своими он не смел и заикнуться — и сказал одеревеневшими, словно не своими губами:
— Вот вам план. Действуйте.
Это прозвучало как «Вот вам приговор. Убивайте!»
А сам подался в лес, чтобы не глядеть на то, что будет дальше. Пусть лучше увидит уже голое поле с лежащими вповалку деревьями. Услышав рев бульдозеров, не выдержал — оглянулся. Пасти машин вгрызались в землю, подрывали корни, деревья сопротивлялись, — раз, два, три, — но они были всего-навсего дети земли, а машины родились от огня. И одно за другим деревья падали, и от этого становилось страшно, волосы вставали дыбом. Всюду зияли глубокие ямы, над которыми топорщились искромсанные жилы корней. Земля стонала, но слушать ее было некому…
Сад истребляли другие машины, полегче. Он садил эти деревья, подбирал их одно к одному в лучших питомниках. Окапывал и поливал, удобрял и опрыскивал в ожидании, пока они станут давать плоды. Этой осенью кооператоры ели первые яблоки, груши, сливы, черешни, персики из своего сада, — приговаривая: «Прав был Туча! Долгих лет ему жизни за то, что настоял на своем и заставил нас посадить сад. Не верилось, что будут у нас свои орехи и яблоки, а вот пришла пора — дождались!»
Что такое рожь и кукуруза? Много труда — мало денег! А что такое сады да виноградники? Хоть и труда немало, зато много денег!
Да к тому же запах, упоительный запах цветов и спелых фруктов.
Даже после того, как сняли урожай и на деревьях остались одни листья, в саду еще держался этот удивительный аромат…
А сейчас машины истребляли этот запах, распространяя по долине тяжелый дух машинного масла.
Туча то кружил по лесу, словно дикий зверь, то пробирался к опушке и высовывал голову из кустов, как дятел из дупла.
Вдруг крики толпы заглушили рев моторов. Это шли в атаку орешчане. И вел их новый председатель.
— Стой! — кричал председатель, размахивая руками.
Машины продолжали реветь.
— Стой! — крикнула Игна Сыботинова, но весело гудевший трактор презрительно фыркнул, затарахтел, словно дав пулеметную очередь. Эх, кабы можно было голыми руками остановить поход этих железных громадин!
— Стой или нас дави! — и Игна встала перед трактором, загородив собой дерево, посаженное ее руками. Тракторист должен был либо переехать ее, либо остановить машину. Рядом с ней очутились другие женщины. Перед каждым деревцем стояли женщина, девушка или парень, стояли, словно привязанные, готовые к расстрелу. Люди стеной встали на пути машин, и подъехать к деревьям можно было только через их трупы. Нечто подобное Туче приходилось наблюдать, когда обобщали землю. Но теперь люди бросались под бульдозеры не из-за своего клочка земли, они защищали общее добро. Это взволновало его больше всего. Туча только сейчас увидел, как выросли его односельчане за эти годы. В тот день, когда они набросились на инженера на Цветиных лугах, он был среди них, в самой гуще толпы, и потому не мог осязательно ощутить всю силу людской стихии. Теперь же он наблюдал со стороны, как вчерашние частники сражались за общее, и глаза ему жгли слезы. Туча с самого начала верил, что такая глубокая и бесповоротная перемена рано или поздно наступит, но за работой и не заметил, что час этот уже настал. Он видел эту грозную силу воочию, и гордость распирала ему грудь.
«А я сбежал. Спрятался, как самый подлый трус!» Это показалось ему недостойным, низким предательством. И словно сильный толчок выбросил его из кустов.
— Где Туча? — доносились до него крики людей.
А Туча несся к инженеру. К тому самому инженеру, которого орешчане закидали комьями земли в тот день, когда первые лопаты вонзились по его указанию в их землю. Когда он привел инженера на место происшествия, там уже были все орешчане, работающие на стройке.
— Если не перестанете, мы бросим завод, — кричали они, встав впереди своих жен с инструментами в руках.
— Назад, или мы вам покажем от ворот поворот! — первым направился к машинам Сыботин.
— Папа! — услышал он голос Янички и стал тверже скалы.
Дети, которые вместе с учителями работали поблизости на опытном участке, встали стеной позади своих отцов и матерей.
— Остановитесь! — махнул рукой инженер, увидев полные тревоги глаза учительницы Мары. Ему показалось, что она, защищавшая его от расправы на Цветиных лугах, теперь молит о помощи. — Бросайте работу! — еще громче крикнул он бульдозеристам.
— Как так бросать! Почему? — спрашивали они.
— Да есть ли у вас сердце?! — выкрикнула Игна. — Люди вы или машины?
— Мы коммунисты!
— Коммунисты — самые лучшие люди, в груди у них человеческое сердце, а не железо! — сыпала Игна словами, аж в ушах звенело, и бульдозеристы вынуждены были отступить.
Машины развернулись и запылили к заводу.
Через два дня пришла телеграмма из центра: прекратить корчевку деревьев и подыскать под машинный парк другое место. Но половина сада была уже уничтожена, а ореховые деревья все до одного лежали мертвые. Какая участь ожидала село, которое хотели лишить последней половинки легкого? Туча, который спас эту половинку, вернул себе любовь родного села. Кто другой мог заступиться за их Орешец? Кто может защитить его, спасти? В этой битве село, принесенное в жертву индустриализации, обречено на медленное умирание!
Кооперативному хозяйству села Орешец прислали машины. Вместе с ними прибыл и сам товарищ Солнышко. На хозяйственном дворе кооператива было людно, и, как всегда, преобладали женщины. Солнышко хотел задобрить их. Он ожидал, что все обрадуются машинам. Еще бы! Ведь другим селам, где тоже не хватало рабочих рук, государство не могло оказать такую помощь. Он видел, как постепенно светлеют лица людей, обступивших машины. Вертелся в толпе, заговаривал с крестьянами:
— Как видите, мы тоже свое дело знаем. Не дадим вас в обиду. Узнали, что нуждаетесь в помощи, и вот вам, пожалуйста, — фуражемешалка, трактор ДТ-54.
— Какой же фураж молоть, когда его нет?
— Нет, так будет! Вырастите!
— А где его растить, когда вы землю забрали? Фураж-то ведь на земле растет, а не с неба падает!
— Хорошие машины! Только что будем пахать? Камни?
— А почему бы вам не разбить террасы на склонах холмов?
— В жизни не слыхал а, чтобы кто выращивал фураж на террасах.
— Сады, виноградники посадите там.
— Чтобы вы их у нас отобрали?
— Все, товарищи! Кончено! Успокойтесь! Что было, то прошло! Ваш вопрос рассмотрело правительство, и теперь мы оставляем в покое ваши сады. Можете работать спокойно.
— Да, теперь можем работать! А когда мы их не отдавали, вы будто с цепи сорвались!
Трибуна была украшена цветами. Солнышко должен был с нее держать речь, но люди осаждали его со всех сторон, и он никак не мог пробиться к трибуне.
— Товарищи, довольно. Потом будете задавать вопросы! — старался перекрыть шум Дянко Георгиев. — Дайте дорогу товарищу секретарю, пропустите его к трибуне.
Но все новые люди преграждали дорогу Солнышку, он нырял в толпе, как в облаках, то выплывая, то снова пропадая из виду. А тем временем народ запрудил весь двор и собрание началось. Впервые оратор не смог подняться на трибуну, чтобы оттуда, свысока, читать нотации и критиковать. Его держал в плену взбудораженный народ, который задавал ему вопросы и тут же требовал ответа.
— Скажи, как, по-вашему, мы должны жить? — спрашивали его.
— А кто ты такая? — спросил Солнышко с издевкой.
— Ну женщина, болгарка! — ответила Игна.
— Я вижу, что женщина, но какая?
— Обыкновенная! — отрезала Игна. — Или я должна быть какой-нибудь особенной, чтобы ты мне ответил? Орденов не имею. Мои ордена — ребенок и руки! — показала она свои когда-то красивые, но огрубевшие от тяжелой работы руки. — Смотри, вот я вся!..
Солнышко смотрел на ее руки, но где ему было увидеть, что они похожи на вспаханное поле, все изрезанное бороздами, что эти натруженные руки вобрали в себя весь мир. Линии, перекрещивающиеся на ладонях, напоминали опустевшие сельские дороги, мозоли — голые холмы. Ему и в голову не пришло, что руки Игны — та же земля, и что, отобрав у села землю, его лишили рук. Солнышко только возмутила ее дерзость.
— Кто она такая? — спросил он нового председателя.
— Ее муж работает на заводе.
— А, так это жена того двурушника, Тучи? — вскипел Солнышко и, больше не слушая председателя, набросился на Игну. — Теперь мне ясно, кто ты такая! Твой муж бунтует на заводе рабочих, а ты здесь — женщин?
— Нет! Ее муж — тихий человек, Сыботином его зовут. Ты что-то путаешь!
— Все равно! — уже не мог остановиться Солнышко. — Так какие у тебя заслуги?
— Вот! — Игна протянула руки ладонями вверх. — Перед землей. Разве это не заслуги?
— Ты член партии?
— Нет! — отрезала Игна. — И не желаю быть в такой партии, которая отнимает у людей кусок хлеба!
— Слушай! — набросился на нее Солнышко. — Да как ты смеешь оскорблять партию, которая ведет, которая руководит…
— Я не оскорбляю партию. Это вы ее оскорбляете. Вы сами не знаете, что делаете!
— Так ты нас еще и дураками выставляешь?
— А что? Разве ж можно назвать вас умными за то, что вы натворили? Да хоть бы нас спросили, а то раз-два и готово! А теперь «Вот он — ваш сад»! Да на кой прах нам этот сад, коль деревьев-то столько погублено? Кто нам заплатит за убытки? Ежели есть правда на свете, так надо бы тебя заставить отдуваться за все!
— Хватит! Прекрати! — кричал на нее Дянко Георгиев.
Но Игна не прекращала.
— Почему — хватит? Пусть говорит! Говори, Игна! Пора им понять, что мы не позволим над собой измываться!
— Товарищи! — кричал Солнышко, а сам все посматривал на трибуну. — Успокойтесь! Я вам отвечу. Дайте мне возможность ответить!
— Нет, ты отсюда говори! Отсюда, с земли! Хоть раз в жизни поговори с народом, глядя ему прямо в глаза. Там, наверху, твои речи улетучиваются и не доходят до нас. Там ты говоришь, что в голову взбредет, чему и сам не веришь. А здесь, на земле, тебя будет бросать то в жар, то в холод!
— Игна говорит правду! Земля, она делает людей правильнее. Муть из головы вышибает. Давайте потолкуем, как люди, товарищ Слынчев[5], а не как высокое начальство и пешки.
Зажатый со всех сторон толпой, словно солнце громадами туч, партийный руководитель начал свою речь:
— Как только построят завод, ваше село станет поселком городского типа и вы будете иметь все привилегии. Будет у вас и канализация, и хорошая питьевая вода…
— Ты сначала накорми нас, а уж потом говори о воде, — не унималась Игна.
— Построим асфальтовые дороги…
— Мы в поле и по немощеным можем ездить, было бы что возить!
— Через село проведем линию высокого напряжения, это позволит осуществить полную механизацию!
— И без высокого напряжения жить можно!
— Ваше село превратится в красивый, благоустроенный уголок отдыха.
— Ну и загнул! Значит, будем только лежать да есть. «Не будешь, милая, работать, а будешь рядышком сидеть!» — запела насмешливо Игна, и все прыснули со смеху.
А Солнышко упорно гнул свое. В последнее время с ним часто случались такие осечки, но это не сбивало его с толку, он к ним привык.
— Построим пекарню!.. Для выпечки хлеба!..
— Пока построите, мы откинем копыта!
Люди смеялись. Он пустил в ход более сильное оружие.
— Не забывайте, что без заводов нам не построить коммунизм! Наши первые заводы войдут в новую эпоху как штурмовые отряды, которые в бою всегда впереди.
— А мы пехота, — отозвалась Гека Мишанкина. — Мой Ристо пехотинец. Мы будем ждать у дверей, так что ли?
— А о трудармии и говорить нечего… — поддержала ее Игна. — Для таких, как мы, эти золотые двери вовек не откроются! Так выходит, товарищ начальник?..
— Да нет же! Вы меня неправильно поняли!
— Нечего отнекиваться! Так оно и будет, как ты сказал. Такие, как ты, и тогда будут жить припеваючи, а мы как были ничто, так и останемся на задворках.
— Прошу без провокаций, гражданка! — заорал Солнышко на Игну.
— Слов этих твоих мудреных не понимаю, только… хорошо, что ты здесь, на земле, вот и выложил все как есть, а был бы там, на трибуне, — вряд ли твой язык развязался.
— Я ничего такого не сказал, что давало бы право меня обвинять!
— Ты уж нас совсем за дурачков считаешь! Нам достаточно и одного слова! Да и без слов все ясно.
— А почему вы план не выполнили? Ведь не выполнили, а, председатель?
— Ты председателя в это дело не втравливай! Он еще как молодая невестка в доме свекра, не знает, как и двери открываются.
— Как станете планы выполнять, так все и будет. Нечего лодырничать!
— Ого, слышите, он уже и лодырями нас обзывает!
— Ишь, ловкачи! Больше вам не удастся обманывать государство.
— Слыхали? Это мы-то обманщики! Того не видит, что в селе людей не осталось, а требует перевыполнения планов! Ему-то хоть бы что!
— Что ты там бормочешь, гражданка? Ты выйди и всем скажи!
— И скажу! — крикнула Игна прямо ему в лицо. — Вылазите из машин только когда речи надо говорить и опять поскорее на мягкие сиденья плюхаетесь! Один вон приехал в соседнее село на машине, так из машины даже не вылез. Прямо оттуда речь держал, как из кабинета. И это еще что! Приказал после, чтобы его вынесли на дорогу вместе с машиной. Вот это я и хотела сказать!
— Ты здесь демагогию не разводи! Платок вон какой нацепила! И платье! — он дернул за концы платка, платок развязался, густые волосы Игны растрепались, открылось лицо — чистое, простое лицо крестьянки, не знающее кремов и румян, обласканное ветрами, не раз умытое утренней росой, темневшее от зноя летом и белевшее зимой. — У каждой из вас небось по три-четыре шелковых платья. Шкафов понакупили, дома свои набили всякой всячиной. Чего вам еще надо?
— Мужиков! — Игна плюнула в сторону и повернулась к нему спиной.
Все рассмеялись. А она подобрала с земли платок и, размахивая им, как флагом, стала проталкиваться сквозь толпу.
— А что! Раз добром не хочет понять, так еще и не то скажу.
Солнышко что-то взволнованно говорил новому председателю. Дянко замахал рукой и закричал:
— Подожди, Игна! Товарищ Слынчев хочет тебя о чем-то спросить.
Игна, уже почти выбравшаяся из толпы, повернулась и, повязывая голову платком, сказала:
— Что там спрашивать! И так все ясно. Не хотим машин, мужиков нам отдайте! И его жена небось не может без мужа! Вот и все!
Снова по толпе прокатилась волна смеха. И теперь уже людей невозможно было утихомирить. Народ стал расходиться сам по себе, как и собрался. Руководитель масс остался посреди двора один.
— Скажи мне, что за фрукт эта женщина? Наверное, бывшая кулачка?
— Нет! Раньше была середнячкой.
— А теперь?.. — Солнышко чуть не сказал «враг», но осекся…
— Теперь… одна из лучших работниц.
— Что значит — одна из лучших?
Дянко Георгиев усмехнулся.
— Когда говорим о работниках — «самый лучший», «самая лучшая», то судим не по тому только, как они работают руками, но и как у них голова варит, — нравоучительно сказал Солнышко.
— В том-то и дело, что у нее и голова неплохо работает.
— Да, но кому от этого польза?
— Хозяйству, — виновато улыбнулся председатель, продолжая защищать Игну. — Она член правления и пользуется большим доверием у женщин. А у нас, как вы знаете, бабье царство!
— Немедленно убрать ее из правления! Раз она осмелилась такое говорить мне в лицо, то представляю себе, как она нас за глаза костит!
— В том-то и дело, что за глаза она не станет говорить. Она всех женщин ведет за собой!
— Не нужны нам такие вожаки. Она на нас волком глядит. Убрать ее, и точка!
— Я с вами не согласен, но раз вы настаиваете… поставлю вопрос, и если собрание решит…
— Да ты что, Георгиев? Какие еще собрания? Нечего плыть по течению! Где это видано, чтобы собрание решало, а ты исполнял его волю! Ты должен решить, а собрание обязано одобрить. Ты руководитель! Партия никогда не откажется от руководства! Понял?
— Но ведь ее избрало собрание. Я не имею права применять административные меры.
— А я приказываю, и ты должен выполнить мое распоряжение. Мы никому не позволим расшатывать дисциплину. Завтра такие как она здесь могут бунт устроить, и тебя же за это посадить придется. Времена извращений прошли!..
Дянко Георгиев весь сжался под градом упреков. Солнышко припомнил ему прощенные «грехи», мочалил его, пока не уехал.
После отъезда руководителей председатель осмотрел полученные машины. Выделил те, что можно было тут же пустить в дело, и сказал подошедшим кооператорам:
— Не будем терять времени! Вот этими плугами вспашем Иманский холм под виноградники и сады! За дело, товарищи!
И машины поползли к холму. Всю неделю ревели, не умолкая ни днем, ни ночью, вызывая нарекания и ругань. И распахали-таки холм, на котором раньше росли только чертополох да перекати-поле, подготовили землю к весне.
Три дня шел сильный дождь.
Сыботин, возвращаясь домой, еще издали заметил, что из трубы его дома весело валит дым. В доме, наверное, услышали его шаги, когда он перебирался через размокший от осенних дождей двор, потому что дверь была не заперта и легко подалась под рукой. В очаге пылал огонь, чтобы можно было просушить намокшую под дождем одежду. Игна вскочила из-за стола и встретила его на пороге улыбающаяся.
Сыботин обрадовался, что жена дома. Дорогой он все думал, застанет ее дома или опять, как в прошлый раз, хлеб покажется горше полыни. Он решил не ругать ее сегодня, хотя сейчас ему было бы еще труднее сидеть в холодной, нетопленой комнате и ждать, пока она вернется с заседания. История с садом еще больше сблизила их. Тогда он понял, что не только в жене, но и в нем еще крепко сидит землепашец. Он почувствовал, что жена права, решил больше не становиться на ее пути, и сейчас ему не терпелось узнать, как идут ее дела. Он вынужден был признать ее превосходство. У него все было просто. Сыботин считал себя бежавшим от трудностей крестьянином, который никогда больше не вернется к земле. Его дорога была ясна — она вела прямехонько на завод.
А Игна только-только становилась на ноги, оперивалась. Пока Сыботин работал в кооперативе, она была хорошей хозяйкой и только, мало пеклась об интересах села. Зарабатывала трудодни, но сердцем и душой всегда была дома, в семье, не любила вмешиваться в дела кооперативные, а тем более общественные. Это считалось мужским делом.
Но сейчас ее словно подменили. Этот завод разбередил ее душу, поднял нетронутую целину. Напоследок Сыботин стал подмечать в жене особую горделивость, чувство собственного достоинства, свойственные каждой женщине, когда ее поставят на какой-нибудь важный пост, дадут в руки власть. Он думал, что Игна по не опытности начнет спотыкаться, делать промахи. И говорил себе: «Пусть помается, увидит, что в жизни не все идет как по маслу, такая неразбериха бывает, что сам черт ногу сломит. А поняв, перестанет сердиться из-за пустяков, чаще будет соглашаться: «Ты прав, Сыботин!».
Сыботин знал семьи, где муж и жена занимались общественной работой, и уже не видел в этом беды, как раньше.
«Если муж не верит жене и держит ее взаперти, то она сквозь замочную скважину пролезет, а добьется своего!»
Сыботин верил Игне. За столько лет он слова худого о ней не слыхал. Сначала считал ее работу в правлении детской забавой, стремлением как-то убить свободное время. А потом пришел к убеждению, что это не забава, что работа открыла Игне глаза, раздвинула горизонт, подняла ее не только в его глазах, но и в глазах всего села.
Он, оказывается, плохо знал свою Игну. Она первой из женщин дала бой бульдозеру, дерзнула восстать против самого Солнышка. Все село только и говорило об Игне, и Сыботину это было приятно. Раньше, бывало, услышит от соседей доброе или худое слово — и все, а сейчас все село не нахвалится, какой она молодец.
— Эй, Сыботин, да у тебя, оказывается, жена — герой! Вот это жена!
У Сыботина горели уши, он только улыбался да смущенно моргал глазами.
— Еще когда твоя жена комом земли огрела меня по голове, — сказал ему как-то инженер, — у меня мелькнула мысль, что она права. Но ты ведь знаешь, как у нас делается. Твоей жене цены нет. Почему ты не возьмешь ее сюда?
— И слушать не хочет! — смеялся Сыботин. — Говорит: «Крестьянкой родилась, крестьянкой и умру».
— Дочь полей! — промолвил инженер, и с тех пор Сыботин часто повторял про себя эти слова: «Дочь полей». От них веяло чем-то хорошим, родным — запахом спелых хлебов, цветущих яблонь, молодых орехов.
«Дочь полей», — сказал он сам себе и сейчас, увидев ее счастливое лицо, открытый смелый взгляд и улыбку. Улыбку не рабыни земли, а… дочери полей.
— Ой, ой, ой! Плащ на плечах, а промок до нитки, — и Игна тут же сняла с него черный плащ, вода с которого текла по брюкам, вытряхнула его с порога и повесила за дверью.
Сегодня ему не пришлось ждать ужина. Все было готово. «Вот так бы и всегда! — подумал он, присаживаясь рядом с дочерью перед очагом и любуясь женой, хлопотавшей у стола. — Пусть себе работает в правлении на здоровье, но и о муже забывать не следует».
Он радовался, что жена нащупала ту золотую середину, которая удерживала ее от перегибов, не в пример тем женщинам, которые ради общественной работы забросили дом, разбили семью.
«Умница! Умница у меня Игна!» — думал Сыботин, а сам спрашивал Яничку:
— Ну, как машины? Расскажи!
— Работают, папа. Мы всей школой ходили смотреть. И на берегу работают. Видел, какие террасы насыпали?
— Нет, не видел. Темно было.
— На склонах Йошина холма теперь все ступеньки, ступеньки, а мы засадили их деревьями. Директорша Мара говорила, что будет как в Швейцарии. Ты знаешь, какая Швейцария?
— Швейцарию не знаю, а до Германии доходил. В войну пришлось побывать и на германской земле.
— Пап, правда то, что в школе говорят?
— Что говорят?
— Будто ты нам послал машины!
— Вот те и на! Да я что — фабрикант?
— Не-ет! Говорят, что ты поднял стачку и сказал: «Или машины пусть нас заменят на селе, или завода не будет!..»
— Ну, положим, такого я не говорил.
— Тогда скажи, обязательно скажи, если не говорил!
— Разве этому вас в школе учат?
— Нет, но каждому хочется, чтобы его отец был героем. Ты участник борьбы против фашизма и капитализма?
— Нет!
— Не-ет? — разочарованно протянула дочь и недоверчиво глянула на отца. — Ты говоришь неправду?
— Нет, правду! Я был крестьянином, обрабатывал землю и на железной дороге работал. Разве мало того, что я честно трудился столько лет?
— Нет, не мало. Но ты мне скажи, а партизаном ты был?
— Не был.
— А связным был?
— Тоже не был.
— Тогда, значит, ты был фашистом?
— Не был я фашистом. Я честный болгарин, всю жизнь трудился на земле.
— А я признаю только две категории: или фашист, или коммунист.
— Яничка, что за глупости ты городишь?
— Эх, мама! Папа ведь заслуживает быть коммунистом. Почему он не коммунист? Мы пионеры, завтра будем комсомольцами, а потом коммунистами. Я стану коммунисткой, а мой отец нет. Разве можно, чтобы папа был ниже меня?
— А ты, никак, волнуешься, что тебя не примут из-за социального происхождения? — засмеялась Игна, а Сыботин засмеялся тому, что жена изрекла слово «социальное».
Раньше такие слова можно было услышать только от мужчин да от учительниц. У Игны была в запасе горстка слов, с помощью которых она выражала свои нехитрые мысли. И вдруг — «социальное происхождение»! Теперь перепалка шла между матерью и дочкой. Яничка нахваталась готовых фраз, могла и речи держать. Этому их учат в пионерской организации.
— Вовсе нет, мама! Просто мы, подрастающее поколение, хотим, чтобы не стыдно было за родителей. Мы собираемся перевоспитывать родителей в духе марксизма-ленинизма…
— Ты полегче! Ишь, разошлась! — сказала мать со смехом, хотя ее разбирала досада.
— Но почему? Директорша нам говорила так: «Растет завод, а вместе с заводскими трубами растете и вы, и ваши родители!..»
— Ну, а теперь ужинай и ложись спать. Чтобы вырасти, нужно есть и спать.
— Я не о том. Вырасти — стать гражданкой.
— И гражданкой станешь, ежели рано будешь ложиться спать! — и Игна села рядом с Сыботином, затаив в душе тайну, как когда-то девушкой прятала за пазухой яблоко, а Сыботин, бывало, уставал гоняться за ней, пока отнимет.
Ужинали под монотонный шум дождя вперемежку со снегом и бормотание Янички, сердечко которой было растревожено необыкновенными событиями: село хочет жить так, как жило спокон веку, а завод говорит ему: «Нет! Ты будешь жить иначе! Простись с дедовскими нравами. Дай мне твою землю, и я тебе воздам стократно!» Яничке, как и ее матери, многое было непонятно, и никто, ни одна душа не могла ей помочь. А так хотелось все-все знать!
Огонь в очаге погасал. Наверху, в своей спаленке, возилась Яничка. Ложилась спать довольная, что не где-нибудь, а возле ихнего села растет завод и что на этом заводе работает ее отец, который хотя и не был активным участником Сопротивления, но зато стал активным строителем социализма. Когда в школе ей дадут анкету, против графы с вопросом о заслугах отца она с гордостью напишет: «Строитель завода у села Орешец». А потом, когда закончит техникум, который, конечно, откроется при заводе, сможет написать о себе: «Работаю на заводе». И с этими хорошими мыслями она уснула. Но перед тем как сомкнуть глаза, она увидела высокие трубы, целый лес труб, заслоняющий Челебийский лес.
Сыботин и Игна не оставались вдвоем с того памятного дня, как она ходила к нему в гости. Они долго молчали, не зная, с чего начать разговор.
— Ну, как ты тут?.. — напившись из кувшина холодной воды и вытерев ладонью рот, спросил Сыботин. — Все в запевалах?
— Кончилось! — вздохнула Игна.
— Ну нет, не кончилось, а только начинается, — не поняв намека Игны, сказал Сыботин. И добавил с твердостью: — Наши спины не могут служить лестницей для разных «солнц» да «месяцев» или как их там еще!..
— И я так думала, да…
Сыботин видел, как брови ее сошлись у переносицы и словно от черноты волос и бровей потемнело все лицо.
— Начальники все одним миром мазаны. Лишь когда приходится туго, тогда они кланяться готовы. Хорошо, что новый председатель заодно с Тучей.
— И ему скоро покажут, где раки зимуют.
— Почему? Что случилось, Игна?
— А ты разве не знаешь? — глаза ее полыхали гневом. — Меня снимают… — Голос Игны прозвучал печально, а Сыботину сначала даже стало весело. Его рассмешило слово «снимают», он не расслышал в нем отчаяния и боли.
— И, главное, ни за что… — в ее глазах стояли слезы.
— Как это «снимают»? — наконец всполохнулся Сыботин, почуяв, как по спине забегали мурашки. Его жену, одну из лучших кооператорок, вдруг снимают… Жгучая обида, светившаяся в ее глазах, полоснула по сердцу, он даже привстал, сжав кулаки, готовый учинить расправу над кем-то.
— А вот так — вышибают из правления, — ответила Игна, всхлипнув. — Похожу в рядовых.
— Да в чем дело-то? За что? — допытывался Сыботин.
— За критику.
Слово «критика» уже не рассмешило Сыботина, а обожгло, словно схваченный голыми пальцами раскаленный уголек.
— Да вот, когда привезли машины и этот Солнышко начал разглагольствовать, не утерпела и расчихвостила его при всех.
— И что ты ему сказала? Неужто такое уж страшное?
— Вот говорят: критика, критика, критикуйте, ну и и решила: дай-ка я ему покажу критику, раз так, — она вскочила со стула, заметалась по комнате, чего раньше за ней не водилось, потом, немного успокоившись, присела рядом. — Я это солнце несчастное в порошок стерла, камня на камне не оставила! Чтобы знал другой раз, что не так-то просто бабам головы морочить…
— Правильно сделала! Но я не возьму в толк, вышибают-то тебя за что?
— Большое дело! Ты же сам хотел, чтобы я дома сидела, а не бегала по заседаниям…
— Нет, так не годится. Тут вопрос чести, — замотал головой Сыботин. — Я сам пойду, я им докажу!
— Никуда ты не пойдешь! Даже лучше, что так вышло! Наши все были за меня, но он сказал «Вон!» — и крышка. Вчера вечером было правление. «Мы это делаем, — сказал мне председатель, — только для отвода глаз, а для нас ты остаешься членом правления, приходи, будем советоваться, как и раньше».
— Что ж, это неплохо! В общем, держись людей, а там, как дадут мне квартиру, посмотрим…
— И знаешь, что его больше всего задело? Он меня спросил: «Чего же вы хотите?», а я ему и отрежь: «Мужиков хотим, а не машины!».
— Здо́рово! Кто знает, как он это понял! Вы ведь требуете своих мужей, а не чужих…
— Нет, он очень хорошо понял, что женщины без мужчин не то что социализм и коммунизм построить, а вообще ничего не могут.
Общая боль еще больше сблизила их, и как-то само собой пришло желание и умиротворенность.
Несмотря на угрозу быть изгнанной из правления, Игна продолжала выполнять свои обязанности. Точно наперекор распоряжению сверху работала еще более рьяно и еще громогласнее будила по утрам соседок:
— Вставайте! Хватит спать! У-у, сонные тетери! Бока отлежите!
Словно пастух, который собрался гнать на пастбище коров ни свет, ни заря, ходила Игна от ворот к воротам, поднимая товарок.
— Чего насупились? Не на хозяйское, на свое идем!
И на поле никому не давала спуску.
— А ну, живей поворачивайтесь! Или вы как в пословице: «День да ночь — сутки прочь, так и отзваниваем». Делайте по чести, а не сквозь пальцы.
Вначале председатель Дянко Георгиев ходил за ней по пятам, словно практикант. Она вводила его в женское царство.
— Что это вас водой не разольешь, и днем, и ночью в паре, — шутили бабы. — Смотри, председатель, как бы Игна, вместо того чтобы невесту тебе подыскать, сама тебя не приворожила!
— У-у, бесстыдницы! Не видите, что парень не знает, куда глаза деть, — пробирала их Игна, заметив, что председатель заливается краской.
Девушки так и льнули к Игне. А ей и в самом деле хотелось, чтобы сбылось высказанное ею на собрании шутливое пожелание. И она всеми правдами и неправдами пыталась убедить его, что ему, в самом деле, неплохо бы поскорее жениться.
— Знаешь, — говорила она, — как в песне поется:
А девчатам другую песню пела:
Радовалась, видя, как под ее песни девчата оживают, и в то же время не забывала покрикивать, когда видела, что они начинают сбавлять темп.
— Каждая из вас у него на примете. А вы как думали? Такой человек так зазря не женится. Он все на ус мотает: когда какая встает, как причесывается, одевается, как ходит. Ходить нужно так, чтобы земля гудела! Какая старательная, какая с ленцой. Он не только на трудодни ваши смотрит, а и на то, как говорите, как смеетесь, одним словом — на все! Вызнает, что вы за девушки, а которая лучше всех, ту и возьмет в жены!
Девушки хохотали, слушая Игнины шутки-прибаутки.
— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! — заливались они, и от их хохота, казалось, начинало дрожать небо.
Шутки шутками, но, завидев направляющегося к ним председателя, они подтягивались, начинали тайком прихорашиваться: поправлять волосы, юбки, чулки и с особым старанием налегали на работу.
— Идет, идет! — взволнованным шепотом передавали друг другу. То тут, то там еще раздавались смешки, но с приближением председателя все смолкало, слышны были только удары мотыг да дружное, ритмичное дыхание. Глаза, издалека следившие за председателем, стыдливо опущены. Девушки улавливали каждый его шаг, и им казалось, что идет он слишком медленно. Сердца заходились в ожидании, к кому он подойдет, с кем заговорит, словно от этого зависела их судьба: на которую первую взглянет — та и будет его избранницей…
Дянко Георгиев, конечно, ни о чем не догадывался. Он давно забыл шутку Игны насчет женитьбы. Да ведь и не мудрено — на его плечи легло столько забот, что у него голова шла кругом. Каждый день обнаруживал он какой-нибудь беспорядок, вечером возвращался домой с мыслью, что все улажено, а на другой день всплывали новые неурядицы, почище прежних. Он еще названий всех местностей вокруг села не усвоил. Примерно говорят ему: «Трыпка», а он никак не может припомнить, где она, эта чертова Трыпка, находится. И несмотря на то, что он просил называть участки по номерам, бригадиры, звеньевые и кооператоры продолжали называть их по-старому. Как он ни бился, но дальше добавления к названию местности слова «участок» дело не пошло. А названий этих не счесть: Трыпка, Немовец, Чрынкин-бугор, Попрето, Тополи, Янские наделы, Пишура… в общем, так много, что новому человеку надо было по крайней мере месяц, чтобы все их запомнить. А ведь ему нужно было знать не только названия местностей, он должен был изучить до тонкости характер каждой местности, знать, что с ней делать, к чему она пригодна.
Еще труднее, пожалуй, труднее всего было с людьми, с женщинами. Он должен был знать их имена и даже прозвища, ведь прозвища даются людям неспроста, в них есть что-то от характера человека.
Ему уже было совестно обращаться ко всем с одним и тем же словом «товарищ». Он чувствовал себя крайне неловко, когда на заседании правления приходилось говорить о ком-нибудь из женщин: «Да эта, такая высокая и стройная, как тополек…» И женщины, посмеиваясь, начинали угадывать, о ком идет речь: «А-а! Парашкева Йотова, небось». «Вот, вот», — обрадованно хватался Дянко за это имя и уже старался не забывать его. «Парашкева, Парашкева, Парашкева», — несколько раз повторял он про себя. Но тут же натыкался на «доярку с длинными, как у школьницы, черными косами». «Это Лица!» — хором подсказывали женщины. И опять он силился запомнить: «Лица — значит Елица».
Если бы их было пятьдесят, даже сто, так еще можно было бы всех упомнить. Но ведь их было более шестисот человек. Опять-таки надо было знать, кто из них спокойнее, кто раздражительнее, какая старательная, какая ленивая, словоохотливая или молчаливая, застенчивая или гордая, — к кому с какого боку зайти. Женское сердце представлялось ему чем-то вроде часового механизма. Стоит нажать на какое-нибудь маленькое колесико, и часы затикают, стрелки задвигаются и начнут отсчитывать время. Не сумеет человек найти это маленькое колесико, пусть хоть золотые будут часы — не пойдут, станут лежать без толку да пылиться.
На этот раз председатель застал девушек врасплох. Он ходил на Пешуганскую вырубку. Накануне вечером ему сказали, что кто-то нарубил там целый воз молодняка, и он решил проверить, правда ли это. Оказалось, правда. Он с досадой думал, кто бы это мог сделать — чужие пакостники, как любят оправдываться орешчане, или свои. К сожалению, в селе еще водились охотники подбирать то, что плохо лежит, и на его плечах лежала еще одна тяжелая обуза — борьба с расхищением кооперативной собственности.
— Как дела, девушки? — раздался со стороны леса его звучный голос, и все, как по команде, подняли головы.
— Спасибо, хорошо! — не отрываясь от работы, ответила за всех молчаливая Милка, звеньевая, и вся зарделась от смущенья.
Приход председателя заставил девушек поднажать на работу. Щеки их раскраснелись, на висках заблестели капельки пота. Но еще мгновенье — и снова проснулся смешок, глаза забегали, застреляли, ловя каждое движение председателя, каждый взгляд.
«К кому подойдет, с кем заговорит?». Маленькая, крепко сбитая звеньевая Милка не разгибала спины. Молча налегала на работу, быстро орудуя тяпкой. Чувствовала на себе его глаза и, замирая всем сердцем, ждала, что он скажет. Другие перебрасывались шутками, смеялись.
— Хорошо поработали, — сказал Дянко, окинув взглядом прополотый участок. — Я сегодня в окружном комитете так и сказал, когда спросили, как у нас с механизацией. Очень хорошо, говорю. Пустил на прополку свои машины — девчат, приезжайте посмотреть на чудо. Такой механизации нигде нет, говорю. Ни тебе винты ломаются, ни противовесы летят, и горючего не надо.
— Как не надо? Надо, надо! — закричали девушки.
— Ладно, ладно! Только скажите, какое горючее вам нужно, я доставлю.
— Ты сам знаешь!
— Вроде бы знаю, но, может, я ошибаюсь. Есть машины с дизелями. Им нужна нефть. На одной бутылке нефти можно до самой Варны, до Золотых Песков доехать.
— Мы из таких! Нам много не надо!
— Да, но они слишком громко ревут, от них за версту несет перегаром нефти.
— О-о! Мы не такие. От нас хорошо пахнет.
— А есть такие, которым нужен бензин. Те еще быстроходнее.
— Вот это мы!
— Но от них тоже не очень приятно пахнет!
— Тогда не мы!
— А есть и такие, которых заправляют бензином высшего сорта, рафинированным, тут уж и запаха никакого, и скорость что надо! Эти не ездят, а прямо летают!
— И мы летаем, товарищ председатель! Вот и дай нам этого горючего — рафинированного, только дважды рафинированного.
— Дважды — это авиабензин, для заправки самолетов!
— Вот и дай нам его. Тогда увидишь, как понесемся!
Председатель рассмеялся и пожал плечами.
— Девушки, милые, но ведь бензин-то этот слишком дорогой, никакого расчета нету.
— Ах, вот как! И тут расчет!
— Без расчета ничего не делается. И вы без расчета…
— Ну и дела! Из-за расчетов наш председатель и жениться не сможет!
Долго еще болтали девушки с председателем, всячески стараясь подольше задержать его около себя, даже работать заставили:
— А ну, посмотрим, умеют ли агрономы полоть, а то вдруг неувязка — что делать-то будут…
Изо дня вдень устраивали ему экзамены, и он выдерживал их с честью. Да и сам каждый день экзаменовал их. Присматривался к каждой, как работает, и каждой про себя ставил отметку. С девушками все пошло как по маслу, они перестали рваться в город. Он со всеми был одинаков. Как ни старалась каждая залучить его, он вел себя так, чтобы никто не мог сказать: «А председатель-то наш, слыхали? Сохнет по такой-то!». Ревность сделала бы свое: «Работать, стараться — зачем? Пусть его краля работает!». И снова бы начался отлив. Он и с родителями их был на дружеской ноге. Оставаясь с девушками наедине, не терялся: шутил, подзадоривал, выслушивал признания. Сегодня провожал домой Милку, завтра — некрасивую Виду, а послезавтра — толстуху Митону, но ни одна не могла сказать: «Со мной он стоял дольше, чем с вами. Мне сказал то, чего вам не говорил». А девушки из кожи вон лезли, чтобы переплюнуть друг дружку в работе. Вот почему всю осень от женской «механизации» земля ходуном ходила.
Единственная девушка, с которой он не мог сблизиться с такой же легкостью, была учительница Мара, директор школы. Она не ходила на работу в поле и жила своей, обособленной жизнью. С ней он встречался на заседаниях правления. Она производила впечатление умной, серьезной девушки. Хотя Мара совсем недавно закончила университет и ее жизненный опыт был невелик, она давала иногда очень дельные советы. Сравнивая ее с другими образованными девушками, Дянко находил, что Мара — редкое исключение. Она сохранила сельскую непосредственность, город ее не испортил. Может быть, этому помогло то, что она училась заочно. Чем ближе узнавал ее Дянко, тем больше убеждался, что за годы учебы она, сохранив чистоту, сумела стать шире, мудрее, научилась серьезно мыслить.
Несколько лет она работала учительницей, в свободное время ходила на работу в кооператив и в то же время успевала сдавать экзамены в университете. Это способствовало раннему становлению характера. Она не была многоречивой, слов на ветер не бросала. А когда приходилось выступать на правлении по какому-нибудь вопросу, говорила так, словно предварительно над этим думала и готовилась. О таких сказывают: «Не много говорит, да много смыслит».
Но Дянко Георгиев видел в ней и другие достоинства. Вот звеньевая Милка — тоже хорошая девушка, но у нее нет размаха, нет дара притягивать к себе людей. Она работала истово, рьяно на каком-нибудь островке земли, не интересуясь больше ничем, чуждая общим планам. Мара хуже знала крестьянский труд, но умела улавливать основное направление, ей было понятно и близко все, что делается на селе. Дянко не раз вслушивался в ее советы и с честью выходил из сложных передряг. Она была серьезна и рассудительна не по годам. Ее сдержанность, из-за которой она могла показаться холодной, была ему больше по душе, чем болтливая беспечность некоторых сельских девушек. Они труженицы — ничего не скажешь, — но слишком прикованы к земле, в учительнице же было нечто такое, чего им не хватало. Мара была в чем-то выше их, и это ему нравилось. Словно она стояла на высоком холме, а они — в долине. Дянко было не привыкать месить грязь, увязая в пашне, однако это действовало на него угнетающе, ему не хватало простора. Но как только он поднимался на какое-нибудь возвышение, на душе у него светлело, все вокруг казалось чище и красивее.
Вот за эту возвышенность да просветленность и нравилась ему Мара. Но чтобы не отпугнуть от себя девушек, он решил видеться с учительницей тайком. Дянко хорошо знал, что будет, если его увидят с ней. Все пойдет наперекос, и с девчатами ему не сладить. Вот он и пытался сидеть между двух стульев: и с девушками дружбы не терять, всячески поощрять их в работе, и к сердцу учительницы проложить путь.
От нее он уже не скрывал, что она ему нравится. Ему очень хотелось знать, какое место занимает он в ее сердце. Если и она к нему неравнодушна, то нечего медлить с женитьбой и можно сразу объявить об этом. Тогда никто не будет на него в обиде.
Он знал о Маре все — вплоть до того, с кем она дружила в гимназии. Женщины постарались быстро, своевременно и, разумеется, не без преувеличения выложить ему эти сведения: они всегда охотно сообщают все обо всех, кроме себя. Он уже имел подробные данные обо всех заслуживающих внимания женщинах села. «Личное дело» молодой учительницы даже со всеми «грехами», которые ей приписывались, не вызывало сомнений. Была у нее школьная любовь: один гимназист писал ей открытки — только и всего. Вряд ли и до поцелуев дело дошло. После окончания гимназии он куда-то уехал, а она вернулась в деревню, к родным. Подъезжал к ней и один ветеринар в расчете на легкую победу. Часто задерживался из-за нее в деревне дотемна, но всегда убирался несолоно хлебавши. Молчаливая девушка быстро раскусила его. Не подействовали ни посулы сладкой жизни в городе, ни обещания переезда в Софию. Ветеринар потерпел фиаско.
— Ну, может, и облапил пару раз, — говорила Игна с бесстыдной откровенностью, — так это ведь в наше время ничего не значит. Важно, что девушка соблюла честь и достоинство.
Дянко Георгиеву было известно легкомыслие некоторых девушек, которые шутя влюбляются и так же легко и бездумно отдаются. Он пережил уже не одно разочарование и не раз думал о том, какое это счастье — встретить девушку, которая до него никого не любила. Некоторые его знакомые рассуждали иначе: «Подумаешь! Ну и что из того, что до меня она принадлежала другому? Важно, что сейчас мы любим друг друга. А раз любим, она будет принадлежать только мне. Твоя теория отдает мещанством».
А для Дянко Георгиева это было не теорией, а ключом к счастью, залогом всей жизни. Он считал целомудрие великим даром, самым большим богатством, которое женщина приносит мужу как бесценный клад. Без этого нет и не может быть ничего святого, дорогого, желанного, короче говоря, — нет и не может быть любви, а есть только соглашение, сделка, супружество, основанное на терпимости, сожительство по расчету, ради детей, которые в таких случаях рождаются не по любви, а в силу семейных законов.
Он знал немало таких семей, но что это были за семьи! Какими бы счастливыми они ни хотели казаться, он не верил в их счастье, не верил, что семья, где жена раньше принадлежала другому, может быть счастлива. И ни капли не верил в семейное счастье тех супружеских пар, где жена изменяет своему мужу направо и налево. А ведь есть случаи, когда жена наставляет мужу рога, а он, горемыка, пребывает в блаженном неведении. Или же оба погуливают на стороне и довольны друг другом.
На такие «семейные комбинации» он был неспособен, знать о них не хотел и слышать. Он предпочитал жениться на простой, необразованной деревенской дедушке, которая привыкла работать, как вол, будет ему верна до гроба, честна в отношениях, избавит его от треволнений, сомнений и горечи обид, не то что какая-нибудь «интеллигентка», которая еще до того, как выйти замуж, вместе с приданым припасает для своего будущего супруга рога.
Вот почему Дянко Георгиев сразу по праву оценил достоинства молодой учительницы.
С некоторых пор в конце заседаний правления, на которые Мара ходила регулярно, он начал бросать на нее умоляющие взгляды, прося задержаться. Но Мара делала вид, что не понимает его немых просьб, тогда он останавливал ее в дверях и говорил:
— Очень тебя прошу, останься на минутку. Нужно переписать список.
— Какой список? — с недоумением спрашивала она.
— Тот, который утвердили сегодня.
Мара смотрела на него своими большими глазами, которые говорили, что она видит его насквозь. Он краснел, как рак, а она возвращалась, усаживалась за стол, но не рядом с ним, а напротив, молча писала список, который он спокойно мог бы написать сам. Кончив, подавала ему. Она держалась так, что он чувствовал себя крайне неловко. С другими девушками Дянко было легко, он безо всякого мог попросить или даже дать указание что-либо сделать, и они с удовольствием выполняли все его поручения. А с Марой было сложно. Нужные слова не шли с языка, он чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег. Никогда нельзя было предусмотреть, как она себя поведет, чтобы быть готовым к противодействию. Ему хотелось как можно скорее найти доступ к ее сердцу, но, оставаясь с нею с глазу на глаз, он чувствовал себя жалким, беспомощным, растерянным.
— Ну, теперь я могу идти? — говорила девушка, кутаясь в платок.
— Подожди, я тебя провожу.
— Не стоит, мне ведь недалеко.
— Ничего, ничего! Еще кто напугает…
— Меня не напугает…
Ему нечего было возразить, но он шел. Даже заходил к ней и сидел до тех пор, пока не начинал чувствовать, что дольше сидеть неудобно. Иногда заглядывал к ней в школу и допоздна засиживался в ее кабинете.
Он, наконец, раскусил, что она за человек: «Мара — словно запертый на тяжелый замок, окованный железом сундук. Но настоящий мужчина должен уметь открыть этот сундук, чтоб добраться до его сокровищ!». Он понял, что Мара больше всего ценит в людях откровенность и правдивость, и это стало для него ключом к сближению.
— Сам я из деревни, но, сказать по правде, только сейчас понял, что как следует не знаю села. Мне нечего рассказывать тебе свою биографию. Она тебе известна, потому что у тебя приблизительно такая же.
Дянко, как и она, хорошо учился в гимназии и университете. Сдал на «отлично» марксизм-ленинизм, с остальными предметами тоже все было в порядке, но он только теперь понял, сколько уязвимых мест в его образовании. Главная беда была в том, что он, как и его однокурсники, имел весьма туманное понятие о жизни, различая только два цвета — белый и черный. Времена были такие, когда не только в школе, но везде и всюду не различали других цветов, просто не хотели их видеть. Практика, которую они проходили, тоже давала мало. Направляли их в определенные места, показывали определенные вещи под определенным углом зрения. Их руководители все время старались, чтоб у них все шло гладко, как по рельсам. И его поколение вообразило себе, что в жизни все легко, все достигается быстро и просто. Планы выполняются и перевыполняются: пятилетку даешь за три года, годовой план — за три месяца. И вообще Болгария — страна, где все происходит по мановению волшебной палочки. «Кому что стукнет в голову, — исповедовался он учительнице, — то немедленно должно быть выполнено. И пошла писать губерния — понеслось сверху вниз по всем инстанциям: «Выполнить во что бы то ни стало!». А как, за счет кого — это уже дело десятое! Министр земледелия — знайте, мол, наших! — спускает план: дать столько-то миллионов цыплят, столько-то миллиардов яиц, столько-то коров, телят, овец, столько-то тонн молока, масла, брынзы, абсолютно не интересуясь, кто должен снести эти яйца, где взять этих телят. А потом на смену ему приходит другой и говорит: «Нет, не то! Сначала нужна кормовая база!». И снова пошло: столько-то гектаров под кукурузу на силос, под рожь на сено. Планируют, а никому и в голову не придет подумать о том, что год может выдаться засушливым или еще что-нибудь случится, чего оттуда, сверху, нельзя предвидеть, и вот тут-то вся эта махина начинает вертеться вхолостую».
Дянко замолк, словно собираясь с мыслями.
— И самое страшное, что распоряжаются землей, планируют, дают указания часто те, кто сроду не брался за ручки плуга. Один был парикмахером, другой портным, третий вообще не имел профессии, а теперь строчит планы по сельскому хозяйству, будто семечки щелкает… Все равно, что человек, не державший в руках ружья, стал бы учить командира, как обучать солдат стрельбе.
Учительница не спускала с него темных проницательных очей. В глубине его глаз светилась глубокая боль, отчего они казались синее и мягче. У него словно не хватало решимости сказать ей нечто очень важное, он что-то скрывал. Скрывал, может быть, из чувства гордости, боясь унижения. Его глаза подернулись влагой, к горлу подкатывался комок, но он крепился. А девушка ждала, сгорая от нетерпения. Он понял это и решился.
— А ведь за такие планы меня сняли и послали сюда! Чего только не приписывали… обвинили, что подрываю хозяйственную политику правительства. На волоске держался. Одной ногой висел над бездной. Послали сюда на исправление, дали такую возможность. Хороша возможность… — с этим заводом!
Он долго молчал, низко опустив голову, не замечая, что его боль, передавшись девушке, затаилась в ее зрачках, засверкала отборными зернами слез.
Наконец он поднял голову, словно очнувшись, и посмотрел ей прямо в глаза. Она любила, когда мужчина, разговаривая, смотрит в глаза.
— Извини, что я раскис, как женщина, но ведь я здесь всем чужой. Столько времени один, как перст, никому дела нет, как я живу, чем я живу, о чем думаю ночами. Представь себе, Мария, — он впервые назвал ее этим именем, — положение молодого человека, который вступает в жизнь с чистой душой, исполнен веры, мечты, жажды творить. Он стремится раскрыть смысл жизни, свое призвание. А его встречает смертоносный пулеметный огонь бездушия, холода, насилия… Крылья подрезаны, растоптаны мечты, прострелено сердце! Для меня увольнение было равносильно расстрелу! Расстрелу души! Понимаешь? Ты не спишь дни и ночи, ищешь правду и только правду, а тебя выставляют лгуном. Ты борешься за счастье людей, а тебе говорят, что ты несешь им несчастье! Ты любишь народ, а тебе говорят, что ты против народа. Ты дерзнул восстать против глупости, а тебе говорят, что ты сам глупец! Ты видишь, что люди еще терпят лишения, живут бедно, а тебе говорят: «Нет, это не бедность, это богатство!».
С этого вечера Мару охватила тревога. Ей хотелось ему помочь. Она еще не полюбила его — она его жалела, сочувствовала ему. Чего доброго, он провалится снова. Составил план, который теперь вынужден перекраивать на ходу. Он приготовил выкройки для мужского костюма, а пришлось шить его по той же мерке из материала, которого еле хватало на костюм мальчишке. А все из-за того, что отобрали под завод Цветины луга, почти половину земли. И с этой вот половины он должен прокормить село. Как это сделать? Никто его этому не учил. В окружном народном совете и комитете партии ограничивались лишь общими указаниями о механизации ферм и полеводства. Но как их механизировать, когда нет машин? Все только пожимали плечами: «А это уж твое дело. На то ты и председатель!»
Его думы, его заботы стали думами и заботами Мары. Все же остальные выжидали, что он будет делать. Раньше и она ждала, как все. Орешчане предрекали полный провал. Присланные машины не смогли заменить людей, а на большее количество машин не было денег, да и не так-то легко получить на них разнарядку. Единственный совет, который ему давали все, словно намекая, что его песенка спета, был следующий:
— Твои машины, товарищ председатель, — бабы. Держись баб! Сумеешь найти с ними общий язык, они спасут и тебя, и хозяйство!
То же самое слышал он и от Мары. Но с того незабываемого вечера Мара перестала быть только заседательницей правления. Не сказав ни слова председателю, она, как Игна, пошла по домам, вроде бы проверить, как дети себя ведут дома, учат ли уроки, в каких условиях живут, а на самом деле главной целью ее посещений были родители детей — их матери.
Только женские глаза способны разгадать, что таят в себе глаза другой женщины. И когда Игне говорили, что благодаря ей спасли кооперативный сад, она, хотя это ей и было приятно, отшучивалась:
— Еще чего! Переехал бы меня трактор, а толку все равно никакого… Нет, это глаза Мары помогли, это они спасли сад!
Игна успела заметить, как раскрылись, засияли глаза учительницы навстречу инженеру и его взгляд утонул в них, как в колодцах.
Молодая учительница дважды приковывала к себе взгляд инженера: первый раз, когда он с рабочими начал рыть котлован на Цветиных лугах, а второй — когда корчевали сад.
Мара сама не знала, так это или нет. Редко женщины могут наблюдать за собой, они менее всего способны на это. Отдавшись чувству, теряют над собой власть, несутся по воле его порывов, словно парусная лодка, подгоняемая ветром. Другого направления для нее не существует. Утихнет ветер, замрет и она. И только когда уляжется чувство, приходят первые проблески здравого смысла, но и они не в состоянии проникнуть до глубочайших тайников души и разобраться, что же, собственно, произошло и что будет дальше.
Мара почувствовала, что душу ее охватил неясный трепет, и стала ждать. Ходила с детьми несколько раз на опытный участок, водила их на завод, на экскурсию, но молодой инженер, сказав им несколько слов о заводе и ни разу не взглянув на нее, исчезал среди котлованов, огромных куч железа. Машины разевали свои железные пасти, заглатывали его, чтоб перенести на другое место и изрыгнуть усталым, чуть живым. Мара не успевала даже рассмотреть, как он выглядит. Он появлялся неожиданно, как из-под земли, и так же неожиданно пропадал из виду. Возможно, он и не спал вовсе. Горел, как пламя электросварки, которым рабочие сваривали огромные железные трубы. Худой, тщедушный с виду, он поражал ее своей выносливостью. Паренек из Фракии[6] не на шутку завладел ее помыслами, а так как она не имела возможности с ним видеться, разговаривать, то с помощью воображения создала себе свой, вымышленный образ, наделив его всеми возможными достоинствами, как это бывает с каждой девушкой при первых проблесках любви. Она возносила его до небес, для нее он был единственным, неповторимым, чем еще больше отдалялся от нее, превращаясь в смутную загадку, и зародившееся было с первого взгляда чувство начало испаряться само по себе. Порой она думала, что он совсем исчез из ее сознания, но женскому сердцу доверять опасно. Маре иногда казалось, что, в сущности, в ее сердце ничего и не пробуждалось, а поэтому нет и не может быть никаких следов. Она уже успокоилась. Бессонными ночами в пору своей влюбленности Мара представляла себе, как встретится с инженером, как будет вести себя с ним, что ему скажет, если он заговорит с ней. Предполагала, что это будет на заводе, и намеревалась объяснить ему, почему крестьяне настроены против строительства завода. Ей казалось, что он не знает всей правды.
«Они не против завода самого по себе, они не против индустриализации как таковой, но они против того, что завод строится на земле села Орешец, на Цветиных лугах. Если бы им сказали, что завод будут строить на Чекирских холмах, они бы махнули рукой: «Стройте! Пожалуйста! Там заячья трава не растет, только орлы носятся да змеи шипят. Да мы эту пустошь и за землю не считаем вовсе. Хоть пять заводов стройте!».
Передавая их мнение, она собиралась высказать и свое, которое никто никогда не желал выслушать.
«Индустриализация — это да, но хорошую землю, которой в Болгарии не так уж много, трогать нельзя, потому что крестьяне сделали ее раем. Сколько труда ушло на то, чтобы сделать эту землю плодородной! Они орошали ее, работали по-новому, дружно, осваивали новые машины, любовно взращивали новые культуры, а теперь все это пошло под завод!»
Она протестует не от непонимания, что без индустриализации страна экономически будет слабой, а потому, что Болгария должна сохранить свои виноградники, сады и поля и вместе с тем решить проблему индустриализации, которая изменит лицо страны, не тронув ни одного кустика, ни одного деревца, посаженных руками людей.
Инженер, может быть, рассмеялся бы и посчитал ее наивной, но она была готова к отпору: «Можно так сделать? Можно!».
«А я вам говорю, что нельзя. Я строил завод и знаю. Вы ничего не строили и не знаете».
«Я тоже строю, — ответила бы она. — Школа — это тоже завод, завод человеческих душ!».
«Да, это верно: вы создаете строителей заводов, но вы должны знать, что простая глина, побывав в печи, перестает быть глиной. Это уже керамика. Так ведь? И если глиняный кувшин покрыть глазурью, то никогда и не скажешь, что он из земли».
«И все-таки он из земли. Он может быть таким блестящим, что девушки будут глядеться в него, как в зеркало, но кувшин все равно останется глиняным. Люди земли, когда пьют из кувшина, всегда помнят, что он сделан из глины. Только тот, кто оторвался от земли, может забыть об этом».
В конце концов она соглашалась с ним: да, все меняется, получает другие формы, переходит в другое состояние. Но ей страстно хотелось спорить с ним, она была бы просто счастлива, если бы этот спор никогда не кончался. Чтобы не было победителя!
Но спору не суждено было состояться, и постепенно ночи стали спокойнее. Мара уже не думала, что в ее страстном желании спорить с инженером проявляется чувство к этому человеку, что это плод зарождающейся любви. И, когда ложилась спать, в голове уже не теснились такие мысли, а если и появлялись, то их одолевал сон, и она безмятежно засыпала.
«Все кончено, все это выдумка!»
И с упреком говорила о себе, имея в виду всех женщин: «Мы в жизни страдаем больше всего от собственного воображения. Так уж мы устроены, что придумываем несуществующие осложнения, боремся с ними, терзаем душу, а под конец с ужасом открываем, что ничего, в сущности, и не было. Опасность была призрачной, мнимой, а счастьем и не пахло даже».
И, осуждая себя, приходила к выводу: «Если бы собрать воедино всю силу, которую мы, женщины, тратим на глупости, можно было бы построить не один, а сотни заводов!».
Поползли туманы. Похолодало.
Успокоившись, учительница вся ушла в работу, презирая себя за самообольщение. Она, как бывало и раньше, точно стряхнув с плеч тяжелую ношу, с увлечением отдалась школьным делам.
С деревьев облетали листья, словно хороня ее грезы. Трепет сердца утих, и кто знает, когда родится вновь. Реальных надежд на это не было. В селе не было человека, который бы мог нарушить ее покой, а появится ли кто со стороны, то никому не ведомо. И она жила и работала, никого не любя.
Но разве может женское сердце жить без любви? Примириться с пустотой, стать похожим на треснувший сосуд, из которого вытекла живительная влага? Ведь это все равно, что умереть! Женское сердце, что непоседливое дитя. Оно не может жить без шалостей, волнений и тревог, без слез и смеха. А не то съежится, угаснет, капля по капле иссякнет то богатство чувств, которым его наделила природа. Мара этого не знала и не могла знать, потому что это было ее сердце, а люди, когда они молоды, знают о своем сердце очень мало.
Они не знают — да и где им знать! — сколько образов, пришедших неизвестно когда и откуда, теснится в их душе хаотично, безразборно. Но это вовсе не старый, ненужный хлам, о, нет! Образы эти живы, они могут уходить из сердца, когда вздумается, исчезать и возвращаться снова. Кажется, их нет. Их никто не видит. Хозяину сердца при самом тщательном обыске не обнаружить их, днем с огнем не найти. Они пропадают, стоит только начать их искать, и возвращаются, заслышав ласковый голос. Непременно ласковый. Грубость им ненавистна до глубины души, они — против насилия. Голос чувства должен быть нежным, ласковым, и тогда они отзовутся:
— Мы здесь! Вот мы!
— Вы помните?
— Помним, все помним.
Бывает, являются в тоскующее сердце и без зова. Входят, словно в пустую холодную комнату. Воскрешают, согревают его добрым словом, смехом чистым, и хозяин сердца вдруг встрепенется и спросит:
— Ах, это вы?
— Мы, мы! Ты нас забыл!
— Нет, не забыл. Как можно! Чувствуйте себя, как дома!
И, может быть, один из них станет всех дороже и уже навеки не уйдет из сердца.
Что это — воспоминания? Пережитые волнения? Неосознанные порывы или мимолетные увлечения, оставившие след в душе? Или, может, это ее плоть, сотканная из нитей жизни, расползется, сгинет — и жизни конец. Это то живое, трепещущее, из чего родится внутренний мир человека, где зарождается любовь — любовь без любимого, без адресата — чувство, столь милое, столь дорогое сердцу человека, то чувство, которое приносит только радость, не превращаясь в испепеляющее душу страдание. И стоит появиться объекту, чувство это прольется на него живительным весенним дождем.
Учительница Мара была уверена, что в ее сердце нет любви. Инженер ушел в недосягаемые пределы. Чем больше рос завод, тем недоступнее для нее становился инженер.
Она даже смеялась над собой, называла себя дурочкой и считала, что ей удалось начисто избавиться от того непонятного чувства, которое зовется любовью. Словно и не было ни завода, ни котлованов. Она работала, а на сердце у нее было так же чисто, светло и уютно, как в ее директорском кабинете.
Но однажды во время урока она заметила, что ее ученики тянутся к окнам и о чем-то шушукаются.
— Яничка, чего ты там не видела? — строго сказала Мара своей любимой ученице.
— Я ничего, — ответила Яничка и, покорно сложив руки на парте, повернулась к учительнице.
Но другие ученики все поглядывали в окно и вдруг в один голос выпалили:
— Инженер!
Сердце Мары сжалось. На ее смуглом лице проступил румянец.
— Ну и что, если инженер? Сядьте сейчас же на свои места и слушайте.
— Он на «джипе»!
— Какое вам до этого дело? У нас сейчас урок!
— Остановился у школы!
— Прекратите, я вам сказала! — еле сдерживалась Мара, чтобы не кричать, стараясь овладеть классом.
— Он идет сюда! — никак не успокаивались девочки.
— Идет, значит, придет. А сейчас слушайте и не мешайте вести урок!
Но класс уже не мог утихомириться. Этот завод, который забрал их отцов, сводил их с ума. Все, что было связано с заводом: столкновения со строителями, ссоры между родителями — все волновало их детские души. Для них началась новая жизнь. В школу приходили взбудораженные и говорили только о заводе. На переменках чертили, строили завод на бумаге. Даже во время урока нет-нет да и поглядывали в окно, в сторону завода. Слушали рассеянно, а после занятий стремглав мчались на стройку. И стар, и мал говорили об инженере. Вот и сейчас, раз он приехал, да еще на «джипе», значит, что-то важное случилось или случится. Может, он сейчас скажет: «Товарищ директор, дайте мне на два-три дня учеников старших классов. Все равно, что посылаете их на уборку кукурузы. Они уже не маленькие, любят машины и с радостью помогут нам…»
Они, конечно, в один голос заорут: «Товарищ директор, мы идем! Делайте с нами что хотите, но мы пойдем!»
Яничка отвечала урок, но ученики вертелись, шумели, мешали ей сосредоточиться. Слова путались, как никогда. Она повторяла одну и ту же фразу по несколько раз, с трудом связывая ее с другими. Мысли ее летели на улицу, унося с собой нужные слова. Мара слушала. Вначале делала замечания, поправляла, а потом перестала. Она уже не слыхала, что говорит Яничка, и только повторяла: «Так, так!..», а Яничка видела, что совсем не так, и дивилась, что с учительницей. Она должна была поставить ей двойку за то, что запинается на каждом слове и повторяет одно и то же. Должна была сказать ей: «Садись на место! Что ты там лепечешь? О чем думаешь? Ты ничего не знаешь!». Должна была влепить ей двойку в дневник, но… директорша сидела, как каменная, продолжая механически повторять: «Так, так!». Она не видела Янички. Ее глаза блуждали невесть где. Она вся горела, и если бы в этот момент вошел инспектор, он бы ей сказал: «Что вы делаете? Вы же абсолютно не готовы к уроку. Придите в себя или вам придется покинуть класс». Учительница все время посматривала на дверь. Сердце тревожно стучало. Ждала, что вот-вот услышит шаги и в класс войдет инженер, но никто не входил. С трудом дождалась звонка. Но для нее урок был окончен еще тогда, когда дети закричали: «Инженер! Инженер приехал!» Вот тогда-то и кончился для нее этот урок, хотя после Янички она спросила еще двоих. Что они говорили, Мара не знала, кого вызывала — не могла вспомнить. Ей хотелось выйти из класса, не дожидаясь звонка. Она делала это, когда случалось какое-нибудь срочное дело или же ее вызывали к телефону в канцелярию, но теперь не решалась, боялась, как бы ученики не догадались, что это она из-за инженера. Еле дождалась, пока школьный звонок запоет свое «дзинь-дзинь». Другой раз звонок звенит-звенит и заглохнет, и только тогда она выходит из класса, а тут, услышав первые удары колокольчика, так и выпорхнула в коридор. За ней высыпали ученики.
— Инженер за нами приехал! — кричали мальчишки. — Мобилизует нас на работу на стройку!
Коридоры заполнились шумом, гамом, топотом.
Мара, затаив дыхание, вошла в директорский кабинет. Она была уверена, что он, как человек воспитанный, сидит там и в ожидании ее рассматривает журналы.
Но инженера в кабинете не было. Мара в досаде швырнула на стол журнал. Выглянула в окно. «Джип» стоял перед крыльцом. Поправив перед зеркалом волосы, немного успокоившись, стремительно вышла из кабинета.
— Тихо, ребята! Не бегайте, как сумасшедшие! — бросила по привычке на ходу детям и побежала вниз по лестнице.
У парадного сгрудились ученики ее класса. Мара, пробившись сквозь шумливую толпу, вышла на улицу, но инженера не было и там, стояла только его машина, облепленная любопытной детворой. Шофер сидел за баранкой. Она еще раз оглянулась по сторонам и убедилась, что того, кто ей нужен, нигде нет. Хотела спросить водителя, где инженер, но сдержалась. Осенний холодок — она выскочила в одном платье, без пальто — отрезвил ее. А сердцу было горячо от нахлынувшего чувства.
Покрутившись возле машины, она строго сказала детям:
— Ну, посмотрели — и хватит! Идите в класс! Вы что, машины не видели?
Ребята неохотно поплелись в школу, а Мара подошла к шоферу и тихо спросила:
— Вы по какому делу?
— Привез инженера с архитекторшей. Приехали зачем-то к председателю.
— Где они? — спросила Мара.
— Пошли в правление.
Она посмотрела на часы и, хотя переменка уже кончалась, решила сходить в правление. Сделала шаг и остановилась. Ей стало стыдно: «Куда это я разлетелась? Человек приехал по делу, а меня принесет… К чему?» Решительно повернулась и пошла в школу.
Что вызывает приливы и отливы в море? Говорят, луна. Появившись, начинает притягивать водяные массы в направлении своего движения — это прилив. Зайдет луна, и воды хлынут обратно — это отлив.
А что вызывает приливы и отливы в женской душе? Могут ли они зарождаться и исчезать сами по себе? Здесь тоже какая-то луна всходит и заходит — луна в образе какого-нибудь мужчины! Явился инженер, и в душе Мары — прилив. Исчез инженер, и отхлынули бурные волны. На душе у нее стало пусто и неприютно. Как на дне моря после отлива остаются клоки водорослей, голые камни, колдобины и рвы, так и в ее душе царил хаос. Она презирала себя.
«И чего это я сохну по нему, когда ему до меня дела нет? У него там полон завод женщин: и врач, и архитектор, и инженеры, и крановщицы, и кого-кого только нет! Целое женское царство! Он и знать не знает, и думать не думает обо мне, а я, дура набитая, разволновалась, как школьница, только от того, что он приехал в село».
Как-никак, но Мара целый день была печальна, а на другое утро повела детей на завод.
— Ребята, вы ведь хотите пойти на завод? Стройтесь и пойдем вместе.
Она повела их на стройку и собственными глазами увидела — словно для того только и пришла, — что туда и впрямь наехало много женщин. Если раньше то тут, то там мелькали работницы в ватниках и штанах, то теперь стройка рябила высокими прическами, короткими юбками, голыми руками и шеями. На фоне черных машин белели халаты, меж загорелых, измазанных машинным маслом и копотью мужских лиц мелькали нежные румяные щечки. Ей показалось, что стройка просто кишит женщинами. Пока ученики пожирали глазами машины, она рассматривала женщин, и ей казалось, что все они с высшим образованием, такие же специалисты, как и инженер, и в сто раз красивее ее. И вдруг она увидела его. Он шел с двумя девушками. Мара хорошо запомнила их лица.
— Все, экскурсия окончена! Пошли! — строго обратилась она к ученикам.
— О-о-о! — недовольно загудели ученики.
— Кому сказала? Ну! — крикнула она. Вокруг нее сгрудились более послушные. Но были и такие, которые делали вид, что не слышат. Они прилипли к машинам, и никакая сила не могла их оторвать. Мара послала за ними, но потом не выдержала и сама пошла их собирать по одному.
— Ну, пошли! Пойдем на опытный участок! Там поработаем! Хватит с вас! Целый час ведь на заводе!
— Нет, не хватит. Нам и дня мало!
— Вот закончите школу, всю жизнь будете здесь работать! Пошли! — и она повела прочь расшумевшуюся ораву.
Мальчишки на каждом шагу останавливались. Учительница подгоняла их, а сама все оглядывалась назад… С горем пополам доплелись до опытного участка, с неохотой принялись обматывать соломой молодые деревца, обкапывать их, готовя к зиме. Но дети есть дети! Скоро все огорчения были забыты, и поле огласилось гамом, визгом, смехом. Мара стояла в стороне. Ей было грустно, в глазах стояли слезы, что-то перехватило горло. Никто не знал, как она одинока. Школа заполняла собой дни и ночи, поглощала все ее время, но ей этого было мало. Были минуты, когда она не знала, куда деваться от тоски, и перед нею вдруг вставал вопрос: для чего все это? Учительниц, с которыми работала, Мара сторонилась. Она скрывала свои чувства, у нее не было подруг. Другие делились с ней своими переживаниями, а она молчала. Почему — сама не знала. Ей было стыдно выставлять напоказ то, что хоронилось в ее сердце. Это была ее тайна, и она ее ревниво берегла. Даже любимому вряд ли могла бы открыть ее. Она не любила раскрываться до конца, чтобы все было напоказ, как на витрине. Такова уж была она, Мара, таков был и весь ее род. У них было свое понятие об откровенности. Откровенность должна иметь границы. Она не могла, как другие, распахнуть душу и сказать: «Смотрите! Вот я какая!». Все голое ее отталкивало. Даже на себя голую не могла смотреть, казалась себе страховидной.
Мара делала это не для того, чтобы казаться привлекательней и интересней. Она не была кокеткой, которая любит играть с мужчинами, как кошка с мышками. Скрытность была ее врожденным качеством, она была замкнутой от природы. И чем настойчивее пытался кто-нибудь проникнуть в тайники ее души, тем непоколебимее было ее упорство. Она становилась совершенно недосягаемой и неприступной.
Несколько раз Дянко Георгиев пытался открыть запертую на десять замков душу Мары, но ничего из этого не выходило. Он понял, что если будет настаивать, то потеряет ее навсегда. И он отошел, решив, что лучше пока держаться на расстоянии. Некоторое время избегал встреч с учительницей. Она отвечала тем же. Дянко не знал, что у нее в мыслях, и выжидал. Но их разговор не прошел бесследно. Мара ему ничего не сказала, но однажды он увидел, что она ходит по домам подобно Игне.
— Ой, да как же так? Сидите дома, а кукуруза гниет неубранная. И не стыдно вам! Вы же на себя, на детей своих работаете.
Она стыдила нерадивых, и это оказывало свое действие.
— Эх, Велика! Нашла когда убирать и белить! Бросай щетку да иди на хозяйственный двор чистить кукурузу, а то она уже прорастать начала. В воскресенье приду с девочками из старших классов и побелим.
Каждому находила что сказать. Благодаря работе с детьми она знала все радости и беды их родителей, знала, к кому с какого боку подойти.
Она училась у Игны, полуграмотной крестьянки, как надо разговаривать с людьми, как находить слова, берущие за сердце, как завоевывать доверие. И хотя Дянко Георгиев ни о чем не просил, Мара поставила вопрос о помощи кооперативу на педсовете:
— Мы больше не можем стоять в стороне! Верно, прошло то время, когда учителями затыкали все дыры и они не могли заниматься своим делом, но, согласитесь, нельзя быть глухими к тому, что делается в селе. Школа не может больше оставаться островом не от мира сего, оторванным от хозяйства, от его жизни. Хороши воспитатели! Да и самим нам полезно поработать в хозяйстве. Этим мы дадим личный пример детям, докажем, что мы не чужаки в селе, что интересы их матерей и отцов, интересы народа — это и наши интересы и что в трудную минуту мы всегда готовы прийти на выручку. Вот это я и хотела вам сказать и давайте все как один включимся в кампанию по уборке кукурузы. Стыдно допускать, чтобы на наших глазах она гнила, а мы, как ни в чем не бывало, занимались своим обычным делом!
Она говорила так горячо, так взволнованно, что другим нечего было добавить. Она отрезала все пути для малейших сомнений и колебаний, все почувствовали угрызения совести.
— И как нам раньше это не пришло в голову? Но ничего! Лучше поздно, чем никогда! — сказала Савка, от которой, кстати, Мара ждала возражений. — Нужно только решить, как это оформить, ведь речь идет не о двух-трех часах, а о днях.
Директор сразу же нашла выход:
— Нам положено шесть дней в году на проведение экскурсий и шесть дней на общественно полезный труд. Используем эти дни для помощи кооперативу, а экскурсии проведем во время каникул.
Ученики и раньше помогали кооперативу, особенно при пасынковании помидоров. Кооператоры неохотно шли на эту работу, потому что им мало платили. Вот бабы и смотрели, как бы увильнуть да вместо этого покопаться у себя на огороде. Работу эту выполняли школьники, а деньги, которые им платили, шли на оборудование школьных кабинетов.
В тот же день учителя вывели ребят на лущение кукурузы и все село поняло, что значит помощь школы. А вечером хозяйственный двор кишел народом. Здесь были женщины, мужчины, дети. Огромные кучи кукурузы, от которых уже начало тянуть прелью и кое-где даже появились зеленые побеги, быстро начали таять. И, как всегда, когда школа во главе с директором за что-либо бралась, работа не только спорилась, но было весело, радостно, труд превращался в праздник. Для детей лущение кукурузных початков было забавой, и они, словно машины, то и знай отбрасывали голые кочерыжки, а пирамиды янтарных зерен росли и росли, будто кто-то разложил во дворе желтые костры. Дянко Георгиев ходил от группы к группе весь сияющий: ему было известно, кто был душой этого мероприятия. Ему так хотелось не отходить от нее весь вечер, но он сдержал себя и, вежливо поблагодарив всех учителей за помощь, ушел к девчатам.
Стоило ему появиться, как тут же вспыхивал смех.
— Ну, товарищ председатель, а где же ваша невеста? Выбрали наконец? Кто же она?
Девушки допытывались, словно хотели узнать, отвечают ли они сами на его условия.
— Черноокая или синеокая?
— Раскрасавица! — отвечал он уклончиво, чтобы не вызвать подозрений. Скажешь «черноокая» — синеокие будут в обиде:
— А-а-а! Знаем — учительница Мара!
Скажи он «синеокая» — тут же все ахнут:
— А-а-а! Милка — вот кто ему по сердцу!
Он боялся их обидеть.
— Ну, хорошо! Что красавица, так это понятно. Нашему председателю только красавица под стать. А у нас только писаные красавицы, уродок нет! Уродки на заводе! Еще какие качества она должна иметь?
— Чтобы работящая!
— У нас ленивых нет! Все работящие. А еще, еще что? Ну говори же, не тяни.
Дянко только посмеивался и пожимал плечами.
— Больше ничего! У каждой женщины есть свои чары.
Девушки рассмеялись. Раньше председатель тушевался, а сегодня был особенно весел и словоохотлив. И девушки не оставляли его в покое:
— А если без высшего образования?
— Получит!
— Где?
— Да уж дома у плиты или над корытом не получают высшего образования!
— Вот Милка — работница хоть куда, а как ей получить высшее образование?
— Можно! Стоит захотеть. Будет работать и учиться заочно. Сколько таких девушек стали агрономами, зоотехниками.
— Поздравляем, Милка! — засмеялись девушки. — Видела, как мы все уладили! — Милка застеснялась и опустила голову.
— Чего смеетесь, козы? Не так-то просто стать женой председателя! Лучше плюйте на ладони и закатывайте рукава. Человек вам ясно сказал: «Работайте и учитесь!».
Куда бы ни повернулся Дянко, без вопросов о женитьбе не обходилось.
— Вот женишься, тогда увидишь, как хорошо пойдут дела в хозяйстве.
Шутка, обороненная на собрании, когда его избирали председателем, глубоко запала не только в души баб, но и старух и стариков. Сколько раз они приглашали председателя посидеть с ними и начинали, как старые, опытные сваты, баять: женитьба, мол, дело не простое, надо смотреть в оба, чтобы не попасть впросак. Он, мол, уже не мальчишка, вон и виски уже начинают седеть. Другим, может, и простительно жениться да разжениваться, а ему нельзя: он председатель, первый человек в селе и должен быть примером и в женитьбе. Нужно собрание созвать да посоветоваться с народом.
— Ой, да бросьте вы городить околесицу! — встревали молодые. — Слыханное ли дело, чтобы народ кому жену выбирал!
Но старухи и старики не оставляли его в покое и все наставляли:
— Жену из хорошей семьи выбирай! Ты ведь знаешь песню о Стояне и соколах.
И вдруг начинали петь шамкающими, беззубыми ртами — безжизненно, монотонно. Он ничего не понимал. Слышно было только какое-то заунывное жужжание, будто стая мух гудела над покойником. Но вот один голос, низкий и сильный, подхватил песню, вдохнул в нее жизнь. Пела Игна, и голос ее звенел, переливаясь всеми красками и оттенками. Слова песни его поразили.
С этого дня каждый вечер на хозяйственный двор приходили школьники и учителя, собиралось все село, и свершилось то, чего никакими приказами не одолеть. Кукуруза, сваленная в кучи, грязная, мокрая, начавшая преть, за несколько дней была облущена, высушена и янтарное зерно убрано в амбары.
Тем самым Мара еще больше выросла в глазах Дянко. А в одно из воскресений, когда большинство кооператоров по обычаю праздновало, не волнуясь, что свекла еще не выкопана, Мара с утра уехала с девушками на уборку свеклы на Тонкоструец. Как ни болели с непривычки руки, она не жаловалась и даже пела. Девушки догадывались, почему это она чаще других учителей ходит на работу в кооператив.
— Хочет понравиться председателю, — шушукались они за ее спиной.
— Давно Мара не брала мотыгу в руки, никогда не работала, как теперь! — покачивали головами женщины.
— Ради нас, мужчин, женщины на все способны! — гордо шутили мужчины.
— Да еще если этот мужчина — председатель, агроном, образованный! — не оставались в долгу злые на язык бабы.
Мара же сама не могла понять, что с ней. Ей было невдомек, что это просто новый прилив. Она была уверена, что не любит председателя, а лишь сочувствует ему, помогает по-дружески. Она не могла быть равнодушной к судьбе своего села и к человеку, который был призван возглавлять это село.
Хороша бы она была, если б сердце ее не болело при виде трудностей и неудач кооператива и мук нового председателя! Она считала себя обязанной помогать общему делу. А Дянко Георгиев и был для нее олицетворением этого дела. Он не интересовал ее как личность, в отрыве от судеб кооператива, и менее всего — как мужчина! Она была глубоко убеждена, что помогает ему как руководителю, товарищу по судьбе, и в этом находила удовлетворение. Она не могла проанализировать каждый свой поступок, заглянуть в каждый уголок своей души. Может, и пыталась, но ей было трудно это сделать. Трудно потому, что она была женщина и к тому же совсем молодая. Она не знала, что в девичьей душе всегда существуют два течения: одно — заметное, поверхностное, второе — невидимое, глубинное. В ее душе царило волнение, которое называют мертвой зыбью.
Подводные пласты рвались наружу, к солнцу, на простор, набирали силу, чтобы в любой момент перестать быть мертвой зыбью.
Всего этого учительница Мара не понимала, но когда ее приходили звать на заседание правления, словно какая-то волна подхватывала ее, отрывала от работы и несла… Вот и на этот раз она прибежала на заседание почему-то особенно волнуясь. Чего-то ждала. Ей казалось, что должно случиться что-нибудь очень важное, что в повестку дня вклинится нечто новое, непредвиденное и все решится совсем не так, как было задумано. Даже воздух был необычно свеж, в нем носилось что-то волнующее, важное не только для нее, но и для других.
Что-то новое было и в председателе. Может, то, что он был в новом костюме и побрился не дома, а в парикмахерской? И не только побрился, но и подстригся. Машинка парикмахера словно языком слизала пробившуюся на висках седину, оставив лишь русые волнистые кудри, отчего он казался совсем молодым.
Говорил он не так, как всегда — слегка запинаясь, и в голосе звучали тревожные нотки.
Сегодня они должны были решить трудный вопрос об исключении Игны из состава правления кооператива за то, что осмелилась возражать Солнышку. И учительница наконец-то поняла, что новым был налет грусти на гладковыбритом председательском лице. Впервые Мара видела, чтобы он страдал так глубоко, искренне, чисто по-женски. Казалось, вот-вот заплачет. Ему было обидно за Игну. Не за себя — за другого, постороннего человека. А ведь, в сущности, он здесь без году неделя, мог бы и не переживать. И никто бы его не осудил. А он волнуется, болеет душой, как за самого близкого, самого дорогого человека, с которым трудился бок о бок много лет, переживал удачи и неудачи, без которого не может жить. Маре было и приятно, что он может так страдать, и горько, что так несправедливо поступают с Игной. И все-таки она была рада, рада тому, что Дянко Георгиев способен на такие чувства, что у него такое отзывчивое, любящее доброе сердце.
— Опять был у меня разговор с Солнышком, — говорил Дянко, и голос его, словно присыпанный теплой золой, звучал приглушенно, тихо. — Сказал ему всю правду. Сказал, кто такая Игна, что за ней стоит все село и что я учусь у нее хозяйствовать, а она помогает мне узнавать людей, что она моя правая рука. Исключить ее — все равно что отсечь себе правую руку… Но вы, дорогие товарищи, лучше меня знаете Солнышко. Он от своего слова ни за что не отступится. Он не говорит прямо: «Я солнце! Я всемогущ!», но попробуй только возрази ему! Я просил отложить решение вопроса до конца года, будет, мол, отчетное собрание, тогда и решим, но он и слушать не хочет: «Тебя уже раз наказали за упрямство! На этот раз спуску не будет — так и заруби на носу! — и Дянко безнадежно махнул рукой. Видать, здорово намылили ему шею за то, что тянет с исключением Игны. Откладывает заседание, волынит… Еще раз напомнили, что он не выполняет партийных решений. И Дянко сидел теперь среди членов правления ни жив, ни мертв.
На улице шел снег. Там тоже было неспокойно. Мог ли этот снег прикрыть раны села? Снежинки летели, танцуя, проблескивали и гасли, не долетев до земли.
Маре думалось, что вряд ли задержится снег и этой зимой. А что будет весной? Сейчас должны исключить Игну, а потом такая же участь постигнет всякого, кто дерзнет сказать правду в глаза, а значит, и его… Второй раз!
Ей стало горько. Сняли вот Тучу. Та же участь может постигнуть и нового председателя. Нет, этого нельзя допустить. Новый председатель — хороший человек и знающий специалист. Именно такой нужен орешчанам! У него прекрасные организаторские способности. Он умеет находить общий язык с людьми, любые трудности ему по плечу. Молод, да, видать, рано созрел. Хлебнул немало горя в жизни, однако, в отличие от карьеристов, которые спят и видят, как бы продвинуться по служебной лестнице, сохранил чистоту помыслов и чувств. У председателя был немалый опыт проведения собраний и заседаний, но все же каждый раз, открывая заседание, он волновался, и можно было подумать, что ему это в новинку. Хотя ему не впервой было попадать в сложные переплеты, но здесь, в селе, рядом с которым растет большой завод, его завертели такие вихри, из которых он зачастую просто не знал, как выбраться. Вот почему тревога его росла от заседания к заседанию, хотя он никогда не показывал этого.
Другой на его месте, — думала Мара, — сбежал бы на второй же день, использовал бы все связи, чтобы найти где-нибудь теплое местечко. А у него, видно, и связей нет, да и желания удрать что-то незаметно. Он верит, что справится, хочет доказать, что способен воевать на самом трудном участке фронта, стремится искупить свои прежние ошибки.
Но громадина-завод прожорлив: все шире разевает он свою пасть и с жадностью заглатывает все вокруг: сегодня — землю, деревья, луга, — ему по зубам, даже камни! — а завтра, быть может, примется за людей, начав с председателя…
Пока другие ломали головы, как выручить Игну, она думала о том, что согласна на любую жертву, лишь бы спасти председателя. Он молчал. Молчали и остальные. Только раскаленная железная печь гудела, казалось, она вот-вот взорвется. Да за окном снежинки мелькали все чаще, объединялись, сливались, словно поняв, что в одиночку им не долететь до земли.
«Не так ли и мы, люди, как эти снежинки?» — подумала Мара. Гудение печки напомнило ей рев машин на стройке. В поле работа замерла, а там, где рождался завод, кипела ключом.
— Прежде чем приступить к основному вопросу нашей повестки дня, я должен вам кое-что сообщить. Речь идет о деле, которое не зависит от нас, но все-таки мне хотелось бы услыхать ваше мнение.
Он не знал, с чего начать, и ухватился за это сообщение, как утопающий за соломинку. Так ему легче было перейти к вопросу об Игне.
Мара чувствовала, что председателя волнует не только исключение Игны, и, пока он говорил, она старалась отгадать, что бы это могло быть. Накануне он разговаривал с главным инженером, и у нее не выходила из головы эта встреча. Для чего приезжал инженер, о чем они говорили? Как у любой женщины, у нее мелькнула мысль, что, может быть, речь шла о ней.
Может, кто-нибудь сказал инженеру, что она против завода. Да мало ли какие сплетни могли дойти до него! Но она тут же прогнала эту нелепую мысль…
В ней боролись теперь два течения — поверхностное и глубинное. Образ инженера возникал перед ее мысленным взором все реже, но зато вспыхивал все ярче. Вспыхнет и погаснет, а сердце вдруг застучит, заколотится и замрет. Временами она смотрела на Дянко Георгиева, а видела инженера. Слышала не его голос, а голос инженера. Русые волосы председателя в ее глазах темнели, а вместо ясных голубых глазей мерещились черные.
— Какую еще кашу заварил инженер? — не вытерпела Мара.
— Сады-то нам удалось отвоевать, — смущенно ответил председатель. Он глядел на нее с недоумением, не понимая, почему она так волнуется. Ее лицо сплошь покрылось белыми и красными пятнами.
— Так они что? На огороды зарятся? — обеспокоенно спросила жена Тучи.
— До них дело не дошло, а вот кладбище…
— Что-о-о-о?! — взбеленились женщины.
Мара так и застыла с широко открытыми глазами, а звеньевая Милка вся зарделась, даже ее маленький носик покраснел, как помидор.
— Да они в своем уме, эти люди? — только и вымолвила, холодея от страха.
А Игна молчала. Она тихо сидела позади всех в углу. Дянко посмотрел на нее, смиренно скрестившую руки на груди, всем своим видом словно говорившую, что для нее уже все кончено, и острая боль резанула его по сердцу.
— Сады мы вам, говорят, уступили, но вместо них хотим взять кладбище!
«Так вот почему приезжал инженер!» — с облегчением вздохнула Мара. А она уже готова была бог знает что подумать. Ее охватило странное безразличие, все происходившее как-то вдруг потеряло для нее всякий интерес. Но тут заговорили об инженере, и она неожиданно спросила:
— А он что? Каково его мнение по этому вопросу?
— Этого инженерика надо было тогда прихлопнуть, так ничего бы и не было! Так ведь, Игна? — ввязалась в разговор жена Тучи, которая была грозна на словах, а на деле любила загребать жар чужими руками.
— Он-то здесь при чем? — оборвал Тучиху председатель. — Ему приказывают — он должен исполнять! Как и я! — оправдывал он инженера, не зная, что это по душе учительнице, что своей объективностью он еще больше вырастает в ее глазах.
— А если ему прикажут снести, стереть с лица земли село?! У него что, нет своего ума? Какой же он тогда главный инженер?! Для чего он там сидит? Не мог заартачиться, встать на дыбы: «Как хотите, но я не согласен уничтожать село!» Смотришь, и в верхах бы опамятовались. Только ему-то что! Ловкач, карьерист! За медаль не то что нас, отца родного продаст!
Со всех сторон на голову инженера сыпались слова презрения, и Мара чувствовала, как испаряется, тает чувство симпатии к нему, которое еще теплилось в ее душе.
— Инженер говорит, что им нужен участок рядом с заводом, а его нет. Солнышко дал указание. А если он сказал… вы же знаете! Кладбище уже обносят проволокой, не спросив нашего согласия!
— До мертвых добрались! Этот завод кости дедов и отцов наших готов сожрать! — кричала жена бывшего председателя, вся красная от гнева.
Она отличалась от своего мужа тем, что тревоги села ее мало волновали. Любила наряжаться, следила за модой, за порядком в доме, любила принимать гостей. Часто ездила в город, привозя оттуда то платье модного фасона, то новую прическу, то какой-нибудь новый обычай. Орешчане недолюбливали ее, держались в стороне. Но сегодня в ее голосе звучала искренняя боль.
— Пришли бы, сказали людям. Дали бы с мертвыми проститься! Ведь у каждого там лежит кто-то! — не унималась Тучиха, у которой, кстати, на этом кладбище никого не было.
— Они этого как раз и боятся. Хватит с нас, говорят, бунтов, сыты по горло. И теперь просто загонят туда пару экскаваторов, за одну ночь сровняют все с землей — и кладбища как не бывало.
— На костях мертвых — тюрьму для живых! — сказала Игна чуть слышно.
Женщины оцепенели.
— Так вот, надо решить, какой участок выделить под новое кладбище. Я им говорю, что у нас и для кладбища земли нет, а они смеются. В твоем селе, мол, бабы не рожают, а старики живучи, не мрут. Если за год и умрет кто, так у них есть земля в личном пользовании, там пусть и хоронят…
— У этих людей нет сердца! — сказала одна из звеньевых, и ее обветренные щеки стали фиолетовыми.
— Ломаного гроша не стоит наша антирелигиозная пропаганда, — сказала Мара, — раз мы посягаем на кладбище. И не потому, что люди верят в загробную жизнь, а чисто из человеческих побуждений бунт поднимут. Нам-то от этого какая польза?
— Нет смысла больше толковать об этом, товарищи, — беспомощно развел руками Дянко Георгиев. — Что сделано, того уж не вернуть. Нам остается только решить, где будет новое место. Я думаю — на холме…
Единственный, кроме Дянко, мужчина, пастух Евлогий, который, как обычно, курил, стоя во дворе у открытого окна, втиснулся по пояс в окно, чуть не высадив плечами раму.
— Я не согласен. А скот где пасти будем?
— Лучше у Пенина рва… там раньше было турецкое, а потом цыганское кладбище…
— Значит, с турками да цыганами побратаемся, так что ли? — вставила Тучиха, качая головой в знак несогласия и возмущения.
— Кладбище должно быть недалеко от села. Подскажите! Вы же лучше меня знаете местность.
— У реки нельзя. Выртешница снесет его в половодье. Река страшнее завода.
— Ну, ладно! Смотрите: вот вам четыре направления: на востоке — старое кладбище; на западе — река; на севере холм — пастухи возражают; на юге — Пенин ров, нацменьшинство воспротивится. Другого участка свободной земли я не вижу. Придется класть покойников рядом с цыганами или объединиться с соседним селом и хоронить на ихнем кладбище.
Молчавшая, как посторонняя, Игна вдруг отняла руки от груди, выпрямилась и сказала, как отрезала:
— Не отдадим кладбище!
Все были ошеломлены. Смотрели на нее, красную, гневную, забывшую о том, что сегодня должна решаться ее судьба. Дивились ее смелости и непреклонности.
— Хорошо, Игна! — начал председатель, — но ты сама видишь, что из нашего сопротивления ничего не выходит. Заводу нужна земля, и он ее возьмет. Ты сама убедилась, что из-за наших «бунтов» на нас стали косо смотреть. Они ничего не дают.
— Нужно ехать прямо в Центральный Комитет!
— А не получится снова так, как с Цветиными лугами, когда жалобу переслали сюда?
— Поедем и не вернемся, пока не получим ответа. Или, скажем, отменяйте, иди забастовку устроим! Бросим работу в кооперативе и мужей заберем с завода!
Игна говорила так, словно не ее сейчас должны исключать из правления. Чувствовалось, что говорит она наболевшие слова, идущие от сердца.
— Наши здесь боятся, потому что они пешки, а чем выше человек, тем он сильнее. Вот я и говорю: идемте к сильным. Они нас скорее поймут! — Игна села и снова скрестила руки на груди.
Пастух Евлогий ухватился за предложение Игны обеими руками:
— Не сдадимся, товарищи!
— Сложим оружие — так и нас выселят! — неистовствовала жена Тучи.
У Дянко душа радовалась. Он поднял глаза на Мару. А она давно не сводила с него восторженного взгляда. Он покорил ее сердце своей любовью к селу, непримиримостью к неправде и насилию.
— Я тоже за то, чтобы послать делегацию! — взволнованно прошептала она, не отрывая взгляда от Дянко.
Председатель повернулся к Милке, но та опередила его:
— Может, к мертвым будут добрее, чем к живым.
После этого перешли к обсуждению второго вопроса. Как только председатель объявил об этом, Игна встала и заявила:
— А обо мне плакать нечего!
— Игна, пойми же, — вмешался председатель. — Я очень хочу, чтобы ты осталась членом правления, но как это сделать — ума не приложу… Бывают моменты, когда большую правду приходится протаскивать сквозь маленькое игольное ушко!
— Товарищ председатель! — раздался тут голос Тучихи, — делегация-то все равно поедет, вот мы там и этот вопрос поставим. Так, мол, и так: Игне нашей цены нет. Столько времени откладывали этот вопрос и сейчас отложим. Мужей наших на завод забрали, так почему же нас, женщин, к руководству не допускаете?
— Правильно! — обрадованно поддержала ее Мара.
— Нет, нет! — запротестовала Игна. — Не надо! Вы меня исключите, чтобы, когда пойду в Центральный Комитет, руки у меня были развязаны, я им там такого наговорю! Буду разговаривать с ними не как член правления, а как рядовой член кооператива.
На том и закончилось заседание.
Слаженность мыслей и чувств людей, казалось, передалась снежинкам, они падали теперь большими хлопьями, сливались, текли белыми зигзагообразными лентами, мягко устилая землю.
Впервые Мара не ушла вместе со всеми. Осталась сама, никто ее не просил, не задерживал. В сердце ее наступал прилив. Председатель сегодня казался ей гораздо сильнее, чем прежде, он будто вырос, раздался в плечах, в глазах светилась непоколебимая твердость.
— И я хочу поехать в составе делегации, — запинаясь, сказала она, чувствуя, как пылают огнем щеки. И, словно оправдываясь, добавила:
— Ой, что-то печка твоя распылалась! Можно пропасть от жары! — и открыла форточку, словно собиралась сидеть в этой комнате всю ночь.
Как только делегация вернулась из Софии, по селу разнесся слух:
— Учительница Мара и председатель поженились!
— Не может быть! Когда? Где! Они же насчет кладбища ездили!
Орешчане ни на минуту не выпускали председателя из виду, но так ничего и не приметили. Вел он себя скромно, не то что современные молодые люди. С девушками не позволял никаких вольностей. Считался с общественным мнением. Никто не мог сказать, что его видели с кем-то под руку или обнимающимся и целующимся. Но сами девушки не оставляли его в покое. Сохли по нему, бегали за ним, забыв все предрассудки. Он мог без труда с любой сделать, что хотел. Они так и просились ему в руки, летели, как бабочки на огонь. Заигрывали, искушали, но… он был неприступен. Как ни следили за ним женщины, никто не замечал, чтобы он проявлял особый интерес к учительнице. Наоборот, в последнее время Дянко как-то даже избегал с ней встреч. В школу перестал заходить, а когда она выводила школьников на работу в поле, обходил их стороной. Девушки из сельсовета следили даже за его перепиской. От женщин писем он не получал, без надобности никуда не отлучался. Если и ездил, то только по служебным делам. Никакие приятельницы в гости к нему не ездили. Слух о том, что у Дянко есть какая-то женщина — одни говорили, что агрономша, другие — зоотехничка, — быстро рассеялся. Враньем оказалось и то, что у него есть незаконный ребенок. Некоторые любопытные не поленились съездить в его село, проверить, что и как. И только все успокоились, убедившись, что их председатель — человек порядочный, серьезный, как вдруг всех ошарашил новый слух: председатель женился.
— Женился, мамочка! Зарегистрировался в ЗАГСе, и все кончено! — тарахтела Яничка, вернувшись из школы.
— Да замолчи ты! Чего раззвонилась: «Все кончено!» Ты думаешь, что говоришь? — ругала дочь Игна.
Но девочка не смутилась.
— Кончено, мамочка! Кончено! Ребята говорят, что видели, как она сегодня утром вышла из его квартиры и пошла в школу.
— Ну что ты городишь? Что за глупости мелешь?
А Яничка знай хихикала, веселая, возбужденная…
— Учителя ее поздравляют, а она только посмеивается да благодарит. Весь первый урок мы не занимались: все смотрели, какая она стала.
— Ну и что? Какая?
— Изменилась! Доброй стала. Лене поставила шестерку[7].
— Значит, знала…
— Что ты, мамочка! Ничего она не знала! Просто на радостях, что стала невестой, учительница ей поставила!.. Я тоже поднимала руку, но меня не вызвала. Всем, кого спрашивала, поставила «пять» или «шесть».
— А разве раньше она никому не ставила пятерок или шестерок? Просто вам так показалось!..
— Нет, нет, мамочка! Раньше она все с «плюсом» или с «минусом», словно на аптекарских весах отвешивала. А теперь стала такая красивая, веселая. Мы сегодня больше пели, чем занимались.
Игна не стала больше слушать болтовню Янички и вошла переодеваться. Сначала она не поверила. Как это могли так вдруг взять и пожениться председатель с учительницей, а она проворонила. Обошлось и без ее помощи! Она много раз в шутку спрашивала председателя: «Как же с обещанием-то?» Он обычно тоже отшучивался: «Была бы такая, как ты, ни минуты не тянул бы!» «Ты на нас не смотри, а держи на примете какую-нибудь из наших попрыгуний, а то оперятся да и улетят из-под носа, попробуй потом поймай!» Она все думала, что Мара не может ему понравиться. В ее роду все молчаливые, замкнутые, себе на уме. Правда, за Марой этого, можно сказать, не водилось, но нет-нет, да и проявится такая жилка. Для такого откровенного человека как Дянко женитьба на скрытной Маре обещала мало хорошего. И селу от этого никакой пользы. Игна думала, что если Мара выйдет замуж за агронома, то сразу же потащит его в город и они снова останутся без председателя. А Дянко Георгиев пришелся им ко двору, быстро пустил корни на их земле, и они не должны его упускать. Игна прочила за него свою родственницу Милку, хотя Мара тоже была ей родня по мужниной линии.
— Он оказался обманщиком, правда, мама? — лепетала дочь. — Вроде Милка, Милка, а теперь — учительница Мара. А как же Милка? Повесится, да?
— С какой стати ей вешаться?
— Так из-за председателя же! Он ведь вроде с ней… а теперь куда она денется? Как ей быть, когда он ее обманул?
— Да ты что мелешь? Кто тебе сказал эту чепуху? — не на шутку рассердилась Игна. — Обманул! Ох, уж эти дети! И придумают же такое! Никто никого не обманывал!..
— А Милка сможет теперь выйти замуж?
— С чего бы ей не выйти! Парней хватает! Она звеньевая.
Девочка наморщила лобик и нахмурила бровки. Здесь была какая-то тайна, которой она еще не могла понять, а мать не хотела объяснить. Игна приоделась и вышла. Яничка увязалась за ней. Она должна обязательно понять все до конца. Мать с дочерью подались в правление кооператива. Игне вдруг срочно понадобилось узнать, когда будут давать аванс. Она чувствовала себя задетой этой скороспелой женитьбой без сватовства. Ей казалось, что надо было прежде обсудить это на правлении и сообща решить, что и как. И даже с ней он не посоветовался, обошел и ее, ту, которая первой решилась поднять вопрос о его сватовстве перед всем селом. Игна уверила себя, что жизнь председателя, его судьба должны пройти через ее сердце, и сейчас чувствовала себя оскорбленной. Почему — сама не знала. Никто никогда не уполномачивал ее опекать председателя. Все выходило как-то само собой. Сознание того, что ее обошли, не спросили совета, что она не имеет никакого отношения к женитьбе председателя, не давало ей покоя. И ей думалось, что во всем виноват опять-таки завод… Он — причина того, что молодежь женится, не спросясь родителей, не посоветовавшись с друзьями, близкими людьми, вот так, сразу, познакомившись где попало: в поезде, на собрании, на конференции, в дороге… Чего хорошего можно ждать от такой женитьбы! Сегодня увидели друг друга — завтра муж и жена… Игна выросла в деревне и выходила замуж по старым законам: с помолвкой, первым сватаньем, большим сватаньем, свадьбой — до которой жених к ней и не прикоснулся, — посещением родных мужа, крестных, оказанием почета и уважения всем своим и мужниным родственникам.
Разорение, которое принесла селу потеря Цветиных лугов, бледнело перед этими нарушениями вековых устоев, законов сельской чести.
Словно прорывается некая запруда и людей начинает заливать мутью, опустошать их души, а страшнее этого ничего нет, потому что землю могут вернуть, а накипь с души человека снять невозможно. Ведь целое поколение может погибнуть, если так пойдет и дальше, если дети перестанут почитать отцов-матерей. Зачем им завод, если у них не станет сердец, сердец, отзывчивых к боли и радости?!
Снова и снова Игна видела корень зла в заводе.
Всю дорогу она пыталась убедить себя, что Дянко Георгиев виноват перед ней. В чем именно, Игна не знала, но, подойдя к дому правления, почувствовала, что обида, словно проклюнувшийся из яйца птенчик, подняла голову. Войдя в комнату и увидев рядом с председателем Мару с ее гладкими, словно облизанными, розовыми щеками и пышными волосами, она уже знала, что председатель — изменник и предатель, предатель в борьбе с заводом.
— Это правда, товарищ председатель? — спросила, заставив себя улыбнуться.
Председатель только посмеивался, не решаясь посмотреть, ей в глаза, будто чувствовал себя виноватым перед нею.
— Говори, говори же! — набросилась она на Мару, словно перед ней была ее Яничка. — Что молчишь, будто в рот воды набрала?
Но Мара тоже молчала. От радости она не находила слов.
Они и сами не знали, как это все вышло — так быстро и легко. Пережитые трудности вспахали их души, заронив семена взаимности, которые, попав на благодатную почву, дали дружные всходы. Признание состоялось как бы в шутку. Вверились они друг другу тоже легко, без излияний, обещаний и клятв. Решили, что нет смысла играть друг с другом в прятки, скрывать свои чувства от людей, опошляя самые лучшие, самые светлые порывы ложью. Они вернулись в село уже принадлежа друг другу.
— Правда, тетя Игна, правда! — председатель крепко сжал ее руку, задержав в своей в знак признательности. — Милости просим завтра на свадьбу.
Игна смотрела на Дянко в упор, как бы требуя ответа, как он смел не посоветоваться с нею. Забыв даже поздравить Мару, осуждающе покачала головой и строго спросила:
— А отец, мать знают?
Дянко ждал от нее взрыва негодования: никогда еще он не видел ее такой сердитой.
— Я им сообщил, — поспешил он ее успокоить. — Они приедут.
Игна пообмякла, ее боевой пыл пропал…
— А как же! Пусть хоть на свадьбу приедут… Теперешняя молодежь не считается с мнением отца-матери. Вот и получается, что молодые нынче поживут без году неделя да и расходятся. Дай бог, чтобы у вас было ладно! Ведь на всю жизнь! Слышишь, Мара? Женитесь, да с умом! Надкусанному ломтю сам черт не рад!
Стоявшие вокруг люди рассмеялись, а она, довольная, что нашла-таки способ высказать то, что вертелось у нее на языке, переменила тон:
— Ну что ж, может, хоть сейчас, когда ты женихом стал, мне от тебя какая-нибудь польза будет.
Она всегда говорила двусмысленно, с недомолвками. Все, кто был в конторе, навострили уши.
— Маре все, а нам — ничегошеньки? Аванс дашь или нет?
— Тебе аванс дал Сыботин в прошлое воскресенье, а завтра еще принесет…
— Сыботинов… — Игна безнадежно махнула рукой, — это заводской аванс. А я хочу председательский!
Все рассмеялись.
— Ну и бабы у нас! На два фронта действуют! И от завода, и от кооператива пользу имеют.
— А что? Председатель женится, как он может не дать аванс? Не идти же нам на свадьбу с пустыми руками! Вы, может, и согласны, а я такую свадьбу не признаю!
Дянко покраснел, взмок: не только от смущения, — ведь рядом была Мара! — но и оттого, что Игна не первая и не последняя заводила речь об авансе.
— Как только проведали, что я женюсь, сразу все потянулись за авансом. Так и в кассе ни стотинки[8] не останется!
— Мне ты не можешь не дать, ведь я… Помнишь, как тебя избирали в председатели? — шутя погрозила она ему пальцем.
— Помню, помню! — Дянко Георгиев не стал дожидаться, чтобы Игна начала пересказывать, что было на том собрании, и обратился к бухгалтеру: — Выдайте Игне немного денег. Если ей не дать, так кому же тогда давать?! Но только немного, чтобы и для других осталось!
Дянко Георгиев и Мара расписались и в воскресенье должны были играть свадьбу.
Была суббота. Смеркалось. Прогудел заводской гудок. Рабочий день кончился.
Все до одного орешчане во главе с Тучей, собираясь на свадьбу председателя и учительницы, кинулись в магазин покупать подарки молодоженам. Приглашен был и инженер. Узнав о предстоящей свадьбе, он впервые выдал себя: оказывается, учительница-то ему нравилась.
«Ну, дела! И как это у них быстро все вышло!» — подумал он. Молчал, молчал, а потом со вздохом вымолвил:
— Что ж, нужно их поздравить! Да так, чтобы всю жизнь помнили, как поздравляет завод!
Но самый большой подарок несли Маре с завода ее дяди. Они даже выпили на радостях, набили карманы бутылками с вином и ракией. Ведь не кто-нибудь, а Мара, дочь их брата, погибшего в Отечественную войну, замуж идет. Да не за кого-нибудь, а за нового председателя кооператива, агронома.
Они гордились этим и хотели показать перед всем селом и заводом, что Маре есть на кого опереться, что она не одна. Они ее вырастили, помогли закончить университет, пеклись о ней, как о родной дочери…
Братья никогда не ругались за землю, жили в согласии. В свое время тихо, мирно разделились, а если и была какая обида, то она не вышла за стены их домов и угасла, будто уголья в очаге, которые некому было раздувать. Они стояли друг за друга горой. Стоило кому-нибудь слово сказать против одного из них, как остальные, словно львы, бросались на его защиту. Никто никогда не видел их пьяными, распоясавшимися, потерявшими человеческий облик. Пили они только по большим праздникам, никогда не теряя головы. В остальные дни целиком отдавались работе, трудились исправно, не покладая рук, труд наложил отпечаток на их лица, отполированные ветрами, красновато-коричневые, словно отлитые из бронзы. О них говорили, что из-за постоянной занятости братья разучились разговаривать с людьми и меж собой. Этим объясняли молчаливость и замкнутость всего их рода. Они вели разговоры лишь с землей да домашним скотом, им поверяли свои мысли и чаяния. Не будучи богатыми, никогда никому не отказывали в помощи, чем заслужили уважение и любовь односельчан.
Слух о свадьбе Мары взбудоражил все село. Девушки, поревев втихомолку, проглотили горечь обиды и скрепя сердце отдали пальму первенства Маре, порешив, что она больше всех достойна председателя.
Особенно много слез украдкой пролила Милка, они катились из ее глаз одна за другой, словно зерна бус с порвавшейся нити. Но когда прибежали подружки, она, словно собрав раскатившиеся бусины и выбросив их за ненадобностью — все равно из них уже не выйдет монисто: нить разорвана, не соединить, — через силу засмеялась и сказала:
— Ну что ж! Счастья и долгой жизни им! Каждому свое! Ученый к ученому идет, как золотая монета к золотой.
Даже некрасивая Вида всплакнула тайком. Она никогда не тешила себя надеждой, что председатель возьмет ее замуж. Но, когда ей удавалось встретить его, у нее появлялось такое чувство, будто она повстречалась с самим солнцем. Под его лучами Вида хорошела, и в сердце ее зацветала мечта. Она плакала больше оттого, что председатель, женившись, будет светить теперь одной-единственной женщине, а ее, Виды, солнце навсегда закатится. Не осчастливит ее больше ласковым взглядом, веселой шуткой-прибауткой, не приветит теплым словом, которое запоминалось на всю жизнь, поскольку таких хороших, участливых слов ей не говорил никто. Зная, что она дурнушка, Вида ни на что не надеялась, но она боялась, как бы после женитьбы председатель не переменился к ней. Очи Мары будут неотступно преследовать его, и он уже не будет таким веселым, общительным. Раз у него есть жена, он все лучшее будет отдавать ей, а им будет доставаться то, что останется, чужие объедки. Но постепенно радость односельчан передалась и ей. Она даже начала думать, что так лучше. Породившееся среди девушек соперничество часто приводило к распрям и ссорам. Теперь этому конец. Председатель станет одинаковым для всех. Никто не будет иметь права претендовать на него. Он ко всем будет относиться одинаково — и к ней тоже. Каждая будет получать свою долю внимания, которая раньше ущерблялась в пользу девушек покрасивее. К такому же выводу пришла и толстуха Митона, которая напоследок все старалась выпятить перед председателем свою пышную грудь. Злые языки поговаривали, что она привезла себе из Софии корсет, перехватывающий талию, и бюстгальтер особого, вызывающего покроя…
И вышло, что те, кто должен был почувствовать себя обиженным и отойти в сторону, оказались в первых рядах, стали застрельщицами, двигателями, взбудоражившими село, зажегшими в каждом доме огонек радости будто накануне большого праздника.
Первыми помчались в магазин девушки, раскупили все вазы, сервизы, пудреницы и духи. За ними потянулись отцы и матери — пока в магазине не стало пусто хоть шаром покати. В домах задымились печи, заставленные пышными караваями. Каждый старался не ударить в грязь лицом. Словно по тому, как и с чем пожалует гость на свадьбу, будет даваться оценка, что он за человек и как он любит свое село. Свадьба была для орешчан испытанием, проверкой: умеют ли они дружить, постоять один за одного, уважают ли друг друга. В этом своеобразном поединке между селом и заводом орешчане стремились показать, что они едины и нерушимы, как стена, и горой стоят за своего председателя и директоршу.
Ждали на свадьбу гостей из соседних сел, должны были прийти и с завода. Кто-то пустил слух, что сам Солнышко собирается прикатить на машине, да к тому же в самый торжественный момент, когда будут раздавать подарки, а жених с невестой поведут хоро — последнее девичье хоро.
Накануне выпал первый снег. Деревья стояли белые, будто припорошенные мучной пылью. Чернели только фермы да провода высоковольтной линии на голых холмах, где раньше красовались пышные шапки ореховых деревьев. Они стояли одинокие и застывшие. Люди не подходили к ним и близко. Дети, которые раньше так любили карабкаться по толстым ореховым стволам и веткам, обходили их десятой дорогой. Обходили их и дяди учительницы Мары, которые, поспешая на свадьбу, обогнали остальных орешчан метров на триста-четыреста.
Они хотели прийти первыми. Шли широким, размашистым, с раскачкой шагом, разрывая большими сапогами пушистый снег. Лица покрылись капельками пота. Братья все прибавляли ходу, шагали не оглядываясь. До них уже долетал запах паленой щетины, они спешили поскорее добраться до дома, чтобы и себе заколоть кабанов. Подойдя к речке, они увидели, что один из проводов безжизненно болтается над самым мостиком. Первый брат поскользнулся на шатком обмерзшем мостке, на котором к тому же не было перил, ухватился рукой за провод и повалился наземь. Второй и третий бросились его спасать и тоже рухнули… Когда подоспели орешчане и осторожно жердью отвели провод, они уже лежали посиневшие, словно пораженные громом.
Завыла сирена, набежали рабочие, врачи, но братьев, торопившихся на свадьбу, уже было не поднять.
Когда на селе узнали о случившемся, все живое замерло.
— Завод! Это завод их убил! Этот завод убьет все село! — изрыгали проклятия бабы.
По селу пошли плач, причитания, забилась в обмороке невеста, забегал, заметался по селу, как угорелый, председатель. Нужно же было случиться, чтобы судьба преподнесла ему такой подарок в самый счастливый день его жизни! Не было мочи говорить. Все плакали. Самым твердым оказался Туча. Завод вселил в него железность, перекроил на свой лад. Он тоже плакал над распростертыми на белом снегу тремя посиневшими трупами, но в отличие от других, которые все словно окаменели с горя, бегал, хлопотал, распоряжался. Мертвых нужно было предать земле. Со свадьбой было покончено; надо было хоронить братьев, оплакивать их у орешчан больше, не было сил.
Сельские столяры сбили три гроба, одинаковых, одной длины. — по росту покойных. Покойников обрядили и понесли на руках род звуки траурной музыки. Вместо свадебного шествия к кладбищу потянулась скорбная, погребальная процессия… Колокола звонили не по одному, не по трем, а по целому селу.
Словно огненный ураган, завод с его зловещей электрической силой поднял на ноги, вымел из домов все село — от мала до велика. Шел густой снег, закрывая лица, почерневшие от горя, белой завесой заволакивая шествие, застилая кладбище. Челебийский лес, завод, небо и земля слились в одно, скованные вечной тишиной, имя которой — смерть.
Неожиданно процессия, будто натолкнувшись на невидимую преграду, остановилась. Ворота кладбища были перегорожены четырьмя рядами колючей проволоки. Мертвых не пускали на кладбище. Они лежали в гробах почерневшие, как обгоревшее железо. Погибли из-за завода, а завод не хотел их пускать…
— Мамочка, родненькая! Боже, что делается на этом свете! — причитали женщины.
— Как можно?! Где это видана такая бесчеловечность! — крикнул Туча и ухватился за проволоку. — Несите! Я отвечаю! Похороним их здесь в братской могиле! Пусть все знают, что на этом кладбище погребено старое село Орешец!
Навстречу им вышел сторож с ружьем…
— Запрещено, товарищи! Возвращайтесь!..
— Прочь с дороги, собака! — рявкнул Туча. — Про-о-очь!
— Так ведь сами рассудите, товарищи, сегодня похороните, а завтра надо будет откапывать и переносить на другое кладбище!
— Нам в Софии сказали, что кладбища завод не тронет! — кипятилась Игна.
— Такого распоряжения я не получал. Может, завтра будет, а сейчас нет! — не унимался сторож. Он был не местный, из какого-то дальнего села.
— Инженера сюда! Где инженер? — послышались голоса в толпе. — Позовите инженера, пусть разрешит.
— Где его сейчас найдешь?
— Здесь похороним, только здесь! — кричали орешчане, наседая на сторожа, и уже было двинулись вслед за Тучей, но жены убитых запричитали-заголосили, ужаснувшись слов сторожа.
— Назад! Возвращайтесь! Не хотим, чтобы завтра тревожили их еще не остывшие кости.
И перед их скорбью, их великой печалью все отступили. Шествие тронулось назад, к Пениному рву, где было решено отвести участок под новое кладбище.
Дяди учительницы Мары первыми легли в эту землю.
«Знаете, что такое коммунизм? Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация. А электрификация — это значит индустриализация!»
Вот что услышали «парламентеры» села Орешец в Софии.
«Мы целые села переселили, чтобы построить водохранилища. Они нам дадут электроэнергию. Электричество будет двигать машины, заводы. А вы хотите топтаться на одном месте. Плачете по кладбищу. Мы хотим, чтобы людей у нас умирало меньше и чтобы вместо больших красивых кладбищ были большие красивые заводы… Но раз уж вы так настаиваете, не будем спорить из-за какого-то кладбища. Дадим указание заводу подыскать себе другой участок…»
Так им пообещали, и женщины вернулись в деревню гордые, уверенные, что на земле есть правда. Село успокоилось. Теперь уже можно было справлять свадьбу, отпраздновав тем самым и свою победу. А обернулось все по-иному…
Орешчане убедились в своей беспомощности и примирились с тем, что должны будут хоронить умерших там, где когда-то закапывали турков, где зарывали как попало, без крестов, румынских и болгарских цыган.
Не мог смириться только один человек — Игна Сыботинова. Она не могла допустить, чтобы кости, ее отца были раздроблены зубьями экскаваторов или перехоронены в общую яму с цыганами. Мать ее умерла в больнице во время операции и похоронена в Софии, потому что некому было перевезти ее в деревню: они были малы, а отец мобилизован в армию. Единственной родной могилой в селе у Игны была могила отца. И ему, единственному дорогому человеку, не видевшему радости и счастья при жизни, грозила опасность поругания после смерти. Этого она не могла снести.
«Как же так? Что за времена настали?! — металась она из угла в угол. — Да слыханное ли это дело, чтобы забыть отцов, матерей? У этих людей не сердца, а моторы бесчувственные! Ох, эти моторы!.. Загубят они Болгарию!»
Поздно вечером, когда Яничка уснула, Игна, вся в слезах, склонилась над ней и нежно поцеловала. Горькая слеза матери обожгла щечку девочки, и та пошевелилась. Игна вновь поцеловала ее и погладила по головке:
— Спи, ягодка, спи!
Потом надела теплый пиджак Сыботина, накинула на голову большой шерстяной платок и вышла. Ветер постукивал ветками деревьев, бросал горстями снега в лицо, заваливал ее всю белыми хлопьями, словно где-то в небе разверзлась огромная дыра, но она шла. Куда? Вот уже село осталось позади. Поле совсем побелело, снегу здесь было больше. Снег хрустел под ногами. Она шла, оставляя после себя глубокие следы. Ветер свистел в ушах: «Фью-у! фью-у!», врывался под платок, залеплял лицо и волосы мокрым, холодным снегом. Игна куталась в платок и все шла в сторону завода. К кому она спешила в такую ночь? С кем хотела поделиться своим горем? Кто должен был поддержать ее в этот трудный час? Она стремительно шла вперед, временами переходя на бег. Остановилась на перепутье. Одна дорога ведет к заводу, где, может быть, сейчас несет ночную вахту ее муж, а вторая — к кладбищу. Когда-то в детстве она приходила в ужас, услыхав, что кто-то решился пойти на кладбище. Наслушавшись страшных россказней про вампиров и оборотней, она, бывало, даже став девушкой, если ей скажут: «Давай прогуляемся к кладбищу», — в страхе отказывалась. А сейчас, в эту глухую снежную ночь, словно какая-то неведомая сила положила конец этим страхам. Игна, как самодива[9], о которой в пору ее молодости столько говорилось на посиделках, брела по ночному полю. Самодива эта вроде бы в полночь приходила к чешме[10] с веретеном в руках, садилась и начинала прясть… Того, кто проходил мимо до первых петухов, она впрядала в свою нить. И душе его уже не суждено было освободиться, вырваться из этого нитяного плена. Она носила душу этого несчастного с собой и в любой момент, как только вздумается, могла соткать ему белый саван. Тот, кто попадался ей на глаза до первых петухов, становился ее пленником до гроба. Человек этот начинал сохнуть, таять и вскорости угасал, будто лампада, в которой кончилось масло.
Игна подошла к кладбищу, обнесенному колючей проволокой, и остановилась. По спине поползли мурашки, когда подумала о своем намерении. Ветер здесь дул сильнее, засыпая ее с ног до головы снегом. На миг у нее мелькнула мысль: «Господи, куда это меня занесло одну-одинешеньку в такую ночь!» Она машинально облокотилась на ограду. Проволока впилась ей в локоть, будто жало змеи. «До чего дошли — ограждать мертвых колючей проволокой, будто и они опасны для завода». Внизу, вдалеке, сверкал огнями завод, словно огромный, раскрывший огненную пасть тысячеокий змей. Игна вытащила из-под пиджака принесенную с собой небольшую лопату.
Могила отца была в десяти шагах. Игна нашла бы это место даже с завязанными глазами. Около нее рос куст сирени, прикрывая ветками большой деревянный крест. Она хорошо помнит, как его тесали, как вырезали надпись. Ей не забыть тот день, когда этот крест с развевающимся полотенцем плыл высоко-высоко, словно указуя покойному отцу дорогу на небо, как не забыть и желтого, точно воск, неподвижного отцовского лица. Она бы узнала этот крест на ощупь, как узнают в темноте близкого человека по руке, плечу, изгибу шеи. Игна несколько раз спотыкалась о чужие могилы, но продолжала идти вперед. Вот, наконец, и могила отца. Ей казалось, что он сам тужится вылезть из гроба. Казалось, стоит несколько раз ударить лопатой и он встанет из могилы, чтобы спастись от ненавистных зубьев машин. Она еще раз обернулась. Внизу все так же сверкал огнями завод. Ей почудилось, что это светятся глаза машин, что она уже слышит их грохот. Игна налегла на лопату. Земля была не мерзлая, но очень твердая. Она думала, что земля на могиле рыхлая и разрыть ее не составляет большого труда, но скоро убедилась, что сделать это не так-то просто, тем более — на могиле отца. Что-то душило ее, цепенели руки, не было сил поднять лопату. Ей казалось, что она долбит отца по голове и по спине. Слежавшаяся земля глухо стонала, голос из-под земли, казалось, молил: «Оставь меня, пожалей меня… Не тревожь мои кости, дочка…» Игна совсем выбилась из сил. Она словно только теперь опомнилась. Как у нее хватило духу решиться на такое? Хватит ли сил? Теперь ей стало ясно, почему близкие люди никогда не роют могилу умершему, а всегда нанимают чужих, далеких, у которых сердце не сжимался от боли и не падает при каждом ударе лопаты о землю. Каждый удар лопаты отдавался в ее сердце острой болью. Руки больше не слушались ее. Рыть дальше было невмочь. А грохот в самом деле приближался. Она знала, что кладбище будут разрушать ночью: днем на это не пойдут во избежание лишних неприятностей и нежелательных сцен. Вглядевшись в темноту, Игна убедилась, что машины движутся к кладбищу. Надо было действовать. Она вцепилась обеими руками в массивный деревянный крест, налегла на него грудью, стала тащить. Крест будто корни в землю пустил — не расшатать, не пошевелить. Игна снова взяла лопату, начала долбить землю вокруг креста. Снова навалилась на него грудью. Крест шатнулся, но вытащить его она все равно не смогла.
— Ох! — вырвалось у Игны.
Она уже не могла вернуться домой без креста. Копнула несколько раз и снова взялась за крест. Налегла всем телом и вместе с крестом повалилась на разрытую могилу. Сердце екнуло и оборвалось. Ей показалось, что мертвец вышел из гроба, а она очутилась на его месте, в гробу. Ей приходилось слышать о таких страшных случаях. Умерла как-то у одного богача жена, похоронили ее богато, на шею надели ожерелье из золотых дукатов. Люди видели это. Один бедняк пошел, ночью раскопал могилу, открыл гроб и рванул золотое ожерелье с шеи покойницы. Мертвая вскочила, затолкала бедняка в гроб и накрыла крышкой. Игна тогда смеялась над этими бабьими сказками, но теперь ей было не до смеха. И только поднявшись с земли вместе с крестом, она опамятовалась, но никак не могла прийти в себя совсем. Стояла, как во сне. Ветер раздувал подол ее юбки, полы длинного пиджака. Волосы выбились из-под платка, растрепались. Хотела бежать, но ноги словно приросли к месту. Она была теперь пленницей мертвых, пленницей загробного царства. Мертвецы, как в старых преданиях и легендах, не хотели ее отпускать, притягивая к могилам, словно та самодива, которая поджидала жертвы в полночь у чешмы. Услышать бы петушиное пенье, живой голос, крик, который разогнал бы эти страхи! Она хотела крикнуть, но голоса не было. Кресты, казалось, оборачиваются вампирами, которые обступают ее со всех сторон, прыгают, налетают на нее, вырывают из рук крест, ведут к могиле, толкают туда, ставят крест над ее головой. На миг она почувствовала себя мертвой. Сверху — земля, целая гора земли. Она задохнулась от страха и вдруг закричала громко, не своим голосом, как кричат дети, когда им снятся страшные сны или когда упадут с кровати. Но закричала: не она, а поезд, полночный поезд прогрохотал мимо, разогнав кошмары, подобно тому, как в преданиях петухи разгоняли вампиров. Игна положила крест на плечо и побежала к деревне… Вкопала отцовский крест в землю за домом. Несколько дней не выводила из дома. Болела. Как только поднялась с постели, первым делом заглянула в сад. Первыми увидели крест соседи, за ними пришел сам председатель, директорша Мара, звеньевая Милка. Дивились, какая сила подняла ее среди ночи, толкнула на такие муки.
— Что ты сделала, Игна? — с опасной спросил Дянко Георгиев.
Она молчала, стоя над крестом с низко опущенной головой… Затем резко подняла голову и, посмотрев в сторону Челебийского леса, откуда доносился гул машин, проронила:
— Похоронила село!
Никто ничего не мог ответить… Все разошлись, потрясенные ее словами. Она была в своем уме, но члены правления поспешили освободить ее от работы.
После того как кладбище было сметено с лица земли, Туча поведал тайну, которую ему открыл инженер. Оказывается, в самом деле было получено из центра распоряжение не трогать кладбище и найти другой участок. Но Солнышко умышленно его задержал, пока бульдозеры да экскаваторы не сделали свое дело. И лишь тогда он передал бумагу инженеру: «Вот, мол, есть распоряжение, но к чему оно теперь».
Кости мертвецов были раздроблены машинами, смешаны с землей, а Солнышко прибыл в Орешец собственной персоной, чтобы повлиять на людей, продемонстрировать свои добрые чувства. Но никто не обращал на него внимания. Орешчане не хотели больше и слушать о кладбище. Новое преступление возмутило их до глубины души. А Солнышку только того и надо было! Он написал докладную, что крестьяне села Орешец просят оставить их заявление без последствия, и на кладбище закипела работа.
По всему выходило, что Солнышко вышел победителем, но люди возненавидели его до смерти. Им было ясно, что там, наверху, светят звезды, указывая верный путь, а здесь, внизу, царит неверие и мрак. Орешчане не на шутку стали опасаться нового удара от этого «самодержавного» правителя, который раньше и не нюхал земледелия.
В зимние дни, когда в каждом доме бочки были полны вином, кадки — квашеной капустой, а из кухонь в обед и вечером разносился запах жареной свинины, орешчане не могли спокойно наслаждаться плодами своего нелегкого труда. Вкусные, аппетитные куски мяса и глотки сладкого вина застревали в горле, казались им горше полыни от долетавших до них слухов о дальнейших прожектах Солнышка.
И взаправду скоро на орешчан нахлынуло новое бедствие.
Завод уже занял все поречье, теперь ему нужны были новые участки земли. Однажды ночью бай Дафин, прибежав в деревню, поднял тревогу:
— Вы! Довольно спать! Челебийский лес рубят!
Орешчане, не поняв спросонья, что произошло, выбегали на улицу.
Лес был их защитником и кормильцем. Какие бы сильные ветры ни дули с той стороны, они разбивались о зеленую стену вековых деревьев, часто вовсе не долетая до села. Иногда прорывались, но уже слабые, легкие, летом несущие прохладу, а зимой — веселые танцы снежинок. Лес спасал село и от града, Ревут, стонут горы, красные зловещие молнии вспарывают раз за разом черное небо, но, доползя до Челебийского леса, страшные тучи поворачивают назад, поливая градом голые склоны и вершины гор и оставляя нетронутыми поля.
Случись ли засуха, взоры орешчан снова обращались к Челебийскому лесу — он своей неувядающей свежестью, словно неотразимая красавица, заманивал в долину тяжелые дождевые облака, отрывая их от гордых, самовлюбленных гор, воображающих себя пупом земли, думающих, что и земля, и солнце, и тучи — все должно любоваться только ими и что только они дают жизнь рекам, лесам, подземным кладам.
Случалось, что другие села, вырубившие свои леса, изнемогали от зноя и засухи, не видя за все лето капли дождя; Челебийский же лес притягивал тучи, которые проливались благодатным дождем лад селом Орешец.
С незапамятных времен стоит этот лес. Много легенд сложилось о нем. Много раз покупали и перепродавали его купцы-челеби[11], но ни у кого не поднялась рука его срубить. Существовало поверие, что тот, кто уничтожит Челебийский лес, умрет, как только замахнется топором на последнее дерево. Огненная стрела сразит его насмерть. Сколько бы ни было вокруг людей, она поразит именно его, именно он рухнет на землю замертво. Дед бай Дафина перед смертью, когда его спросили, почему лес называется Челебийским, сказал попу на исповеди: «Там, в лесу, есть могила турецкого купца-челеби, который был убит за то, что хотел уничтожить лес».
Ходили, искали могилу, обшарили весь лес, но никакой могилы не нашли. А то еще бабушка Игны рассказывала, что когда-то, давным-давно, даже боги вели войну из-за этого леса.
В Челебийском лесу некогда укрывались гайдуки[12]. После того как по соседству с лесом были убиты несколько кровопийц-османов, турки, якобы по велению ихнего аллаха, пытались не вырубить, а подпалить лес. Но христианский бог, узнав о намерении басурман, послал сильный дождь и погасил пожар. И турки стали обходить Челебийский лес десятою дорогой, он стая надежным убежищем и приютом повстанцев.
Преступников преследовали только до леса. А беглец, пробыв два-три месяца в лесу среди бунтарей, возвращался домой, и никто его уже не трогал. Согласно тогдашним турецким законам, тот, кто не пойман во время преступления, уже не считался виновным.
Болгарские крестьяне, убирая кукурузу, должны были складывать ее в две одинаковые кучи: одну для себя, другую для турок. К концу дня представитель местной турецкой власти обходил кукурузные поля и давал указания: «Вот эта куча — наша, а ту можете увозить домой!» Только после этого можно было свозить урожай с поля. То же самое повторялось и на току с пшеницей. Лежит зерно на току и ждет, пока турки благоволят разрешить его свезти. Крестьяне увезут добрую часть урожая в лес да и спрячут, а остальное разделят надвое, как положено. Придет к вечеру турок, даст милостивое позволение прибирать зерно с тока, так они и это свезут, и ночью тайком привезут то, что было припрятано в лесу.
А сколько песен было сложено орешчанами о лесе! «Лес ты мой, лес…» — запевали старики, вспоминая далекое прошлое, а молодые подхватывали припев о Челебийском лесе:
Имя девушки менялось: вместо Цветы пели о Пене, Веле — в зависимости от того, кому из девушек посвящался припев, но название леса оставалось неизменным. А дети даже переделывали некоторые песни, вставляя, где только можно, слово «Челебийский».
Много легенд и сказок, связанных с Челебийским лесом, бытовало в народе. В этих легендах и сказках говорилось, что со времен печенегов до той поры, когда здесь свирепствовали орды кырджали — турецких разбойников, которые жгли села, убивали и угоняли в неволю людей, — местные жители спасались в дебрях Челебийского леса. Не было такой войны в том крае, чтобы в этом лесу люди не находили надежное укрытие. Лес был для них храмом и святилищем. Когда в селе Орешец вспыхнула чума и колокол с утра до вечера звонил по усопшим, все, кто мог, бежали в Челебийский лес, и каждое его дерево стало для несчастных домом. К деревьям привязывали скот, детей укладывали спать на срубленных ветках… Лес привечал их и кормил, пока с чумой не было покончено.
В годы страшной фашистской чумы сюда бежали самые смелые и непокорные. Здесь Туча ходил на явки со своими связными, которые приносили ему продукты, нужные сведения и оружие. Даже фашисты не дерзнули вырубить Челебийский лес. Он принадлежал в ту пору одному богатому жителю Софии, фамилия которого была Гладнишки. Собственник поручил охрану леса леснику, а сам наведывался лишь тогда, когда надо было заключить торговую сделку.
Лесник был из местных крестьян, раньше он служил в армии фельдфебелем и любил лишнюю копейку. Он брал с крестьян небольшие взятки, а сам делал вид, что не видит, как они рубят лес. Более предприимчивые рубили деревья не только ночью, но и днем, потом их продавали, а вырученные деньги делили с лесником.
Что для такого леса пятьдесят, сто возов дров в год! Все равно что клок шерсти с овцы. Ничего не заметно. А лес таким образом обновлялся, омолаживался. Орешчане обращались с ним по-хозяйски. Они знали, где рубить и как рубить. Лесник же поставил в селе огромный дом, открыл кабак, а когда подросла дочь, выдал ее замуж в город, построив там еще один дом. Орешчане покрывали лесника перед хозяином, их связывала круговая порука. А когда пришла свобода, лес перешел в собственность села. Его рубили понемногу на дрова и на строительство. Но чтобы вырубить Челебийский лес до пня, оголив холмы, — о таком никто из орешчан не мог и подумать. Но даже если бы нашелся такой полоумный, то ничего бы не вышло, так как лес перешел в собственность государства.
…Машины сделали то, на что двум селам потребовались бы месяцы.
Кинулись наутек волки и лисицы, бросив насиженные места. Усаживались вокруг толстых пней, точно вокруг падали, и выли, вещая лихо. Орешчане не спускали глаз с холма, откуда доносились скрежет и лязг. Но что они могли поделать! Казалось, фары тракторов, словно пилы, режут деревья под самые корни и рушат их на землю.
Председателя Дянко в селе не было. Он уехал с Марой в свою деревню, чтобы она немного пришла в себя после пережитых волнений. Кому было жаловаться? В домах зажглись огни, все село было на ногах, на никто ничего не предпринимал. Всеми овладело отчаяние. Никто не помчался в лес, не встал во весь рост перед машинами, не крикнул: «Стойте!».
Несколько дней ревели машины, и леса как не бывало. Вершина, которая раньше казалась тяжелой, грузной, стала ниже, невесомее. И хотя на ней лежал снег, ничто не могло скрыть ее уродства.
— Права была Игна. Эти люди хоронят село! А нам куда деваться?
Орешчане смотрели на голые холмы, и во взглядах их, словно птица со сломанным крылом, билось отчаяние. Куда ни повернись, везде следы ломки и разрушения. Тут поднимались в небо железные каркасы завода, словно страшные железные скелеты, от которых зияли ямы, рвы, будто земля побывала в зубах чудовищного хищника. Старое кладбище превратилось в одну огромную могилу, которая ждала мертвеца, а на новом, еще не огороженном, сплошь занесенном снегом, так что не видно было рвов, торчали три новых креста, образуя букет смерти. Люди лишились покоя, все валилось у них из рук. Каждый думал только о том, куда бежать. Бежать подальше от этих мест… Разыскивали родню в других селах и городах и ждали весны.
Первой покинула Орешец Тучиха. Ее мужу дали двухкомнатную квартиру в новом доме. Их сын учился в последнем классе гимназии. Весной должен был окончить школу и поступать в университет. Мать была уверена, что университет от них не уйдет: недаром же Туча имеет заслуги перед государством, так что ее Цецко, даже если не доберет нужного балла, все равно попадет на инженерный факультет. А инженеру место там, на заводе. И она не считала нужным больше сидеть в деревне. Она была не местная, родичей на селе у нее не было. Ее и раньше всегда тянуло в город. И все те годы, когда ее муж был председателем, она вела полугородской образ жизни.
Теперь же, когда село переживало трудные дни, она решила, что незачем больше мучиться. Все равно ничего не изменишь и ни к чему мыкать горе одной, как кукушка. Муж бывал дома все реже, а на стройке — она видела своими глазами — было немало женщин. Ей нравились синеблузые девчонки — техники, инженеры, плановики, крановщицы, а теперь, когда завод встал на ноги, к нему потянулись со всех сторон женщины всех профессий, и все молодые. Тучиха была в том возрасте, когда у женщин есть все основания беспокоиться за мужа, а кроме того, она не хотела мириться с тем, что им приходится жить в разлуке. Ведь не месяц и не два, а целых полгода!
— Да разве ж это жизнь! — жаловалась она соседкам и, не выдержав, отправилась к мужу на завод да там и осталась.
И только через неделю вернулась вместе с мужем на грузовике.
— Никак переселяешься на завод? — спрашивали удивленные соседки, кивая головами на нагруженный домашним скарбом грузовик.
— Да нет! Просто поеду на время к мужу. У него ведь язва, он не может питаться в столовке, буду ему готовить.
А когда на следующей неделе снова приехал грузовик и на него погрузили всю мебель, которая осталась в доме, женщины уже ни о чем не спрашивали. Они видели, как Тучиха лазила по окнам, снимая тюлевые занавески, и поняли, что это бегство.
— Раз уже Тучи снялись с места, то нам и бог велел!.. Нет для нас больше неба в родном селе!
В город выехала семья бывшего продавца сельпо Нецо. За ними потянулись и другие.
Сыботин застал Игну разгневанной, как Баба Марта[13]. Вместе с таянием снегов таяло что-то и у нее в груди, но она упорствовала, сопротивлялась, не хотела признать себя побежденной.
— Вот какова их цель! Дорваться до лакомого куска, а потом показать селу кукиш. Обманули народ. «Вступайте в кооператив! Социализм! Братство! Равенство!». А сами собрали манатки и смылись. Вот тебе и Туча! Сегодня здесь, а назавтра и след простыл! А мы должны расхлебывать всю эту кашу!
Сыботин никогда не мог переспорить жену. А уж если Игна сердилась, то это была настоящая фурия, и в такие минуты лучше было ей не перечить. Сыботин терпеливо подождал, пока улеглась буря, и осторожно повел разговор:
— А тебе кто мешает? Квартиру, если ты решишь переехать, и нам дадут. А так зачем она мне? Туча вот и вчера мне говорил: «Ну что ж ты, Сыботин, отстаешь? Давай переселяйся! Соседями будем». Обещают двухкомнатную, на одной площадке с Тучей.
— Нужна мне их квартира, дальше некуда! — вновь разлютовалась Игна, обдав мужа мартовским холодом.
— И чего упрямишься? Ну, разве можешь ты повернуть назад колесо истории?
Сыботин, поработав на заводе, наловчился вставлять, где надо, сильные, веские слова.
— Чего ты хорохоришься, буксуешь, будто трактор в болоте!
— Уезжайте хоть все! Я и не подумаю. Пойми это и заруби себе на носу!
— Но почему, почему? Вот и Рашко в воскресенье увозит семью. Жена ты мне или нет?
— И как это ты вспомнил, что я твоя жена?
Сыботин только развел руками.
— Там ведь к вам баб понаехало уйма! Зачем тебе я? Живи себе с этими… пьяницами, шлюхами… — и она пошла ругать всех мужчин, работающих на заводе. — Вам это на руку. Вы только для блезира приглашаете жен, зная, что они не поедут. Это не завод, а вертоп!
Она хотела сказать: «вертеп».
— И какая это муха тебя укусила сегодня?
— У меня есть дом, и я буду в нем жить, а ты себе как знаешь. Хочешь — живи один!
— Не болтай глупости! Давай лучше сядем и потолкуем по-человечески! — и Сыботин, схватив жену за руку, усадил ее рядом с собой на стул.
Игна сидела насупленная и молчала, отвернувшись.
— Разве я виноват, что так развернулись события? Вот строим завод. Мы тоже были против, но разве можем мы, маленькая кучка людей, одно небольшое село, диктовать свои законы всей рабоче-крестьянской Болгарии? Есть села, где люди просят, умоляют, чтобы им построили завод, потому что на заводе они будут больше денег получать, чем в кооперативе.
— И строили бы там, где плачут, а не здесь! Село было как картинка, как цветущий сад, а теперь что?
— Удивляюсь я тебе, Игна! У тебя нет горизонта!
— Я тебе такой горизонт покажу, что век не забудешь! Обманывают вас там эти, у которых ни совести, ни чести нет, что спят сегодня с одной, завтра с другой. А бабы сегодня выходят замуж за одного, завтра за другого…
— Ну уж это ты загибаешь. Ничего такого нет. А разве здесь, на селе, не разводятся? Вон братья Горановы, разве не сменили жен?
— Горановых я не считаю за людей! Это же цыгане!
— Пришло время, Игна, не делать разницы между цыганами, болгарами, румынами… Там, на заводе, этого нет. Кто хорошо работает, тому и почет! К братству идем. Через труд — к братству!
— А-а, хорошее братство — там, на кладбище, с турками да с цыганами. Это, что ли, твой горизонт? А?
— Ох! — тяжело вздохнул Сыботин.
Политикой он не занимался, хотя и сочувствовал тем, кто боролся за счастье бедных. Никто не слыхал, чтобы он когда-либо открыто говорил «за» или «против». На собраниях отмалчивался. Знали его как хорошего работника. Однажды, премировав за ударную работу, дали ему слово. Поднесли микрофон, словно рюмку вина, но он отодвинулся подальше и сказал только: «Ну чего тут? Буду работать. И все!». Особенно трудно было ему убеждать кого-нибудь. Он работал, зарабатывал на себя и на семью и думал, что честный труд — лучший способ убеждения. Но жена этого не понимала. Как ей доказать, что не она, а он прав?
— Как ты не можешь понять, что от завода мы будем иметь больше пользы, чем от обработки этих голых каменистых холмов! Так чего же тебе нужно, скажи!
— Чего? — так и подпрыгнула Игна, а глаза ее налились слезами. — Смотрю я на тебя и удивляюсь! Ты ли это?
Сыботина уже не трогали слезы Игны. Ему надоело, придя домой, слушать одни и те же разговоры.
— Рано или поздно все станут рабочим классом, а крестьян можно будет пересчитать на пальцах. Да и те будут работать на машинах. Так-то! Все перейдем на машины. И чем скорее, тем лучше!
— Уж не Солнышко ли тебя просветил? Это его-то горизонт ты мне преподносишь? Я считаю так: завод — это место, где ты зарабатываешь на хлеб, но где бы ты ни шатался, ты должен знать свой дом. Возьми, к примеру, скотину — где бы ни паслась, но вечером идет в свое стойло. Да, пойди-ка выдои буйволицу! Или ты отвык?
Сыботин смутился. Он говорил о вещах, в которые сам не очень верил. Слушая Солнышко, он принимал его речи с недоверием и никогда не допускал, что они загнездятся в его сознании и в один прекрасный день, не спросясь, подадут голос. Как это вышло, он не знал, но сейчас говорил с женой словно какой-нибудь агитатор.
Сыботин взял маленькую треногую скамеечку, белый котелок и пошел доить буйволицу, Молоко струилось в котелок, а он думал о своем:
«Нет, еще не пришло время Игне уезжать из села, надо подождать. Но не просто ждать, а потихоньку, без скандалов, обрывать нить за нитью, которые удерживали ее здесь. Хозяйства у них почти не осталось: небольшой виноградник — десять соток, дом, крохотный огородик с палисадником и буйволица. Виноградник можно оставить — в свободное время он будет туда наведываться. Дом и огород со временем продадут, а буйволицу… буйволицу заберут с собой. Кое-кто привез из деревни кур, поросят и даже коз. Можно променять ее на двух коз. Яничка после школы будет пасти их, да и ему будет приятно, вернувшись с работы, взять их на веревки и вывести в дубраву.
Для Сыботина в этом не было никакой трагедии, потому что он уже избавился от тоски по деревенской жизни. Куда только ни заносили его ветры за эти годы! Сдав в кооператив весь свой инвентарь и землю, Сыботин почувствовал, как что-то оборвалось в его сердце. Была перерезана последняя нить, которая связывала его с деревней. В нем уже тогда все перегорело, и стало безразлично, где и кем работать. Он думал лишь о том, как бы побольше заработать. Одна его нога была на селе, в кооперативе, а другая — в пути. Он не гнушался любой работы, лишь бы платили деньги. Кирпич ли жечь на станции, песок и щебенку грузить — он везде был первым, ему все было нипочем. И вот, наконец, пришло спасение — завод. Завод поставил крест на всех его скитаниях и вечных поисках работы. Ему осточертела эта собачья жизнь: сегодня здесь, завтра — там. Завод был нечто постоянное, надежное, и Сыботин с радостью подчинился его порядкам.
Трудное осталось позади…
Засосало под ложечкой, комок подступил к горлу, когда отчуждали под завод землю села, потому что на этой земле жили его жена, дочь, да и сам он, где бы ни скитался, все равно возвращался к ней. Сыботин любил эту землю, хотя она и была уже не его, а общая.
Но это была последняя боль его сердца.
Потом ему стало казаться, что так и надо. Ведь невозможно, немыслимо было, чтобы завод и кооператив стояли под одной крышей. Все орешчане, которые работали на стройке, как-то сами по себе, без агитации, стали тянуться к заводу. Сыботин хотел их опередить, стать одним из первых жителей заводского поселка, перевезти туда раньше других свою семью и зажить новой, рабочей жизнью. Потому-то он и сказал жене: «Чем раньше, тем лучше». Но о другом, о том, что тревожило его душу, ничего не сказал, зная, что это ничего не даст, а только вызовет ее гнев. Одно не давало ему покоя, грызло его совесть. Он не раз слышал, как рабочие переговаривались между собой, исподтишка посмеиваясь над ним: «И зачем она волокла этот крест на спине до самого дома? А муж-то куда смотрел?» Находились и такие, что говорили ему прямо в глаза: «Как она может так жить, чтобы буквально на пороге торчал этот крест?». Сыботин только пожимал плечами: «Вот и я говорю то же самое. Да разве ей докажешь!» «Это же явная демонстрация против нашего строя! — сказал Солнышко Туче. — Как вы можете допускать подобные религиозные сенсации?» Сыботину казалось, что это обвинение относится и к нему. Как ни уверял его Туча, что он здесь ни при чем, Сыботин не верил и опасался, как бы его не уволили с завода. Скажут: «Тем, чьи жены подрывают устои нашей индустриализации, нет места на заводе!». И будут правы. Если Игну не обуздать, то добра не жди. Придется ему проститься с мечтой о новой квартире, собрать пожитки и топать в Орешец.
Игна лежала рядом и спала крепким сном, а он не мог сомкнуть глаз. Из головы не выходил этот постылый крест. «Эта женщина ненормальная! — слышался ему голос Солнышка. — Выгнать ее и отправить лечиться!».
Крест во дворе! Да если об этом узнают врачи, то сразу скажут: «Нет, это же просто неслыханное дело!». Похоронить близкого человека у порога своего дома и спать всю жизнь рядом с мертвецом! Даже животные сторонятся мертвых, а человек, разумное существо, еще с древних времен, с тех пор, как создан мир, придумал для мертвых кладбища… Сыботин вспомнил о древних царях — фараонах. В детстве он учил по истории, что когда умирал фараон, то с ним зарывали в землю живыми всех его жен. «Да, но там жену хоронили вместе с мужем, она умирала, и в могиле лежало двое мертвецов. А здесь получается так, что всю жизнь живой человек должен лежать рядом с гробом мертвеца. Кому это может понравиться?!»
Сыботин раньше не подозревал, что Игна способна на такое, и дивился, и пытался себе объяснить, что с ней произошло, силился разобраться в том, что другим было не под силу. Он лучше всех знал свою жену и всегда мог объяснить каждый ее поступок. Но здесь он стал в тупик. «Зачем она притащили этот крест во двор? — много раз задавал себе вопрос Сыботин. — Зачем потревожила кости мертвеца? Да разве не все равно, где лежать — на старом или на новом кладбище? Земля везде одинаковая!».
Игна спала, как всегда, свернувшись калачиком. Она спала так везде — даже где-нибудь в поле, в борозде или под снопами. Голова лежала на подушке так, что подбородок весь утонул в выемке шеи. На какое-то мгновение мысли его потекли по другому руслу: Сыботин подумал о том, как спит он сам. Ом спал, не укрываясь, растягивался на кровати во всю длину, как бревно или сноп. Даже если с вечера жена укрывала его одеялом, к утру заставала его раскрытым, а одеяло лежало где-нибудь в ногах: он не любил укрываться, под одеялом ему было душно.
С этими мыслями он задремал. Он видел себя лежащим в саду, под яблоней, только вдруг оказалось, что над головой у него стоит не яблоня, а какой-то крест. «Да что же это такое?» Он хочет встать, но не может. Отворачивается, но крест снова маячит перед глазами. Машет руками, но крест не шелохнется, давит его к земле. «Что это за крест, кто его приволок сюда. И почему я лежу в могиле, ведь я еще живой? Кто меня похоронил живым?» Он всматривается в надпись на кресте и ясно видит, что там написано: «Здесь похоронен… Сыботин».
Он вздрогнул, проснулся, посмотрел на спящую Игну. Она спала все в том же положении, уткнувшись подбородком в шею. Медлить было нельзя. Он потихоньку слез с кровати и вышел во двор. Подошел к кресту, расшатал его и выдернул из земли. Словно вытащил ржавый гвоздь, гноивший его душу. И, взвалив его на плечо, зашагал прочь со двора…
Игна спала долго, а когда проснулась, то увидела, что Сыботин уже ушел на завод. Так бывало не раз, поэтому Игна не удивилась.
Ничего не подозревая, она возилась в доме, пока соседи не начали кричать ей из своих дворов:
— Игна, Игна! Куда это девался твой крест?
Игна выскочила во двор и обомлела.
— Неужели кто украл?
Она стояла онемевшая.
— Да кому он нужен? Был бы золотой или серебряный, поп первым бы стащил. А то ведь деревянный, весь в червоточине! — говорили они.
— Может, власти его убрали?.. Кто же позволит превращать Орешец в погост? Для чего тогда новое кладбище?
Игна, не сказав ни слова, повернулась и пошла в дом. Скоренько оделась и вышла. Люди видели, как она подалась к Пениному оврагу. Подойдя к новому кладбищу, остановилась, не веря своим глазам. Там, рядом с тремя новыми, еще белыми крестами, стоял черный крест с могилы ее отца. Словно, какая-то невидимая сила сорвала ее с места и бросила вперед, но, сделав несколько шагов, она остановилась. Словно что-то толкало ее в грудь, не давая ходу…
Долго стояла Игна неподвижно, низко опустив голову. Она как будто смирилась с тем, что ее отец теперь будет лежать здесь, рядом с безвременно погибшими братьями. Ее не смущало, что мимо проходили люди, удивленно поглядывая на нее. Игна отдавала последнюю почесть тем, кого сразил током все тот же завод…
Последнее время Мара избегала шумных сборищ, гуляний, собраний. Она почти не выходила из дому. Наедине с собой ей было легче. И без того молчаливая, замкнутая, она совсем уединилась и замолкла. Что творилось в ее душе, не мог понять даже ее муж. Он часто заставал ее плачущей.
— Ну, хватит! Сколько можно? Я понимаю, что тебе тяжело, но нельзя же так убиваться. Это уже ни на что не похоже!
— Ничего ты не понимаешь! — она отворачивалась и старалась плакать украдкой, чтобы никто не видел ее слез.
Она ушла в себя, отгородилась от мужа своим горем. Он стал ей далеким, чужим. А Дянко все ждал, когда она вернется к нему и снова станет такой же нежной и любящей, как раньше.
Но, как всегда бывает при внезапном сильном потрясении, в душе у Мары что-то надломилось. В первые дни после несчастья она не подпускала мужа к себе и близко.
— И что ты за человек? Зверь ты, вот кто! — ругала его Мара, которая была всегда так внимательна со всеми, а тем более с ним.
Она была маленькой девочкой, когда погиб ее отец, и перенесла его смерть легко. Она даже потом укоряла себя за это. Может быть, так вышло потому, что Мара не видела его в гробу, как своих дядей. И только теперь накопившаяся за все эти годы тоска по отцу прорвалась наружу. Она оплакивала всех четырех сразу, но никто этого не мог понять. Это была страшная рана, чуть дотронься — взвоешь от боли. А Дянко не понимал этого и все ждал, что вот рассеются черные тучи скорби и его любимая вновь бросится к нему в объятия, ища утешения. Так ведь бывает в дни печали со всеми женщинами.
Но с Марой было не так. Вот уже четыре месяца она жила, замкнувшись в себе, заперев свое сердце на семь замков. Он заботился о ней, как мог, хотел облегчить ее горе, дрожал над ней, как над малым ребенком, старался ее обласкать, пробудить в ней интерес к жизни, к работе, перелить в нее свою жизнерадостность, поставить ее на ноги. Но все напрасно. Она больше при нем не плакала, но и не разговаривала с ним. Молчала часами, днями, сутками. Ее глаза были сухи, сухие губы еле шевелились, когда нужно было что-нибудь сказать. Иногда она спала отдельно, а если и ложилась с мужем, то все равно не ощущала его близости, для нее он словно перестал существовать. Женщина в ней умерла, осталась одна боль да мука. От одного его прикосновения ее бросало в дрожь… Она сама не представляла себе, что горе может так сломать человека. Иногда ей делалось плохо. Дянко хотел показать ее врачам, но она отказывалась.
— Это не болезнь… Это совсем другое… — говорила Мара, а он терялся и оставлял ее в покое.
Может быть, она так и умерла бы с горя, если бы не это другое…
Она избегала всего, что напоминало ей о смерти дядей. Но не могла заставить себя не думать о том, что в сердце ее оборвались какие-то нити, которых не соединить, не связать, как ни старайся…
Не свяжешь, нет, как не восстановить разорванные нити паутины… Только паук… паук скорби и горя заткал ее душу, и не было сил выбраться из его сетей. Она чувствовала себя пчелой, случайно попавшей в лапы чудовища-паука. Как ни жужжи, как ни барахтайся, ей никогда не высвободиться из его сетей…
Весна в этом году была поздней. Как будто завод перепутал и времена года. Не только в марте, но и в апреле еще шел снег. Мара и в этом видела что-то роковое для себя, ей казалось, что это не к добру. К ней весна постучалась в последнюю очередь. Однажды она повела свой класс на прогулку. От нее не могло укрыться, что ее скорбь отражалась и на детях, им было трудно с нею.
Куда повести ребят? Много лет подряд учителя водили детей в Челебийский лес. Там они собирали цветы, но сейчас там было пусто и голо. На месте Челебийского леса вместо высоких зеленых деревьев громоздились бетонные каркасы будущих строений. Вместо весеннего запаха фиалок ветер доносил удушливую вонь бензина и нефти.
Мара, вся в черном, повела детей к Могиле, где стояла железнодорожная будка бай Дафина. Могила, как называли большой курган, тоже была голой, а на ее вершине, словно поднятый кулак, торчала пирамида электротрансформатора.
— На Могилу не подниматься! — предупредила Мара учеников так строго и мрачно, что они в страхе попятились, словно по склонам кургана протекал смертоносный ток. Но скоро, забыв про горе учительницы, дети рассыпались по долине у подножия кургана. Они бегали, прыгали, кувыркались, будто ягнята. Мара им дала волю, как пастух молодому стаду, а сама поднялась к железнодорожной будке, чтобы кто-нибудь из детей не забрел случайно на линию.
Она стала такой нервной, что даже детский смех, детская возня, которые раньше так любила, теперь ее раздражали. Ей хотелось побыть одной.
Мара стояла на вершине кургана и смотрела в сторону села. Вдруг взгляд ее упал на мостик, перекинутый через реку. Она обходила его десятой дорогой, но сейчас так и прикипела к нему глазами. Ей чудились на нем три трупа, такие, какими она видела их в тот страшный день. Она силилась прогнать это страшное видение, но трупы все росли, надвигались. Маре казалось, что голова ее вот-вот лопнет, расколется.
Между двумя столбами, стоящими друг против друга на обоих берегах реки, протянулись провода — много проводов, — будто нити на ткацком станке, и ей померещилось, что она видит своими глазами, как по ним, словно по огненным венам, течет огонь. Маре показалось, что эти огненные языки перекинулись с проводов на рельсы, приковав ее к месту. Мара даже наклонилась и посмотрела на рельсы, на которых стояла. Хотела сдвинуться с места и не могла. Ей казалось, что все вокруг заряжено электричеством, и она не знала, что делать, куда повернуться и куда бежать. Даже в реке уже была не вода, как во всех реках, а ток. По стволам деревьев вместо живительного сока тоже струился ток… Даже цветы, проклюнувшиеся то тут, то там, казались ей смертоносными. Она знала, что это несуразица, повторяла про себя, что электричество проводят только металлы, но кошмар не исчезал.
— Что с вами?! — вернули ее к действительности детские голоса.
Увидев испуганные лица детей, Мара инстинктивно провела рукой по глазам. Она плакала. Застыдившись, вытерла слезы и никак не могла взять в толк, что же это с ней было. Дети, не дождавшись ответа, наперебой закричали:
— Яничка побежала наверх, к трансформаторной будке!
Мара окончательно пришла в себя и кинулась бежать по крутому склону вверх. За ней ринулись ученики.
— Яничка! Яничка! — кричали они, но никто не отзывался.
Две-три девочки откололись от группы и шмыгнули в лесок, над которым, точно некий зловещий памятник, торчала будка трансформатора. Учительница бежала, крича, размахивая руками. Она чувствовала, как силы покидают ее. Ноги подкашивались от страха.
«Ах, как я могла так зазеваться? Ведь если с девочкой что случится, никто мне не простит! Тогда и мне не жить!» Она остановилась, запыхавшись, не в силах одолеть крутизну.
— Она ведь ради вас! — тараторили девочки. — Говорит, мол, учительница наша горюет, наберу для нее самых красивых цветов, целую охапку, я знаю, где они цветут… Обрадую ее!
Мару это тронуло, но страх за девочку снова сорвал ее с места. Дети обогнали учительницу, но не успели они добежать до трансформатора, как из кустов, будто заяц, за которым гонится свора собак, выпрыгнула Яничка. Руки и ноги у нее были исцарапаны. Увидев учительницу, девочка бросилась к ней.
— Ты почему убежала? Где ты была? — строго спросила Мара.
— Вот! — Яничка с виноватым видом подала ей букет душистых фиалок. — Мне хотелось сверху посмотреть, как садят виноград… Мама сегодня садит виноград…
Учительница подумала: «Что ж, лес вырубили, но вот на Иманском холме сажают виноград. Одно умирает, другое рождается»… От этой мысли ей стало легче.
Дети наперегонки помчались вниз, выбрыкивая, как козлята, гоняясь друг за дружкой, и скоро пропали из виду, скрылись в кустах, а Мара шла не торопясь, бережно прижимая к груди букет цветов. Это были первые в этом году цветы, сорванные для нее детской рукой. Мара думала об этом с умилением. Возле будки в задумчивости остановилась, время от времени поднося к лицу букетик фиалок, жадно упиваясь дыханием новой жизни. Запах цветов, словно целебный чудодейственный ток, пронизывал ее всю, разливался по жилам, и она постепенно приходила в себя.
Из будки вышел бай Дафин.
— А-а-а! Учительница! — Он посмотрел на Мару с удивлением и жалостью. — Ну, ну, зачем же слезы?
А она и не замечала, что плачет. Слезы текли сами собой. Напоследок такое с ней случалось часто. Слезы, бывает, льются из глаз, а она и не чувствует этого. И только на щеках остается жгучий след. Мара не вытирала их — так сами и высыхали, Но теперь она вытерла слезы и даже попыталась улыбнуться.
— Э-э, так не годится, будем ссориться! У меня вон невеста умерла, так я что, должен был под поезд броситься?! Каждый день случаются в мире крушения поездов, самолетов, каждый день гибнут люди. Один помирает за правду, другой страдает от поклепа. Клеветников развелось на свете, хоть пруд пруди. Столько зла от них человеку, столько невинного люда из-за них пострадало, как я слышал, и в России, и у нас…
У бай Дафина, сменившего ружье на жезл будочника, с одной стороны красный, с другой — зеленый, а ветхий картуз на форменную железнодорожную фуражку, был такой вид, словно он готовился предотвратить катастрофу. Он так рьяно размахивал жезлом, будто знал, что поезд, внезапно выскочивший из-за поворота и стремительно летящий вперед, вот-вот полетит под откос, потому как линия впереди повреждена. Его добрые глаза светились таким сочувствием и доброжелательностью, на какие способны далеко не все люди. В голосе звучала мольба, тронувшая Мару до глубины сердца. И она снова заплакала. Но это были уже не тягостные мутные выплески скорби, а чистые слезы умиления.
— А ну-ка, улыбнись! Улыбнись, дочка, да поиграй с детьми, ты ведь еще совсем молодая. У тебя вся жизнь впереди! Погибшим вечная слава, а молодым… молодым широкая и светлая дорога! — он взмахнул жезлом, и перед ее глазами сверкнул зеленый знак, как зеленый огонек светофора.
Будто разбились мутные стекла, заслонявшие ей свет, и в круглом зеленом пятачке она увидела зеленые лужайки и леса. Все вокруг стало зеленым. Даже небо. Она не видела своих глаз, но ей казалось, что и они позеленели.
— Верно говорю! — весело сказал бай Дафин. — Твоя жизнь — дети! Народишь себе детей… — он взмахнул жезлом и даже ногой притопнул. — Погоди, вот провожу поезд, скажу тебе еще кое-чего… Мы, рабочий класс, — потому как крестьянского, ясное дело, уже нет — должны размножаться и жить! Да что там! Не мне тебя учить!..
Запах цветов ослабил тиски, сжимавшие ее сердце, а зеленый жезл напомнил, что есть поляны и луга и что, в сущности, жизнь прекрасна. Она стояла рядом с бай Дафином у его будки и ждала появления поезда, но уже не безучастно, как раньше. Стояла и думала, отчего это она, словно маленькая девочка, с замиранием сердца ждет, что принесет ей этот поезд. Сколько раз ей приходилось встречать поезда, ездить на них, и казалось, она навсегда потеряла к ним интерес, а тут вдруг в сердце затрепетала какая-то струна.
А бай Дафин, надевавший форму только когда знал, что приедет начальство, да по праздникам, стоял в своем обычном облачении из домотканого сукна, вытянувшись в струнку, как солдат. Мара смотрела, как он встречает поезд, и вся его фигура, каждое его движение веселили ее. Еще вчера старик был сельским сторожем, а теперь, как он сам гордо называл себя, — «рабочий класс». Его будка белела на зеленом склоне Могилы, точно чайка. Дуги рельсов на повороте блестели, словно пара отполированных от долгого употребления коромысел. Поезда все еще не было видно.
Могила, торчащая на ровном месте, словно давно забытый кем-то огромный стог сена, заставила железную дорогу выгнуться, образовать две крутых дуги. Поезд вылетал из-за поворота, извиваясь, точно огненный змей: хвост его не успевал вынырнуть из-за одного поворота, а голова уже скрывалась за другим. Он мог раздавить человека, как букашку. На этом участке погибло немало скота, а однажды здесь попал под поезд один из путевых рабочих.
«Это место очень удобное для самоубийства», — подумала Мара, но тут же отогнала эту мысль. Она боялась за детей: вдруг кто-нибудь выскочит на линию, зазевается — того и гляди очутится под колесами поезда. Да, работа бай Дафина не из легких! Ему надо быть начеку и днем, и ночью. Ко всему прочему, ручьи, бегущие после дождей с Могилы, часто размывали линию.
Грохот нарастал. Бай Дафин еще больше вытянулся да так и застыл, упиваясь шумом проходящего поезда, как курильщик табачным дымом. Он знал, что за его работой следят и орешчане, и заводские, старался угодить и тем, и другим — старик дорожил своим куском хлеба.
Много раз дети встречали и провожали поезда, но этот поезд был особенный. Им казалось, что это заводской поезд. Завод посылает его за машинами, и чем больше будет проходить поездов, тем быстрее будет расти завод. Эти поезда — что артерии для нового железного существа. Без них оно не могло бы жить. Об этом им говорил бай Дафин, а теперь вылетевший из-за поворота поезд словно подтверждал правдивость его слов. Бай Дафин поднял зеленый круглый жезл и опустил его лишь тогда, когда последний вагон поезда, натруженного машинами, скрылся за вторым поворотом. Ребята сгрудились вокруг учительницы, словно цыплята вокруг наседки.
— А что за машины были на платформах? — спрашивали они ее, но она не стала отвечать и кивнула бай Дафину.
Старый будочник собрал их в кружок перед будкой и стал объяснять:
— Гм… Те большущие амбары, что построены на месте Челебийского леса, называются цека. Так вот машины те для этих цеков. В каждом цеку будет полно машин, а между цеками проложат линии транспортеров. Транспортеры еще не привезли, но главный инженер говорил, что к Первому мая прибудут. Целая делегация поехала в ГДР просить, чтобы выслали досрочно. А там кто его знает, немцы ведь народ аккуратный, любят точность.
Дети смотрели в сторону завода. Там уже высились трубы.
— Бай Дафин, а какая высота вон той большой трубы?
Старик посмотрел на заводскую трубу, затем на Могилу. Курган был для него мерилом высоты.
— Гм! Пожалуй, такой же, как Могила.
— Папка говорил — семьдесят пять метров!
Бай Дафин опять посмотрел на курган.
— Возможно! Если, скажем, Могила — это Орешец, то труба эта — рабочий класс и, значит, хоть на одну пядь да выше Могилы. Правильно я говорю, а, учительница?
Мара слушала с интересом, как бай Дафин просвещает детей в области техники. Он путал названия, термины. Чувствовалось, что и в голове у него царит полный ералаш. Маре вдруг представилось, что его голова набита смесью зерна и кусочков железа разной величины и формы.
— А какая машина будет самой сильной? — внезапно спросила Яничка.
Бай Дафин, почувствовав затруднение, ловко увернулся от ответа:
— Погоди, вот выдою корову, тогда…
И направился к навесу, где стояла его сытая, гладкая корова с холеной, блестящей шерстью. Он привел ее сюда еще осенью, как только поступил на работу. Здесь она отелилась и начала давать молоко. Бай Дафин сам ее пас, а она давала так много молока, что ему ничего не стоило выкраивать по бидончику для своих односельчан. Он сам носил им молоко в заводские бараки.
У коровы этой был свой, особый режим: в десять часов утра, как только пройдет товарный поезд, бай Дафин брал подойник и шел доить корову. Она, казалось, ждала с нетерпением, когда прогромыхает поезд, стояла смирно, и бай Дафин шутя надаивал полное ведро белого пенистого молока. Так повторялось каждый день. Грохот поезда как бы массировал коровье вымя, и молоко само лилось в подойник. Бай Дафину не нужно было оттягивать соски и сдавливать их пальцами. Но стоило немного задержаться — корова подтягивала вымя и сколько он ни тяни ее за соски, как голодный теленок, молоко и не капнет. Прямо горе было с этой коровой! Несколько дней тому назад изменилось расписание. Теперь десятичасовой поезд проходил позже. Напрасно бай Дафин пробовал доить ее в десять часов. Как бы не так! Уж он ее и гладил, и вымя ей растирал. Молока не было и в помине. Нужен был поезд, а где его взять, когда он ходил теперь на целых два часа позже! Не то что орешчанам, самому бай Дафину теперь не хватало молока. Он и на завод ходил, жаловался Туче, приводил его к себе, садился при нем доить корову. Туча понимал, что дело плохо, что молоко у коровы может перегореть и она вовсе перестанет доиться, но помочь бай Дафину не мог.
— Мы не распоряжаемся поездами, бай Дафин! Это расписание министерства. Только там могут изменить! Напиши им! — советовал он старику.
Бай Дафин совсем пал духом. В свободное от дежурства время он ходил к начальнику станции, просил написать докладную о его корове, но начальник только посмеивался.
— У тебя корова, а у другого, может, жена беременная. Так он скажет: «Не пускайте поездов, а то у жены с перепугу может выкидыш получиться!» А третьему еще чего-нибудь заблагорассудится! Всем не угодишь!
Бай Дафин вроде бы и соглашался с ним, но потом снова принимался за свое:
— Так ведь я эту корову не только ради себя держу. Я государству помогаю — снабжаю молоком рабочих завода. Ты только представь себе: в Болгарии, скажем, десять тысяч частных коров, и вдруг они перестанут доиться! Сколько тонн молока потеряет государство! Как же так? Ведь есть постановление министерства о развитии животноводства и повышении удоев молока!
С такими словами бай Дафин сунулся даже к Солнышку, но тот отмахнулся: мол, такими мелочами не занимаюсь.
Кому только не жаловался бай Дафин на свое горе! Только один человек от души посочувствовал ему — новый председатель, муж Мары.
И теперь, увильнув от детей, старик взял скамейку, подойник и кивнул Маре в сторону навеса:
— Пойдем, сама увидишь, что не дает молока! И в десять не дала и сейчас, когда прошел поезд, тоже не даст! И что это за напасть такая на мою голову!
— Условный рефлекс! — ответила учительница.
— Вот гляди, гляди! — он сел на скамеечку и потянул за соски, но корова брыкалась, крутила головой, переступала с ноги на ногу. Бай Дафин в сердцах шлепнул ее рукой и встал. — Подлая скотина! Не дает, хоть кол на голове теши!
Мара было пошла к детям.
— Иди, иди сюда, вот посмотри, что я написал. Ошибки исправь — я ведь малограмотный. Откуда знать, может, какая ошибка будет мне стоить коровы, — бай Дафин пригласил ее в будку и сунул в руки заявление. — Вот, гляди!
Мара прочла заявление и совсем развеселилась.
— Хорошо! — сказала она. — Сказано все, как надо, и ошибок страшных, из-за которых ты мог бы потерять корову, нет.
— Гм! Гм! — Бай Дафин заглянул в бумагу и, словно убедившись, что там действительно все в порядке, поднял умоляющие глаза на Мару. — Мара, я тебя очень прошу… Мы ведь с тобой родня… Ты, может, не знаешь, но твой дедушка и муж моей бабки Иорданки были сватами. Да, мы всамделишные родичи, не вовсе седьмая вода на киселе. Скажи Дянко, пусть отвезет эту бумагу в Софию. Ведь очень важно, кто ее передаст и кому передаст. А он человек ученый, у него много приятелей в министерствах.
— Но он ведь агроном, и приятели его работают в министерстве земледелия, а заявление надо передать в министерство транспорта.
— Ничего! Ничего! Пусть он передаст его в министерство земледелия, а уж земледелие потребует у транспорта изменить расписание.
Ох, уж этот бай Дафин! Он перехватывал ее мысли и, уловив в них тоску, тут же гнал ее прочь…
Мара и сама не заметила, как на душе у нее стало по-весеннему светло. Она смотрела в сторону завода, но во взгляде ее уже не было тревоги. Надо сказать, что Мара всегда была за новое, за то, чтобы как можно скорее села превратились в города. Ей было ясно, что без жертв не обойтись, и она краснела до корней волос, когда вспоминала, что, думая о гибели близких ей людей, предпочитала бы увидеть на их месте других. Поднявшись на вершину кургана и посмотрев с высоты в сторону моста, Мара заплакала от сознания, что она была причиной их гибели. Ведь если бы не ее замужество, так они бы не выпили лишнего и не спешили бы так домой.
Но сейчас это отошло, отодвинулось далеко-далеко, словно ее горькие мысли унеслись с грохотом поезда, рассеялись, как дым. Из страдалицы она превратилась в обвинительницу. «Преступники!» — кричало все ее существо. Она проклинала тех, кто допустил, чтобы провод лежал на земле. Ни сильный ветер, ни снегопад не могли служить им оправданием.
«Где были дежурные? Почему они не следили за линией? Если так будет продолжаться, то каждый день не избежать жертв!»
Когда следственные органы рекомендовали подать в суд, чтобы привлечь виновных к ответственности, Мара решила, что это бесполезно: все равно дело это замнут и всю вину свалят на погибших…
Случившееся на заводе толкало ее к выискиванию неурядиц по всей Болгарии, и она пыталась найти способы их искоренения. Пусть ничто не угрожает тем, кто строит, чтоб и они могли порадоваться результатам дружного обновленного труда! Вся Болгария в строительных лесах, но если по всей Болгарии так будут гибнуть люди, то кто же будет радоваться этим стройкам!
Где-то обвалился мост. Инженеры ошиблись в расчетах. И когда строители думали, что дело сделано — мост готов, балки не выдержали и мост обрушился. Хорошо, что это случилось в обед, и на мосту почти никого не было. Пострадало только несколько человек. А на одном заводе — ей рассказывали очевидцы — рухнула целая строительная площадка и погибло восемнадцать человек! В ее душе рос неудержимый протест против халатности, безответственности, бездушия.
Как и все орешчане, всю вину за случившееся она сваливала на Солнышко, который творит сам не зная что и этим настраивает людей против завода. Узнав о гибели братьев, Солнышко набросился на инженера: «Куда смотрели? Какие вы руководители, если не знаете, что делается вокруг?» И хотя Мара понимала, что секретарь в общем-то прав, ей было жаль инженера, она его оправдывала. До нее уже дошли слова, которые он обронил, узнав о ее замужестве: «Эх, и зачем только эта девушка поторопилась!» Маре было приятно, что он наконец-то выдал себя и что обещал быть на свадьбе. Возможно, именно поэтому она его и оправдывала: «Не может он разорваться на части, всюду поспеть!» И вдруг неожиданно для себя подумала о том, как бы она перенесла несчастье, если б вышла замуж за него, а не за Дянко.
Мара смотрела в сторону завода и думала: «Нет, Солнышко злится на инженера не из-за погибших. Такой, не задумываясь, ради своей выгоды уморит все село. Он ополчился на инженера потому, что тот рассказал своим помощникам, как Солнышко умышленно скрыл правительственную телеграмму насчет кладбища. Об этом говорили все. Слухи долетели и до верхов, и он получил крепкую взбучку. Ему, по всей вероятности, как-то удалось вывернуться, свалить всю вину на почту, но доверие начальства к нему пошатнулось, и Солнышко возненавидел инженера лютой ненавистью. Секретаря беспокоило вовсе не то, что о его поступке узнали все орешчане, он переживал, что в верхах стали относиться к нему более сдержанно, с резервом. И теперь он старался любой ценой восстановить свой авторитет: пусть хоть все люди вымрут, но завод нужно построить досрочно, тогда ему все будет прощено. Скажут: «Что ж, в жизни всякое бывает, три смертных случая — это не так уж много». Получит повышение, орден…
Мара с беспокойством посматривала туда, где дыбились трубы завода, словно ожидала, что оттуда вот-вот кто-то покажется.
— Думается мне, это последние цветы… Одни строят заводы, другие садят виноградники да сады, — бай Дафин вынырнул из оврага улыбающийся, будто майская роза, с огромным букетом в руках. — Право, мне совестно, что кружкой молока угостить тебя не могу, но ничего — скоро будет и молоко. А если бумага моя дойдет куда следует, так я тебе каждый день буду молоко носить прямо домой!
Но Мара его не слушала. Она взяла букет, и на глаза набежали слезы.
Цветы!.. Как много цветов получила она в этот день! Ученики буквально завалили ее цветами, увенчали, точно лесную царевну, и к ней вернулась прежняя веселость. Она даже заулыбалась, на щеках заиграл румянец, глаза повеселели. Лицо засияло, словно озарилось солнцем. И стала такой, как подобает невесте: щеки горят, стан распрямился, вся — движение, вся — порыв, будто пробудившееся деревце весной.
По железнодорожной насыпи от завода шел ее муж. Шагал по шпалам без фуражки, в пиджаке нараспашку, размахивая руками, можно было подумать, что дорожный мастер обходит пути. Мара бросилась к нему навстречу.
— Ну, как? — спросила она его, волнуясь.
— Все в порядке! — он взял ее под руку, и они пошли сбоку насыпи, по заросшей травой тропинке. — В воскресенье приедут. Надо готовиться. Вот, держи… из заводского цветника!
И он преподнес ей букетик садовых фиалок. Мара не ожидала такого подарка, молча уткнулась лицом в цветы.
— Это от инженера. Он меня проводил до самого поворота. Как видишь, одно теряем, другое находим.
Мара шла молча, с жадностью вдыхая нежный запах фиалок.
— Благодаря ему все уладилось. Он хоть и инженер, а любит село.
Глаза Мары расширились, в них прибавилось блеску. Она уже не слушала мужа, который, словно отчитываясь, подробно и длинно рассказывал, как растет завод.
Запах фиалок пробудил в ней неясные желания, разбередил душу. Инженер не выходил у нее из головы. Она слышала, как он говорит сам себе: «И зачем только эта девушка поторопилась?..» В самом деле — зачем ей было спешить! Ведь если бы она не поторопилась с замужеством, так, может, ничего бы и не случилось. Что означало это вторжение, она не знала, но чувствовала — прогнать его образ, не думать о нем уже не в силах…
Подошли к будке. Мара вся была какая-то обновленная, радостная. Фиалки инженера словно сняли с ее души всю тяжесть. Она шагала рядом с мужем, красивая, легкая, стройная.
Бай Дафин вышел из своей будки как нарочно в тот момент, когда Дянко поцеловал жену.
— Вот так! Это хорошо! Теперь видно, что вы молодожены! Живите себе на здоровье! Вам только жить да жить, не то, что мне. Мне и сейчас еще жаль своей молодости, да ничего не поделаешь! Чему быть — того не миновать! А вы живите, радуйтесь, чтоб было что вспомнить!
Мара от его слов опять вся сникла, помрачнела. Будто черная туча нависла над курганом, бросив тень на зеленую молодую траву, лес, цветущие сады. Бай Дафин понял, что переборщил, и решил загладить ошибку.
— Вот, товарищ председатель, мы с Марой тут обсудили мое заявление, а ежели что не так, ты уж сам…
— О чем это ты? — не понял Дянко.
— Да вот о корове заявление, жалоба то есть. Хотел угостить Мару молочком, да не тут-то было, нету молока… А ей сейчас нужно молоко, попьет свежего молока и станет белая да румяная, вот как эта яблонька. Помоги мне, целый год буду тебе молоко носить бесплатно. Ей теперь нужно быть сильной, крепкой. Не сегодня завтра дите закричит в люльке: «Дайте молока! Пойдите к бай Дафину, я хочу от его коровы!» А ты знаешь, что значит оставить ребенка без молока!..
— Ладно, ладно! Давай твое заявление! — Дянко положил бумагу в карман и, наклонившись к бай Дафину, тихо сказал: — У меня к тебе тоже просьба есть. В следующее воскресенье заводские приедут в кооператив… на подмогу. Отстаем с посевной… Так ты пришли жену. А то неудобно, вы ведь свои, орешчане…
— Да зачем жену? Я сам приду, а как же? Я в первую очередь за кооператив, а потом уже за рабочий класс как авангард! — засуетился будочник.
Дети уже повернули на тропинку, что вела к селу. Бай Дафин проводил председателя и учительницу до самой реки. Там, у мостика, их поджидали дети. Они бросились к учительнице, и каждый протягивал ей букетик фиалок.
— Вот, смотрите, с корешком, давайте посадим возле школы, а то, может, и здесь скоро не будет…
Учительница стала вся лиловая от фиалкового цвета. Смущенная, обескураженная, она сама не знала, какие фиалки пахнут лучше — «заводские» или «сельские»…
Думали, что, переехав на завод, Туча забудет дорогу в Орешец.
— Устроился — и в ус не дует! Так уж оно ведется! Дорвавшемуся до лакомого куска обглоданная кость ни к чему. Карьерист несчастный!
Для Тучи, как и для любого порядочного человека, семья была всем. Жизнь на два дома ему опостылела, и он перевез к себе жену. По воскресеньям приезжал из города сын. Проводил с ними праздники и даже за весенние каникулы ни разу не удосужился заглянуть в Орешец. На заводе было куда интереснее. Жена Тучи устроилась на работу. Обедали в заводской столовой. Это развязало ей руки. Она вздохнула с облегчением, освободившись от повседневных домашних забот — кухни и стирки. В свободное время Тучиха знай ходила из комнаты в комнату, переставляя с одного места на другое столы, стулья: хотелось, чтобы квартира была как можно уютнее. Туча ей помогал. Он был прекрасным семьянином, и жена его на этот счет могла быть спокойна.
Это-то как раз и беспокоило орешчан. Жена, семья были надежной нитью, связывавшей Тучу с родной деревней, думали они, а коль нить эта оборвалась, то и Туча для них теперь отрезанный ломоть. Они считали, что он уже на все махнул рукой и, как все смертные, с головой ушел в новую работу, домашние заботы. Был бы Туча простым орешчанином, никто бы о нем и не вспомнил. Но он был их первый председатель! В свое время он их повел к новой жизни, а теперь, в самую трудную пору, бросил на произвол судьбы. Этого орешчане не могли простить. Считали его предателем, отступником, карьеристом. А он за последнее время и впрямь глаз не казал в Орешец. Вырубили Челебийский лес, а от него ни слуху, ни духу!
— Испугался! И ему заткнули глотку высокой зарплатой!
О том, где пропадал и чем был занят Туча, знали только там, на заводе. Он покинул открытое поле боя и вел с руководителями ожесточенную закулисную войну. Не угомонился, пока не поставил в известность все инстанции сверху донизу — от Центрального Комитета и правительства до заводского партбюро и месткома — о катастрофическом положении села Орешец. Рабочий день он начинал с вопроса: «До каких пор эти люди будут бедствовать по нашей вине? Неужели завод, разоривший село, не может помочь ему стать на ноги?!» И в ответ слышал: «Частично помогаем! Мужчины вот работают у нас, кормят семьи. Большего пока не можем!» Наконец, после долгих споров и пререканий, счастье улыбнулось селу Орешец. Туча, договорившись с инженером, вывел человек пятьсот рабочих на посадку винограда и фруктовых деревьев. В воскресенье вместо отдыха свободные от работы люди, захватив лопаты, кирки, мотыги, подались на Иманский холм. Сюда стеклось все село — со знаменами и песнями пришли дети, с клюками и посохами приковыляли старики. Целая армия залила онемевший холм. И в этом человеческом море ясно выделялись рабочие — так бурные мутные потоки, несущиеся с гор после дождя, не сразу смешиваются с чистой водой. В рабочих чувствовалась своя сноровка, свой стиль. Они действовали быстро, без заминок. Уверенно управляли машинами. Случись какая поломка или неуправка, никто и не заметит: все тут же налаживалось, исправлялось. Работая вручную плечо в плечо с крестьянами, заводские опять же выделялись. Не так взмахивали мотыгами и кирками. Не так дышали. Долбили землю частыми ударами, стараясь обогнать соседей. Крестьяне же продвигались вперед медленно, работали неторопливо, с прохладцей. Глядя на то, как работают те и другие, невольно хотелось сравнить их с лошадью и волом, впряженными в один воз. Сразу не скажешь, кто из них сильнее. Хотя силу машин и меряют лошадиными силами, только ведь вол не уступит лошади. Пожалуй, он может служить мерой крестьянской силы. Случалось, трактор не мог осилить весенней или осенней распутицы, застревал в грязи, чтоб вызволить его орешчане впрягали две-три пары волов, приговаривая: «Вот тебе и лошадиные силы! Пришлось четырьмя воловьими силами целый трактор тащить!» Крестьяне, точно волы, которые переступают ногами лениво, тяжело, но тянут отменно, обрабатывают землю как нельзя лучше, только медленно.
— Вам, крестьянам, всегда не хватало темпов! — сказал Туче главный инженер, окинув взглядом обе армии, — деревенскую и заводскую.
— Я столько лет бился, чтобы научить наших людей идти в ногу с эпохой. Каких только мероприятий не проводил, каких соревнований не организовывал. Тяжелы на подъем наши хлеборобы, — заметил с огорчением Туча.
С главным инженером, на которого орешчане все еще имели зуб, которого недолюбливали не меньше Солнышка, Туча нашел за эти месяцы общий язык. Они и сейчас работали рядом. Оба давно не занимались физическим трудом и сейчас то и дело останавливались передохнуть, вытирая потные лбы.
— Только когда полновластным хозяином земли станет машина, можно будет добиться нужных темпов, — заметил инженер. — И это естественно! Ритм действия диктуют условия.
— И все же, — замотал головой Туча, давая понять, что он придерживается на этот счет другого мнения, — к этому подойти будет не так-то легко. Я считаю, что если такие вот мероприятия проводить почаще, то рабочие сумеют постепенно влить в жилы крестьян своей рабочей крови, а значит, будут и новый ритм, и темпы.
— А все-таки, — настаивал на своем инженер. — По рабочему сразу видно, был он крестьянином или нет.
Туча засмеялся.
— Это верно!
— Еще бы! Уж я-то на них нагляделся! Лет десять носит рабочий комбинезон, а присмотришься, как работает, сразу поймешь — из крестьян. И знаешь, как я узнаю?
Туча в недоумении пожал плечами. Он подумал, что инженер имеет в виду его, и ему захотелось узнать, чем же он, Туча, отличается от других рабочих. Он никогда не задумывался над этим, поэтому сразу не нашелся что сказать.
— Достоевский говорил, что сладострастную женщину можно узнать по изгибу мизинца. Вот и я определяю происхождение рабочего по движениям мизинца.
— Брось шутить! — засмеялся Туча.
— А ты сам понаблюдай, как бывший крестьянин берет инструмент и как им действует.
— Берет, словно ручки плуга?
— Да. И еще. Заметил, как он орудует им?
Туча задумался.
— Согнувшись, будто идя за плугом?
И оба невольно залюбовались кипевшей вокруг работой. Рабочая династия отличалась. Заводские орудовали мотыгами и кирками напористо, как говорится, рубили сплеча. Крестьяне же, слегка нагнувшись, вели борозду неторопливо, разматывая ее, словно нитку с клубка.
Туча и инженер снова принялись за работу, и Туча вдруг открыл в себе то, что он сейчас подметил у орешчан. Он только улыбнулся и покачал головой. Инженер же работал совсем по-другому. И дело здесь не только в индивидуальных особенностях каждого человека.
Земля, родившая крестьянина, наделила его особой статью, походкой и движениями. И инженер был прав, что только долгий упорный труд на новом месте способен вытравить из землепашца его крестьянскую сущность.
В Орешец не раз приезжали из города служащие, студенты, учащиеся, солдаты и даже заключенные на уборку кукурузы, подсолнуха, на жатву и молотьбу. Всех их встречали дружелюбно, хотя особой пользы от них не видели по той причине, что все они были непривычны к сельскому труду. Но они привозили с собой что-то новое, были для орешчан глотком свежей воды в жаркий день.
А сегодня эта огромная монолитная рабочая армия удивила и поразила крестьян. Может, потому, что среди рабочих было много своих, односельчан, сразу же установилась атмосфера дружелюбия и взаимопонимания, и трудно было даже поверить, что между селом и заводом, случалось, дело доходило до баталий. Скоро не только местные, но и все остальные рабочие были приняты орешчанами, как свои.
Игна работала рядом с Сыботином и молча, с затаенным волнением наблюдала, что делается вокруг. Узнав о приезде рабочих, она язвительно заметила: «Приедут, расковыряют землю, как вороны, набьют желудки и поминай, как звали! А нам потом придется после них все переделывать. Дорого обойдется кооперативу такая помощь! Если бы они о нас думали, так не довели бы до того, что хоть по миру иди. А теперь, вишь, помогать решили, обрадовали своей помощью, словно калеку костылями».
Но среди рабочих был ее Сыботин, пришла и Яничка. Игна держалась настороженно, ее грызли сомнения. Она была уверена, что затея эта добром не кончится.
Рядом с Игной работала женщина с завода примерно ее лет, и Игна все посматривала в ее сторону. Она не была похожа на неженку, но почему-то работала в перчатках. Эти перчатки бесили Игну. Женщина очень старалась. Было видно, что к сельской работе она не привычна, а вот поди же, не сдается, не бросает мотыги, не отстает. Игна не сводила с нее глаз, надеясь отыскать в ее работе слабое место. Но женщина работала на совесть, рукой вырывая с корнем сорняки, не глядя по сторонам, не отвлекаясь. Двигалась вперед размеренно, точно машина.
— Сыби, скажи ей, пусть снимет эти перчатки. Глядеть тошно! — пробубнила Игна мужу.
— Дались тебе эти перчатки! Она и на заводе в перчатках работает.
— Знаем мы таких, которые смотрят, как бы рук не измарать, берегут свои пальчики!
— А для чего их марать? — возразил Сыботин.
— А мы для чего мараем? Рук в земле не измажешь — хлеба не вырастишь! Ты никак забыл об этом?
— Так было раньше, теперь иначе. Теперь на заводе даже некоторые мужчины работают в перчатках.
— Видали мы этих мужчин и женщин в перчатках! Ишь — руки берегут! Для свиданий, небось! Нас, брат, на мякине не проведешь. Мы все видим и знаем, что делается на этом вашем заводе!
— И на заводе, и везде есть всякие, Игна!
Когда прошли первый ряд, раздосадованная Игна перешла на другую сторону, чтоб быть подальше от работницы в перчатках.
— Ну, зачем ты? Ведь она может обидеться!
— Скажите, какая цаца! А тебе что — жалко?
— Ты позоришь и себя, и меня.
— Ой, гляньте на него! Я его позорю!
Сыботин отвернулся и встал на ее место рядом с работницей. Игна поднажала на мотыгу, стараясь опередить их, вырваться вперед, но у нее ничего не вышло. Женщина с завода, на первый взгляд работавшая медленно, не отставала. Игна скоро устала и остановилась отдохнуть, а та знай долбила землю мотыгой. К своему удивлению Игна заметила: в том, как работают эта женщина и Сыботин, есть что-то общее. Они работали размеренно, почти одновременно, в такт поднимая и опуская мотыги, Игна же то вырывалась вперед, то отставала. Заметив, что она начала отставать, Сыботин остановился и заговорил со своей соседкой.
— Второй раз, наверное, не придешь, а?
Игна вытянула шею, чтобы лучше слышать, о чем они говорят.
— Нет, почему? И второй, и третий раз с удовольствием приду. Смена работы освежает, как всякая перемена: питания, воздуха, людей.
Игна, услыхав это, аж зажмурилась, будто ослепленная солнцем. «Так я и знала! Вон ты какая! Ишь чего захотела — людей менять, мужиков то есть!»
Услышав за спиной тяжелое дыхание жены, Сыботин молча склонился над мотыгой. Второй ряд прошли до конца в гробовом молчании.
Игна не выдержала и, улучив момент, напустилась на мужа:
— Думаешь, не слыхала, о чем вы говорили?
— А что? У нее правильное, культурное отношение к работе.
— Это в чем же культура-то? В том, чтобы менять воздух и мужиков?
— Вот видишь, как ты все превратно понимаешь! — попытался возразить Сыботин.
— Еще бы! У меня же горизонта нет! Я ведь глупая, отсталая, не работаю в перчатках, как эта красотка! Не хочу с ней рядом работать! Пойдем, начнем с того края! Смотреть на нее не могу! Она мне, как бельмо на глазу!
— Я отсюда никуда не пойду! Не хочу быть посмешищем в глазах всего завода, всего рабочего класса. А ты, раз ты такая малахольная, раз ты, как паршивая овца, от людей шарахаешься, — ты себе иди!
— А-а-а! Я уже для тебя и паршивая овца!
Игна вскинула мотыгу на плечо и помчалась, думая, что Сыботин кинется за ней, но он и не подумал.
— Куда это пошла ваша жена?
— А-а-а… она… это… — замялся Сыботин, — пошла посмотреть, как там дочь работает. Она скоро вернется!
Так оно и случилось. Игна не вытерпела и пришла. Она так и сверлила работницу глазами, готовая в любой момент сцепиться с ней. И только то, что Сыботин и работница промолчали, заставило ее опомниться.
На холме гудели машины. Они карабкались почти на самый верх, чего раньше никто не мог и допустить. Весело щебетали дети. Дети — что птицы. Им лишь бы свобода — так везде и хорошо. Молодежь тоже не унывала. Кто-то затянул песню. Весело заливались заводские аккордеоны. Соседка Игны и Сыботина время от времени вполголоса подтягивала певцам.
— А вы почему не поете? — вдруг спросила она Игну.
Сыботин от неожиданности вздрогнул. Ему показалось, что Игна сейчас ахнет ее по голове мотыгой.
— Спойте какую-нибудь вашу, деревенскую! — попросила она Игну.
— Только и осталось, что песни распевать! — отрезала Игна и еще яростнее заработала мотыгой.
— В народе говорят: кто поет, тот зла не таит.
— В том-то и дело, что есть люди, которые и песни поют, и зла нам желают.
— А вы им попойте: и вам легче станет, и у них из сердец зло испарится.
— Как же, держи карман!
— Нет, не умеем мы веселиться! — сказала работница, помолчав. — Я вот была на экскурсии в Советском Союзе и видела, как песня помогает людям, делает жизнь радостной и счастливой. Сколько песен мы там выучили! Это мне больше всего понравилось в советских людях. Они духом сильные. С ними чувствуешь себя, как на крыльях. С песней воевали, с песней умирали, с песней строят, может, поэтому у них все и спорится.
Когда начали новый ряд, Игна спросила мужа:
— Она, случайно, не переодетая русская? Из тех специалисток, которые, точно перелетные птицы, порхают со стройки на стройку.
— Ты что! Она чистокровная болгарка! Разве не слышишь, как она говорит — чисто по-болгарски?
— Замужем?
— Откуда мне знать?
— Может, она из тех, что выдают себя за девок, а сами путаются с мужчинами напропалую? Это по-ихнему свободой называется!
Работница вдруг запела. Запела тихо, про себя. Песня понравилась Сыботину, и он весь превратился в слух. Игна тоже притихла — слушала. Вначале с недоверием, настороженно, но скоро убедилась, что песня эта выплеснулась из глубин сердца.
Женщина пела не напоказ: «Вот, мол, посмотрите, как хорошо я пою!», а от души. Но ее песня напрасно билась, плескала крыльями, словно птица в клетке. Она не находила дороги к сердцам людей. Игне в тот день было не до песен. Ее совсем сбили с толку противоречивые чувства и мысли. Она никак не могла взять себя в руки и успокоиться. Но когда работница запела другую — старую народную песню, Игна почувствовала, как по спине у нее забегали мурашки…
Словно краем голубиного крыла коснулась песня ее раненого сердца. И под звуки этого голоса, который лился плавно, медлительно, по ее телу, по каждой жилочке разливалось необъяснимое блаженство, а сердце раскрывалось навстречу радости. Песня ворвалась в душу, властно обняла ее своими крыльями.
Эта женщина приворожила Игну. Она пела ее песню, песню о земле, которая не хочет оставаться бесплодной, о земле, жаждущей материнства. И как ни сопротивлялась Игна, сердце ее тянулось туда, куда вела песня.
Сыботин удивился, когда вместо сердитого сопения из уст жены полились звуки песни. Он не верил своим ушам, но Игна пела. Может, ей хотелось в песне излить свою муку. Казалось, ничто не могло заставить ее запеть на этом поле — после всего, что было пережито. А эта работница сумела найти дорогу к ее сердцу, растопить враждебность. Обе женщины садили виноград и пели. Сыботин, работавший между ними, почувствовал себя лишним, потихоньку отстал и перекинулся на другой ряд. Женщины теперь работали плечом к плечу и пели одну и ту же песню — о девушке, садившей виноград.
Когда сели обедать, Игна отломила огромный кусок подового хлеба, который она испекла утром, и подала работнице. Та сняла перчатки, и Игна увидела ее руки. Они были вовсе не такими, как она воображала. Ей почему-то казалось, что они должны быть с накрашенными ногтями, белые, холеные, не видевшие солнца. А на самом деле пальцы, хотя и тонкие, длинные, были обветренные, загрубелые. Она взяла хлеб не двумя пальчиками, а всей пятерней, по-рабочему. Не стала отрезать ножом тоненькие ломтики, а по-деревенски отломила кусок и послала в рот.
— Когда я езжу в деревню, бабушка всегда мне печет подовый хлеб.
Игна совсем оттаяла.
— Значит, песня, которую ты пела, не с неба упала, а вылилась из сердца. Есть в тебе много нашего, деревенского, потому ты так быстро…
Рабочие и крестьяне уселись вперемежку на траве двумя длинными — ни конца, ни края — рядами. Из заводской столовой привезли целую машину всякой снеди. Орешчане тоже не ударили в грязь лицом. На одной из машин стояла бочка вина, из которой бай Дафин и другие бывалые виночерпии непрерывно цедили вино в графины, бутыли, кружки, обнося им по очереди всех обедающих.
На центральном месте сидели руководители кооператива и завода.
В самый разгар пиршества вдруг раздался голос учительницы Мары:
— Становитесь, дети! Внимание! Приготовились! — и учительница пропела начало песни. Дети дружно подхватили, и пошло: одна песня сменяла другую.
— Слышали? — сказала Игна. — Учительница наша запела! — И объяснила работнице: — Та самая, что троих дядей убило током в день свадьбы. Наконец-то мы услыхали ее голос!
Лицо Игны пылало, но не от палящего солнца, а от того, что еще одна страдалица стряхнула с себя в этот день печаль-тоску.
Потом говорили председатель, Туча. В душу Игны — неизвестно почему — запали слова инженера:
— Этот день, товарищи, мы запомним надолго, как день большого перелома и для нас, и для вас. Наконец-то мы подали друг другу руки, как братья. Не за ваш счет мы будем расти, и вы должны искать выход не во вражде с нами. Много мы тут дров наломали, а теперь пришло время во всем разобраться, исправить все ошибки.
Послышались одобрительные возгласы. Кто-то захлопал. Игна приподнялась, чтобы лучше видеть инженера. Ей было видно только его прямую, статную фигуру. Он стоял несокрушимо, прочно, как железный столб, время от времени подкрепляя свои слова энергичным взмахом руки, а над его головой, словно облако дыма, вился черный чуб. Лицо его горело, светилось, как расплавленное железо.
— После всего, что было, теперь, наконец, мы можем сказать, что стоим на твердых ногах. Завод расправил плечи и может подать руку селу Орешец, он поможет ему поскорее преобразиться в новый, рабочий поселок, а затем и в город.
Отдельные хлопки, которые несмело раздавались там и тут, перешли в дружные аплодисменты, заглушившие звон бокалов.
— Когда-то Перник был селом, а теперь стал городом шахтеров. Селом был и Мадан, а сейчас это город металлургов. Рудозема вовсе не было на карте, а ныне все знают, что это современный поселок городского типа с кинотеатрами, люминесцентным освещением…
Опять его речь прервали аплодисменты. Крестьяне хлопали горячо, от души. Игна стояла на коленях и через голову работницы смотрела на инженера. Ей казалось, что он не говорит, а поет какую-то новую, берущую за сердце песню.
— Я не из тех, кто любит обещать золотые горы. Да и говорить много тут нечего. Мы, рабочие, привыкли убеждать делами. Есть определенная линия, путь, который наметила партия. Наш с вами поезд стоит на этом пути и непременно прибудет по назначению.
— Важно, чтобы расписание было правильное! — выкрикнул бай Дафин и от волнения расплескал вино на железнодорожную форму.
— Раз будут ходить поезда, будет и расписание, и по этому расписанию — я уверен — прибудет счастье в Орешец! Думаю, что не только те орешчане, которые работают на заводе, но и все остальные хотят, чтобы село Орешец стало нашим, заводским селом, которое мы будем пестовать, как мать любимое дитя.
Яничка, сидящая рядом с матерью, кинулась ей на шею. Радость дочери передалась и Игне. Она вскочила на ноги и первая начала аплодировать… Все смотрели на нее — высокую, статную, а она хлопала, не замечая, что на руках у нее перчатки работницы, которые она надела машинально, сама не знает когда.
Завод рос. Несколько корпусов уже были готовы, высились, точно огромные океанские корабли, вытащенные с моря на сушу.
Рабочие помогли орешчанам привести в порядок и сад у берега реки. Женщины окапывали деревья, а мужчины делали изгородь. Материалы отпустил завод. На месте выкорчеванных деревьев посадили новые. Игна, которая так яростно воевала за этот сад, выходила на работу каждый день с большим рвением. Здесь, на этом куске земли, спасенном от опустошения, она чувствовала себя счастливой. Теперь уже она смотрела на завод другими глазами. Понимала — завод принадлежит и им, крестьянам. Он берет у них то, что нужно ему, а взамен дает то, без чего не может обойтись село. Завод присылал им машины, которые опрыскивали деревья и виноградники, пахали, сеяли траву. Она знала силу машин, но не верила, что сила эта скоро прибудет в Орешец. Завод берет больше, чем дает, и это ее мучило. Инженер вот говорил, что Орешец станет заводским селом, но от слов этих ничего не изменилось: завод себе остался заводом, а село — селом. Каждый сам по себе. Каждому своя дорога. А когда построят? Обнесут высоченным забором, сделают проходную. У ворот поставят охрану и никого без пропуска не будут пускать. А орешчане станут ходить вокруг да облизываться, только кому они нужны. Мужей, словно гайки, привинтят к станкам. Попробуй тогда их отвинтить!
В обеденный перерыв Игна не легла отдыхать, как другие, а подалась на завод. Она теперь знала, где работает Сыботин, и зашагала прямо к вздымающейся в небо громаде его цеха. Подойдя поближе, враз остановилась, как вкопанная, увидев в кабине вытянувшего длинную шею башенного крана ту самую женщину, которая работала с ней на посадке винограда и так хорошо пела.
«И как я могла напялить ее перчатки!» — подумала Игна и с уважением засмотрелась на ее трудную работу.
Через небольшое окошко железной будки крана виднелось лицо работницы. Оно казалось железным. Ее глаза, напоминающие железные шарики, двигались только тогда, когда поворачивался кран. Казалось, она вся закована в броню. Железо сковывало ее, делало неповоротливой, старило. Игне стало жаль эту женщину. Там, на поле, с ними, она была такой же, как и все, пела, смеялась, а сейчас вот превратилась в механизм. Игне стало страшно. Нет, ее это железное страшилище никогда не сможет приворожить и превратить в свою железную рабыню. Она боялась за дочь, за Яничку. Яничка спала и видела завод. Ее тянуло сюда, как магнитом. Игна не могла себе представить, что ее дочь — эта непоседливая резвушка, станет винтиком или гайкой в огромном механизме завода. Даже волосы работницы напоминали ржавое кровельное железо.
Игна шла дальше, внимательно присматриваясь к тому, как работают мужчины и женщины. Люди даже голос потеряли. Вместо них ревели, скрежетали, раздражающе визжали машины, рядом с которыми рабочие выглядели маленькими и беспомощными. На стане одного из корпусов, на лесах, она увидела своего Сыботина. Дома, когда муж, слегка пригибаясь, вырастал в дверях, он казался ей чуть ли не великаном, а здесь, на этом железном насесте, был похож на ворону, сидящую на высоком дереве. Там, в деревне, на земле, он был точно вековой дуб, а здесь стал какой-то железкой, затерявшейся среди множества себе подобных. Она не могла увидеть всего, что строится, и всех, кто строит. Ей казалось, что она ни за что не сможет разобраться в этом столпотворении людей, машин и материалов. Человек здесь — ничто. И все-таки именно он, человек, командует машинами. Жалкая букашка, в сто раз меньше какого-нибудь громилы-крана, а заставляет его двигаться, работать. Чудно! У рабочих, казалось, есть свой, особый язык, которого она не понимала. Для нее здесь все было особенным, странным и неприемлемым. Раньше она видела его со стороны, издалека. Он ей казался огромным хищником, готовящимся напасть на свою жертву.
Теперь она была внутри, в самом сердце строящегося великана, и видела воочию, как он уже сейчас поглощал сотни людей, превращая их в механизмы. А дальше что? Ему уже мало будет одного села Орешец, его ненасытное чрево проглотит все вокруг. А люди? В них не останется ничего крестьянского, это будут совсем другие люди. Взять тех, кто уже сейчас работает на стройке. Сердца их загрубели, очерствели, как и лица. Она боялась за Сыботина. Боялась, что ей придется жить с машиной, автоматом…
Пока Игна бродила по стройке, наступил обеденный перерыв. И перерыв-то у них начинался не по-человечески: вдруг завыла сирена, как во время войны, того и гляди, налетят самолеты и начнут сбрасывать атомные бомбы. Игна чуть не пустилась наутек… Тишины, сельской тишины здесь не найдешь! Здесь даже солнце какое-то запыленное, тусклое, нечистое.
«И как только здесь люди живут? Эх, Сыби, Сыби!»
Она вдруг потеряла мужа из виду. Люди, множество людей залило заводской двор. Они спустились с лесов, башенных кранов, столбов, вынырнули из цехов — вокруг нее бурлила, плескалась грязно-синяя толпа. Рокот машин затих, но в ушах у нее все еще гудело. Рабочие, отделившиеся от машин, снова обрели дар речи. Гул машин сменился гамом голосов.
— Эй, Лачко! Здорово! Привет! — слышалось отовсюду.
Люди оживали и, весело переговариваясь, сливались в синие ручьи, которые текли в сторону магазинов и столовой.
Игна сновала в толпе, оборачивалась во все стороны, но Сыботина нигде не было.
— Эй, товарищ! — раздался рядом чей-то знакомый голос.
Она обернулась и увидела перед собой смеющееся женское лицо. Странное дело: в этом лице было что-то знакомое, но Игна никак не могла вспомнить, кто эта женщина.
— Не узнаете? — женщина только что вымыла лицо под краном и вытиралась полотенцем. — Нас, действительно, здесь узнать нельзя.
И только когда она вытерлась, расчесала сбившиеся под косынкой волосы, Игна радостно воскликнула:
— А-а!
Железные шарики снова стали глазами. В них искрилось солнце, зеленела трава. Лицо женщины золотилось персиковым пушком.
— Ты та, что пела на посадке винограда?
— Та самая! Здравствуйте! — крановщица, сунув перчатки в карман комбинезона, дружески пожала ей руку.
— Лидия! Пошли! — звали ее проходившие мимо мужчины, но она махала рукой:
— Идите, идите!
— Лидия, пойдем! — тянули ее девушки, а она только знай отмахивалась и не трогалась с места.
Две женщины, которых, казалось, ничто не связывало, которым нечего было сказать друг другу, стояли, не трогаясь с места.
— Иди обедай! Здесь ведь не село, где когда вздумается можешь заглянуть в кастрюлю — всегда что-нибудь да найдется. А тут, у вас, раз опоздал, кончено.
— Ничего страшного. Есть магазины, ларьки. Да у нас всегда что-нибудь есть про запас. А ты что здесь делаешь?
— Да вот мужа проворонила. Вроде был тут, а не углядела, куда делся. Пока надумала окликнуть, его и след простыл. А он и не знает, что я здесь.
— Небось, пришла проверять? — рассмеялась Лидия.
— И не думала! Работаем недалеко отсюда, в саду, вот я и решила прийти проведать.
— Ну, как, нравится тебе здесь? — испытующе посмотрела на нее Лидия. — Это тебе не деревня.
Игна только вздохнула. Она чувствовала себя виноватой перед этой женщиной. Думала о ней невесть что, а она, оказывается, не такая. Была бы какая верченая, разве стала б так разговаривать. Игна чуяла в ней крестьянскую жилку и решила выложить ей всю правду, как есть.
— Конечно, не деревня, — это ты верно сказала. Закваска у тебя деревенская, вот ты и угадала. С тех пор, как начали строить этот завод, мой не дает мне житья, перетянуть сюда хочет. Не я так его распушила, что теперь уже не смеет и пикнуть. Только вот и девчонке голову заморочил. Бредит заводом. Закончу, говорит, школу и пойду на завод к отцу. Никакого сладу с ней нет. Убегу, мол, к отцу, там тоже есть школа. Одна из нашего села уже переехала — жена Тучи.
Лидия кивнула головой.
— Переезжай и ты, что тут думать? Чем раньше, тем лучше.
— Просто не знаю, дорогая, что тебе сказать, только, кажется, я буду последней. Чудно́ мне, как вы можете здесь жить! Я тут с ума сойду!
— Сначала будет трудно, потом привыкнешь!
— Ни за что! Так скажу сегодня и моему Сыботину. Пусть оставит меня в покое. Не выйдет из меня работницы.
— Многие так говорили, а теперь хоть и выгоняй — так не уйдут.
— Знаю. Зарабатываете вы здесь хорошо, но разве ж это жизнь! Я своему мужу, когда приносит получку, всегда говорю, что деньги эти грязные.
— Почему же грязные?
— Потому, говорю ему, что посмотри на себя, какой ты грязный, весь в мазуте. А наша сельская работа по сравнению с вашей — чистая. Поэтому и деньги наши чистые — на чистом воздухе заработанные. А у вас здесь не жизнь, а каторга, хуже смерти.
— А ты не торопись. Приди второй, третий раз. Того и гляди тебе здесь понравится.
Лидия попрощалась с ней и пошла в сторону столовой.
Игна следила, как она легко перепрыгнула через ров, перемахнула через бревно и затерялась где-то среди бараков.
— Где ты пропадаешь? — набросился на нее Сыботин. — Мне говорят: жена твоя здесь, а я им: не может этого быть, мы ведь не договаривались, я ничего не знаю. Она, говорят, своими глазами видели, что она.
— А то кто же — я, как видишь. Ты можешь являться домой без предупреждения, а мне нельзя, да?
— Ну, и как ты решила? Переезжаем или нет? Только давай думай быстрее, а то квартиру упустим.
— Не нужна мне твоя квартира.
Сыботин предполагал, что раз она сама пришла на завод, значит, решилась на переезд.
— Идем к Туче, посмотришь, какую квартиру ему дали.
— Мне пора к своим, обед-то уже кончился.
— На минутку заглянем. Мы ведь свои люди.
Игна тоже думала об этом, когда шла на завод, но грохот, скрежетанье и лязг железа совсем выбили ее из колеи.
— Они себе и палисадник разбили перед окнами…
Сыботин пошел вперед, и скоро они очутились перед жилым домом, стены которого были выкрашены в зеленый цвет. Рядом стоял розовый дом, дальше — красный, потом кремовый и снова — зеленый, красный, голубой, — всех цветов радуги.
Сыботин показал рукой на балкон с цветами.
— Вот здесь живет Туча.
Игна, мельком взглянув туда, куда показывал Сыботин, склонилась над цветами, растущими перед домом.
— И ты называешь это палисадником! — фыркнула она.
Под окнами тянулись две узкие грядки с цветами, ничем не огороженные.
— Любой, кому не лень, может рвать цветы.
— Ну и что? Здесь все общее: и палисадники, и дворы, и площадки для игр. Ты, может, хочешь, чтобы люди отгораживались друг от друга стеной?
— Да, хочу. Хочу знать, где мое, а где нет. Чтобы у меня был свой — только мой — палисадник. Как же можно жить без двора? Каждый, кому вздумается, будет входить и выходить?
— А разве это плохо?
— Для тебя неплохо, а мне не подходит! Я буду садить цветы, а другие будут рвать?
— Почему ты? Здесь есть садовник.
— Знаю я этих садовников. Насмотрелась. Как посадят весной, так потом и глаз не кажут. Все повысохнет, осенью ни стебелька, ни корешочка не найдешь.
— Здесь завод, а не кооператив.
На балкон, под которым они стояли, вышла женщина и, не глядя вниз, стала вытряхивать покрывало. Потом перегнулась через перила и, увидев Игну и Сыботина, радостно крикнула:
— А, Игна! Что ж вы стоите, заходите!
— Да вот шли мимо…
— Заходите, заходите! — махнула рукой Тучиха и скрылась за дверью.
Через минуту они услыхали топот ног по лестнице и она показалась в дверях парадного.
— Идем, посмотришь, как мы устроились.
— Что ж, Сыботин, зайдем на минутку…
Сыботин пошел было первым, но потом спохватился и пропустил вперед жену. Женщины затараторили. Игна то и дело останавливалась, осматривала этажные площадки, ощупывала стены, двери и окна… Она быстро освоилась в новой обстановке и, когда Тучиха открыла дверь своей квартиры, шагнула через порог без малейшего смущения. В квартире пахло краской. Игна, краем глаза взглянув на деревенскую пеструю чергу[14], которой был застлан пол, пошла осматривать комнаты.
— Это спальня. Мы заказали мебель, но еще не готова. Вот гостиная, а это комната сына.
— Что ж, неплохо! — восхищалась Игна — Очень даже неплохо вы устроились.
— Да где там! Перевезли из деревни мебель, какая была. Там вроде всего было много, полный дом, а здесь не хватает. Все поглотила ненасытная, да еще и мало!
Игне вспомнился завод.
— Паркет еще голый. Деревенскими чергами застилать не хочется. Ковры нужно покупать!
— Купите, купите, успеется, — заметил Сыботин.
— А теперь идемте, покажу вам кухню. Я просто нарадоваться не могу, что кухня у нас такая большая и светлая.
— Какая же это куфня, это самая настоящая комната. — Игна произнесла слово «кухня» по-деревенски, через «ф». — Здесь можно поставить два топчана.
— А вот наша ванная! — Тучиха открыла дверь в темную комнату, и когда включила электричество, то у Игны просто в глазах зарябило.
Небольшая ванная комната была вся обложена белым кафелем. Белой были и ванна, и трубы, и краны, и раковина умывальника. Все было бело и сверкало чистотой.
Игна не могла прийти в себя.
— Впервые вижу, чтобы все было такое белое.
— Белое, но когда приходит с завода товарищ Туча, то все становится черным.
— В этом-то и вся беда, — заметила Игна.
— Да, но примет душ — и грязи как не бывало. Куда ни кинь — все на электричестве. Мы и готовим на электрической плите, — и хозяйка снова пригласила их на кухню. — Садитесь! Перекусим чего-нибудь. Мой муж из-за этой своей работы вчера не обедал дома и не ужинал, и сегодня вот глаз не кажет. Большое удовольствие мне доставите, если согласитесь со мной пообедать. Правда, угощение-то у меня не ахти какое, но мы ведь люди свои: чем богаты, тем и рады.
Пока Игна и Сыботин мыли руки, Тучиха накрыла на стол.
— Ну что, видела? — бубнил Сыботин. — Культурно, как в Софии.
— Здесь все есть! — тарахтела Тучиха. — Продукты на завод привозят, какие хочешь, и молодую баранину едим, и телятину, и свинину…
— Скажи, скажи ей, что здесь не то, что на селе. Может, тебе поверит. Скажи, что каждый день покупаешь свежее мясо! — говорил Сыботин Тучихе, которая резала хлеб тонкими ломтиками, а сам все подталкивал жену локтем, чтоб слушала.
— Кушайте, пожалуйста!
Хозяйка села напротив и тяжело вздохнула.
— Ох! Все есть, это правда! Да вот одна я здесь, это меня гнетет! Я трудно схожусь с людьми. Муж мой совсем другой человек. Быстро обзавелся друзьями, ходит к ним, приводит их в дом, а я вот не могу так.
Игна, искоса взглянув на Сыботина, медленно жевала заводской хлеб.
— Ничего! Скоро переедут и другие орешчанки…
— Игна, сестричка! Переезжай! Опостылело мне здесь одной, за что ни возьмусь — руки опускаются.
— Я ей все время об этом твержу! Переезжай, говорю, чтобы и мы свои корни здесь пустили!
— Рядом, вон в том зеленом доме, есть еще свободные квартиры. Но даже если эти роздали, не страшно, новые скоро будут.
— Эти цветы из деревни! — обрадовалась Игна.
— Из деревни. Уж я их и поливаю каждый день, и так, и сяк пестую, не идут в рост да и только.
— Вот и мы, точно эти цветы, — глубоко вздохнув, с грустью молвила Игна. — Это все от копоти.
— Может, и от копоти.
Игна ела медленно, задумчиво, неотрывно глядя на цветы.
Вдруг раздался резкий вой сирены. Игна вздрогнула. Сыботин съел еще ложки две и заторопился.
— Ну, вы здесь калякайте, а мне пора.
Но вместе с ним встала из-за стола и Игна.
— Этот гудок и для нас гудит. Мы тоже ведь теперь заводское село. Что нам завод играет, то и пляшем…
— У тебя еще есть время. Ты же не на заводе работаешь. Сельский обед длиннее заводского — пока солнце не начнет клониться к закату, — задерживала гостью хозяйка, словно собираясь сообщить ей что-то важное.
— Не отпускай ее, пока не даст тебе слово, что переедет! — сказал ей на прощанье Сыботин и тяжело зашагал вниз по лестнице.
Когда Тучиха, проводив Сыботина, возвратилась на кухню, Игны там не было. Она стояла на балконе, наклонившись над цветами — чахлыми, запыленными — и, казалось, что-то тихо шептала.
Завод, залитый солнцем, с четвертого этажа выглядел другим. Грохот и лязг были глуше. Краны сверху не казались такими страшными, длинные неуклюжие корпуса словно немного вросли в землю, и весь он казался не таким страшным, беспощадным, а словно даже стал приветливее и доступнее.
— Я их поливала. Каждое утро поливаю. Вот возьму да перенесу сюда, в тень.
— А может, снести вниз, а? — Игна взяла один горшок и поставила в комнату. — Вы бы для них подставку сделали!
Всеми фибрами души тянулась к заводу молодежь. Многие из тех, кто после окончания восьмилетки не поступил в гимназию или техникум, пошли работать на завод. Да и те немногие, что остались в кооперативе, рвались туда же.
Раньше, бывало, по воскресеньям молодежь собиралась на гулянку в центре села. До позднего вечера играла музыка, парни и девушки плясали хоро, а вечером веселье переносилось в читалиште[15]. Отцы и матери всегда знали, где искать своих сыновей и дочерей. Если не в клубе, значит на главной улице, — на «скребке»[16]. Село звенело песнями, задорными выкриками и смехом, парни с девчатами, точно околдованные, сновали по улице из конца в конец. Они проделывали этот «маршрут» несметное количество раз, и если бы кто подсчитал, сколько километров им приходилось отмахивать за вечер, то, пожалуй, вышло бы не меньше пятнадцати-двадцати. Попробуй пошли их по какому-нибудь важному делу за десять-пятнадцать километров, они тут же поднимут вой: «Как можно посылать нас в такую даль пешком — рвать обувь, когда есть поезда, автобусы, велосипеды!» На работу в поле и то не ходили пешком, их отвозили и привозили на грузовиках, такие стали капризные да взыскательные. А тут готовы были с сумерек до полуночи шататься по улице. Глядя на них, и школьники-подростки стали запаздывать по вечерам. Сгорая от любопытства, вертелись около старших по темным углам и жадно усваивали запретные уроки любви. Околачивались меж парней и девушек, смотрели, как те танцуют, как заигрывают друг с другом, и сами жаждали такой жизни. Более нетерпеливые, не задумываясь, начинали подражать старшим. Но улица была, словно хорошо изученная река, — неизменная, от начала до конца вся как на ладони. И в любое время матери могли отыскать на ней своих детей, больших и малых. Если даже не находили их в толпе, то всегда оказывалось, что кто-то их только что видел или где-то поблизости раздавались их голоса.
Так было, и родители были спокойны за своих детей. Они знали, что здесь, на этой улице, с ними ничего плохого не может случиться.
А завод перевернул все вверх дном. Он принес тревогу за детей.
Музыки на селе не стало слышно. Музыканты перекинулись на стройку, остались только Дуди-барабанщик да кларнетист Цильо, только какой из них оркестр. Да и танцевать теперь было некому. Молодежь проводила воскресенья на заводе. Там было интереснее. Принарядившись, парни и девушки высыпали на берег реки, поросший зеленой муравой. Новый «скребок» растянулся на несколько километров.
А тут еще вдобавок ко всему — матч. Все побежали на стадион. Только Игна не пускала Яничку.
— Никуда ты не пойдешь! Слышишь, что я сказала?
Но дочка не слушала ее. Она стояла перед зеркалом, тайком покусывая губы, чтоб были ярче. Обдергивала на груди блузку, выпрямляла плечи, поднимала и опускала брови. Улучив момент, когда мать, закрутившись по хозяйству, оставила ее в покое, Яничка вытащила где-то раздобытую ею помаду и намазала щеки. Услышав шаги матери, она, сгорая от стыда, быстро стерла краску ладонью, а потом, поплевав на носовой платок, долго драила им щеки.
— Полей цветы! — приказала ей мать. — Ну, какая из тебя девушка выйдет! Такие хорошие цветы, а ты на них ноль внимания! Ну, что ты за хозяйка будешь… без цветов?
— Зачем мне цветы? А нужны будут, так там есть магазины.
— Где это «там»? — насторожилась Игна.
— Как где? На заводе, в городах…
Игна уже не раз слышала от дочери о заводе, о городе. Она знала, что ее дочь не останется здесь, на селе — она с малолетства тянется к другой жизни. И это вполне понятно. Ее Яничка не знала того, что выпало на долю матери, и поэтому, вполне естественно, ее влекла новая жизнь. Не в силах остановить течение, которое захватило и ее дочь, Игна стремилась задержать Яничку около себя пока подрастет.
— Довольно болтать! Полей цветы, кому сказано! — прикрикнула на нее мать.
— Ладно, полью! А пустишь меня на завод?
— Еще чего? Девчонка, одна… на завод! Ты уже не маленькая! Должна остерегаться…
— Кого остерегаться? Все идут, и я хочу.
— Ты на других не смотри!
— У них тоже есть матери.
— Какое мне дело до других!
— Выходит, ты мать, а другие нет! Пойду проведаю папу.
— Отец на работе, и нечего тебе болтаться по стройке. Где ты его найдешь?
— Найду… на работе. Ты как его нашла?
— Никуда не пойдешь, кому сказала. А уйдешь — домой не приходи!..
— У папы останусь!
— Ему только тебя не хватало. Выбей эту дурь из головы и берись за работу!
— Нет, нет, нет! — стучала кулачками по столу Яничка, и Игна видела в ней себя. В детстве она была такой же упрямой. Да и выйдя замуж, не раз приводила мужа в бешенство своей строптивостью.
— Честное слово, побью.
— Попробуй только ударь, уйду и не вернусь! При теперешней власти родителям не дано права бить детей. Если я заявлю в партийный комитет, тебе несдобровать!
Тут Игна не выдержала и шлепнула дочь по щеке. Не успела Яничка заслониться рукой, как раздалась вторая пощечина. Игна явно переборщила. Яничка заплакала…
— Хватит реветь! Если ты с этих пор начнешь шляться… — Игна вовремя осеклась. Ей стало стыдно своих слов, стыдно, что она могла подумать такое о своей дочери.
Яничка, хлопнув дверью, выскочила из комнаты. Напрасно Игна ждала дочь. Ей сказали, что она ушла с подружками на завод.
Дорогой Яничка позабыла о ссоре с матерью. Боль и обиду развеял по полю ветер. Слезы высохли, щеки покрылись ровным румянцем.
В этом возрасте, когда девочка уже не ребенок, но еще и не девушка, все мимолетно — и радость, и горе, легко меняется настроение, легко забываются обиды. Ее душа, словно цветок, раскрыта навстречу жизни со всеми ее загадками, увлечениями, тайными мечтаниями, летучими тревогами и недолговечными вдохновениями. Никто так и не узнал о первой тревоге Янички, о первой стычке зарождающегося девичества с материнской ревностью. Тайна эта затаилась в глубинах ее души, словно бусина, соскользнувшая с оборвавшейся нити в девичью пазуху. Крохотная, круглая, гладкая… Ее просто перестаешь ощущать.
Легкие ноги быстро несли Яничку вперед. Когда ее глазам открылся завод с причудливыми, угловатыми очертаниями строящихся огромных корпусов, окутанных голубоватой дымкой, придававшей им таинственность, она готова была вспорхнуть и полететь через реку, через луг, туда, где работает отец. Ей казалось, что завод уже готов… Чем ближе подходила она к заводу, тем больше столбы пыли над стройкой напоминали дым, вьющийся из труб цехов.
— А что будет, когда заработает сразу столько машин! — воскликнула Яничка, но подружки, не слушая, потащили ее в другую сторону, туда, где пестрое скопление народа резко очертило на лучу зеленый прямоугольник стадиона.
Должна была состояться встреча заводской и сельской команд. Футболисты, делая разминку, подпрыгивали на зеленом поле. Вдруг они сбились в кучу и о чем-то горячо заспорили. Яничка быстро поняла, в чем дело. Орешчанские парни требовали вернуть им игроков, которые теперь работали на заводе. А заводские не соглашались.
— Они наши! — кричали орешчане.
— Были ваши, теперь наши!
— Тогда не будем играть! — грозились деревенские.
А те, из-за кого разгорелся весь этот сыр-бор, не знали, как быть. Они колебались, считая, что их место — рядом с дружками из сельской команды, и в то же время чувствуя, что завод тоже имеет на них какие-то права.
Спор разрешился вмешательством родителей:
— Беньо! Тончо-о! Если не будете играть за наших, не признаем вас за сыновей! Пусть хоть увольняют, но вы должны играть за своих!
Борьба была острой. Кто победит — завод или село? Белые или красные футболки? Яничка с замирающим сердцем следила за игрой, горячо переживая каждую неудачу белых. Каждый гол, забитый в их ворота, был для нее точно нож в сердце. Только к концу игры орешчанам удалось сквитать один мяч. Это было весьма слабое утешение за пять пропущенных голов.
— Они вас подкупили! — набросились односельчане на Беньо и Тончо. — Предатели вы, вот кто!
— «Пять — один»! — торжествовали заводские и с насмешкой заявляли противнику:
— Да что с вами играть! Больно кишка тонка!
Это была последняя попытка села восстать, воспротивиться великану, надвинувшемуся на село всей своей мощью. Волны орешчан откатились с глухим ропотом.
Яничка с ними не пошла. Она торопилась на завод к отцу. Следом за ней шла целая группа заводских парней, и один из них, тот, который шел впереди, возбужденно ораторствовал:
— Пока все идет как по маслу. Громим противников одного за другим. Посмотрим, как пройдет встреча с округом. Если победим, выйдем в класс «Б».
Яничка больше не слушала, о чем они говорят, и старалась не оглядываться. А они время от времени останавливались и горячо спорили.
Яничка любила ходить на футбол, ей нравилась эта мужественная игра, она смотрела на победителей влюбленными глазами, но поведение болельщиков, которые из-за футбола готовы были лезть в драку, ей казалось просто смешным. Раз она не выдержала и оглянулась. Юноша, который так рьяно спорил, и, казалось, готов был броситься на любого, кто попытается ему возразить, был без фуражки, с вихрастым петушиным чубом. Он не шел, а летел, так много в нем было уверенности в себе и силы. Она видела, как он лихо перескочил через большую лужу вместо того, чтобы ее обойти, сердито махнул дружкам рукой и пошел дальше один. Вечерело. Завод готовился к ночному бдению. Было еще светло, но кое-где уже мелькали огоньки электрических лампочек. Ослепительно вспыхивало голубовато-зеленое сияние электросварки. Яничка щурилась и старалась на него не смотреть. Корпуса дыбились, росли, надвигались на нее со всех сторон, точно великаны из сказки. Сидя на матче, она по-детски мечтала о том, что их ребята победят и что эта радость возродит село. Но теперь она видела, что завод — непобедим, и не спускала влюбленных глаз со снующих по воздуху вагонеток, движущихся то вправо, то влево ковшей и крюков подъемных кранов, подающих наверх кирпичи, балки, бетонные плиты. И ей казалось, что это не завод, а некое волшебное царство. Она шла, не глядя под ноги, не замечая рельсов, ям, словно плыла по волнам света и звуков, взлетая вместе с ковшами подъемных кранов ввысь, туда, где работал отец.
Вдруг Яничка поскользнулась и шлепнулась в воду. Зазевавшись, она угодила в одну из ям, которых обычно не счесть на больших стройках.
— Ха-ха-ха! — засмеялся кто-то за ее спиной. Яничка попробовала выбраться, но не тут-то было.
А к ней уже спешил на помощь тот самый вихрастый паренек, который так рьяно вступался за спортивную честь заводской команды и верил в то, что футболисты завода выйдут на первое место в округе. Он протянул ей руку, но Яничка не взяла и барахталась в воде, пытаясь выкарабкаться. Не успела она опомниться, как парень подхватил ее на руки, точно ребенка, и вынес из ямы.
Она не знала, что делать. Никто еще не носил ее на руках. Глаза парня смеялись у самого ее лица. От него пахло одеколоном и еще чем-то — заводским. Она не знала, что это за запах, но он был ей приятен.
— Как ты попала в это болото? Вся промокла насквозь!
— Пусти меня! — спохватилась Яничка, почувствовав, что парень прижимает ее к себе. На какое-то мгновенье ей показалось, что она плывет по воздуху в гамаке, над ней сверкало, переливалось зелеными, синими, белыми, красными, будто тюльпаны, огнями заводское небо. И тут вдруг парень склонился к ней и поцеловал ее в щеку, а затем пылающими губами зажал ей рот, из которого готов был вырваться крик возмущения. Все закачалось, поплыло, закружилось перед глазами Янички. Она вырвалась наконец из рук парня и стояла ошарашенная, оглушенная.
— Бессовестный! Что ты наделал? — пролепетала Яничка.
— Поцеловал тебя! — сказал парень и протянул руки, как бы собираясь снова схватить ее, но она ловко увернулась. — Встретил заблудившуюся горлинку и поцеловал. Тебя, наверное, еще никто не целовал, я — первый.
Яничка смотрела на него, как потерянная. Первый поцелуй!.. Она чувствовала, как по телу ее разлилась сладкая истома. Неужели это от поцелуя? Ей казалось, что парень все еще несет ее на руках, его дыхание жжет ей лицо, губы. У нее закружилась голова.
— Идем, я тебя провожу… тебе надо обсохнуть, — он опять попытался взять ее на руки, но она рванулась и побежала.
— Не смей! Отцу скажу! — выкрикивала она на бегу. — Отец мой здесь работает. Папа-а! — крикнула Яничка во весь голос. Парень остановился. Яничка, немного успокоившись, перешла на шаг.
— Кто твой отец?
— Сыботин! С самого начала работает здесь! Его все знают. И главный инженер нам знаком, и Туча, начальник стройки!
— Прекрасно! Значит, я попал прямо в точку! Такие люди мне очень нужны! Хочу поступить на заочный, чтобы поскорее закончить и работать здесь инженером.
— Папа-а! — снова позвала Яничка. — Папа, Сыботин!
Парень убедился, что она не обманывает. Откуда-то сверху донеслось:
— Кто меня зовет?
— Папка, это я, Яничка! Пришла проведать тебя!
Сыботин стал спускаться на землю. Парень вдруг исчез, как сквозь землю провалился.
— Что ты здесь делаешь? — удивился Сыботин. Яничка оправляла волосы и отжимала мокрый подол юбки.
— Ничего! Была на матче, а потом решила зайти к тебе.
— Но ведь уже поздно! Как ты пойдешь домой?
— Переночую у тебя, а рано утром пойду…
— Как же тебя мать отпустила одну?
— Она меня не пускала, я сбежала. Как здесь хорошо!
Чувствуя, что губы ее еще горят, оглянулась. Она чувствовала, что парень, который вытащил ее из ямы, где-то рядом и что так просто он от нее теперь не уйдет.
— Я провалилась в яму в водой, — бормотала Яничка. — Пап, почему ты не возьмешь меня к себе?
— Закончишь школу, тогда возьму. Поступишь в техникум. А как переедешь ты, тогда и мать не усидит одна в селе.
— Какая она глупая. Я ей говорю, что нужно скорее переезжать, а она меня побила. А я ей сказала, что пойду к тебе и все расскажу. Не хочу возвращаться в деревню к маме. Здесь так хорошо! — говорила Яничка, а сама все озиралась по сторонам, ища глазами вихрастого паренька.
Вошли в комнату отца. Яничка так и онемела. На койке отца, прямо на одеяле, лежала какая-то женщина в синем комбинезоне с разметавшимися по подушке волосами. Яничка еще больше удивилась, когда узнала в этой женщине Лидию, которая вместе с матерью и отцом садила виноград. Лидия вскочила и, смутившись, стала поправлять прическу. Сыботин тоже смешался, заметив, как рука дочери, выскользнув из его руки, повисла вдоль тела, точно плеть.
— Рановато ты пришла… — вымолвил Сыботин и добавил, будто специально для Янички, — …на собрание.
— Да вот ждала, ждала и задремала…
Яничка стояла у дверей в замешательстве. В голове с лихорадочной быстротой проносились вопросы, от которых сердце готово было разорваться. «Что нужно этой женщине здесь? Разлеглась, как у себя дома! Что это значит?» Она перевела испытующий, полный тревоги и недоумения, взгляд с женщины на отца. Ей показалось, что отец избегает смотреть ей в глаза. Вся его фигура выражала смущение и неловкость, словно его уличили в преступлении. До этого Яничка никогда не задумывалась над тем, что такое измена, неверность, о которых ей приходилось не раз слышать от взрослых. В душе ее творилось невесть что. Ей хотелось крикнуть отцу прямо в лицо: «Так вот ты какой! Как ты мог допустить, чтобы чужая женщина валялась на твоей постели! А как же мама!» Ее детская головка работала лихорадочно, шла кругом, мысли жгли раскаленным железом. Она представляла себе, что могли делать отец и эта женщина. Они не только целовались… Что такое поцелуй, ей уже было известно… Этот первый поцелуй теперь казался ей горьким, как полынь. Яничка даже сплюнула. У нее было такое чувство, что она наглоталась яду. Она не знала, что делать, куда деваться. Ей думалось, что жить дальше нельзя, что это конец, смерть. Ноги ее подкашивались. Хотела бежать, но не могла сдвинуться с места. Нет, она умрет здесь, в этой комнате.
— Яничка! Иди сюда! Садись! — звала девочку Лидия.
Но Яничка не слышала ее. Она была далеко со своими мыслями и ноющей болью в сердце… Голоса доносились до нее, словно сквозь глухую стену.
Отец сел к столу и тоже стал ее звать:
— Вы ведь знакомы. Ну иди же! Поздоровайся с тетей Лидой! Ты ведь тоже хочешь стать такой, как она… машинами управлять. Осенью вот отдадим тебя в техникум…
За окном назойливо фурчала легковая машина, очевидно, не заводился мотор…
— Ну, что ж ты, милая! — Лидия подошла к девчушке, погладила ее по головке и поцеловала. — Какая стала красавица! Иди расскажи, что у вас нового, как мама.
Это уже было слишком. Поступить так подло и после этого спрашивать о матери! В поджатых губах и поблескивающих глазах женщины ей чудилась скрытая насмешка: что, мол, все еще таскает кресты с кладбища? Пусть таскает! Пусть себе сидит безвылазно в деревне да по воскресеньям не забывает присылать жареных курочек, а мы с твоим отцом будем ими лакомиться. Пусть, пусть себе сидит там! Нас это вполне устраивает».
С улицы донеслись голоса. Комната начала заполняться людьми. Яничка, как котенок, сжалась в комок в уголке и, увидев, что вошедшие расселись по два-три человека на койках, стульях и принесенной откуда-то скамейке, начала постепенно приходить в себя.
Слишком непосильным было для детского сердца то, что случилось вчера. Первый поцелуй, первое подозрение и первое разочарование. Все равно, что после яркого, ослепительного солнца провалиться вдруг в кромешную, могильную тьму, в беспросветный зловещий мрак, после ощущения счастья, полета испытать головокружительное падение. Утром она прямо с завода пошла в школу. В школе сидела, как больная. Не слушала, что говорили учителя. Ничего не слышала и не видела.
Перед глазами Янички был завод: высокие трубы, яма, в которую она упала, парень с чубом, державший ее на руках, поцелуй, кровать отца и Лидия…
Все это вертелось в ее мозгу, пока учительница Мара не вызвала ее отвечать урок. Яничка была одной из лучших учениц, ее часто хвалили, ставя в пример остальным. Яничке завидовали. Ее никогда не наказывали, она не бегала домой за забытой тетрадью или пионерским галстуком. Она была вожатой отряда. И вдруг она стоит с низко опущенной головой перед учительницей и не знает, о чем говорить. Урок она запомнила еще в классе, во время объяснения, но сейчас словно кто-то отшиб ей память, все вылетело из головы.
— Что с тобой, Яничка? — участливо спросила учительница. Она ждала, что Яничка, как всегда, поднимет голову, посмотрит прямо в глаза и расскажет обо всем, что с ней случилось.
Но Яничка не поднимала головы, она будто провалилась в какую-то бездонную яму, и некому подать ей руку, спасти.
— Где ты была вчера?
— На матче, на матче, — хором ответили за нее подружки. — Пять-один, выиграли заводские.
— А потом она пошла на завод, — подсказывали другие.
— К отцу ходила…
Подружки старались изо всех сил выгородить Яничку, некоторые пытались ей подсказывать.
— Что ты делала на заводе? — приподняв ее легонько за подбородок, спросила учительница.
Яничка зажмурилась, попыталась что-то сказать, но еще ниже опустила голову и не проронила ни слова.
Как она могла смотреть в глаза учительнице? Там же все видно, как в зеркале! Та увидит и все поймет.
— Ну говори! Кого ты там видела, что делала?
«Только этого не хватало — сказать: «Видела одного парня»…
Ей казалось, что учительница спрашивает: «А как его зовут?»
«Не знаю. Он только поцеловал меня, а потом убежал».
«Как же так? Первый раз встретилась с парнем и позволяешь ему себя целовать!»
«А он меня и не спрашивал».
«И как можно, чтобы он тебя целовал, а ты даже не знаешь его имени?»
«Так он мне не сказал».
«А почему ты не спросила? Ты знаешь, что значит для девушки поцелуй?»
«Знаю. Мне было очень хорошо! Так хорошо, что я забыла спросить, как его зовут!»
«Это же позор, девонька!»
Так разговаривала сама с собой Яничка, стоя с опущенной головой, а учительница и весь класс напрасно ждали ответа.
— Садись! Потом поговорим.
Большое испытание выпало на долю Янички в этот день. После занятий учительница снова стала расспрашивать Яничку, что с ней случилось, но та молчала.
Дома ее ждало новое испытание. Не успела она переступить порог, как мать, которой девчонки уже успели доложить про двойку, учинила ей допрос:
— Где ты шаталась? Где ночевала?
— Ты же знаешь!.. У отца.
— А ну-ка посмотри мне в глаза!
— Это еще почему? — огрызнулась Яничка и, швырнув портфель с книгами, хотела улизнуть из комнаты.
— Нет, ты мне скажи, где ты шлялась и что ты делала на этом проклятом заводе!
Мать схватила ее за шиворот и так дернула к себе, что пуговицы у воротника чуть не поотлетали.
— Двойку вот приволокла. Опозоришь ты мою голову, я вижу! К тому идет!
Яничка передернула плечами, пытаясь запахнуть платье, но мать дернула его еще ниже.
— Говори, бесстыдница! Подумать только! От матери сбежала! Шлялась где-то, как последняя уличная девка. Не явилась домой ночевать! А мать тут с ума сходит! Отвечай, тебе говорят!
Игна чуяла своим женским сердцем, что с дочерью случилось что-то неладное. Об этом говорили и глаза, которые избегали смотреть на мать, и эти черные тени под глазами, и виноватое выражение лица, и упорное отпирательство.
— Я уже тебе сказала! Была у отца! Никуда я больше не ходила.
— Врешь! По глазам вижу, что врешь! — продолжая держать ее за шиворот, допытывалась Игна. — Врешь! А почему платье все в грязи?
— Упала на заводе в яму, — пробормотала Яничка.
— А кто тебя оттуда вытащил?
Она не сразу нашлась, что ответить. Вынуждена была солгать. Это была первая ее ложь матери, ложь во спасение, в защиту первого поцелуя.
— Сама!
— А почему ты не смотришь мне в глаза!
Девочка собрала все силы и подняла глаза на мать.
— Вот — смотрю!
Это было первое притворство, первый шаг к овладению искусством скрывать свои девичьи тайны и первый шаг к отдалению от матери.
— А где твои ленты?
Яничка глянула на свои короткие косички и смешалась. Шелковых бантов, белыми бабочками торчащих на кончиках кос, не было. Одну она потеряла еще там, в яме, а вторую, наверное, тогда, когда он взял ее на руки и поцеловал.
— Где же они?! — грозно смотрела на нее мать.
— Там, упали…
— С кем же это ты боролась, что они могли упасть?
— Ни с кем, — продолжала отпираться Яничка, рьяно оберегая свою тайну. Она вырвалась из рук матери, убежала в свою комнату и закрыла дверь на ключ.
— Открой! Открой, тебе говорю! — молотила кулаками в дверь Игна. — Расскажешь мне все до нитки, что с тобой было, или я тебя…
— Не выйдет! Я не ребенок!
— Открой, иначе я высажу дверь и башку тебе проломлю!
— Только тронь, убегу к отцу!
— А-а-а! Выдала себя!
— Мне нечего выдавать! Там лучше!
— Что же там хорошего?
— Поцелуй! — сказала Яничка про себя, а матери крикнула: — Все! И Лидия лучше, чем ты!
— Что-о! Так ты с ней шаталась?
— Застала ее у отца! Что, задело? Пусть! Она лежала на папиной койке! Ты заслуживаешь, чтобы отец тебя бросил. Она меня поцеловала, не била и не допрашивала, как преступницу!
Яничка была вне себя от злости. Заперевшись в комнате, почувствовав себя в безопасности, она неистовствовала, захлебывалась угрозами, готовая на все. И только когда поняла, что мать за дверью молчит, когда заглохли удары кулаков в дверь, она умолкла и прислушалась. Куда девалась мать? Что с ней? Вдруг до нее донеслись всхлипывания. И тут только она поняла, что наделала. Ей стало жалко мать. Слишком дорого обошлись матери ее похождения, ее детские прихоти и капризы.
— Я пошутила, мамочка! — она открыла дверь и опасливо выглянула из комнаты. Но, увидев мать содрогающейся от рыданий, забыла обо всем и бросилась к ней.
— О чем ты, мамочка? — Яничка говорила, стараясь убедить и себя. — Она приходила на собрание. В папиной комнате было собрание. Там были все, и она…
Яничка прильнула к матери и стала ее утешать.
— Ты не беспокойся! Папа не такой, как другие на заводе. Если бы он был таким, его бы не повысили. А знаешь, он теперь начальник. Вчера вечером, после работы, у него была полная комната рабочих. А Лидия пришла раньше других и сидела на его кровати. У них ведь все просто, по-рабочему.
— Знаю, знаю я этих заводских… — Игна вытерла слезы и отвела руку дочери, которая жгла ей плечо.
— Нет, нет! Ты не права! Я могу тебе поклясться. Она уважает папку, но не любит. Это разные вещи. Любовь — это совсем другое! Ты не знаешь, что такое любовь! Ты уже забыла!
Яничка прикусила язык, устыдившись, что разболталась не в меру и даже начала поучать мать, что такое любовь.
В доме воцарилась тишина, хотя, кто знает, не было ли это затишье перед новой, более страшной бурей.
Сыботин и Лидия с самого начала работали на одном объекте. Она считалась одной из лучших крановщиц, поэтому все мужчины были с ней внимательны, наперебой пытались ухаживать за ней. Одному Сыботину не было до нее дела. Правда, ему было странно, почему такая молодая женщина приехала работать на стройку. Он не знал, сколько ей лет, но она выглядела молодо, гораздо моложе Игны, была жизнерадостна, полна энергии, словно тяжелая работа крановщицы, вынуждавшая ее сидеть целыми днями в своем железном домике, ничуть не изнуряла ее, напротив, она, как цветок, который все холят, лелеют, расцветала и молодела.
— Какая ты выносливая! — скажет, бывало, и больше ни слова.
Другие же из кожи лезли, рассыпаясь в комплиментах.
— Браво, Лидия! Прямо в руки подаешь, словно официантка в ресторане. Хотим, чтобы ты всегда работала в нашу смену!
— Благодаря тебе, Лидочка, план выполнили! Застопорит твоя махина, и нам крышка! — не раз говорил Туча, не скрывая своей симпатии.
— Твой ковш отнесет души наши прямо в рай социализма! — шутили пожилые рабочие, оживляясь в ее присутствии.
— Лидочка… принимай наши горячие поцелуи! Тысячу, миллион поцелуев! Ты выручила наше молодежное звено!
Это Сыботин слышал со всех сторон на объекте, в столовой, на собраниях. Лидию, которая ушла от мужа из-за его косности, из-за того, что он хотел заставить ее жить в мире старых, отживших устоев, держал ее на привязи, здесь, на заводе, все уважали. Вначале Сыботин осуждал ее: «Вертихвостка! Подумаешь, муж прибрал вожжи к рукам, так она сразу — развод! Пожила с ним без году неделю, еще не раскусила его толком, и ну искать себе нового, по своему образцу!» Сыботин считал, что образец этот у женщин меняется ежеминутно, в зависимости от капризов и настроения.
— Вот зачем она на стройку приехала! — говорил он Туче. — За новым мужем. Поживет немного, а чуть попадет вожжа под хвост — только ее и видели!
Он часто работал с ней в одной смене, она все время была у него на виду. Лидия была молода, а молодость, как известно, берет свое. И она, наверное, берет от молодости все, что может, полными пригоршнями. Когда и с кем, Сыботин не знал и не интересовался. Ему нравилось, что она знает свое дело и работает с полной отдачей. Он любил, когда на кране была Лидия. С ней все шло легко и ладно, не то что с ее сменщиком Вакрилом, который вносил в работу нервность, хаотичность. Сыботин довольно быстро привык к Лидии. Он нуждался в ее улыбке, приветливом взмахе руки в перчатке.
— Давай, давай, бай[17] Сыботин! — весело кричала сверху Лидия:
— Какой я тебе «бай»!
— Так ведь десять лет — это не мало. Я имею право называть тебя «бай».
— Брось ты это величанье! Моя Игна всего на три-четыре года старше тебя, так что, выходит, и она должна говорить мне «бай»?
— Игна может называть тебя, как ей вздумается. Она твоя жена, и это ее дело. А для меня ты «бай» не только по годам, а и по положению.
Сыботину, конечно, было приятно, что она называет его уважительно «бай Сыботин». Он улавливал в этом своеобразное кокетство. Называя его «бай Сыботин», Лидия словно бы превращалась в молоденькую девушку, еще не знающую мужчин, любопытную поскорее раскусить, что они из себя представляют. Рабочие его участка тоже смотрели на него, как на старшего по возрасту. Кого только здесь не было: крестьяне и горожане, молодые и старые, партийные и беспартийные, раскаявшиеся грешники и строгие моралисты, воры, лжецы, хулиганы. Завод был огромной мельницей, перемалывавшей и зерно, и куколь. И среди этого пестрого люда бросалась в глаза огромная фигура Сыботина, его добродушное лицо, густые, спутанные, припорошенные строительной пылью волосы. Он пришел на стройку простым рабочим и как-то незаметно, не преследуя никаких особых целей, стал продвигаться вверх. Возможно, если бы не Туча, то с этим повышением вышла бы задержка, но оно все равно не заставило бы себя долго ждать, потому что Сыботин в своей жизни не знал ничего другого, кроме труда. На заводе он был тот же, что и на поле — ранняя птаха, добрый хозяин, который и сам умеет работать, и других учит. И когда в конце смены все с облегчением бросали работу и уходили, Сыботин аккуратно, по-хозяйски собирал и складывал инструмент. Это лучше всяких напоминаний подсказывало рабочим, что им надо делать то же самое. Мало-помалу к нему подключились и остальные, пока на участке не был наведен образцовый порядок.
Это не укрылось от глаз начальства. На участок было направлено несколько комиссий, но они ни разу не застали рабочих врасплох. Сыботина премировали и повысили, что еще больше подняло его в глазах товарищей по работе, в глазах Лидии.
Яничка пришла к нему как раз тогда, когда рабочие участка хлынули к нему в комнату с поздравлениями. Этот поток влился и в ее душу, смыв с нее мерзость подозрений.
Сыботин смутно угадывал, что Лидия относится к нему не совсем так, как ко всем остальным. Казалось, она все ждала чего-то. При встрече с ним она заметно оживлялась, стала чаще заходить на его участок, задерживалась, словно невзначай, после работы, не стесняясь, забегала к нему в барак, хотя он жил не один.
Лидия вообще не стеснялась мужчин. Даже когда ее, бывало, спрашивали, не боится ли она поздно возвращаться в свой барак одна, Лидия отвечала:
— Я мужчин не боюсь, боюсь женщин! Мы, бабы, намного хуже.
Иногда она позволяла странные выходки, которые Сыботин не мог себе объяснить.
Могла, например, заявиться, когда он уже спал. Письмо, мол, написала, а марку купить забыла. Зашла, дескать, за маркой…
Сыботин знал, что Лидия пишет письма раз в год, не чаще. Из родных никто никогда к ней не приезжал, будто все ее забыли, да и здесь она ни с кем не сблизилась, ни к кому не прибилась. Все ее сердечные привязанности давали осечку. Появится на горизонте какой-нибудь обожатель, начнут сыпаться в ее огород камешки: «Эй, Лидия, с тебя причитается! Дело-то совсем на мази!» Отшутится в ответ: «А то как же! Обязательно!», а через несколько дней глядь — снова одна. Скора была на знакомства, но еще более скора на разрыв. Те, кто помоложе, после первых же встреч разочаровывались. Им претило изучение характера и всякие другие проволочки, они торопились сразу, при первом же свидании, взять быка за рога. Оставшись на бобах, начинали воротить нос в сторону. Любовь их тут же жухла, чтобы вскоре расцвесть на новом месте. Более серьезных, по всему видно, отпугивали ее строгость и сдержанность, во всяком случае ее трудно было увидеть несколько раз подряд с одним и тем же человеком. Это ее одиночество среди многолюдья невольно вызывало у Сыботина сочувствие. Иногда он, как подобает старшему, шутя подбадривал ее:
— Лидия, ты не думай долго! Смотри, пропустишь свой поезд!
— Я, бай Сыботин, уже пропустила скорый!
— А я о чем толкую: смотри не прогляди пассажирский. Он понадежнее!
— Есть еще и товарный! Самый надежный! Медленно едет, да далеко увозит.
Сыботин задумался над ее словами.
— Ты неправа. Я по себе знаю. Сам вроде на товарном еду.
— А что, разве это плохо?
Сыботин понял, что шутка приняла серьезный оборот. «Товарный поезд», оказывается, не только не пугает Лидию, но и нравится ей.
— Села раз в жизни на скорый и дала маху. Пробовала на пассажирском, снова не то. Теперь вот хочу сесть на товарный.
«Уж не насчет меня ли ты, голубушка, закидываешь удочку?» — подумал после одного такого разговора Сыботин и перестал шутить, боясь, как бы чего не вышло. Он не привык шутить с женщинами, это казалось ему небезопасным. Он был и сам не рад, что затеял этот дурацкий разговор. Единственная женщина, с которой он мог свободно и перебрасываться шутками, и пререкаться, и ссориться, была Игна. С другими он мог говорить только о деле, общался только на работе. Он молча вкалывал за десятерых, никогда не вдаваясь в подробности, кто сделал больше, кто меньше. Старался держаться от женщин подальше, хорошо зная, как опасно шутить с огнем. С него хватало того, что дома вот уже пятнадцать лет жена шпыняет его и пилит за дело и без дела. И Сыботин весь отдавался работе, — в ней видел он смысл жизни. «Может, поэтому меня и наградили», — думал он. И может поэтому на следующий день, когда ушла домой Яничка, на работе к нему подошел вихрастый паренек, осмотрел его с головы до ног и сказал, глядя снизу вверх:
— Вы Сыботин?
Сыботин кивнул головой, занятый своим делом. — А в чем дело?
— Вы отец Янички?
— Что? — всполошился Сыботин. — Что-нибудь случилось? Где она?
Он сам проводил дочь аж до реки. И теперь, когда этот парень произнес имя его дочери с каким-то скрытым волнением, Сыботину вдруг пришло в голову, что Яничка побоялась идти домой, как бы не влетело от матери за то, что не ночевала дома, вернулась сюда и что с ней что-то стряслось.
— Нет, ничего! Я просто хотел… — паренек смущенно мигал глазами, переминаясь с ноги на ногу. — Я… очень хочу работать у вас, на вашем участке.
— А откуда ты знаешь Яничку?
— Так ведь… — еще больше смутился тот, — так ведь село недалеко от завода… рукой подать. Они сюда приходят, мы ходим… на танцы, матч, ну, в общем, молодость… — Он наконец-то справился с собой и посмотрел в глаза Сыботину. — Молодежь теперь легко знакомится! Вчера она попала в яму с водой, я ее вытащил оттуда.
— Так это ты ее спас? А она мне и не сказала!
— Стесняется, как всякая молодая девушка.
— Ишь, старик объявился! Как зовут-то тебя?
— Христо я! Ицко!.. Работаю вон на том участке. Но у вас лучше… Здесь порядок и бригада дружная. Я хочу у вас работать.
— Хорошо, Ицко, переходи к нам! Только чтобы законно! — предупредил его Сыботин.
— Я так и знал! — обрадовался Ицко. — Вы — человек что надо! Теперь мне все нипочем! — и, дружески хлопнув Сыботина по плечу, убежал.
— Бай Сыботин! — крикнула ему из своего железного теремка Лидия, помахав рукой, но он ничего не слышал и не видел, занятый своими мыслями. А она кричала с высоты: «Давай, товарный, дорога-то дальняя!»
Тут только Сыботин ее заметил, кивнул, улыбнувшись, и повел плечами, будто готовясь взвалить на них всю стройку.
Яничка не думала, что мать будет так убиваться. Сначала она плакала вместе с ней, потом стала следить, как бы она чего не натворила. Перед ее глазами возникали одна за другой сцены, о которых до сих пор говорили на селе. Она видела, как ее мать замахивается и швыряет комьями земли в инженера и рабочих, приехавших на закладку завода, как встает во весь рост перед трактором в тот зловещий день, когда тракторы и бульдозеры корчевали кооперативный сад, как в глухую ночь тащит с кладбища крест и вкапывает его в саду, под окнами. Этот крест предвещал нечто страшное. И теперь это сбывалось. Яничке тогда все казалось, что кто-то должен умереть, что смерть кружит над их домом, точно сова, свившая себе гнездо под крышей, и подстерегает свою жертву. Девочка не спала по ночам, думая, кто же будет этой жертвой. А после несчастья с дядями учительницы, она просто места себе не находила. Ей все казалось, что с отцом тоже каждую минуту может случиться несчастье — его может убить током, он может попасть под машину, сорваться с лесов и разбиться.
Отец отнес крест на кладбище, но, как только в доме было что-нибудь неладно, ей слышался крик совы и мерещился крест. Сколько раз она вскакивала с постели по ночам с криком: «Ой, мамочка, крест!».
Креста давно не было. Девочка, как и все дети, быстро забыла об этом событии, успокоилась, но теперь, когда мать, наплакавшись и напричитавшись вволю, стала молчаливой, скрытной, ее снова стали мучить кошмары. Стоило Игне выйти из дома, как Яничке начинало мерещиться, что мать преследует крест, гонится за ней, вот-вот настигнет и накроет. Она тревожилась за мать, не зная, как ей помочь. А что если взять и признаться, что ее поцеловал парень?
«Я даже не знаю, как его звать, мама!» — сказала бы она в оправдание. И вся цепенела от ужаса, представив, что было бы с матерью, — и металась по комнатам, как зверь в клетке. Ей всюду чудился зловещий крест.
«Но я же не хотела, мамочка! Он сам это сделал, когда вытащил меня из ямы!..»
«В яму, в яму!..» — стонет крест, раскинув над ней свои черные крылья.
И дома, и в школе ее неотступно преследовала мысль, что она совершила преступление, опозорила себя. Она щупала руками лицо, терла щеки, губы, словно пытаясь стереть с них отпечаток, след преступления, но это было не так-то просто, и ей казалось, что его видят и учительница, и подружки, которые без конца приставали к ней с расспросами, что с ней случилось, как это вдруг она ни с того, ни с сего схватила двойку. И сколько она ни уверяла их, что ничего особенного с ней не случилось, они не верили, догадываясь о чем-то, лукаво посмеивались. Больше всех досаждала ей Ленче. Эта желтоволосая бледнолицая девчушка с острым подбородком и длинными, как жерди, руками и ногами, не отставала от нее даже дома, стараясь выудить из нее признание.
— Какая ты скрытная! — возмущалась Ленче. — Ну расскажи, что ты делала на заводе?
— И слышать больше не хочу о заводе!
— Вот как! Почему? — навастривала уши Ленче.
— Да ну его!
— А что случилось?
— Что могло случиться? Я же была у отца. Только хорошее, ничего плохого!
— А что хорошее?
— Просто хорошо! Хорошо провела время. Пила пиво.
— А-а-а, ты напилась? Пиво одурманивает…
— А меня не одурманило!
— А сколько бутылок ты выпила?
— Нисколько. Я только попробовала.
— А еще что?
— Танцевала.
— А-а-а! С кем?
— С рабочими, товарищами отца!
— Ишь ты! Вот это здорово — танцевала с рабочими! А как зовут того, с кем ты танцевала?
— Да я откуда знаю!
— Как же ты танцевала, а не знаешь с кем? Разве он не знакомился с тобой?
Ленче подпрыгивала то с одной, то с другой стороны, как обезьянка. Так и льнула к подруге, так и лезла в душу — уж очень ей хотелось выведать все. Она вся раскраснелась, переживания Янички волновали ее, разжигая в ее сердечке смутное чувство радости. А Яничка уже готова была во всем признаться. Она чуть не открылась перед подругой, что дело вовсе не в товарищах отца, что встретилась она там с одним вихрастым пареньком и что случилось то-то и то-то… Вот и вся ее тайна. Она, пожалуй, рассказала бы обо всем, если бы не горе матери, которое комком подступало к горлу, мешало излить душу.
— Какая ты счастливая, что можешь ходить на завод когда тебе вздумается, танцевать и пить пиво, как взрослая. А вот нас не пускают, — жаловалась Ленче, глядя на Яничку с нескрываемой завистью. Поохала, поахала и умчалась, чтобы поскорее растрезвонить девчонкам и мальчишкам о том, что Яничка танцевала на заводе и пила пиво и поэтому не выучила урока.
Яничка зарекалась, что ноги ее больше не будет на заводе. Ей казалось, будто в следующий раз с нею должно случиться нечто страшное — самое страшное на свете, после чего ей уже больше не выбраться из пропасти, над которой будет торчать крест позора и проклятия!
Но как-то раз погожим вечером с улицы донеслось легкое посвистывание:
— Фь-ю-ю, фью-ю-фью, фью, фью-фью-фью!
Что это? Будто вороватый дрозд свистит в винограднике. Яничка прислушалась. Нет, это не дрозд. Звук стал ясным, отчетливым.
— Фью! Фью!
Она подбежала к окну — никого, бросилась к другому. Свист уже напоминал гудок паровоза. Яничка уронила книгу, которую в растерянности прижимала к груди. Там, на улице, перед домом, стоял парень, тот самый — вихрастый, кучерявый. Правда, он немного пригладил спереди свой непокорный чуб, но лицо его показалось Яничке таким страшным, что она в диком испуге отпрянула от окна.
— Ой, мамочка! — запричитала Яничка, но мать была на работе и ничем не могла ей помочь. Яничка перепугалась до смерти, сама толком не зная чего, и не могла сообразить, что ей делать. Стояла посередине комнаты, не спуская глаз с открытой двери во двор. Она могла бы одним духом перемахнуть через широкий двор и скрыться в саду, но вместо этого продолжала стоять, как вкопанная.
— Фью-фиу! — настойчиво свистел юноша и даже негромко позвал: — Яничка!
Голос был звучный, приятный. У нее немного отлегло от сердца. Парнишка еще раз свистнул и снова окликнул ее. Затем вошел во двор. Голос звучал приветливо, в нем не было и тени угрозы. Собаки в доме не было, и парень, подойдя к самой двери, крикнул уже громко:
— Эй! Яничка! Выйди на минутку! Привет тебе от отца!
Яничка приоткрыла дверь и выглянула во двор. Парень стоял у порога. Теперь он показался ей добрым, таким, каким запомнился с первой встречи. Яничка осторожно высунула голову, схватившись дрожащими руками за концы кос, словно в них ища спасения и поддержки.
— Кого тебе надо? — спросила охрипшим от страха, не своим голосом.
— Тебя, Яничка! — обрадованно сказал он и ловко прыгнул на ступеньку крыльца. Яничка в испуге шарахнулась от него и захлопнула дверь.
— Уходи, а то закричу!
— Ты не знаешь, что я хочу сказать тебе, Яничка! Я пришел сказать тебе такую важную, такую мировую вещь!
Стоя за дверью ни жива ни мертва, она слышала удары его сердца.
— Да ты не бойся, слышишь? Знаешь, что случилось? Открой, и я тебе расскажу, что за чудо со мной приключилось.
— Говори так, я слышу!
— Так мы же теперь свои, Яничка!
Сердце Янички колотилось уже у самого горла, дыханье сперло.
— Я теперь работаю у твоего отца! Он большой человек! Мировой человек бай Сыботин! И я работаю с ним!
Лишь сейчас Яничка заметила, что дверь была не заперта — и открылась сама собой. Она глядела на сияющее счастьем лицо парня и позабыла о страхе. Не могла отвести глаз от яркого румянца, живого блеска глаз, буйства кудрей, порывистых движений рук.
— Ха-ха-ха! — засмеялся вдруг парень. — Что ты так вцепилась в свои косы, словно хочешь меня заколоть ими, как кинжалами. Опусти руки.
Яничка, словно загипнотизированная, выпустила косы.
— Вот так бы и давно! Чудачка ты, странная и удивительная девушка! Ну, скажи мне хотя бы «здравствуй!»
И она прошептала:
— Здравствуй!
— Вот и хорошо! Здорово! Дай же руку, Яничка! Мы ведь друзья, да?
Яничка протянула ему свою мягкую, всю в жарком ноту руку.
— Вот так! Теперь видно, что встретились друзья!
Как только он снова произнес слово «друзья», Яничка быстро отдернула руку. Но он заговорил спокойно, ласково, и она слушала его, притихшая, вся в его власти.
— А ты знаешь, зачем я еще пришел?
Яничка вздрогнула и вся сжалась, готовая броситься прочь. Но он молча притянул ее к себе. Глядя ей и глаза, тихо заворковал изменившимся до неузнаваемости, мягким, теплым голосом:
— Ну-ка, вспомни, что ты потеряла…
Яничка не могла вспомнить. Она вся горела.
— Ну, так что же ты потеряла, а? Что-то очень дорогое, цены ему нет!
«О чем это он? Чему это нет цены? — спрашивала себя Яничка и не могла догадаться. Вдруг в голове у нее мелькнула мысль: а не потеряла ли она с первым поцелуем свое детство, покой, беззаботность? Ведь детство — это и есть самое дорогое на свете… Перед ее глазами заколыхались заводские трубы, замелькали дома, заревели моторы машин, залязгали железными зубами экскаваторы…
— Вот, — сказал парень.
И вместе с этим словом, долетевшим до ее слуха, вновь всплыло его лицо, и все встало на свои места.
— Дай сюда твои косы!
Яничка послушно протянула ему их. Он взял косы одной рукой, а другой вытащил из кармана два банта — две белые бабочки, пойманные где-то там, на стройке.
— Вот — ленты, — сказал он.
Она, сияя от радости, смотрела, как он прилаживает банты к косам.
— Одну нашел… знаешь, где? Сам не знаю, как она попала ко мне в карман, — смущенно оправдывался он. — А вторую — в яме… С одной всю ночь спал, а утром пошел и нашел вторую. Выстирал, разгладил и вот — принес… Вот так ты мне нравишься — с бабочками! — и он положил косы ей на грудь.
Яничка наклонила голову и посмотрела на них.
— Ну, а теперь, может, хоть спасибо скажешь?
— Спасибо! — сказала Яничка и подняла на него глаза.
В этот миг завод снова надвинулся на нее, затуманил сознание, и она покорно дала себя поцеловать.
На этот раз поцелуй был долгим, сладким, дурманящим… Он взял ее на руки, как в тот раз, и Яничка не вырвалась, не убежала, как тогда, а сделала то, что делают в таких случаях все влюбленные девушки — обвила его шею руками и поцеловала в губы…
На затихшее село спускались сумерки. За рекой низко стелился белый дым завода, а над этой дымовой завесой гордо высились вершины гор.
— Странная ты девушка, Яничка. Разве все нынешние девушки такие? Нет, ты единственная! Мы вот любим друг друга, а ты даже не знаешь, как меня зовут! Я — Ицко! Все зовут меня Ицкой. И бай Сыботин тоже. Зови и ты меня так! Ну, скажи мне «Ицко»!
— Ицко, — сказала Яничка и засмеялась, и вытерла слезы, отчего-то вдруг набежавшие на глаза. А может, первая любовь всегда приносит слезы?
— Я опять приду! И ты приходи, Яничка! Не плачь! Ну, что же ты?
Она закрыла ладонями глаза, повернулась и убежала в дом. Ей стало нестерпимо грустно, что он ушел. Вот оно — первое горе первой разлуки!
И завод стал для Янички надеждой и смыслом жизни, радостью и бедой!
С Игны было довольно того, что чужую женщину застали в комнате ее мужа лежащей на его койке. Затаив обиду, она старательно обо всем разведала. Муж и впрямь получил премию и повышение, и товарищи приходили обмывать. Но почему эта красотка явилась первой и растянулась на его койке? Никто не в силах был разубедить ее, что ничего зазорного в этом нет. А если бы Янички в тот вечер не было, и Сыботин застал Лидию, разлегшуюся на его постели, одну!.. Надо быть полным идиотом, чтобы пройти мимо такой женщины, добровольно предлагающей себя. И поскольку Игна была женщина нрава строгого, чистого, умела сильно любить и яростно ненавидеть, она решилась на то, о чем другая и подумать бы не посмела. Любая другая женщина дождалась бы прихода мужа и дома, в четырех стенах, все бы у него выпытала, чтобы никто ничего и не знал. И даже если и был какой грех, то все осталось бы между ними. Но Игна была не из таких. Ни с кем не советуясь, тайком от Янички, она отправилась на завод, сказав, что идет на работу в кооператив. Игна не пошла к мужу, наоборот, сделала все, чтобы он ничего не знал о ее приходе и, чего доброго, не помешал ей исполнить задуманное. Дождавшись конца работы, она подстерегла Лидию.
Как и раньше, Лидия встретила ее с улыбкой и первая начала разговор.
— Как Яничка? Такая милая девочка!
— Это милое дитя получило двойку.
Лидия заметила, что Игна расстроена, и сочувственно сказала:
— Как же так? Такая исключительно умная девочка, такая развитая, не по возрасту.
— Да вот с таких ранних пор начала беситься, так и не знаю, что будет дальше!.. — грубо отрезала Игна.
— Она же еще ребенок! Только начала пробуждаться! — вздохнув, промолвила Лидия.
Игна не могла спокойно смотреть на молодое, свежее лицо Лидии. Оно ее раздражало.
— Что это она так вдруг стала тебе мила? Уж не слишком ли скоро ты успела полюбить ее?..
Лидия уловила в ее словах язвительные нотки.
— А почему бы и нет? Мы, рабочие, быстро привязываемся к людям, любим людей.
— Ну-ка, подожди! Стой! — Игна, оглянувшись по сторонам, дернула Лидию за рукав.
Завод словно вымер. Вокруг не было ни души. Только солнце с неба обсыпало женщин своими жаркими лучами. Лидия выдернула руку, и у Игны в руке осталась ее перчатка. Игна вспомнила, как она в этих перчатках хлопала инженеру, как полюбила эту женщину будто самую близкую подругу, и вдруг почувствовала, что перчатка стала тяжелой, словно налилась свинцом.
Лидия не могла понять, отчего эта женщина вдруг так разлютовалась. Подумала, что все это из-за двойки дочери. Она чутьем угадала, что двойка Янички имеет какое-то отношение к той вечеринке у Сыботина.
— Ты не волнуйся! Больше этого не будет! Отец на радостях дал ей немного пива.
— Что-о-о? — не своим голосом взревела Игна. — Так вы еще ее и напоили?..
— Она ведь не такая уж маленькая. Почему бы ей не попробовать пива? Выпила один-единственный стакан и немного потанцевала — что в этом такого?
— Значит, вы заставляли ее танцевать?
— Они и в школе танцуют.
— Вот когда сама родишь, тогда и будешь заставлять и петь, и танцевать, и блудничать!.. Поняла? — набросилась на нее Игна.
— Но я-то здесь причем? — смутилась Лидия.
— Знаю я, что тебе нужно, потаскуха!
Игна закусила удила, остановить ее было невозможно.
— Была бы хорошей, жила бы с мужем, а не шлялась по стройкам!..
Лидия все еще старалась не принимать к сердцу ее слов. Они, точно пропитанные ядом стрелы, жалили ее грудь, отскакивая от нее, будто она была закована в броню.
— Нужен тебе мужик — найди себе такого, как ты. В этом вашем вертепе такого добра хоть пруд пруди.
— Здесь какое-то недоразумение!..
— «Недоразумение!» Ишь ты! Ты меня дурочкой не выставляй! Деревенская баба, мол, где ей понять, какие мы тут с ее мужем дела оттяпываем…
— Подожди! Успокойся! Давай лучше поговорим по-человечески, как друзья, как женщины.
— Друзья? Какой ты мне друг? Шлюха паршивая! Задом, как краном своим, крутишь!
Дольше терпеть Лидия была не в силах. Слова Игны задели ее за живое, полоснули ножом по сердцу. Она рванулась в сторону, хотела уйти. Но Игна загородила ей дорогу.
— Слушай ты! Глаза повыцарапаю! Кислотой оболью, всю жизнь помнить будешь!
— Чего тебе от меня надо? — спросила Лидия, сжав кулаки.
Игна заранее все обдумала. У нее мелькала мысль, достать кислоты и как-нибудь вечером подстеречь Лидию одну и плеснуть ей кислотой в глаза. Кто будет знать, что это она? Потом, когда первая мутная волна лютой ненависти прокатилась, она решила расправиться с обидчицей по-иному. Подойдет вечером в темноте сзади, и тюкнет по голове, чтобы больше не встала… Но потом отбросила все эти планы, и теперь, обсыпая Лидию грубой бранью, была довольна, старалась как можно сильнее ее уязвить, ранить как можно больнее. Спокойствие этой женщины, то, что она корчила из себя святую невинность, бесило Игну. Ей хотелось сорвать маску с этой негодницы, разоблачить ее, заставить ползать на коленях; хотелось увидеть ее жалкой, втоптанной в грязь, уничтоженной.
— Оставь моего мужа в покое! Слышишь? Горло перегрызу! Поняла?
— Ха-ха-ха! — засмеялась Лидия, и это еще больше поддало жару. — Что общего у меня с твоим мужем?
— Я все знаю! Что тебе нужно в его комнате? Порядочная женщина разве ляжет на кровать чужого мужчины?
— А что здесь преступного? Мы люди рабочие, у нас общие машины, столовая и даже, если хочешь знать, постели. Что страшного, если уставший человек приляжет на постель товарища по работе и задремлет?
— Что страшного? — вне себя от ярости крикнула Игна, сжав в руке перчатку, как оружие.
— Да, а что? У нас, у рабочих, своя мораль! А ты как думала? Раз встретились один на один, значит все? Может у вас в деревне так и заведено, но у нас здесь… У нас рабочий коллектив! У него своя мораль…
— Мораль? И ты еще смеешь говорить о морали?
— Если меня ты считаешь непутящей, то ты же знаешь своего мужа. Это такой человек! Он не заслуживает оскорблений. Все его уважают, и я уважаю. А ты… раз ты о нем так думаешь, значит, не заслуживаешь его!..
— А-а-а! — простонала Игна, и глаза ее от ярости сузились. — Выходит, ты его заслуживаешь? Выдала себя, шлюха проклятая!
И в тот момент, когда Лидия с облегчением подумала, что ей удалось дать достойный отпор, доказать несостоятельность подозрений и обвинений Игны, та вдруг размахнулась и шмякнула ее по щеке перчаткой.
— Вот тебе, раз ты заслуживаешь!
Лидия остолбенела.
— На еще! Ты ведь за этим приехала! — Игна ударила ее еще раз. — Я тебе покажу, как с чужими мужьями таскаться, сука бездомная! Вот тебе! — замахнулась она в третий раз.
Лидия, подняла руки, защищаясь. Для нее, работающей на тяжелом кране, нетрудно было схватить Игну и отбросить, как щепку.
— На тебе! — Игна швырнула в Лидию грязной замасленной перчаткой.
Перчатка попала Лидии в лоб, и Игна, торжествуя, словно ей удалось всадить сопернице нож в сердце, со злорадным хихиканьем бросилась прочь.
Она бежала и кричала:
— Завод ваш — бардак! Власть вам дала свободу, а вы обернули ее на разврат… Чиркнуть бы спичкой, чтоб дотла сгорел этот вертеп!..
Солнце клонилось к западу. Игна спешила домой с таким чувством, словно она досрочно выполнила дневную норму.
Когда Ицко прибежал к Сыботину и, резко жестикулируя, взволнованно, точно дело касалось несчастного случая на заводе, стал рассказывать, как Игна бьет Лидию, тот не тронулся с места. Только его лицо, бронзовое от солнца, побледнело да на лбу выступили капельки пота. Парень ожидал вспышки гнева, каких-нибудь слов, а Сыботин стоял, точно окаменелый. Ицко смотрел на него с удивлением, готовый в любую минуту броситься вместе с ним разнимать женщин. Он даже нетерпеливо потянул Сыботина за руку.
— Ну, пойдем же, скорее! Я сам хотел броситься, разнять, да подумал, лучше ты… сам…
— А ты чего суешься в женские дела?..
— Да как же так, бай Сыботин? Я ведь не маленький! Мы же свои!.. Не мог смотреть, как… Эта Лидия — паскуда! Говорят, она сбивает с пути молодых! — и, нагнув голову, застеснявшись, тихо добавил: — Да и не только молодых…
Но поскольку Сыботин упорно молчал, он вдруг тоже смущенно умолк. Он почувствовал себя вдруг лопоухим щенком, который с глупым тявканьем носится вокруг старого пса, напрасно стараясь его расшевелить. Постояв еще немного, Ицко ушел.
Сыботин не пошел к Лидии, не стал расспрашивать, что произошло между нею и Игной. Лидия тоже не пришла к нему жаловаться. Ссора женщин осталась незамеченной. Единственный свидетель — Христо понял, что дело тут вовсе не из простых, не такое, над которым можно посмеяться и позубоскалить.
О случившемся быстро забыли. Одна только крановщица затаила на сердце боль и обиду. Никто и слова не сказал ни о ней, ни о Сыботине, и может потому сильнее, чем это бывает после скандалов, которыми кончаются обычно такие истории на селе, душу обоих жгла обида, не давало покоя сознание вины друг перед другом.
За время работы на стройке Сыботин очень изменился. Он хорошо знал, в чем причина такой перемены, что от него ушло. Это было то, чем в избытке была наделена Игна, — крестьянская, сельская стихия, идущая от близости к земле.
Ведь что такое весенние ливни, которых ничем не остановить, ветер, привольно разгуливающий по холмам, снежные вьюги, вешнее буйство трав?
Что такое белый цвет, облетающий с деревьев и сплошь устилающий землю в апреле; волнующееся море хлебов; алые костры маков, которых никто никогда не сеял, тропинки, протоптанные в траве неутомимыми ногами вечного преобразователя земли — крестьянина? Все это сельская, крестьянская стихия, то, что передается детям земли с молоком матери.
Двадцать лет прошло с тех пор, как Сыботин постепенно начал отходить от земли и терять ее власть над собой. Пастух и пахарь, жнец и косарь, в молодости он был ее послушным сыном. Ранним утром, когда ночь расставалась с занимающимся днем и вся земля была усыпана холодными слезинками разлуки, он ступал по траве босыми дублеными подошвами и чуял под ногами холодную дрожь земли, а когда начинало припекать солнце, — ее нежную ласку. По целым дням ощущал он на себе ее дыхание, которое утром наполняло воздух особым легким ароматом, раскрывало чашечки цветов, пробуждало листья деревьев, и они начинали трепетать, поблескивая в воздухе, точно рыбки; а к обеду становилось трудным, раскаленным. Он чувствовал это дыхание в обед, прилегши отдохнуть, вечером, возвращаясь с поля, нес его с собой в село. Упоенный духом земли, Сыботин засыпал крепким, здоровым сном. Дух этот вошел в его сердце на всю жизнь вместе с первыми глотками материнского молока. «Деревня!» — говорили о нем, когда он пришел на стройку, угадывая в нем крестьянина по слегка сгорбленной от долгого хождения за плугом фигуре, по свисающим, словно плети, рукам, по тому, как смотрел в землю, словно потерял там нечто такое, что будет искать всю жизнь. Глаза его, казалось, все еще не могли оторваться от борозды. В том, как он ел, одевался, как отдыхал и веселился, виден был крестьянин. Но ведь сама земля, которая его родила, изменилась, а о нем и говорить нечего! Стан его стал тоньше, прямее. Руки, длинные, с огромными ладонями, — крепче, жилистее, словно в них были вплетены стальные канаты. Неуклюжие широченные ладони, которыми он, бывало, словно лопатами, загребал зерно в закроме, сжались в крепкие кулаки. Взгляд его, оторвавшись от земли, устремился ввысь, в небесную синеву. Точно железный ковш экскаватора приковал его к себе, то приподнимая, то опуская, поворачивая то вправо, то влево.
Сыботин теперь целые дни проводил в вышине, на крохотной площадке, и совсем оторвался от земли. Как будто пламя электросварки сожгло нити, которые связывали его с нею. Он настолько привык к высоте, что мог бы, казалось, и ночевать на своей площадке. А раньше ему случалось отделяться от земли не больше чем на метр-полтора, когда надо было, опираясь на пастуший посох, перепрыгнуть через канаву или яму. Утреннюю прохладу земли сменил холод железа. Раньше он, бывало, придремывал, прислонившись к стволу дерева, а теперь мог заснуть, подпирая плечами железную балку. Его завертело в водовороте стройки, и он с головой окунулся в новый, рабочий мир. Мир, где каждый знал свое место, каждый был винтиком в огромной машине. Нет винтика — машина стоит… Машины обуздали сельскую стихию, прибрали к рукам ее силу, дали ей новый размах. Ни одна капля из ее мощного потока не пропала, ни одна крупинка чистого золота, рожденного землей, не сгинула. Вначале Сыботину казалось, что завод сковывает его волю, связывает руки, но скоро он понял, что это вовсе не так. Завод направил его энергию в новое русло, подчинил ее новому ритму, и силы его утроились.
Вот какие мысли роились в голове Сыботина, когда он шел домой. Он шел по тем местам, где раньше пахал и сеял, чувствуя себя сильнее, чем тогда. Он смотрел, как женщины вручную поливают помидоры, перец и капусту и с сожалением думал, что он один, вооружившись насосом, мог бы покончить с этим за день, а эти двадцать женщин будут копаться здесь два-три дня. Повернет кран, и вода хлынет по канавкам, а он будет только ходить да посматривать, чтобы нигде не размыло землю.
Увидев косарей, которые, выстроившись в ряд и подавшись грудью вперед, валили траву ровными покосами, напоминающими лошадиные гривы, Сыботин остановился. Сердце его дрогнуло, он невольно расправил плечи. Захотелось сбросить пиджак, поплевать на ладони, взять в руки косу и, широко взмахивая ею, пройтись по лугу. Но когда прикинул, как мало сделано этими людьми, вышедшими на покос с раннего утра, душа у него заболела. Их рубахи на спинах почернели от пота, а прошли они всего две-три сотки. И ему подумалось, что эти мужчины, которые время от времени останавливаются, тяжело дыша, достают из-за поясов брусы, точат косы, отбивают их молотками и снова машут, машут до упаду, только напрасно теряют энергию. Со всей этой работой мог бы управиться один из них, удобно устроившись на сиденье тракторной косилки, всего за один только час.
Он шел и измерял крестьянский труд лошадиными силами, мысленно превращая сельскую стихию в пар, который приводит в движение машины, в электричество, которое вершит чудеса. Когда же завод остался далеко позади и он вошел в село, первобытное, отсталое, где вместо машин работали люди, его обуяла тоска. Ему было горько, что село, которое вспоило, вскормило его, сделало человеком, рабочим, осталось все таким же — жалким, допотопным. Скотину приходилось гонять на водопой за несколько километров, к реке, а пастухи по-прежнему таскали на плечах воду для питья, так как нигде поблизости не было источника. Правда, в село недавно провели электричество. Лампочки на столбах горели и днем, словно стараясь наверстать упущенное. Они немощно мерцали при свете дня, — символ умирающего села, которое никто и ничто, казалось, уже не может спасти. На полях белели и пламенели женские платочки. Женщины были здесь главной рабочей силой, на них держалось все.
По дороге Сыботин мысленно отвечал на вопросы односельчан, которыми они не уставали засыпать каждого, кто приходил с завода:
«Вряд ли скоро сможем вам помочь, братцы!»
«Значит, обманули нас со своим главным инженером?»
«Нет, мы вас не обманули. В принципе инженер говорил правильно, только дело это трудное».
«Если вы теперь не поможете, то потом, когда земля уже родит, не нужна нам будет бабка-повитуха!»
«Так ведь и у нас сейчас горячая пора, братцы! Вы знаете, что такое машина. Земля может ждать день, два, три, а машина — ни минуты. Вы даже себе не можете представить, что значит остановить завод на одну минуту! Если на селе говорят «День год кормит», то на заводе говорят: «Секунда год кормит!»
«Значит вы оставляете нас одних? Вот вы, оказывается, какие союзники-обманщики!».
«Мы хорошие союзники и настоящие ваши друзья, но поймите — завод это не одно какое-нибудь село, завод — это Болгария! А вы… Вы всего-навсего одно зернышко в огромном мешке государства».
«А если вы доведете до того, что все зерна в мешке сгниют, что будете делать с пустым мешком? Это вы опорожнили мешок государства!»
«Ошибаетесь, товарищи! Государство даст хлеб, привезем машины хлеба, накормим вас, но оставить завод, и пойти с вами косить да молотить не можем! Справляйтесь пока сами, как можете, вот и весь сказ!».
«Но до каких пор? Орешец гибнет, Сыботин!»
«Гибнет? Посмотрите, сколько новых домов белеет!»
«Новые дома есть, а людей нет. Поубегали, забыли село. И ты забыл, что эта вот земля тебя родила! Орешчанин, а приходишь сюда, как чужой! Неужто сердце твое больше не болит за нее?»
«Как ему не болеть! Разве ж я каменный? Только мое сердце… как бы вам сказать, братцы, земляки…»
«Не стучит уже по-нашему, так выходит? Заводским стало? Железо у тебя в груди вместо сердца, вот что!».
Сердце его сжималось от боли при виде колосящихся хлебов, выбитых градом, с чернеющими тут и там метинами земли.
«Нет, не железо, а сердце, настоящее сердце стучит в груди, но печется оно о больших делах, о вещах, которых вам не понять, про то болит!
Взгляд его скользил по холмам, опоясанным террасами, точно зелеными поясами. Террасы эти помог разбить завод. С бьющимся сердцем Сыботин закончил свой мысленный разговор с односельчанами:
«Нет, так скоро, как вам хотелось бы, не получится. Превращение села в город — долгое и трудное дело. Годы пройдут, десятки лет. Зачем нам вас обманывать!»
Недалеко от села, у холма, который с давних времен назывался Вырло, его остановили чабаны:
— Верно, что завод проглотит и наши фермы?
— Верно, братцы! Заводу нужно расти.
— А мы? — с угрозой в голосе спросили чабаны. — Для нас что — места нет на нашей земле?
— Почему же? Есть там, выше, в лесах…
— Так в лесах этих ни капли воды нет. Вы что, хотите уморить и нас, и скот?
— Осенью воду для завода проведут, значит, проведут и для вас.
— Там высоко. Вода туда не поднимется.
— Поднимется! На тысячу метров подняться может, потому что с высоты полторы тысячи метров идет.
— Легко вам говорить, а ты спроси, каково нам терпеть и ждать пока рак свистнет… или мертвый Лазарь воскреснет.
— Воскреснет! Обязательно воскреснет! Слыхали, в Софии одну женщину, которую убило током, оживили. Тридцать минут была мертвой!..
— Воскреснет, как воскресли трое братьев! — сказали чабаны и, безнадежно махнув рукой, пошли к своим отарам, а Сыботин твердым шагом вошел в село, смутно чувствуя, как в нем борются рабочий и крестьянин.
При виде пустых домов сердце его сжалось, но он вспомнил, куда уехали их хозяева, и ему стало легче. Люди эти не были врагами, предавшими родину, никто их никуда не ссылал и не выселял. Это были такие же как он крестьяне, которые перековались в рабочий класс. Мысли эти вселяли в него уверенность, спокойствие, с легкой насмешкой посматривал он на пустые амбары, где в поисках мышей шныряли голодные коты, а мышей тех давно и след простыл; на сараи и кошары, откуда раздавалось не мычанье коров, а чириканье голодных воробьев; на заборы, с которых изредка доносилось призывное «кукареку» — авось отзовется курица, снесшая яйцо.
Сыботин осуждал себя за то, что смотрит с насмешкой на вещи, которые были когда-то его жизнью, его сущностью, его миром. Но этот умирающий мир ничто уже не могло спасти. Пару лет он еще кое-как продержится, пока не даст дуба, как старая изношенная одежонка, сто раз лицованная, латаная-перелатанная.
Он очень хорошо знал, что конец неизбежен. В его сердце просачивалась жалость, но чувство радости, идущее от сознания того, что он сам, своими руками, теми самыми руками, что строят завод, уничтожает этот мир, брало верх. А увидев в центре большие новые дома, вконец успокоился и подумал:
«Вот так и нужно: старое разрушать и строить на его месте новое. Только вот беда: каждый крестьянин в отдельности приходит к этому легко, а вот целое село, чтобы убедиться в этом, должно пройти долгий тернистый путь».
Игна ждала Сыботина. Она давала себе отчет в том, что натворила на заводе, но ничуть не раскаивалась. Придя домой, она по привычке занялась домашними делами. Время от времени в голове мелькала тревожная мысль о том, что будет, когда придет Сыботин. Игна хорошо знала мужа и ничего утешительного от этой встречи не ждала. Она представляла себе, как он, злой и мрачный, темнее тучи, ворвется в дом, как набросится на нее с ругательствами… может, и руку поднимет. Но Игна не боялась! Ее теперь ничто не страшило. Она свое сделала. «Пусть даже изобьет меня теперь, но я свое сказала, все ей выложила, как есть! Пусть!» Сыботин давно ее не бил. Она очень хорошо помнила, когда он ее ударил. Раз, когда они еще были молодыми и еще не было Янички на свете, Игна с Сыботином возили с поля снопы. Игна о чем-то задумалась и выпустила конец веревки, стягивающей нагруженный воз. Снопы посыпались на землю, а с ними полетел и Сыботин, чуть не угодив на вилы. Она оцепенела от ужаса, а Сыботин поднялся с земли разъяренный, и ударил ее по лицу.
— Раззява, слепая! Все зерно осыпалось на землю! Что смотришь, собирай!
Снопы валялись вокруг телеги, коровы выпряглись из ярма и как ни в чем не бывало начали пощипывать зеленую травку. Игна всхлипывала, роняя на землю слезы, крупные, как зерна просыпавшейся на пыльную землю отборной пшеницы, которую ей пришлось собирать…
Тогда она была беременна Яничкой. Она никому ничего не сказала, хотя ей было очень обидно. Как ему объяснить, что руки вдруг ни с того, ни с сего перестают слушаться? Она и сама не знала, что это беременность связывала ей руки, сковывала движения, вытягивала из нее силы, чтобы влить их крошечному человечку.
Второй раз он ударил ее из-за Янички. Она шлепнула дочку, которая не отходила от нее ни на шаг, капризничала, связывая ее по рукам и ногам, мешая работать. Яничка, зайдясь плачем, упала на пол и стала биться, кататься, дрыгать ногами, а отец, не разобравшись, в чем дело, налетел на нее, точно орел, защищающий своего птенца.
— Зачем бьешь ребенка? Руки переломаю, если еще раз тронешь! — и ударил ее наотмашь.
Она тогда не сдержалась, заплакала и крикнула ему в лицо:
— Ты себе посвистывал, когда я рожала этого ребенка, а мне-то было каково!
Ему стало не по себе и он, пожалуй, готов был просить прощения, но Игна собрала свои пожитки и ушла к родным.
«Раз тебе так дорог ребенок, вот он, оставайся с ним!» И Игна сидела у матери, пока он с Яничкой на руках не пришел просить ее вернуться домой, клянясь больше никогда и пальцем не тронуть.
И он сдержал слово. Яничке не раз доставалось от матери на орехи. Надавать ребенку шлепков на селе считалось обычным делом. Но Сыботин больше ни разу не поднял руки на жену. Даже иногда ругал Яничку за то, что она не слушала мать.
Может быть муж и вправе ее поколотить, но Игна не считала себя виноватой. Наоборот, она была убеждена в своей правоте и готовилась доказывать это и защищаться.
«Раз у нее хватает совести растянуться на твоей постели, то почему бы ей не залезть к тебе под одеяло? Что я за жена буду, если позволю всяким вертихвосткам сбивать мужа с толку?».
«Да что я — ребенок, что ты за мной ходишь следом!»
«Я-то тебя знаю! Но ведь недаром говорят, что капля долбит камень».
«Уж если я сам себя не уберегу, никто меня не убережет!».
«Это верно! А все же недурно дать им всем понять, что жена твоя не лыком шита, себя в обиду не даст».
«Ну что ж, они это поняли прекрасно!»
«Пусть раз и навсегда зарубят себе на носу такие как эта ваша паршивая крановщица, что спуску им не будет. А если бы ко мне в дом пришел мужчина и лег на кровать, ты бы что, расцеловал его — а? Небось, дал бы ему прикурить!»
«Я бы потребовал ответа у жены, а не у него!».
Таким представлялся Игне разговор с мужем.
Она очень удивилась, когда увидела, что он вошел спокойно, без крика, без шума, осторожно закрыл за собой калитку, прошелся по двору, постоял с озабоченным видом возле начинающей рушиться каменной ограды. Ему, явно было не по душе то, что когда-то он с такой любовью делал своими руками. Стены выглядели кривыми, ненадежными, да и весь дом в сравнении с новыми заводскими домами казался жалкой лачугой. За свою жизнь он побывал во многих городах, видел много хорошего и привык все мерить строгой мерой. Потом заглянул в сад с таким видом, словно хотел окончательно убедиться, что там, на заводе, все гораздо лучше и что здесь ему делать нечего, и не торопясь вошел в дом.
— А, ты пришел! — воскликнула Игна, притворившись удивленной.
«Ну, сейчас взорвется, как пороховая бочка, — сказала она сама себе. — Он такой. На людях слова не скажет, а дома…»
Она была уверена, что напившись холодной воды, он без лишних слов схватит ее за косы и начнет трепать. Но Сыботин вытер тыльной стороной ладони пот со лба и посмотрел на нее, словно дивился, она это или нет. От этого взгляда она смутилась, не знала, куда деть глаза.
— Ну? — сказал он.
Игна отступила, точно остерегаясь удара. Какое-то мгновенье стояла перед ним провинившаяся, беспомощная, но быстро оправилась и смело глянула ему в лицо гневно прищуренными глазами, словно всем своим видом хотела сказать: «Бей! Чего ждешь? Да, я ее ударила. Коль тебе ее жалко, бей меня…»
Но Сыботин подошел к столу, сел и, вздохнув, начал:
— Заводской комитет прислал меня…
Игна резко повернулась и застыла, почуяв недоброе.
— …наладить свои семейные дела… — добавил он, не глядя на жену.
«Ну, началось!» — подумала Игна. — Сейчас вскочит!»
— …и селу помочь. — Сказав это, Сыботин глубоко вздохнул, облокотился на стол и перевел взгляд на окно.
— Чем ты ему поможешь? Сами угробили, а тебя посылают воскрешать! — не растерялась Игна, но он замолчал. Она подумала, что он сказал это так, между прочим, чтобы перейти к главному.
— Ты же первая против завода. Вот товарищи и сказали мне: «Иди, устрой свои семейные дела и помоги разобраться селу», — сказал Сыботин и встал со стула.
«Ну вот, начинается!» — содрогнулась Игна, ожидая пощечины. Да, она заслуживает этого. Взбаламутила и завод, и село, и семью… Но Сыботин, как ни и чем ни бывало, повернулся к ней спиной. И только теперь Игне стало ясно, как переменился ее муж за время работы на стройке. Она поняла, в чем его превосходство, его сила — в его сдержанности, в том, что вот он не тронул ее и пальцем. А она…
— И сколько дней будешь дома? — робко спросила Игна.
— Пока все не улажу, — сказал он, заложив руки в карманы и не глядя на нее.
— Да что это с тобой? Уж не выгнали ли тебя с завода? Кажись, на то похоже!
Сыботин молча смотрел на жену. Глаза ее померкли и налились слезами.
— Ты что-то скрываешь! Господи, тебя выгнали! Что же ты молчишь? Тебя выгнали из-за меня? Как я могла! — заметалась по комнате Игна. — Иди, я все тебе расскажу, как вышло… — она потянула его за пуговицу пиджака. Пуговица осталась у нее в руке, а он не тронулся с места. Игна стояла перед ним как громом пораженная. Когда мчалась на завод, разъяренная, точно волчица, когда расправлялась с соперницей, Игна не думала о последствиях, ей тогда и в голову не пришло, что за ее поступок придется отвечать мужу.
— Что же теперь делать? — растерянно спросила Игна, всхлипывая.
Она испугалась, что Сыботина выгнали с завода, и они останутся без средств. Как ни плох завод, но муж приносил оттуда деньги. Они ели заводской хлеб, в заводском магазине покупали одежду и обувь. Жизнь их была связана с заводом сотнями нитей. И надо же было случиться, чтобы не кто-нибудь, а она сама своими руками оборвала эти нити.
— Что же делать? — повторила она, глядя перед собой широко раскрытыми, ничего не видящими глазами.
Раньше она сама хотела, чтобы Сыботин ушел с завода, мечтала, что все мужчины вернутся на село и, засучив рукава, начнут вместе с женами пахать, сеять, растить хлеб, крестьянский хлеб, слаще которого на свете нет. Теперь же сокрушалась, что муж вернулся. Что ему делать здесь, ему — здоровому, крепкому мужчине, отвыкшему от деревни, сжившемуся с гигантом-заводом, его железными корпусами, огромными цехами? Что он будет делать в поле, где и тракторов-то раз, два — и обчелся да и те ломаются по несколько раз на день, он, привыкший командовать на заводе такими громадинами? Что он заработает здесь, на этой жалкой земле?
Она представила себе, что ее ждет, увидела Яничку оборванной, жалкой. Что-то сдавило ей горло. Она болела душой не за себя, не за Сыботина, а за Яничку. Девочка только начинает жить… Ей и приодеться захочется, и погулять! Взять и подрезать ей крылья… За что? Яничка мечтала о техникуме, а теперь, может, и об этом придется забыть! И, сама не своя, Игна снова спросила мужа:
— Что ж теперь делать, Сыби?
Впервые за все время разговора она назвала его по имени.
— Пришей пуговицу…
— Боже мой, у меня совсем ум за разум зашел! — Игна разжала руку и посмотрела на пуговицу, врезавшуюся в ладонь, вскочила, как ужаленная, схватила, игольник и больно наколола палец. Высосав просочившуюся капельку крови, стала проворно пришивать пуговицу, говоря мужу:
— Я думаю, нечего тебе здесь долго околачиваться. Возвращайся-ка ты на работу, а то, чего доброго, кто-нибудь займет твое место. Если нужно, я пойду и скажу им: «Сыботин не виноват! Я заварила кашу, меня и наказывайте!..»
— Ты уже раз ходила, прославилась! Прогремела на весь завод!
Ей стало вовсе не по себе.
— Что было — то было! Только ты все-таки возвращайся! Ты же говорил, что каждый из вас — винтик. Того и гляди, какой-нибудь другой «винтик» закрутят на твое место.
Игна готова была простить Сыботину даже измену, только бы он вернулся на завод. Она знала, что после всего, что случилось, Лидия не посмеет и близко подойти к его комнате. Да и он теперь вряд ли пустит ее к себе.
— Сказал, пока все не улажу, никуда не пойду! Буду сидеть дома, рядом с тобой. Помнишь, ты раньше пела: «Не будешь, милая, работать, а будешь рядышком сидеть»?
— А ты, раз ты умнее, зачем меня слушаешь? И что ты, такой здоровый мужик, будешь делать в этом дурацком селе?
— А вправить мозги жене — разве это мало?
Игна взглянула на него виновато.
— Ты что — не знаешь, что мы, бабы, лучше всего вправляем себе мозги сами. Другой начнет — точно полоснет по голому телу крапивой, а если сама себя крапивой, так почти и не больно.
Сыботин понял, что творилось на душе у жены, и хорошо сделал, не учинив скандала. Он дал ей возможность почувствовать свою вину и самой себя осудить. Он приберег свое веское слово на самый конец разговора, когда уже будет покончено со всеми сомнениями и колебаниями. Кроме того, было еще одно важное дело, которое ему доверил завод. Он решил рассказать о нем Игне, чтобы она отвлеклась от этой неприятной истории.
— Твоя крапива — семечки по сравнению с нашим автогеном…
— Ой! Да ты что, никак машину сломал? Еще платить придется!
— Нет. Только вот я должен своих жечь хуже, чем огнем. Ферму переносить придется. Завод будут расширять аж за Вырло.
— Им что — больше некого было прислать?! Почему сами руководители не явились? Или они уже так заврались, что стыдно в село показываться? Почему не поручили это дело Туче? Впрочем, он себе устроился и в ус не дует, а тебе, дураку, придется кашу расхлебывать.
— Так у них уже были разговоры, да толку никакого. Теперь вот меня посылают, чтобы я разъяснил людям, что они ничего не потеряют, а наоборот, выиграют.
— Хороший выигрыш, нечего сказать! Обрубили селу руки и ноги, а теперь и до туловища добираются.
— Нельзя иначе. Думаешь, мне не больно? Но нужно смотреть вперед, не забывать про перспективу.
— Да ну ее, твою перспективу! Смотри, как бы ты не заработал рожна! А то ведь пастухи да скотники дорого за это не возьмут. Это не шутейное дело. Пусть председатель разбирается, что к чему.
— Сейчас пойду к председателю, пусть созывает собрание.
— Говорю тебе, не суйся! Иди на завод и скажи, что наши не согласны. Да знаешь ли ты, что за это дом могут поджечь! Ведь тогда нам — хоть с мосту да в воду. Село-то гибнет. Молодежь пойдет на завод, а старикам куда? Там вы их не примете, здесь есть нечего! И что вы за рабочий класс, что за коммунисты, если не видите, куда вы нас ведете? Все вперед смотрите, перспективу в глаза тычете, а не видите, что в народе тлеет пожар, да такой, что когда вспыхнет, погасить будет невозможно.
У крыльца раздались быстрые шаги. Яничка влетела в комнату, напевая какую-то игривую песенку, швырнула сумку с книгами на лавку.
— Папка! Вот здорово! — радостно воскликнула она и бросилась отцу на шею.
Увидев отца, она вспомнила про Ицку и вся расцвела… Но потом, словно испугавшись, что выдаст себя, смущенно засуетилась, забегала по комнате, Яничка привыкла, что отец приходит домой только по вечерам, а тут вдруг нежданно-негаданно застала его дома среди бела дня.
— Пап, а почему мама говорит, что подожжет завод? — неожиданно спросила она отца.
Сыботин удивленно посмотрел на Игну.
— Что ты глупости мелешь! — набросилась на нее мать. — А еще комсомолка! Думай, что говоришь!
— Говорила, говорила! Ведь правда, говорила? Я слышала, как ты сказала!.. Берегитесь ее, а то она, когда разойдется, на все способна.
Тут мать вдруг заметила, что на косах дочери снова появились исчезнувшие было бабочки.
— Ты же говорила, что потеряла ленты?
Яничка замолчала и виновато опустила голову.
— Отвечай, что молчишь! Теряла?
— Я их не теряла! — не глядя на мать, пробормотала Яничка.
— Как же нет, когда ты сама мне сказала, что потеряла на заводе.
Отец не вмешивался и молча слушал пререкания матери и дочери.
— Так ты меня обманула? Уже и врать научилась! До чего дошла — мать и отца обманывать! Говори правду.
Яничка словно воды в рот набрала, сгорая от стыда. Если бы не отец, она бы как-нибудь выкрутилась, нашла лазейку. С матерью она могла хитрить, наловчилась обводить ее вокруг пальца. Присутствие же отца ее сковывало. Ей казалось, что он видит ее насквозь.
— Где же все-таки были ленты и как они снова оказались у тебя?
Ради отца, который всегда ее защищал, всегда был на ее стороне, Яничка должна была сказать правду. Но если она признает, что теряла ленты, мать тут же прицепится: «А кто их нашел? Кто их принес? Почему ты скрываешь?» Хочешь, не хочешь, надо будет сказать, кто принес. Но как она скажет, что ленты нашел и принес Ицко! Тут уж мать учинит ей настоящий допрос, пристанет с ножом к горлу: что, да как, да почему. Станет кричать, ругаться, не посмотрит, что отец дома. И Яничка решила отпираться до последнего.
— Я думала, что потеряла, а оказалось, что нет.
— Как это так?
— Да они были здесь… в этом… — запинаясь, выкручивалась Яничка. — Я их забыла в кармане…
— Кому ты врешь? По глазам вижу, что врешь!
— Ну, хватит с этими лентами! — сказал, наконец, отец.
— Ты ничего не знаешь! — повернулась Игна к мужу. — Ты не знаешь, сколько с ней горя. Невесту из себя строит! Аж сюда, в село, приходил к ней какой-то шалопут на свиданье. Свистел под окнами.
Яничка готова была сквозь землю провалиться.
— Мне ведь соседи все сказали! Приходил, говорят, какой-то, вертлявый, чубастый. Говорил, что с тобой работает.
— А, это Ицко! — засмеялся отец.
— Чего ему здесь надо, я тебя спрашиваю?
Яничка молчала.
— Ицко на велосипеде ездит, куда ему вздумается. Принял я его к себе в бригаду. Вот он, наверное, и приезжал похвалиться! Очень не терпится парню стать знатным мастером.
— Ну, и держи его там, при себе кем угодно, а здесь чтобы и ноги его не было.
— Фу, ты!.. Обязательно о самом плохом думаешь!
— Знаю я, как это все начинается и чем кончается! Ты в мои дела не вмешивайся!
Игна села на своего любимого конька, и Сыботин умолк. Пусть учит дочь, а то и впрямь молодые нынче слишком уж торопятся, хотят, чтобы все давалось им легко и просто. Слава богу, он на них насмотрелся на заводе.
Отец вышел. Игна не прекратила допроса. Напав на верный след, она не могла успокоиться, не выяснив все до мельчайших подробностей.
— Приходил этот Ицко сюда или нет?
— Приходил, — дрожащим от страха голосом ответила Яничка, поняв, что дальше изворачиваться и отпираться бесполезно.
Мать приперла ее к стенке, деваться было некуда. Она расплакалась и этим окончательно выдала себя.
— Зачем он приходил?
— Ленты приносил.
— А зачем он их брал?
— Не знаю!
— Где он их взял?
— Там.
— Где там?
— Там, где…
Яничка всхлипнула, обняла мать, и уткнулась лицом в ее грудь…
— Где… поцеловал меня…
— Что-о-о? — не своим голосом крикнула мать, оттолкнув ее от себя.
Яничка вновь спрятала лицо на груди матери и простонала:
— Он меня поцеловал…
Мать попыталась оттолкнуть ее, но не смогла. Яничка, вся дрожа, обливаясь горькими слезами, вцепилась в нее, что есть мочи.
Удар был таким внезапным и ошеломляющим, что у Игны сердце оборвалось. Гром грянул с ясного неба. Игна проглядела, не заметила, откуда свалилась на ее голову эта страшная гроза. Ее сознание молнией пронзила мысль: «Завод, все этот проклятый завод!».
Она спаслась от одной беды, не зная, что нарвется на новую…
Когда в селе организовали кооператив, Сыботин стал чабаном, и первая кооперативная кошара была делом его рук. Кошара эта стоит до сих пор и орешчане, как и прежде, называют ее «Сыботиновой кошарой». Плотницкое ремесло давалось ему легко. Сыботин не только себе срубил дом, вывел крышу, но и многим односельчанам помогал строиться, ставил хлевы, конюшни, но почему-то именно этой первой кошаре было дано увековечить его славу строителя. На ее плетеной стене, словно на густом полотне, он вырезал свое имя.
Возле этой, Сыботиновой, кошары собрались нынче вечером чабаны со всех кошар, все, кто ходил за овцами, коровами, свинарки, телятницы, птичницы.
Председатель удивился, увидев, что собралось так много народу. Напоследок на собрания ходили неохотно. Ясно, что слух о предполагаемом переносе кошар сильно растревожил этих людей, и они стеклись со всех сторон, как бывало раньше, давным-давно, в страшную жару и сушу собирались на молебен — просить у бога дождя. На лицах этих бородатых мужчин и изнуренных тяжелым трудом женщин лежал отпечаток горькой беды, проклятья, нависшего над их головами, которое они напрасно пытались прогнать мольбами и сетованиями, напрасно надеялись оттянуть день, в который оно должно было разразиться.
При свете электрических фонарей, которые висели под крышей кошары, словно бутылочные тыквы, они напоминали мучеников, обреченных на жертвоприношение.
— Здравствуй, Сыботин, здравствуй! — здоровались с ним за руку те, кто еще находил в себе силы скрыть боль, но и они не выдерживали: поздоровавшись, глядя на него в упор, со вздохом роняли:
— Ну как: придется сегодня пустить красного петуха в кошары?
— То ли в кошары, то ли на завод! — внятно сказал кто-то из стоявших у самой стены. Чабаны зашевелились, их сумрачные лица засветились угрозой, взгляды исподлобья нацелились прямо на Сыботина, руки крепче сжали суковатые палки.
Сыботин присел на низкую треногую скамеечку у большого очага. В очаге сердито трещали дрова, языки пламени шарахались из стороны в сторону, будто пытаясь лизнуть кого-то, униженно приседали, чтобы взвиться еще выше, гневно меча вокруг снопы искр. Глаза чабанов блестели, точно в них тонули искры костра. Может, и в Сыботиновы глаза угодила какая искра, но ему не было видно своих глаз, он сидел и думал о пастухах.
Когда он строил эту кошару, над ним посмеивались.
— Ты плетешь стену так, как будто она будет стоять вечно.
— А почему бы и нет? — сердился Сыботин.
— Разве не видишь, что делается? Время сейчас переменчивое. Кто знает, завтра, может, другой ветер подует, люди овец разберут и, выходит, зря ты голову морочил.
Ветры дули разные, но кошара себе стояла. И вот теперь те, кто тогда сомневался, нужна ли она, пришли ее защищать. От кого? От него, от того, кто ее строил.
Густо, одуряюще пахло овечьим навозом. Этот запах вызвал и другой — запах свежевыдоенного пенистого молока и овечьей шерсти. И Сыботину, пригревшемуся у огня, стало так отрадно и славно. Он вдруг увидел себя лежащим у костра на худой одежонке. Твердые коричневые шарики овечьего помета впиваются ему в бок, но он и не чувствует их. Спит крепким сном. Сон у костра… Да разве можно сравнить пастуший сон и сон на заводе?
Днем, когда проходил мимо, он как-то не почувствовал этого. Теперь же сердце его смягчилось, его полонили запахи, и он увидел себя снова крестьянином, рассуждающим примерно так: «А ведь ни к чему переносить кошары!» Ему хотелось, чтобы это блаженное мгновение никогда не кончалось. Но вспомнив, зачем он здесь и кто его послал, взял себя в руки, встряхнулся. В пламени костра он увидел другие огни — зеленые всполохи электросварки.
— Где же Туча? — спросил Сыботин председателя. — Он ведь тоже собирался прийти.
— Он пришел, — отозвался Дикий Данчо, у которого волосы на голове стояли торчком, как щетина. — Да только сюда не придет. Дом продает Туча, вот что!
Сказал, словно выхватил из огня огромную головешку и размахнулся ею над головами окружающих. Толпа загудела.
— Цветко Влаху продает. Сегодня вечером и магарыч разопьют. Когда-то дурил нам головы: «Держитесь, товарищи, я с вами!». А теперь удрал сам и жену с сыном увез. Вот… уже и дом продает, чтобы ничегошеньки не осталось! Как перед пожаром торопится, боится, чтобы и соломинка не пропала.
— Его имущество и право, — заметил председатель. — Что хочет, то и делает!
— А-а, обдурачил, а теперь ему на нас начхать!
— А что вы хотите? — защищал председатель своего предшественника. — Чтобы он бросил работу на заводе и пришел вместе с вами хныкать да нюни распускать? Хватит, что я здесь маюсь. Попался как кур во щи!
— Оно, видать, и ты ладишься пойти по его дорожке! — сказал Дикий Данчо, и все навострили уши. — Говорят, жену к осени пристроишь в заводскую школу, а там и тебя… только и видели.
— Что ж, если надо будет… Я подчиняюсь воле партии.
— Бегите, бегите! Все бегите, разбегайтесь! Останемся только мы с Данчо… дикие, темные!
Какие слова сказать этим людям? Как их убедить, что завод даст им счастье? И кто ему поверит, что если у них отберут землю и по эту сторону Вырла, то им станет лучше! Какое уж тут добро? И что они получат взамен? Шиш! Как и раньше! А может, сказать им:
«Бегите и вы, товарищи! Разве вы не видите, что здесь вам больше нет жизни. Хотите остаться чабанами — идите в леса, нет — идите на завод».
«Чабанами — ну нет! Вырежем под корень стада — и баста».
Сыботин был как на угольях. Он в душе ругал Тучу последними словами, что занялся продажей дома, а на собрание и носа не кажет. Слыханное ль дело, в такое время распалять людей! А теперь вот они с председателем должны вдвоем за все отдуваться.
— Все кинулись драпать! Одни мы, как кроты, торчим в этих дырах. Одни бегут из-за денег, другие из-за баб, — снова подал голос Дикий Данчо, словно ткнул раскаленной головней прямо в глаза Сыботину: «Вот, смотрите, люди добрые! Этот Сыботин тоже бросил Игну из-за какой-то заводской стервы».
Сыботину показалось, что все на него смотрят, что им все известно и они поверили, что это правда. Начнет говорить — на смех поднимут. Ох, эта Игна! Он злился на нее, что заварила всю эту кашу и на себя за то, что вовремя не обратил внимания, не пресек эти подлые слухи. Он только теперь понял намеки чабанов, понял, что стал в их глазах посмешищем и что теперь нечего и думать о выполнении порученного дела. Все пропало!
— Ну что ж, начнем, товарищи! — обратился председатель к собравшимся. — Туча может и не прийти.
— Идем поможем ему сторговаться, а потом вернемся да и подожжем кошару…
— Как вам уже известно, — начал председатель, — есть постановление, и ни я, ни вы не можем отменить его. Но нужно найти какой-то выход, решить этот вопрос, насколько это в наших силах, безболезненно. Сопротивление, на мой взгляд, бесполезно. Вы ведь хорошо знаете, что мы уже обращались в самую высокую инстанцию и из этого ничего не вышло. Мне лично, скажу откровенно, надоела вся эта канитель! На заводе говорят: «Какой же ты коммунист, если идешь против индустриализации?». А вы кричите: «Какой ты председатель, если не борешься за интересы кооператива?». Скажите, что бы вы делали, если б оказались на моем месте?
— Держись сильного и толкни слабого, пусть идет ко дну! — бросили из толпы.
Сыботин, видя беспомощность председателя, встал, словно что-то подняло его с места.
— Верно, что дела ваши сейчас плохи, — начал он. — Совсем оскудело наше село! Чуть не плакал я сегодня, видя, что у вас почти не осталось земли. Село без земли.
Пыхтение и покашливание стихли.
— Вы сами видите, что пять за пядью забирают у вас землю. Будем говорить откровенно. Нам нечего скрывать друг от друга. Скоро и Тонкоструец перейдет к заводу.
Так называлась излучина реки Выртешницы, где русло реки было очень узким и вода текла тонкой струей. Сыботин знал, что завод решил на этом месте построить бассейн. — Сказав об этом, понял, что если с потерей участка, где стояли кошары, село лишалось одного глаза, то, потеряв Тонкоструец, оно останется без обоих. В этом месте не только поили скот, но и рыбу ловили. А ниже, где образовалась довольно глубокая заводь, купались.
— Что головы повесили? — нарушил молчание председатель. — Вместо водопоя и огородов будет бассейн. Наверное, и вы станете туда ходить купаться.
— А поскольку купальных костюмов у нас нет, будем прыгать туда в овечьих шкурах, чтобы напугать индустриализацию, — сострил Дикий Данчо.
Сыботин выждал, пока уляжется смех, и продолжал:
— Не может слабый бороться с сильным! Хватайтесь-ка лучше за сильного, пусть тянет, вот и все!
— Ты-то, видно, нашел за кого ухватиться, а Игна за кого ухватится, вот вопрос! — раздался чей-то голос, и Сыботин осекся и умолк.
Он почувствовал себя здесь чужим. Как это могло случиться? Он ведь никогда не чуждался их. Правда, много работал на стороне, в чужих местах, но к своему дому, к селу своему был привязан всем сердцем. Вырвется у него, бывало, свободный день или час — он идет на работу в кооператив. Но вышло так, что течение несло его в одну сторону, а орешчан — в другую. Между ними пролегла глубокая пропасть, и они стояли теперь у ее края — он по одну сторону, а его односельчане — по другую. И виной этому жена, Игна…
— У меня есть сведения, — сказал председатель, стараясь перекричать ропот, нарекания и угрозы, сыпавшиеся со всех сторон, — что вы готовитесь оказать сопротивление. Предупреждаю вас, поскольку и меня предупредили…
Это окончательно взорвало людей.
— Что? Может, арестуете? Берите! Бейте! Стреляйте! Видно, к тому идет!
— От овчарни не отойду! — вышел вперед Данчо. — Подожду, но не отступлю! Вместе с овцами сожгу! Вы как думаете — с народом шутки шутить?.. Сегодня посылаете нас в леса, завтра вам придет в голову вырубить эти леса, настроить себе там дач на свежем горном воздухе, а нам — опять убирайся! Кто мы, по-вашему, волки или люди? Только вроде не мы, а вы больше на волков похожи! Совсем озверели, облик человеческий потеряли!
Он погрозил огромной суковатой герлыгой и отступил назад, в темноту.
— Чего сидеть-то? — прогремел из темноты его голос. — Вставайте! Мы свое слово сказали, а там уже их дело — слушать нас или нет.
Вспыхнувшее на миг яркое пламя озарило Данчо. Сыботину показалось, что на плече у него не герлыга, а крест. Он вспомнил Игну. Да, эти отчаянные люди способны на все.
— Пошли! — чабаны, как по команде, поднялись со своих мест и, вскинув герлыги на плечи, стали расходиться.
Страх поселился в ночи. Пастухи удалялись в гробовом молчании, яростно попыхивая из трубок. Что они задумали? Туча так и не пришел. Сыботин и председатель остались одни у догорающего костра.
— Я говорил товарищам, что нельзя этого делать, ничего не выйдет, — как бы оправдываясь, сказал председатель, хотя ему уже было не привыкать к разным историям. — Так нет, они заладили свое: «Попробуйте, может быть сумеете договориться, меньше будет неприятностей».
Сыботин молчал, глядя на потухающие угли.
— Решено — сделано! Придут и как с кладбищем, — снова отозвался председатель.
Сыботин посмотрел в сторону кошары. Мрак был сильнее светлого кружочка костра. Он надвигался со всех сторон и гасил огонь. Сыботин чувствовал, что и в душе его что-то гаснет. Ею тоже овладел мрак.
— Как с кладбищем, так и с фермами, — успокаивал себя председатель, хотя прекрасно понимал, что если начнут сносить кошары, то тут уж добра не жди.
— Но что они надумали? Что могут сделать? — спрашивал он Сыботина.
Сыботин сидел у очага и молчал… Председатель, не получив ответа, ушел, Сыботин остался один.
— Ничего они не могут сделать! — долетел до него голос председателя.
Ему стало страшно. Много раз Сыботину приходилось ночевать в кошаре одному, но то было совсем другое. А теперь все ушли, сбежали, бросили его одного…
Светлое пятно потухло. Все потонуло во мраке. Казалось, этот мрак был пронизан насквозь болью и тревогой села. Сыботин не произнес, а простонал в темноту:
«Эти люди правы. Нужно сначала их обеспечить. Сколько можно измываться над ними, держать в черном теле!»
На темном небе, над самым Вырло, вдруг рассыпались искры, будто кто-то растолкал звезды и они, ошеломленные, заметались по небу, начали стремительно падать, сталкиваясь друг с дружкой, разрывая серебряные нити и все ярче освещая небо призрачным светом. Подул легкий ветерок, рассеял искры и край неба залила тьма, которая казалась теперь еще гуще. Но это длилось всего один миг. Над Вырло взвился яркий сноп искр. Над холмом, все усиливаясь, мерцало сияние. Рождались все новые и новые круги, светлые дуги все шире опоясывали небо, заливая холм зловещим красным светом.
Орешец спал. Только Игна не спала. Душу ее всю ночь жгло огнем. Одной рукой она как бы гасила этот огонь, а другой подкладывала в него сухих дров. Мужа она проводила обратно на завод. Сыботин ушел, убедившись, что сколько он ни сиди на селе, все равно ничего не добьется. Думы роем вились у Игны в голове, мешая ей заснуть. Сон упорно не шел. Она лежала, глядя в окно, за которым стояла тихая летняя ночь, и вдруг заметила, что небо начало светиться. Ей не раз приходилось видеть огни на холмах, но на этот раз свет был какой-то особенный. Он то потухал, то разгорался с новой силой, извергая мириады искр и огненную пену. Игна вскочила с постели и распахнула окно. Нет это ей не приснилось, не привиделось.
— Пожар! — не своим голосом закричала Игна. — Овцеферма горит!
Она кинулась от окна, быстро натянула на себя платье и, хлопнув дверью, растрепанная, с задравшимся подолом, понеслась в село. Село спало. Спал и председатель, крепко обняв молодую жену.
— Эй! — крикнула Игна у ворот, но никто не отозвался.
Она двинула калитку ногой, так что доски затрещали, вихрем взлетела на крыльцо и забарабанила кулаками в дверь, а потом и в окно.
— Вставайте! Скорее!
За стеной послышался шум. Дрогнула занавеска, и из-за нее показалось заспанное лицо председателя. Затем вспыхнул свет, и он, натянув брюки, показался на пороге:
— Что случилось Игна? Опять несчастье…
— Опять! — крикнула не своим голосом Игна и вытянулась, как струна, в сторону зарева: — Не видишь? Кошара горит! Чабаны подожгли кошары, чтобы никому не достались.
Председатель ринулся в дом, что-то схватил и выбежал на улицу. За ним выскочила и Мара. Игна бежала впереди, громко крича:
— Пожар! Ферма горит! Чабаны подожгли кошары…
Отовсюду бежали люди. Затарахтели ведра, бочки…
Вдруг председатель остановился, как вкопанный.
— Это не ферма! Смотрите! Ферма внизу, с этой стороны Вырло, а горит где-то дальше, за Вырло! Смотрите!
Игна схватилась за голову, и из груди ее вырвался раздирающий крик:
— Завод!
Бросилась вперед и снова прикипела к месту, в отчаянии повторяя:
— За-вод! Подожгли завод!
А зарево все росло. Игна заметалась, словно ища спасения. Подбежала к председателю и его жене и прерывающимся от страха голосом выговорила:
— Дикий Данчо сказал, что они не простят рабочим!.. Из-за кошар завод подожгли!..
Обагренная пламенем пожара, она вытянула руки вперед и завопила:
— Ну что? Взяли? Так вам и надо! Вот вам земля! Берите, берите землю! — Голос ее перешел в истерический визг и сорвался. Но спустя мгновенье, словно придя в себя, она закричала ясным, трезвым голосом: — Эй, люди добрые! Вставайте! Завод горит! Мужья наши горят! И село сгорит! Что ж вы стоите, ведь живьем сгорим!
Голос Игны разносился по селу, как набат… Люди вскакивали с постелей, хватали — кто ведро, кто лопату, кто багор — и мчались в сторону Вырло. Игна подняла на ноги все село, бить в церковный колокол не было никакого смысла. Дребезжали ведра, тарахтели телеги, ревели моторы грузовиков, гремели пустые бочки, ржали лошади, мычали коровы.
Метались в отблесках зарева перепуганные люди.
Пробегая мимо овчарни, Игна крикнула:
— Данчо! Завод горит!
Данчо спросонья покрутил головой и засмеялся. Потом увидел зарево, и улыбка сбежала с его лица.
— А ведь верно — горит!
Сказав это, он весь сник, лицо его помертвело. Пошатнувшись, словно от толчка, бросился к огромному медному котлу, вскинул его на плечо и загудел как в бочку:
— Бежим скорее! Сгорит завод, и мы сгорим!..
Пожар набирал силу. Небо переливалось всеми оттенками розового цвета. Краски вспыхивали, гасли и снова загорались волшебным светом.
Впереди всех бежала Игна с коромыслом на плечах, бренча медными котлами — менцами. В этом бегущем, толкающемся потоке была и Яничка. Она ныряла в толпе, спотыкалась, старалась догнать мать. Но даже в этой неразберихе она не забывала время от времени скашивать глаза на свои банты, с которыми больше не хотела расставаться ни за что на свете. Она летела на крыльях, чтобы спасти завод и того, кто принес ей эти ленты. Как он там? Наверное заснул, спрятав у сердца ее первое письмо. А вдруг пожар застиг его врасплох? Вдруг он сгорел в этом адском пекле?
И Яничка испуганно закричала:
— Мама! Ма-а! Где ты, мама?
На ее языке это значило: «Ицко! Где ты, Ицко?». Голос матери слышался где-то впереди.
— Подожди же меня, мама!
Вначале весь холм Вырло с овцефермой и отарами красиво расцвел в море света. Затем в небо взвились огромные огненные языки, посыпались искры, стало жутко. С холма текли отары овец, в страшном переполохе налетающих одна на другую, спотыкающихся, очумелых. Тревожно звякали в ночи колокольчики.
— Мама! Ма-а-а! — Яничка наконец догнала мать, когда толпа перевалила через вершину холма и замерла, ошеломленная.
Горел завод, верхняя его часть — со стороны кладбища. Как будто небо мстило за кладбище. Мертвые сводили счеты с заводом за то, что их потревожили. Но Яничка не думала об этом. Ее поразила красота зрелища. Она никогда не видела завода в таком освещении. Здания цехов, высокие трубы, башенные краны в отблесках пожара казались странными, призрачными, как в сказке. На какое-то мгновение она забыла, что горит завод, и как завороженная смотрела на эту фантастическую картину, но тут же опомнилась, повернулась лицом к огню, и восхищение сменилось паническим страхом. Горел завод, и вместе с ним горела ее первая любовь, ее любимый. У нее даже ноги подкосились, и вне себя от ужаса она закричала:
— Мама! Ты здесь, мама?
Но Игна не слышала ее крика.
— Тушите! — кричала Игна размахивая руками. — Скорее тушите!
На ее языке это значило: «Сыботин горит! Что вы за люди, скорее гасите!»
Она первая схватила ведро и выплеснула воду в пылающую, бушующую лаву. Это была капля в море. Но ее примеру последовали другие. Прибежали на помощь и крестьяне из других сел. Со всех сторон полилась в огонь вода, точно дождь пролился над пожаром.
Крестьяне тушили пламя с опаской, молотили его баграми, словно гадюку, копали лопатами землю и швыряли в огонь. Никто из них не осмеливался броситься в огонь. Только Игна, разлетевшись с ведром, точно решив выплеснуть воду в самое жерло огненного змея, влетела в огонь и еле ноги унесла. А строители все время были там, в самом пекле, метались среди дыма и пламени, словно тени. Эти люди, казалось, были выкованы из железа. Они рассекали пламя струями воды, точно мечами, крушили его, топтали. Гудели машины, шипели насосы. Завод боролся с огненной стихией, встав против нее своей железобетонной грудью.
В самый разгар битвы с огнем Игна вдруг увидела сквозь стену огня, как какая-то огромная железная пасть снова и снова изрыгает в огонь лаву земли. Кто в этом аду управлял такой умной машиной, которая была здесь нужнее всех? Вглядевшись, Игна вздрогнула и чуть не выпустила из рук ведро. В железной кабине крана сидела та, которую она недавно побила. Лицо Лидии пылало, точно раскаленное железо. Может, железная коробка, в которой она сидит, накалилась и жжет ее, а она при всем желании не может выпрыгнуть оттуда? Живьем сгорит. «Пусть сгорит!» Игну вдруг словно обдало жаром. Она ужаснулась своей жестокости, по спине забегали мурашки. Она схватила ведро с водой и изо всех сил плеснула водой в огонь…
Что-то сгорело, высохло в эту ночь в ее душе.
Яничка оставила мать и в тревоге перебегала от одной кучки людей к другой. Подбегала к самому огню, словно ища кого-то. Каждого вихрастого парня принимала за Ицку. К одному даже бросилась с радостным возгласом: «Ицко!» Слава богу, он не услышал. А она, увидев, что обозналась, попятилась и бросилась бежать Перешла на другую сторону горящего здания, проталкивалась меж рабочими, изредка бросаясь к кому-нибудь из них с криком:
— Ицко! Ицко!
Никто не ушел с пожара до утра. Откуда вдруг взялся этот пожар? Пока гасили, никто об этом не думал. Целую ночь рабочие и крестьяне из окрестных сел бились с огненной стихией и победили. И тогда, собравшись у еще дымящегося пепелища, опаленные, пропитанные дымом, стали спрашивать друг друга: «Кто?»
— Хороший у нас народ, товарищ Слынчев! Правильными людьми показали себя и наши чабаны! Они своего добиваются, да вы не хотите их слушать, — сказала Игна секретарю, встав впереди чабаньих герлыг!
— Теперь мы сами уйдем с фермы, — махнул обгорелой герлыгой Данчо и, повернувшись к Солнышку спиной, продолжал:
— Поймите, что мы ведь тоже люди.
— Бросьте вы эти фермы, товарищ Слынчев, — вмешался Туча. — Сейчас не до этого!
— А ты, Туча, знаешь, что значит пожарище? — промолвил старый чабан дед Велко, махнув рукой в сторону пепелища. — Не знаешь, потому, что ты свой дом продал, а мой когда-то сожгли фашисты! — И, помолчав, добавил: — Вам сейчас ой, как трудно — поэтому мы отступимся. Сегодня же, хлопцы, начнем разбирать кошары и переносить их на другое место. Нет, плохо знают нас, крестьян, такие товарищи, как Слынчев. А люди в беде познаются, лихо кажет, кто на что способен.
Усталые, разбитые расходились по домам крестьяне, слыша за спиной гудение машин. На заводе, который лишился этой ночью одного из своих корпусов, началась обычная жизнь. Этой ночью ему отрезали мизинец, но он мог работать остальными девятью пальцами. Пепелище дымилось. Небольшая кучка пожарных кончала свою работу, а с завода уже доносился обычный ровный гул. Этот гул больше не казался орешчанам ненавистным, а, наоборот, вселял в них надежду.
За толстым бетонным столбом в лучах восходящего солнца стояли Яничка и Ицко.
— Я первый увидел пожар и сигнализировал, — с гордо поднятой головой хвалился Ицко.
— А я все думала о тебе. Боялась, как бы не сгорел. Только когда увидела тебя, успокоилась. Ты получил мое письмо?
Ицко кивнул головой.
— Теперь тебе ясно, какую ты кашу заварил?
— Я заварил, я и буду расхлебывать. Только не поддавайся на провокации матери!
— Больше не будешь приходить к нам! Только письма! Да по почте не присылай, а то мать перехватит, кожу с меня спустит!..
— Не лыком шит, знаю, что к чему. Ничего, осталось всего два-три месяца!.. Но зато как откроется осенью техникум, вот тогда мы заживем!
— Но, говорят, техникум будет в нашем селе?
— Села больше нет! Крест поставь на вашем селе! Все будет здесь, на заводе!
Яничка беспокойно оглянулась по сторонам, боясь, что ее могут увидеть, а Ицко изловчился, чмокнул ее в губы и ласково потрепал по плечу.
— Ну, а теперь беги!
— Ты же давал слово, что больше не будешь?
— Хорошо, хорошо! Хватайся за бантики и беги!
Яничка засмеялась, тут же простив ему все. Зажав в кулачках кончики кос, помчалась догонять мать. Солнце, с утра утопавшее в дыму, всплыло над лесом.
Только покончили с пожаром на заводе, как вспыхнул новый пожар — в доме Тучи.
Крыстьо Туча никогда не отличался жадностью. Но слух о продаже дома принес ему такую «славу», какой не знал никто в его роду. О Тучах на селе всегда можно было услышать только хорошее. Старый Туча был человеком зажиточным, но никогда не был стяжателем. Он не знал, что такое вражда из-за межи, всегда был готов помочь людям: давал волов, если кому нужно было перевезти снопы, сено, привезти дров или свозить зерно на помол, никогда не зарился на чужое добро. И сыновья пошли в него, и дочери, которых разнесло ветром по окрестным селам, словно белые облака по небу. Все они славились богатством души. И за это все им платили любовью и доверием. Крыстьо, младший из Туч, тоже был человеком честной и широкой души.
И когда по селу разнеслась весть, что он торопится продать свой дом, все село вдруг возненавидело его лютой ненавистью. Туча стал замечать, что люди, которые раньше были готовы идти за ним в огонь и воду, стали смотреть на него косо. Он проходил селом, чувствуя на себе недобрые взгляды орешчан, люди явно избегали его, чуждались. Туче было горько. И хотя в глаза ему никто ничего не говорил, он знал причину такой перемены. Все дело было в том, что он остался таким же, как и раньше, а люди считали его изменником, предателем.
Разве можно было назвать изменой продажу дома, который строил еще его покойный отец, несколько дней не доживший до новоселья? Вначале он был уверен, что это его личное дело. Ведь он не посягает на чужое. Продает свое, да и то лишь потому, что вынужден жить в другом месте. Два дома иметь не годится, а переехал из села он не по своей вине. Он ведь хотел остаться, а его наказали за это и все равно заставили перейти на завод. Разве он не волен поступать так, как захочет? Столько народу уехало из Орешец и все продали свои дома! Переехали в другие села, города, некоторые перебрались аж в Софию, купили себе квартиры, и никто ни слова, хоть бы хны, а на него вдруг все ополчились.
Туча послушался жены и записался в жилищный кооператив, хотя ему это дело было очень не по душе. «Я сама займусь продажей дома. Ты только будешь подписывать документы, потому что дом числится за тобой!..»
Он согласился не из жадности, а по необходимости. И лишь когда все село встало на дыбы, понял, что задел самую больную струнку в сердцах людей и из-за этого загорелся весь этот сыр-бор.
Крыстьо Туча был опорой села Орешец, его знаменем и надеждой.
Орешчане тяжело перенесли его переезд на завод, но, работая на заводе, он все-таки одной ногой был на селе. Каждый вечер мог забежать домой, и все, у кого что наболело, могли с ним поговорить, посоветоваться. Людям иногда казалось, что он вовсе и не переходил на завод, а просто очень занят — по целым дням пропадает где-то в поле, проводит очередную кампанию. Кончится запарка, и он снова вернется в село. Но пусть Туча уже не председатель, все равно на заводе он свой человек, опора, столп. И когда по селу разнеслось, что он продает дом, все встревожились.
— Туча уезжает из Орешец! Навсегда!
А это значило, что и у них уже не будет такой надежной опоры на заводе.
Дом для орешчан значит много. Даже если не живет в нем человек, но раз дом стоит, то и хозяин здесь, с ними. Где бы он ни находился, куда бы ни заносили его ветры — рано или поздно вернется, потому что его ждет дом, очаг. Может, пять, может, десять, может, всего раз в год, но заглянет в родное гнездо. А раз дома нет, тут уж все кончено. Зачем ему приезжать? К кому? К друзьям? Друзья в разлуке забываются.
Там, на новом месте, он найдет новых друзей. Старые друзья уходят с домом вместе. Тот, кто поселится в этом доме, заведет себе новых друзей-приятелей.
Раньше, бывало, при встрече улыбнутся, пошутят:
— Эх, Туча, Туча, где тебя носят буйные ветры?
Пригласят в гости, выпьют по чарке. А теперь вот нос воротят, как от зачумленного. Туча ходил по родному селу, как чужой.
— А знаешь, не продавал бы ты лучше сейчас дом, а? — заметил ему как-то новый председатель, застенчиво переминаясь с ноги на ногу.
— Да я говорил жене, а она свое: «Не могу жить в двух местах сразу! И там дом, и здесь дом».
— Она, конечно, права. Но сейчас не время. Понял? Знаешь, какая молва идет о тебе: «село, мол, гибнет, а он дом продает. Пароход идет ко дну, а капитан… бежит первым».
— Да-а! — протянул Туча и с тяжелым сердцем пошел домой.
— Что случилось? — спросила жена.
— Не буду продавать дом! — отрезал он. — Не хочу себя позорить! До чего докатился — каждый считает меня последним ничтожеством, плюет на меня.
— Чего им от тебя надо? Чтобы ты им подарил свой дом, а они в нем ясли откроют!.. Как бы не так! А тебе они подарили что-нибудь за все эти годы — за то, что горб гнул?
— Никто мне ничего не дарил, да мне и не надо никаких подарков!..
— Тогда что им нужно? Дзипало вон продал землю, и скот еще до вступления в кооператив, положил деньги в карман и удрал в город, а ты отдал все, а получил шиш. Так или нет? Почему Младенчо Дучето продал цыганам дом и купил квартиру в Софии, а тебе нельзя?
— Пойми, я не Дучето! Я Туча!
— Если ты Туча, так это не значит, что ты должен всю жизнь давать, ничего не получая!
— Ничего ты не смыслишь! Одно дело Расо Цыган сбежал, другое дело я. Как ты не можешь понять, что у людей болит сердце не из-за дома, а из-за того, что я бегу из села. Бегу, бросая их на произвол судьбы. Вот они и думают, что у меня никогда за них душа не болела.
— Еще бы! Ты будешь хорошим, если, как глупый пес, будешь сидеть здесь и ждать, пока не сгорит это чертово село и ты с ним вместе. Тогда тебе скажут «браво»!. Ну как можно быть таким бестолковым, Крыстьо? Что же ты за руководитель, если ты не видишь, к чему дело клонится?
— Вижу, но не могу иначе, пойми! Ты из другого села. Тебе от всего этого ни холодно, ни жарко. А мне больно. Не могу! Мне совестно! Я не могу видеть, как люди от меня отворачиваются, будто я кого убил или ограбил. Не умрем, небось, если сейчас не продадим этот дом! Завод дал нам квартиру, будем жить пока в ней.
— А если завтра тебя вытурят с завода?
— Вытурят отсюда, в другом месте примут!
— А я так жить не могу! Точно цыгане — сегодня здесь, завтра там. Раз ты из села вырвался — не останавливайся, иди вверх! В городе построим себе дом. А оттуда во все стороны дорога открыта.
— Не время сейчас, пойми ты!
— А я не могу здесь жить!
— Потом как-нибудь… — урезонивал ее Туча. — Пусть пронесет эту бурю, люди успокоятся…
— Нет, сейчас! — ударилась в слезы Тучиха. — Ты меня обманул! Из-за тебя я бросила свой дом, переехала сюда, а теперь вот сижу у разбитого корыта. Все о честности говоришь, а у самого ее и капли нет!..
— Хватит глупости болтать!
— Глупости? Вот как! Всю жизнь меня за нос водишь. Да ты еще когда женился на мне, обманул меня, затащил в эту проклятую дыру, а теперь бросаешь среди дороги!
— Да ты что болтаешь-то? Опомнись!
— Сайты опомнись! Коммунист, а ведешь себя, как последняя шляпа! Трус. Пошел в деревню, и от первого косого взгляда раскис, душа ушла в пятки, как у зайца. Да какой же ты коммунист после этого?
— Слушай! — надвинулся на нее Туча. — Ты говори, да не заговаривайся!
Он в жизни не поднимал руки ни на жену, ни на сына, но сейчас вскипел и замахнулся.
Тучиха — в крик, побежала, достала со шкафа чемодан, швырнула его на землю и стала заталкивать в него свои вещи.
Сын, которому не раз приходилось быть свидетелем семейных ссор, стоял на пороге в оцепенении. Такого еще не бывало ни разу!
— Никуда ты не уйдешь! Хватит мне позора с продажей дома! — и Туча дернул чемодан к себе.
— Уеду! Все равно уеду, а ты как хочешь!
— Никуда ты не уедешь! Слышишь? — загремел Туча и, загородил ей дорогу.
— Отец! — встав между ними, произнес сын.
Туча беспомощно опустил руки. Гнев его начал остывать.
— Не хочет продавать дом! — плача, стала жаловаться сыну мать. — Отговорили его! Все, о чем мы говорили, пропало! И будущее твое пропало.
Сын еще был не настолько взрослым чтобы судить отца, но перед слезами матери не устоял и, собравшись с духом, проговорил:
— Папа, мы ведь решили, правда? Думаю, что если ты обратишься в парторганизацию, тебе разрешат!
— Партия не против, я против!
— А ты себе будь против! Напиши всем заявления, что ты против, но не мешай мне с сыном устроиться так, как мы решили… Ты себе живи здесь, в этой копоти и дыму, если хочешь, и спи на своем заводе, а мы продадим дом и уедем в город.
— Продавайте! Черт с вами! Делайте, что хотите!
Туча махнул рукой и, хлопнув дверью, вышел.
Тучиха с сыном махнули в деревню. Был знойный день. На улицах села не было ни души. Цветко Влаха в его норе не оказалось, его голопузые крохи сказали, что отец на работе. И они отправились на поиски. Долго ходили от участка к участку, пока не разыскали своего покупателя в долине, на Тонкоструйце.
— Вы насчет дома? — с издевкой спрашивали Тучиху женщины из огородной бригады.
Тучиха бросала с вызовом:
— Да, насчет дома!
И смотрела на них в упор, словно хотела добавить: «Что — завидно? Хоть полопайтесь от злости, а дом мы продадим!».
Цветко Влах, прихрамывая, шел от реки. У него были обвислые, желтые усы, длинные, болтающиеся как плети руки и смуглое сухое лицо.
— Мы пришли, чтобы окончательно договориться, — сказала ему Тучиха.
— Так ведь Крыстьо сказал, что не будете продавать?
Цветко родился и вырос в селе Орешец, но говорил по-болгарски плохо, шепелявил.
— Сказал, потому что некоторые на него набросились… Зависть… Да что же мы стоим? Идем! А то ведь и другие покупатели находятся…
— Не бойся… Деньги недалеко, пойду возьму. Да только вот вдруг вы опять передумаете…
— Не передумаем! Давай задаток, а завтра утром пойдем к нотариусу оформлять документы.
— Да я ничего, только вдруг партия будет против…
— Не будет. Пошли! Это дом наш, и никому до него дела нет!
— Дай-ка я у бригадира отпрошусь.
И он снова поковылял к реке. Тучиха заметила, что он колеблется, и пожалела, что отпустила одного. Там ему могли отсоветовать… А если упустят Влаха, вряд ли скоро найдется другой покупатель. Каждый скажет себе: «И чего я буду лезть в эту историю. Зачем мне связываться с этим начальником! Лучше подальше от греха!»
Они стояли под развесистым вязом. Было нестерпимо душно. Сын склонился над источником, чтобы напиться воды.
— Ты бы лучше пошел с ним, чтобы его не отговорили эти там! — толкнула его локтем в бок мать.
— Да что он — маленький? — огрызнулся сын.
С раскрасневшейся физиономии Тучихи градом струился пот. Чем усерднее она его вытирала, тем гуще он выступал. Даже тень не спасала Тучиху, она просто изнывала от жары.
— Какой чудесный бассейн можно построить здесь, на Тонкоструйце! — сказал сын. — Целый спортивный комплекс…
Мать уже готова была наброситься на него из-за этого «комплекса», но в это время вдруг появился Влах. Тучиха всматривалась в него, стараясь понять, что он решил. Женщины провожали его долгими недовольными взглядами. Тучиха стояла как на иголках, а он еле плелся, истомленный жарой, и сам не знал, как быть. Подошел к источнику и, проглотив слюну, начал:
— Да вот, другие мне тоже продают…
— Где ты найдешь другой такой дом, как наш?
— Так-то оно, так…
— Дом-то ведь какой, и так дешево продаем! Нам до зарезу нужны деньги, вот и приходится спешить.
— Верно, чего там…
Влах покачал головой и зашагал на своих длинных, как жерди, ногах к селу.
Одна Тучиха знала, каково ей было, пока они дошли до села, пока Влах рылся в сундуке, набитом всякой всячиной, в поисках сберегательной книжки. Раньше ей никогда не приходилось бывать в жилищах влахов. Они ютились у дороги, что вела к реке. Это были хибарки из кирпича-сырца с большими навесами, под ними мужчины и женщины обтесывали липовые чурки и чурбаны, из которых мастерили ложки, веретена, берда, кросна, выдалбливали корыта, миски. Здесь они разводили огонь, летом — ели, спали. Жили неряшливо, грязно, отовсюду торчали лохмотья, на жердях висели низки красного перца, черги, рваные одеяла. Дети, босые, грязные, в разодранных до пупков рубашонках, с криком носились по двору, путались под ногами. Тучиха вошла в хибарку Влаха и чуть не задохнулась от спертого воздуха, густо приправленного запахами отнюдь не из приятных. Наконец-то книжка нашлась, и Цветко Влах заковылял на почту за деньгами. Как на зло, кассира на месте не оказалось, и молодой Туча вынужден был сбегать за ним куда-то. Мать же не отходила от Влаха.
— Да ты не беспокойся, все будет в порядке. Сам подумай: ведь трубы проложены в стенах, есть отлив. А сделают водопровод, и вода будет.
— Верно, верно, да вот только дороговато. Пятьдесят тысяч — не шутка!
— И совсем не дорого! Деньги ведь не все сразу, а на выплату. Дом-то двухэтажный. Участок возле дома — двадцать соток, тут тебе и сад, и виноград, и огород, и цветник. Дом, как игрушка, с верандой. Да в городе за такой дом сто пятьдесят тысяч бы заломили. Вон двухкомнатная квартира пятьдесят тысяч стоит…
Подошел кассир.
— На дом, значит? — спросил он с кривой, недоброй усмешкой и, не получив ответа, не удержался и добавил: — Решились все-таки?
— Надо скорее кончать это дело, до каких пор мы будем висеть между небом и землей, — ответила ему Тучиха. Ей казалось, что он выдает деньги Влаху с большой неохотой: по несколько раз пересчитывает пачки, будто нарочно стараясь дать возможность Влаху одуматься.
Но Влах, медленно, поплевывая на непослушные пальцы, привыкшие считать веретена да ложки, сосчитал деньги, взял свою книжку и двинулся в обратный путь, а за ним, точно конвой, последовали Тучиха и ее сын. Вдруг Влах обернулся и крикнул кассиру:
— Знаешь, дай-ка мне расписку на задаток… Они Тучи вроде цестные люди, да ведь дом-то не шутейное дело.
— Гм! — хмыкнул недовольно кассир, но расписку написал.
Влах зашагал бодрее. Тучиха с сыном неотступно шествовали следом.
Перед домом все трое остановились. Тучиха отперла калитку, выкрашенную оранжевой краской, окинула беглым взглядом вымощенную каменными плитами дорожку, двор.
— Ты только взгляни, какой двор! Позавчера я здесь все прибрала, прополола цветы. Один двор чего стоит. А ограда! Птица не перелетит! — щебетала Тучиха. — А виноград-то, смотри, какой! — задрав голову кверху, показала она на переплетающиеся над головой побеги вьющегося винограда. — По двести килограмм каждый год собираем!
— Здесь поставлю станок, в тени, — отозвался Влах.
Тучиха загромыхала ключами, отпирая дом. Она явно нервничала. Ее раздражало, что новые хозяева небось переведут все, что ею было создало с таким трудом. Сердце у нее ныло, болело, она изо всех сил старалась заглушить эту боль, пыталась не думать, что навсегда прощается с домом.
— Вот! — водила она Влаха из комнаты в комнату. — Электрические лампы — видишь?
— Знаю, знаю… Туча мне показывал… Все, все знаю…
— Вот тебе ключи от подвала и от кладовки. Давай деньги — и по рукам.
Влах снова неумело пересчитал деньги, отдал ей в руки, она взяла их, не считая, — и так два раза на ее глазах пересчитывали — подписала расписку и пулей вынеслась на улицу, так что сын еле поспевал за ней. Больше она не могла оставаться здесь ни минуты. В ее душе начинали ворочаться сомнения, а она боялась этого. Прочь, прочь отсюда скорее! Она нарочно выбирала безлюдные улицы, избегая встречаться с людьми. Примчалась домой и с облегчением повалилась на кровать.
А на другой день ни свет ни заря нежданно притащился Цветко Влах. Тучи еще спали.
— Что случилось? Мы же договаривались встретиться в городе? — удивленно спросила его Тучиха.
— Но ты ницего не знаешь! Я пришел… дайте мне деньги…
Только теперь Тучиха заметила, что он чем-то очень встревожен. На нем лица не было.
— Что там стряслось?
— Стряслось такое… не говори!..
— А все-таки?
— Дом разбили…
— Как разбили? Да ты что — в своем уме?! — заревел, выскочив из спальни, разъяренный Туча.
— Окна, окна выбили! Камнями! Цуть меня не того…
Внутри у Тучи все кипело, но он сдержался.
— Ничего! Это ерунда! Вставим новые!
— Нет, нет! Вы мне верните деньги. Я боюсь! Эти бешеные орешчане убьют меня ни за цто, ни про цто.
Тут уже Тучу взорвало.
— Виновников приберем к рукам, будь спокоен!
— Оно, конечно, так, а все-таки…
— Сегодня же позвоню, чтобы всех переловили и отправили куда следует!
И если до этого он и слышать не хотел о продаже дома, и в душе был благодарен каждому, кто вставлял палки в колеса, то сейчас накинул на плечи пиджак, нахлобучил на кудлатую голову кепку и вместе с Влахом вышел из дому.
— Пойдем, я на них найду управу!
— Если ты сам, другое дело… Тебя они боятся… — бормотал Цветко Влах, еле поспевая за Тучей.
Вернулся Туча только вечером. По его виду можно было подумать, что он учинил расправу над злоумышленниками.
Хотя Дянко Георгиев, услышав от кооператоров, что ночью какие-то молодчики перебили стекла в доме Тучи, тут же ушел с поля, чтобы выяснить, чьих рук это дело, Туча примчался в село злой, как черт, и потребовал наказать хулиганов.
— Это же варварство! Хулиганство! Зачинщиков надо сейчас же отправить куда следует.
— Мы уже начали… Да ведь не подойдешь к первому попавшемуся и не скажешь: «Ты виноват!»
— Действуйте поживей и чуть что, сразу мне сообщите. Я хочу посмотреть на того, кто бросил камень мне в лицо!
Скверно было на душе у Тучи. Он никогда не ожидал, что эти люди, которым он отдал столько сил, способны выкинуть такое. Вначале пытались помешать продаже дома, а потом камнями выбили окна. В глубине души он всегда был уверен, что добро, которое он сделал этим людям, остановит руку самого озлобленного орешчанина. А теперь понял, что жестоко обманулся в их добрых чувствах. Любовь всегда связана с иллюзиями, нереальностью — этого Туча недооценил, вернее, он слишком переоценивал чувства своих односельчан. И теперь расплачивался за это. Весть о случившемся молниеносно облетела весь район, и Туча стал посмешищем в глазах всего завода, города и окрестных сел. Обида загвоздилась глубоко в сердце Тучи, точно смертоносный яд пронизал все его существо. Он знал, что это дело рук двух-трех человек, а остальные здесь ни при чем. «В стаде не без паршивой овцы!» — думал Туча, стараясь перебороть в себе недоверие и враждебность ко всем односельчанам. Но за этими двумя-тремя вырастали другие, они возникали один за другим, множились, сливались в одно, и как он ни старался выделить виновных, ничего не выходило. Дошло до того, что в каждом односельчанине Туче стал мерещиться враг. И он дал себе слово не иметь ничего общего с этими людьми, бежать подальше от села. «Ноги моей больше здесь не будет!» — зарекался он.
Когда он был председателем, этого, конечно же, не могло случиться, и он знал почему. И тогда у него бывали стычки с кооператорами, но все это был вздор, пустяки. Случалось, писали на него и анонимные письма, но потом сами авторы приходили к нему и просили прощения: «Слушай, ты уж прости нас, дураков! Погорячились, наделали глупостей…» Это его трогало, и он прощал. Так было, а потом односельчане, окончательно поверив в него, пошли за ним и были готовы ради него в огонь и воду.
Теперь же было другое. Любовь обернулась ревностью, а ревность — это страшная сила, которая способна на все. Да к тому же к ревности примешивалась зависть. Что из них страшнее? Туче казалось, что напоследок верх брала зависть, которая, в сто раз страшнее ревности. Но он не допускал, что может попасть под ее прицел.
Он хотел знать виновников и был готов мстить жестоко, беспощадно. Пусть просят о пощаде, сколько влезет, не помогут ни слезы, ни мольбы жен и детей: «Прости им! Пьяные были, грех попутал! Посадят их в тюрьму, и мы пропали!» Пусть воют, бьются об землю — он будет неумолим. Дудки! «Каленым железом надо выжечь зависть! От нее все преступления, она делает человека зверем — алчным, хищным!»
И если раньше он находил какое-то оправдание зависти, мол, бедно еще живут наши люди, потому и завидуют друг другу и крадут — кто не разевает рот на чужой каравай! Но сейчас эти слова выветрились из его сознания безвозвратно, бесследно.
Обида, точно крот землю, бередила душу, поднимая из ее глубин мрачные, черные мысли. Как он будет работать дальше, как жить будет с таким пятном?
Каждый, кому не лень, начнет колоть глаза: «Какой же ты коммунист, какой руководитель, если твои же люди бьют стекла в твоем доме? О каком коллективе то можешь говорить, если твой вчерашний коллектив тебя осрамил?»
Туча злился, что Дянко Георгиев не подает никаких вестей. Звонить в милицию неудобно. Пойти опять в село — значит, еще больше настроить людей против себя. Ему очень хотелось, чтобы не он лично расправлялся с виновниками, а чтобы другие защитили его честь. Но никто серьезно не брался за это дело, и он даже подумывал, что Дянко Георгиев знает виновных, да не хочет их выдавать. Уж не потому ли, что и сам на их стороне? Обмолвился неосторожным словом, толкнул их на преступление, а теперь, боясь влипнуть в историю, спасая свою репутацию, покрывает их. Небось думает про себя: «Большое дело — окна! Из-за каких-то там окон я должен портить отношения с людьми, нет уж, шалишь!»
В кабинете, кроме Слынчева, сидели главный инженер, Сыботин и другие руководители. Он пришел последним. Закрыл за собой дверь и, чувствуя себя виноватым, что запоздал, сел на свое место: он всю дорогу думал о своем, невеселые мысли сковывали его движения, мешали идти, — и теперь сидел, низко опустив голову, словно стараясь скрыть от присутствующих свое состояние. У него было такое чувство, точно он совершил что-то скверное, нечистое.
— Я не могу согласиться с выводами главного инженера, — обожгли его слова Солнышка, и он тут же вспомнил, по какому поводу сюда пришел. — Что значит «короткое замыкание»? Выходит, произошло замыкание, а виновного нет?
Главный инженер сидел, словно его самого прихватило током.
— Пожары от короткого замыкания случались не раз. Думаю, что нет надобности убеждать товарища секретаря в том, что каждому известно. Как сгорела в прошлом году старая церковь в Банско?..
— Пусть хоть все церкви сгорят! — сердито махнув рукой, рявкнул Солнышко.
Главный инженер, не выдержав, улыбнулся:
— Речь идет не о демонстрации антирелигиозных чувств. Церковь подожгли не атеисты, а плохая электропроводка.
Солнышко так и подскочил, окрысился:
— Что значит какая-то там ничтожная церквушка по сравнению с заводом!
— Не так уж мало, если половина алтаря откуплена Лондонским музеем.
— Ах, вот как!
— Да только от церкви той почти ничего не осталось. Вот что может наделать короткое замыкание.
— Но как может произойти короткое замыкание, когда за проводкой следят такие опытные электротехники? Понимаю, если б проводку эту делали какие-нибудь случайные, неопытные люди. Ну, что ж вы молчите, товарищи электротехники? Говорите!
Электротехники как в рот воды набрали. Что тут скажешь?
— А может здесь чужая рука орудовала? — не переставал наседать Солнышко.
— Если бы сторож остался в живых!.. — робко заметил один из электротехников.
Сторожа нашли сильно обгоревшим, без сознания и отправили в больницу, где он через несколько часов скончался, так и не приходя в себя.
— Несколько таких коротких замыканий, и от завода не останется и следа. Все пойдет прахом! — продолжал Слынчев, распаляясь все больше и больше.
— И в самых передовых странах случались пожары, — осмелился возразить главный инженер.
— Но кто же будет отвечать? Вот в чем вопрос! — грохотал Слынчев, — Кто? Я вас спрашиваю! — Он окончательно вышел из себя и готов был стереть всех с лица земли. — Где же ваша бдительность, а?! Кого подозреваете? Никого! Поэзию сочиняете, а своих прямых обязанностей не выполняете! Так дальше, товарищ главный инженер, не пойдет! Раз не можете указать виновных, значит вы их укрываете. И раньше, когда погибли трое братьев, вы все свалили на снег да на ветер. Теперь это вам так не пройдет!
Наступило гнетущее молчание. Все сидели, как на раскаленных угольях, и никто не мог назвать виновных. И тут Солнышко произнес такие слова, от которых всех бросило в жар:
— Я убедился в вашей близорукости и притуплении бдительности, а потому дал указание арестовать чабанов села Орешец.
Туча вздрогнул. Что-то перевернулось в его душе, и в то время как другие молчали, он весь ощетинился, потемнел и решительно заявил:
— Я против!
До этого Солнышко словно и не замечал его, допекая электротехников да главного инженера.
— Против чего? — обернулся секретарь к Туче.
— Чабаны не виноваты! — внятно произнес Туча и встал.
Волосы его растрепались, упали на лоб, заслонили грозно прищуренные глаза.
Трудно было разобраться, что творилось в его душе. Перед тем как войти в этот кабинет, он рвал и метал на орешчан, готов был стереть их в порошок и негодовал, что следствие по поводу разбитых окон так затянулось, кроил в голове планы, как получше расправиться с виновниками, чтобы помнили всю жизнь и детям своим заказали… а теперь вот вскочил как ужаленный и стеной встал на защиту чабанов.
— Любой другой может поджечь, но чабаны — никогда!
— Ты же сам мне жаловался, что орешчане побили тебе стекла, а теперь защищаешь этих разбойников, адвокатом заделался. Как это называется, товарищ Туча, — демагогия?
Туча почувствовал замешательство, но как всегда, когда знал, что правда на его стороне, быстро оправился.
— Окна, может, и выбили, но завода не поджигали! Я своих людей знаю! — взволнованно сказал Туча.
— И мы их знаем! С самого начала строительства завода и до сих пор кроме пакостей и саботажа другого ничего от них не видели. Может, перечислить, а?
Туча снова замолчал, собираясь с мыслями, чтобы отразить и этот удар.
— На все способны наши крестьяне: из-за клочка земли будут драться не на жизнь, а на смерть, кровью своей готовы заплатить за землю, которая дает им хлеб, и это понятно, потому как без земли — что за село. Это же просто и логично: завод отнимает у них землю, и они борются.
— И совсем логично — поджигают завод! — торжествовал Солнышко, довольный тем, что поставил Тучу в тупик.
— Нет! — замотав головой, возразил Туча. — На это они не способны! Как бы то ни…
— Да ведь ты сам называл их хулиганами!
— Но поджечь завод — этого не может быть!
— А ведь вот ты, товарищ Сыботин, — обратился вдруг Солнышко к огорошенному Сыботину, — кажись, ты говорил мне на днях, что чабаны после собрания на ферме грозились: «Нужно всего раз чиркнуть спичкой — и готово!» Разве не они говорили: «Заберут кошары — подожжем завод!»?
— Ну говорили, так ведь… — замялся Сыботин, вспомнив, что то же самое говорила и Игна, — в сердцах человек и не такое сказать может!.. Нет! Наши никогда не пойдут на это! Болтать могут, что угодно — язык ведь без костей, одно дело — слова, другое — дела. Чабаны — ведь это хозяева! Пучок соломы загорится, так они бегут как угорелые, гасить. Самому злому врагу бегут на помощь, увидев, что дом его горит…
Туча, словно утопающий, хватался за соломинку:
— Разве вы не видели, товарищи, что все чабаны прибежали на пожар? И как гасили! Те, кто так яростно выступал против завода, первыми лезли в огонь, чуть сами не сгорели!..
— А может именно потому первыми прибежали, чтобы отвести от себя подозрение, — не унимался Солнышко.
— Извините, товарищ Слынчев, но вы забываете, что из себя представляет крестьянин. Он может роптать, чертыхаться, ругать правительство когда из-за пустяков, когда справедливо, но если придет большая беда, если над страной нависнет опасность, он забывает личное и, как капля, сливается со всем народом. Видели вы, как той ночью недовольные сплотились со всеми. Нет, вас ведь не было. Вон товарищ главный инженер видел силу народа, силу слившихся в потоке ручейков…
Главный инженер, от которого ждали спасительного слова, молчал. Сыботин добавил:
— Если так пойдет и дальше, так вы и мою жену обвините в поджоге завода! Она ведь с первых дней, как только начали строить завод, грозилась, что сожжет его, а сейчас вот сидит дома — все лицо забинтованное, так здорово нацеловалась с огнем на пожаре.
И тогда заговорил главный инженер:
— Я уже сказал, у меня есть некоторые сомнения…
Туча смешался.
— Я тоже утверждаю, что чабаны ни при чем, — сказал он, повернувшись к Лидии, сидевшей здесь же с перебинтованными руками.
Но Солнышко продолжал наступать на всех:
— У меня есть улики, и я дал указание арестовать чабанов, а следствие свое слово скажет…
— А если следствие не установит? — спросил Туча.
— Отпустим.
— Легко вам говорить: «Отпустим!» А то, что людей обидим? О них, о том, что будет с ними потом, вы подумали? Выставить их поджигателями, а потом… потом… — «не виноваты!» Да это же обида на всю жизнь! Я настаиваю, что чабанов арестовывать нельзя. Вы только подумайте, товарищи! Люди махнули рукой на все обиды и недовольства, пришли подать нам от всего сердца руку помощи, а мы, вместо благодарности, их в суд потащим!
— Это же наш суд, не фашистский! — возразил Солнышко.
— Суд есть суд, товарищ Слынчев! Лишить невинного человека свободы ни за что, ни про что — это не шутейное дело! Вы же знаете, что на заводе работают не один и не два орешчанина. Это обида не только для чабанов, но и для всех нас.
Сыботин стоял рядом с Тучей, словно хотел показать, что он во всем с ним солидарен. И Солнышко обрушил на их головы громы-молнии.
— Ишь, защитники нашлись! Вы что, местный патриотизм решили демонстрировать, играть роль благодетелей-земляков?
— Здесь ведь не театр, товарищ Слынчев! У нас душа изболелась, а вы не хотите верить!
— Раз вы защищаете преступников, поджигателей — не верю!
— Тогда заодно арестуйте и нас!
— А вы как думали, что я допущу анархию? Нужно будет, и другим укажу на дверь! Я не позволю, чтобы на этом объекте, за который я отвечаю перед партией и правительством, за моей спиной свила гнездо всякая…
— Говорите! Говорите все!..
— И скажу! Раз такие руководители как главный инженер увиливают — я скажу! Сколько можно тютькаться с вами и с вашим селом! Думаете, не видим, что делается? Каждый наш шаг вы встречаете в штыки! Превратились в реакцию, которая против наступления социализма! Раньше были кулаки, а теперь вы для нас кулаки! Да, да, вы, которые раскулачивали кулаков, стали теперь кулаками похлеще прежних! Но я вам заявляю прямо: у меня рука не дрогнет и я вырву с корнем эту круговую поруку, это панибратство. И этот новый председатель, который играет с огнем, получит по заслугам! В тюрьму его засажу за невыполнение плана! Только и знает, что ахать да охать с бабами, а дело стоит. Зерно осыпается, а он ждет, чтобы мы пришли, убрали ему хлеб! Это же форменный саботаж нового типа, и никто ему этого не простит. А вот Туча дом продал — разве это не саботаж? Слыхали, небось, что говорят на селе? «Раз и Туча дал тягу, значит конец!» Выходит ты сам забил нож в спину своим же односельчанам!
Он не стал больше слушать ни Тучу, ни Сыботина, ни инженера. Снял трубку, позвонил:
— Как там насчет чабанов из Орешец?
— Скажите и вы свое слово, товарищ главный инженер, — обратился к главному инженеру Туча, но тот только пожал плечами:
— Я уже сказал свое мнение.
— Что? Привезли? — кричал в телефонную трубку секретарь. — Я хочу лично присутствовать при допросе.
Слынчев положил трубку, взял портфель и вышел. За ним вышли главный инженер и другие руководители. В комнате остались одни орешчане, почерневшие от горя, точно громом пораженные.
Там, где были кошары, у самой макушки Вырла, выросла буровая вышка. В утренней дымке она напоминала мачту корабля.
Орешчане с давних пор привыкли слушать доносящийся с Вырла перезвон медных колокольчиков овечьих отар. С ранней весны весь холм, точно белыми ромашками, покрывался отарами овец, ниже, в лугах, радуя взоры, пестрели на зеленой траве стада коров. Легче было на душе, веселее спорилась работа, когда на полянах мелькали стада кур, цыплят, а от старой мельницы, превращенной в свинарник, доносилось похрюкивание поросят. Эти белые живые потоки, текущие вечерами к фермам, словно рукой снимали усталость с утомленных людей.
Теперь же здесь было голо и пусто, точно после урагана. От овчарен, коровников, свинарников и курятников среди зеленой поляны остались лишь рвы да огромные черные пятна голой земли — гнезда обид и разочарований!..
Один за другим вздымались к небу огромные железные столбы, провода, точно цепи, приковывали их один к другому на вечные времена. Пригнали машины и всю живность скопом перевезли подальше от села, от людских глаз. В старой мельнице разбили машинный парк. Везде сновали, распоряжались чужие люди, которых абсолютно не трогало горе села. Они, точно завоеватели, хозяйничали и в селе. Постоянно тормошили председателя, требуя, чтобы он им показывал, объяснял, подсоблял. Волей-неволей Дянко Георгиев стал их правой рукой. Село словно вымерло. Поле опустело. К тому же чабанов все еще держали в городе под следствием, и это окончательно выбивало орешчан из колеи.
Этой весной учебный год закончился незаметно и буднично. Обычно в этот день все село приходило в школу на торжество, а в этом году учителя на скорую руку выдали свидетельства тем ребятам, которые пришли в школу, а остальные остались лежать в шкафу в учительской.
Яничка, прижимая к груди свидетельство об окончании школы, бежала на завод похвалиться отцу. Только отцу? Да, так она сказала матери, и та разрешила.
Несмотря на все невзгоды и переживания, Яничка окончила школу на «отлично». Это была большая радость для Игны. «Пусть порадует отца», — подумала она.
Но Яничка птицей летела на завод не столько ради отца, сколько ради Ицки. Ей очень хотелось увидеть его, похвалиться ему своей радостью.
Яничка бежала по опустевшему полю, не замечая этой пустоты. Для первой любви нет ни неприглядности, ни уродства — все прекрасно, безоблачно. Яничке было безразлично, что Вырло стало пустыня пустыней: ни овец, ни коров, мирно жующих жвачку, ни птиц — пусто, голо, словно так и было спокон веку.
Сердце ее пело, она не шла, а летела, ноги сами несли ее к вершине холма, где высилась вышка-мачта. Другим, может, эта вышка стала колом поперек горла, а Яничке она, словно всамделишная мачта корабля, обещала веселое путешествие, и Яничка спешит, летит к ней, как на крыльях. Ей уже и вправду кажется, что она плывет на корабле. Вокруг плещут-колышутся зеленые волны, дыбятся синие валы, разверзаются бездонные пучины, ей становится страшно, но вдруг рядом вырастает Ицко, и они стоят на палубе, у мачты, и следят за золотой каймой горизонта, где небо сливается с водой. Куда они плывут? Она не знает, да и зачем ей знать! Туда, куда вынесет корабль, к новой жизни, к счастью. Все, о чем Яничка читала в книгах, раскрылось перед ней, стало явью. Она впервые испытала настоящее счастье.
Яничка поднялась на вершину, перед нею засверкал во всей своей красе стальной гигант с голубовато-зелеными глазами. Она взмахнула рукой и во всю силу легких крикнула:
— Эге-ге-ге-ей!
И будто голос ее долетел до того, кого она так хотела видеть. Не успела она подойти к заводу, как из огромного цеха, который строил ее отец, вынырнул кто-то в белом и, оторвавшись от черного провала ворот, понесся ей навстречу. Это был Ицко, и она, вся сияя, бросилась к нему с криком:
— Наконец-то закончила! Вот — смотри!
Яничка протянула ему свидетельство, и пока он внимательно читал его, она любовалась его вихрами, загорелым лицом.
— Ну, все! Теперь никто ничего не может тебе сказать. Ты уже совершеннолетняя…
— Но я пришла поступать в техникум.
— Еще рано.
— Ицко, давай проверим, что нужно для поступления, примут меня или нет. Ведь, наверное, многие хотят поступить в техникум?
— Ничего, мы все уладим! Я поговорю с главным инженером, он парень свой в доску. Можешь считать себя уже студенткой техникума. Практику будешь проходить у меня, я тебе буду ставить отметки.
— Еще чего!..
— А теперь пойдем, покажу, где я живу, чтобы знала, где меня искать.
— Да нет! Зачем?.. — Яничка смутилась и испуганно выдернула руку из его руки. — Что мы там будем делать?
Яничке очень хотелось посмотреть, как живет Ицко, как он устроился, как застлана постель, что стоит на столе, в порядке ли одежда, обувь. Ей даже захотелось похозяйничать у него в комнате, все прибрать. «Он ведь такой небрежный, — подумала она, — наверное, у него все валяется где попало»… Но что-то сдерживало ее, проснувшийся вместе с любовью женский инстинкт самосохранения заставлял ее упираться, противиться велению сердца.
Голос его так и просился в душу, руки вели за собой. И она шла, готовая на все, ничего не боясь, потому что он подарил ей самые красивые, самые нежные минуты. Чего ей бояться? Разве можно бояться хорошего? Ведь она ждала его всем своим существом, она тосковала по нем в дни разлуки.
Но как бы ни была Яничка ослеплена, околдована, где-то в глубине души шевелилось сомнение и она с тревогой спрашивала:
— А что мы будем там делать?
— Смотреть друг на друга, — отвечал Ицко. — У меня такое чувство, будто мы сто лет не виделись.
Эти слова успокаивали ее, и она шла вперед, но внутренний голос снова не давал ей покоя:
— А потом что будем делать?
В голосе ее слышалась тревога.
— Поговорим. Мы ведь еще ничего друг другу не сказали. Я так много за это время передумал. Знаешь, каких чудес настроим мы на заводе! Ты даже представить себе не можешь, Яничка! Мне кажется, что за эти дни, без тебя, я просто разучился говорить, онемел, и теперь вот заговорил снова.
Он заставлял ее забывать о мерещащейся ей смутной угрозе, и она смело шла за ним.
— Ну, а потом? — спрашивала Яничка словно в забытьи.
— Потом… — счастливо засмеялся Ицко, — потом будем молчать. Мы станем одно целое и будем молчать.
— Что, что? Что ты сказал? — воскликнула Яничка, словно очутившись вдруг над пропастью.
— Ты станешь моей, а я твоим.
— Что это значит? — испуганно спросила Яничка и остановилась. Она, кажется, улавливала значение его слов, но точно не знала, хотя и догадывалась, когда парень и девушка становятся одно целое. Ленче много раз ее спрашивала: «Что значит выйти замуж?». «Спроси нашу учительницу Мару!» — отвечала ей Яничка. А потом сама задумывалась: что делают замужние? Эти мысли вызывали какие-то смутные, мучительные предчувствия и сладостные ощущения. Она не раз пыталась себе представить это и заходила в тупик. Спросить у кого-нибудь она не могла, прочесть об этом из книг или узнать у старших — не удавалось.
Особенно много думала Яничка над тем, что происходит с каждой девушкой, когда она становится взрослой, после того как познакомилась с Ицкой и первого поцелуя.
Поцелуй разбередил девичью душу, и она стала мечтать о счастье, о большой, настоящей любви. Яничка всем сердцем тянулась к ней, хотя представляла себе, что это такое, весьма смутно.
— Это значит… Из двух душ будет одна!.. Из двух сердец — одно.
— А потом? — опросила она, чувствуя, что корабль счастья несет ее по безбрежному океану.
— Потом ты станешь моей половиной…
— А потом?
— Ну и глупышка же ты! У нас будут дети!
— Ой! Мама меня убьет! — забилась Яничка, вырываясь из его объятий, но руки его обвивали ее все крепче, и не было силы, способной вырвать, освободить ее из этих цепких рук.
Ицко притянул ее к себе и начал успокаивать: «Не бойся! Идем, я покажу тебе фотографии, которые я сделал во время пожара», как вдруг, откуда ни возьмись, показался отец Янички, и влюбленные отскочили друг от друга, как ошпаренные.
— Что ты здесь делаешь, Яничка? — удивленно взглянув на дочь, спросил не на шутку встревоженный Сыботин.
— Я… папа… закончила… и вот принесла показать свидетельство!.. Закончила с отличием…
— Это очень хорошо, но почему ты здесь?
— Я… я… просила Ицку, чтобы он позвал тебя. Нужно пойти узнать условия приема в техникум…
Она чувствовала себя виноватой, будто совершила страшное преступление, и отец узнал об этом.
— С твоими отметками — да к тому же отец твой работает на строительстве — прием в техникум обеспечен… — с важностью заявил Ицко.
— А я как раз шел за тобой! — обращаясь к Ицке, мрачно сказал Сыботин.
— Извините, товарищ Сыботин, что вышел без вашего разрешения.
— Слушай, Ицко! — не обращая внимания на извинение, прервал его Сыботин с тревогой. — Скажи, ты ходил поправлять проводку в складе перед пожаром?
— Да я ведь везде это делаю! — ответил Ицко.
— Нет, нет! В складе перед пожаром поправлял или нет?
— А что, разве кто спрашивает?
— Я спрашиваю!
— Поправлял… — пробормотал Ицко.
— И что ты там… поправлял?..
— Да что… — почесавшись за ухом, сказал Ицко. — Я проходил мимо и кто-то, не помню кто именно, окликнул меня: «Эй, техник! Поправь электричество, не горит!» Ну, я и пошел, чего там… просто… соединил и все. — И он стал показывать с помощью рук, как соединял провода.
— Так как ты их соединил? — допытывался Сыботин.
— Очень просто, что тут такого… Там на одной балке порвался провод, вот я его и связал…
— «Просто»!.. Взял и связал, а как — неизвестно… и получилось короткое замыкание.
— Ну и что?
— А то, что идем, будешь давать показания!
— Какие показания? Они попросили, я им и сделал…
— Сделал так, что потом склад загорелся!
Ицко смотрел на него, не мигая. Его словно самого поразило током, и он прирос к месту.
— Выходит, что ты поджег склад!..
— Как же так, бай Сыботин? — спросил Ицко и протянул руки, словно моля пощады.
От заводоуправления подошел милиционер. Ицко стал озираться по сторонам, точно загнанный зверь. Сыботин схватил его за руку.
— Не вздумай бежать, хуже будет!
— Но я… я ведь…
— Берешься за дело, в котором ни черта не смыслишь! — по-отцовски журил его Сыботин, а Яничка смотрела на них остановившимися от страха глазами, и не могла взять в толк, что происходит.
Только когда появился милиционер, Яничка поняла, что́ натворил ее любимый. А он, он даже не мог повернуться к ней и сказать: «Подожди меня, Яничка! Я ни в чем не виноват!». Пошел впереди милиционера, как арестант. И все размахивал руками, стараясь что-то доказать, но милиционер невозмутимо шагал сзади, мешая ему повернуться, посмотреть на нее.
— Мальчишество! — промолвил Сыботин. — Ничему еще толком не научился, а думает, что все может.
Яничка не слушала, что говорил отец. Она не отрываясь, смотрела на удалявшегося Ицку, пока тот совсем не скрылся из глаз. Исчез волшебный корабль ее счастья, утонул в бушующих волнах океана. Завод гудел, грохотал, будто и правда буря разбивала в щепки, вдребезги корабль, и никто ему не мог помочь. Никто не слышал его сигналов бедствия… Корабль потопал, и с ним шла ко дну и она.
— Пусть тебе будет это уроком! — обращаясь к дочери, сказал отец. — Не разевай рта, гляди в оба!
Она не слышала наставлений отца. Стояла, как неживая.
— Пойдем теперь посмотрим, что нам делать. Не знаю, открыт ли уже техникум или нет!
Она все еще не подавала признаков жизни.
— Кто тебе сказал, что принимают заявления? Или сама на радостях придумала?
А Яничка стояла, как окаменевшая.
— Тебе учительница сказала? Она вроде тоже переезжает сюда… Или ты сама?
— Сама, — прошептала Яничка.
Впервые Яничка возненавидела завод. Только теперь ей бросилось в глаза, в какую пустыню превратилось поле, хотя она своими глазами видела, как рушили загоны, как угоняли прочь отары. В ее ушах болезненно отдавались печальные звуки колокольчиков, ее боль слилась с общей болью, в груди тупо засаднило, стало трудно дышать. Слезы полились из глаз, и чем больше она их глотала, тем безудержнее они текли. Разве так, вдруг, сразу, должно было кончиться все, так внезапно должны были растоптать ее первый порыв? Она уже видела Ицко в арестантской одежде, ей мерещилось самое страшное: вдруг его расстреляют за поджог завода. Кто, кто может ему помочь? Никто! Его расстреляют! Что тогда? Что будет с ней? Как она будет жить без него? Не станет Ицко, и ей не жить. И впервые, в страшном отчаянии, девушка подумала о смерти…
«Без него — лучше умереть!» — пронеслось в голове. Она перегнулась через перила железного моста, но, увидев в воде расплывающееся отражение своего лица, испуганно отшатнулась и побежала вперед по дороге, ведущей к селу. Дорогу эту скоро зальют асфальтом, а Ицки нет и не будет, и ее не будет, не гонять им, как мечталось, по асфальту на велосипедах, не носиться ей, прижавшись к Ицкиной спине, на новеньком мотоцикле.
«А может все-таки кто-нибудь поможет Ицко? Он ведь не хотел поджигать! Он добро людям хотел сделать!»
Она замедлила шаги, глядя в высокое, равнодушное небо.
«Может быть, председатель! Дянко Георгиев ведь добрый человек!..»
Но вдруг спасительная нить оборвалась. Хорошо, она пойдет к нему и скажет: «Прошу вас, товарищ председатель, спасите Ицко!» Он ведь сразу спросит: «Кто этот Ицко? Кем он тебе доводится, что ты о нем так тревожишься?» А она что ответит? — «Один товарищ, прекрасный парень» — и только. Разве может она ему сказать, что их связывает… почему ее интересует именно этот парень. Мало разве хороших ребят на свете, так почему же Ицко — лучше всех? А председатель еще чего доброго начнет подтрунивать: «Эй, Яничка, уж не любовь ли это, а? Вот тебе и раз! Тебе бы еще впору в куклы играть, а ты уже любовь крутишь!» Дянко Георгиев — добрый человек, только он не поймет… Нет, ему она ничего не может сказать. Вот учительница Мара — та и без слов все поймет.
Учебный год позади, а для учительницы Мары этот год показался долгим, как жизнь.
Техникум, который должны были открыть в Орешце, решено организовать при заводе. И с полным основанием. Даже она, которая и слушать об этом не хотела, согласилась. Орешец уже был не тот. К тому же и детей в селе почти не осталось. Многие уехали вместе с родителями, а новые почти не рождались.
Приток детей в школу резко сократился, и пятые, шестые и седьмые классы пока держались только благодаря детям влахов. Раньше дома влахов можно было по пальцам пересчитать, а теперь их стало хоть отбавляй.
Первое время учителя роптали, потому что дети приходили в школу грязные, оборванные, приносили в школу болезни. Сами они почти не болели, а других заражали. Но постепенно они не только примирились с таким положением вещей, но перед занятиями мыли, стригли, причесывали своих питомцев, старательно обходили влашские семьи и сами приводили детей в школу и даже были им благодарны, потому что если бы не они, пришлось бы закрыть целые классы, а учителей уволить. Влахи сидели себе на одном месте, никуда не рвались, на завод работать не шли. Правда, они шныряли по окрестным и дальним селам и городам со своим товаром, но всегда возвращались домой, в село, и никуда их отсюда не тянуло. В свое время сельсовет предложил им переселиться в Добруджу, так они подняли такой гвалт, что небу жарко, и остались. А болгары разъезжались по городам, по стройкам, и село Орешец постепенно из болгарского села превращалось во влашское. Мара видела это и не раз поднимала об этом вопрос, где следует. Вот и сейчас она заявила об этом заведующему окружным отделом неродного образования.
— Я уже не говорю о том, что многие жители села уезжают с семьями в другие села и города, но за последние годы катастрофически снизилась рождаемость детей в болгарских семьях. А влахи размножаются, как кролики. Скоро учеников-болгар у нас вообще не будет.
— Не может быть! — удивленно поднял брови зав.
— Как не может быть, когда это факт. В пятьдесят седьмом году в Орешец в болгарских семьях не родилось ни одного ребенка, а у влахов — семь.
— А как в пятьдесят шестом?
— В пятьдесят шестом — одна девочка, в пятьдесят пятом — две девочки, в пятьдесят четвертом — мальчик и две девочки.
Заведующий задумался, подперев щеку ладонью.
— Значит, рождаемость падает с каждым годом. И к чему это приведет, как вы думаете? — спросил он Мару.
— Да я вот как-то на одной конференции говорила, что если так будет продолжаться, то лет через пятнадцать-двадцать те, кого мы называем «национальным меньшинством» — цыгане, турки, влахи станут «национальным большинством», и Болгария, как это ни странно, станет какой угодно, только не болгарской.
— Думайте, что говорите, товарищ!
— Это не я говорю, факты говорят!
— Бросьте вы ваш Орешец! Допустим, что в вашем селе дела обстоят так, как вы сказали, но, ведь восемь миллионов — это не фунт изюму. Болгарская нация уцелела во времена турецкого ига, как же может она погибнуть теперь, при социализме.
— Но если так получается?
— Слушайте, то, что вы говорите, мне не нравится. Это пахнет нехорошим уклоном.
— Как хотите, так и называйте, — сказала Мара, задетая словами зава. Я считала своим долгом вас уведомить о положении, вещей, чтобы вы приняли какие-нибудь меры.
— Ради этого я и приехал. Закроем в вашей школе все старшие классы, начиная с пятого. Дети будут ходить в заводскую школу. А вам я советую держать при себе свои мысли относительно рождаемости и судеб Болгарии. От них веет антипартийностью.
— Зачем же закрывать классы? Не лучше ли сделать так, чтобы уехавшие кооператоры вернулись в селе?
— Это уже государственный вопрос. Мы не можем идти против индустриализации. А вы — раз вам нужна школа — должны найти детей. В законе все сказано ясно и категорично. В прошлом году вам удалось вывернуться с не полностью укомплектованными классами, но теперь этот номер не пройдет.
— Значит, после четвертого класса наши дети должны будут ходить на завод?
— Будут, а что тут такого?
— А зачем же строили эту школу-дворец в три этажа? Может, из нее склад сделают для завода?
— Будет нужно — и это сделаем. Раз нет детей, некому сидеть за партами, навалим туда мешков с цементом. Государство не может себе позволить такую роскошь — держать школу для несуществующих учеников.
Мара сама ждала ребенка, и грубость зава задела ее за живое.
— Вы как будто никогда сами не были отцом! — сорвалось у нее с языка.
— Был, у меня их двое, и как отец считаю, что мы не можем позволять себе такой роскоши: держать школы в опустевших селах. Школы будут там, где есть люди. Ясно, товарищ Георгиева?
Она ничего не ответила.
— А теперь относительно кадров. Вы, как специалист с высшим образованием, переводитесь в техникум, а остальные пусть подают заявления, там увидим, кого куда назначить.
Заведующий тотчас укатил на машине, и Мара осталась одна со своими мыслями. Тяжело ей будет расставаться со школой. Она так много вложила в нее сил и энергии. Школа стала для нее родным домом. Мара ночами не спала, все думала, что бы еще сделать, как бы устроить так, чтоб детям было еще лучше. Будучи учителем, воспитателем не в силу необходимости, а по призванию, она жила тревогами и радостями детей. Не считаясь со временем и усталостью, ходила по домам, беседовала с родителями, воевала за каждую детскую душу. А сколько сил ухлопала Мара, пока добилась, чтобы школе отвели участки под сад и огород, построили мастерскую, которая теперь вот вскоре опустеет. Ходили из дома в дом, собирая деньги на инструменты, которые будут валяться без дела и ржаветь. Каждая грядка на школьном участке, каждый кустик, каждая веточка винограда, давшие в этом году первые плоды, были ей милы. Она сроднилась со светлыми школьными классами, с каждой картиной на стене… А дети, дети… Как их забыть? Сколько хлопот доставляли, бывало, ученики старших классов, но теперь ей было жаль расставаться с ними.
Когда же она подумала о том, что скоро и у нее будет ребенок, плод любви, зародившейся здесь, в стенах этой школы, и что школа эта скоро опустеет, замрет, сердце ее облилось кровью.
Неожиданно скрипнула дверь… Она вздрогнула и повернула голову… В дверном проеме показалась головка Янички… Эта чудесная, милая девочка пришла кстати. С ней постучалась в дверь сама жизнь, и Мара снова явственно ощутила под сердцем биение еще одной, новой жизни…
— А-а-а, Яничка! Входи, входи!..
Щеки девушки пылали, мочки ушей казались прозрачными. Яничка озиралась, никак не решаясь войти…
— Входи, Яничка! — Мара подошла к ней и, взяв за плечи, ввела в учительскую.
Яничка, не решаясь начать разговор, ломала пальцы…
— Я, товарищ директор…
— Ну, зачем ты так?.. Ты уже закончила школу и можешь называть меня просто «кака[18] Мара».
— Я… кака Мара… — не поднимая головы, нервно покусывая губы, начала Яничка, — я… пришла… за документами для поступления в техникум.
— За какими документами? У тебя же есть свидетельство об окончании школы. Ты у нас отличница!.. По-моему, этого более чем достаточно.
— Говорят, еще какие-то нужны… — тихо промолвила Яничка, которая и сама толком не знала, какие документы ей нужны. В техникуме ничего определенного не сказали. Ни директора, ни учителей не было. В канцелярии сидела какая-то белокурая девушка в темных очках. Она им что-то объясняла, но Яничка ее не слушала. Верно, отец потом повторил ей объяснения девушки, но его слова тоже пролетели мимо ее ушей.
— Возможно, нужна характеристика педсовета, — погладив девочку по голове, сказала Мара и пристально посмотрела ей в глаза. — Да ты не волнуйся, все уладится! Я тоже туда перехожу работать! Опять будем вместе, Яничка! Ты что, не рада?
Девочка улыбнулась, но в глазах ее стояли слезы.
Мара привыкла разбираться в детских душах, легко угадывала причину их улыбок, слез, разгадывала тайны. С мальчишками было труднее, а девочки сами ей все рассказывали… Вот только Яничка… Весной Мара заметила, что с девочкой что-то происходит, но она не решается раскрыть свою тайну учительнице. И она оставила Яничку в покое, зная, что придет время, и та сама все расскажет. Яничку она очень любила, и девочка всегда была с ней откровенна. Но сейчас словно какая-то стена выросла между ними. Что ж, может быть, просто еще не настал час…
И теперь, глядя на девочку, Мара поняла — вот он, наконец-то, пробил час, подошла решающая минута.
— Что это с тобой, Яничка? Уж не случилось ли чего опять на заводе?
— Случилось, — с тревогой в голосе сказала Яничка. — Случилось!
— Ну, так рассказывай!
Яничка сбивчиво заговорила:
— Чабаны не виноваты!
— Да! Кто тебе сказал?
— Я была у отца, мы ходили в техникум, и я видела своими глазами…
— Кого? Чабанов?
— Нет, кака Мара, парня одного, который, работает в бригаде отца. Его обвиняют, что он неправильно соединил провода, из-за этого произошло короткое замыкание.
Яничка тяжело вздохнула, опустила голову и тихим, скорбным голосом добавила:
— И его арестовали, Ицку!..
Наступило короткое молчание. Яничка слышала биение своего сердца.
— Но он же не хотел этого, кака Мара, он не виноват! — подняв на учительницу лицо, светившееся мольбой, прошептала Яничка.
Учительница закивала головой.
— Понимаю, Яничка! Он хороший парень, да? Наверное, раз он работает в бригаде отца.
— Очень хороший, — подтвердила Яничка.
— Ты его знаешь, да?
— Да, да… знаю, кака Мара… Мы там… у отца… он помогал ему… Когда я была у него… видела… а потом… с фотоаппаратом. Он… у меня есть его карточка…
— Покажи, я посмотрю…
Яничка, сгорая от стыда, достала из карманчика платья маленькую фотокарточку и показала ее как зеркальце, закрывая ладонью надпись на обратной стороне.
— Вот он!
Яничка не выпускала карточки из дрожащей руки.
Нужно было спасать Ицку, и ради этого она была готова на все.
— Хорошо, Яничка. Видно, он и в самом деле хороший парень. И я не верю, чтобы он умышленно поджег завод.
— Нет, что вы! Он так любит завод, так часто говорил, как будет хорошо, когда завод построят, что никогда, никогда… Кака Мара, пожалуйста…
— Что, Яничка?
— Помогите ему, кака Мара! Он арестован! Скажите бате[19] Дянко, чтобы его выпустили!
Учительница слегка улыбнулась, ласково потрепала Яничку по щекам, прижала ее к себе, спрятав пылающее лицо девочки у себя на груди.
— Хорошо, хорошо, Яничка, не волнуйся! Раз он не виноват, его выпустят! Бате Дянко вызывают завтра в город, он все разузнает…
Но Яничка уже ее не слушала. Зажав карточку в руке, она выскочила из комнаты и понеслась вниз по лестнице. Учительница подошла к окну. Она посмотрела, как Яничка, обрадованная, окрыленная, бежит домой, уверенная в том, что спасла любимого, и горько вздохнула.
— Ах, дети, дети! Если бы вы только знали, сколько испытаний вас ждет впереди!
Потом взяла с книжной полки роман, который начала читать, и вышла из учительской. Медленно прошла по коридору, всматриваясь в висящие на стене портреты писателей, тихо спустилась по лестнице, словно прощаясь со школой.
Придя домой и хорошенько все обдумав, как перед уроками в школе, села за стол и написала свои возражения по поводу закрытия старших классов.
— Не стоит кашу заваривать, — расхолаживал ее муж. — Ничего из этого не выйдет! Раз они вбили себе это в голову, не отговоришь!
— Я обязана это сделать! — с твердостью сказала Мара.
Затем прочла изложение вслух. Сгладила по совету Дянко некоторые слишком резкие выражения и отправила письмо.
Мара стала ждать вызова и готовилась дать бой.
Однако вместо Мары вызвали ее мужа, председателя кооператива Дянко Георгиева. Его продержали три дня. Солнышко не требовал от него объяснений, а допрашивал, как преступника:
— Как это возможно, чтобы председатель кооператива не знал своих людей, не знал, кто чем дышит, мешает работе, болтает против партии и правительства! Грош тебе цена, как руководителю, раз ты так слабо информирован.
— У меня есть парторганизация и партийное бюро!
— У тебя должна быть и своя контрразведка, тогда бы ты мог сразу сказать, кто поджег завод…
— Только не чабаны!
— Я тебя спрашиваю, кто поджег, а ты мне — «только не чабаны!»
— Кто бы ни был, но — не чабаны! Я за них ручаюсь головой и прошу освободить их из-под стражи, чтобы умиротворилось село. Пшеница сыплется, некому убирать.
— Слушай, до каких пор ты будешь играть роль двуличника? — стеганул его Солнышко словами, словно кнутом по лицу.
Дянко знал, что Слынчев неимоверно груб и подозрителен. То, что он сделал с чабанами, было серьезным предупреждением и для него.
— Мы тебя послали оздоровить обстановку, поднять хозяйство. А что вышло? Кооператив накануне развала!
— Но вы же знаете, товарищ Слынчев, что завод забрал землю и людей…
— Довольно умывать руки заводом! Завод взял часть пахотной земли и рабочих рук. Значит, ничего не изменилось. Меньше стало земли и меньше рабочих рук!
— Но завод взял лучшие земли и лучших людей!
— Ты мне эти разговорчики брось! Коммунист должен справляться с любыми трудностями!
— Насколько позволяют силы, на таком трудном участке…
— Мы ведь не случайно послали тебя на место Тучи. Агроном, с высшим образованием, коммунист. А ты? Ухватился за женину юбку, а дело стоит!
— Товарищ Слынчев?.. — попробовал возразить Георгиев.
— Нечего обижаться! На первом же собрании бабы тебя взяли на мушку. Пока что самым большим твоим достижением и самым важным мероприятием является женитьба. Разве не так? Женись, никто тебе не запрещает, но ты погряз в мещанстве! Вместо того чтобы стать вожаком масс и повести их за собой по пути, который мы указываем, по которому ведут нас партия и правительство, ты запутался в паутине нездоровых настроений, показал себя никудышным руководителем.
— Это не верно, товарищ Слынчев!..
— Не верно, говоришь? Мы умышленно послали туда человека не местного, зная, какие сотрясения принесет нам большая стройка… Местный, думали мы, всегда будет держать сторону села и тем самым мешать нам. А что вышло? Вместо того, чтобы держаться нас, укрепить связь с заводом, ты стал потакать нездоровым мелкобуржуазным настроениям крестьян, поддерживать их в борьбе против рабочего класса. Другим это простительно, ну, что взять с чабанов вроде Данчо Дикого, или даже, скажем, с бай Делчо, нашего ятака[20], человека малограмотного, недалекого, или с этой полоумной Игны Сыботиновой, которая воткнула крест с могилы отца в своем палисаднике, но тебе, руководителю, ни я, ни другой не простит! Ты провалил политику партии в Орешце!
— Неправда, товарищ Слынчев!..
— Неправда?
Слынчев извлек из ящика толстую папку и хлопнул по ней ладонью так, что несколько страниц вылетело.
— Перед фактами и боги молчат! Вот посмотри, сколько брынзы вы должны были дать государству, а что мы имеем налицо за шесть месяцев? Знаю, опять скажешь: овцы погибли, — так ведь?
Слынчев нервно раскрыл папку и впился своими крючковатыми пальцами в цифры.
— А молоко в реку утекло или ужи выпили? В городе очереди за молоком, рабочие ропщут. Славный рабочий авангард сидит без молока, а вы что сдали, что? Каких-то несчастных сто тысяч литров!..
— Но вы же хорошо знаете, что из-за нехватки фуража…
— А вы где были? Почему не запаслись фуражом? Свадьбы справляете, похороны пышные устраиваете, протесты, митинги, праздники там разные — бабин день, Петров день — и черт знает какие еще глупости на ваших глазах разыгрываются, товарищ Георгиев!
— Да, но село не может без традиций!
— Мы должны раз и навсегда положить конец всем этим «традициям», поставить крест на порочных пережитках прошлого! По три дня ярмарки справляете, а скот гибнет! За падеж скота лично ты будешь отвечать! Никаких «нет фуража» я не признаю. А весной где были? Почему не выгоняли скот на пастбища?
— Цветины луга отобрал завод, а общинные пастбища распахали. Надо же осваивать новые площади!
— Коммунист потому и называется коммунистом, что может находить выход из самых трудных положений!
— А если ему отрубить руку?
— Мы за эту руку втридорога заплатили! Позолотили ее. Хватит!
— Хоть и золотой, да протез — все равно работать нельзя!
— Нужно так работать одной рукой, чтобы и за вторую наверстать. Тебе, наверное, приходилось видеть, какие сильные люди бывают с одной рукой.
— А если и без ноги остаться?
— Коммунист даже без обеих ног должен двигаться!
— Конечно, на тележке или на костылях!
— Меня форма не интересует! Нечего тут формализм разводить! Для меня важно содержание. А что за содержание можно открыть в вашей работе? Что вы даете государству? План по молоку недовыполнен. А с мясом? Рабочим хоть волком вой. На макаронах да на фасолевой похлебке завод не построишь!
— Мало скота, мало и мяса!
— А для себя так есть! У меня есть сведения, что твои кооператоры режут скот!
Дянко не выдержал и бросил ему прямо в лицо:
— Неправда это! Наглое вранье!
— Что ты хочешь сказать?
Дянко помолчал и тихо сказал:
— Правду!
— Говори твою правду, я слушаю!
— Ничего у них нет! Приезжайте как-нибудь утром и поинтересуйтесь, что готовят наши люди, посмотрите, что они едят в поле… Да я просто места себе не нахожу!..
— А кто, по-твоему виноват во всем?
— Вы лучше меня знаете!
— Ты хочешь сказать, что мы виноваты? Что на крестьян нам наплевать, что нам только горожане да рабочие нужны? Это ты хотел сказать? А не пахнет ли это вражеской агитацией, а? Да ведь мы это слышим денно и нощно из уст врагов! Ты что, вражеские передачи слушаешь и повторяешь разные небылицы без всякого стыда и совести.
— Я вам правду говорю, а уж вы как хотите, так и думайте!
— У нас одна правда, а у врагов — другая! Мы превращаем крестьян в рабочий класс, а села — в города! Да тебе ведь прекрасно известно, что к осени через Орешец проложим асфальтированное шоссе, проведем люминесцентное освещение, водопровод.
— Да, но только кроме асфальта и воды, людям нужны продукты и хлеб!
— А это уже твое дело! Для чего мы тебя туда послали?! Чтобы больше хлеба было и всяких продуктов для тех, кто работает в кооперативе, и для государства. А ты попал в плен к орешчанам и вот… остался с пустыми руками. Ну, все! Иди в отдел, пусть тебе немного мозги вправят, а потом придешь ко мне!
За этот год Дянко поседел. Уже не отдельными серебряными нитями, целыми пучками в волосах пробивалась седина. Вначале он придерживался линии, которую ему диктовали «сверху», но потом понял, что нельзя идти против людей, с которыми ему приходится работать и жить. Женившись, он окончательно пустил корни на орешчанской земле, почувствовал себя орешчанином. И хотя он не мог признаться в этом Солнышку, но это была правда. Он находился между молотом и наковальней.
На другой день Солнышко завел другую песню.
— Всего через десять-пятнадцать лет от старого села Орешец останется только воспоминание. На окраине завода вырастет живописный поселок. У каждого рабочего будет отдельная квартира, свой уголок для отдыха.
— А крестьян к этому времени, значит, уморим или как?..
— Нет! Мы их перевоспитаем!
— Голодом? — вырвалось у Дянко Георгиева.
— Брось хитрить! Я бывал во многих сельских домах, все видел и знаю. Тут тебе и радио, и телевизоры, и шкафы, спят на пружинных кроватях. Кухни отделали кафелем, веранд понастроили, а все плачут: «Ох, ничего у нас нет! Погибаем!». Вот она — психология мещанина!.. Чуть затронь его интересы — сразу на дыбы. Я понимаю, преобразование — это процесс трудный, сложный. Но мы ведь революционеры, и сантименты нам не к лицу. Мы должны, не колеблясь ни на минуту, неуклонно и беспощадно ковать из этой сельской стихии новую силу, которая сделает Болгарию счастливой.
Дянко Георгиев знал, что спорить с Солнышком бесполезно и опасно. Надо молчать и терпеливо переносить все его нападки. Более того, надо признать себя виноватым во всех бедах, в таких случаях секретарь обычно менял гнев на милость. Дянко долго молчал, но всему есть предел. Его охватило страстное желание высказать Солнышку все, что накипело на душе. Как тут молчать, когда невинных людей упрятали в тюрьму, допрашивают, да еще небось и лупят, чтобы сознались, кто поджег завод. Разве можно молчать, когда хозяйство его еле перебивается с хлеба на квас. Тут еще не так взвоешь! И когда он решился на все, ему стало легко. Пусть Солнышко ругает его, сколько хочет, пусть обсыпает угрозами — ему теперь все равно.
— Я приказал выпустить этих чабанов. Нужно было их проучить хорошенько. Все это бывшие сторонники оппозиции. Если их сегодня не припугнуть как следует, то, как знать, завтра они, может, нам глотки перережут. Иди в сельхозотдел и там согласуйте все цифры по выполнению и перевыполнению плана.
— Я уже был там перед тем, как придти к вам, и сказал, что мы не можем выполнить план, который нам спустили. Они согласились.
— Кто согласился? — протянув руку к кнопке звонка, удивленно спросил секретарь.
— Товарищи из отдела. Они все поняли и согласны, что теперь, особенно после того, как разорили фермы, нет никакой надежды на выполнение.
— Я дал указание руководителям завода послать вам людей на постройку ферм на новом месте.
— Но когда еще это будет!.. Да пока скот привыкнет к новому месту… Вот и вы часто ездите и по себе знаете, что на новом месте плохо спится.
— Я везде хорошо сплю: и в гостинице, и в машине, жаль только, времени не хватает для сна!
— Дело не в этом. Ведь коровы, если их хоть чуть потревожить, перестают давать молоко. Вы знаете будочника бай Дафина. Так вот его корова перестала доиться, потому что поменялось расписание поездов.
— Ничего страшного!.. — замахал руками Солнышко. — Если накормить ее как следует да помассажировать вымя — так и молоко будет… Да мне ли тебя учить! Ты должен это знать лучше меня!
— Потому и говорю, что знаю. Все это не так просто, гораздо сложнее, чем планы составлять.
— Слушай, Георгиев, я тебя уже раз выручил, можно сказать, спас от неминуемой тюрьмы. Я тогда сказал: «Оставьте его! Он еще молод, способный специалист. Исправится…» — Солнышко встал в позу вратаря. — А ты вместо благодарности, вместо того, чтобы помогать мне, всячески стараешься подставить ножку, игнорируешь мои указания. Да знаешь ли ты, что есть указание привлечь тебя к ответственности. Не только к партийной, но и судебной. Но я… решил дать тебе последнюю возможность спасти свою честь коммуниста. Хотя… какой ты коммунист? Я же знаю, как ты пролез в партию! Таким же способом, как когда-то отец твой в кооператив… А только что я получил сообщение и о твоей жене… Она, видите ли, утверждает, что судьба болгарской нации под угрозой — Болгария, мол, при коммунизме станет страной цыган. И правильно товарищи предлагают уволить ее, направить в какую-нибудь цыганскую школу или турецкую — в Родопы, раз она может письменно заявлять, что турки и цыгане размножаются, как кролики, а в болгарских семьях рождаемость сведена на нет. Только человек, в чьих жилах течет не болгарская кровь, может писать такую ересь! Ишь, распоясалась! Ты думаешь, мы ничего не знаем? У меня в сейфе и на нее собрано достаточно материала. Не заставляй меня открывать этот страшный ящик! Небо с овчинку покажется! Думаешь мы не следим за ее экскурсиями на завод? Вроде водит учеников, а сама так и рыщет по заводу… Знаем, кого ей надо!
Дянко Георгиев ослеп от боли. Солнышко словно полоснул его по сердцу ножом. Этот тип не стесняется плевать в чистую душу жены! Дянко никак не мог оправиться от удара. «Зачем он приплел Мару и кто посмел обливать ее грязью? Кто этот подлый доносчик? Кроме Савки, жены бывшего партсекретаря, которого перевели на работу в райпотребсоюз, больше некому! Она и тогда, когда ребята помогали чистить кукурузу, поднимала шумиху».
Дянко передернуло, когда он подумал, что будет с Марой, если она узнает об этой гадости.
И Дянко обмяк, растерялся… Он готов был стерпеть любые надругательства, понести любое наказание… Пусть делают с ним что хотят, только бы ее оставили в покое. Ему было хорошо известно, как она ранима. Это может погубить и ее, и ребенка!..
Он знал, что Солнышко не из тех, кто бросает слова на ветер. Нет, Солнышко выгонит его из председателей и глазом не моргнет. Исключит из партии, сотрет в порошок… Если бы это случилось раньше, до женитьбы, он бы не боялся, боролся бы, но теперь он не один и не имеет права рисковать. С этим деспотом по-человечески не договоришься. Он требовал беспрекословного, рабского подчинения. И Дянко Георгиев впервые почувствовал себя так, словно его связали но рукам и ногам, заткнули рот…
— Что ты вытаращил на меня глаза? Свои законы устанавливать не позволю! Подумай как следует и, засучив рукава, принимайся за дело. Ты и теоретик и практик. Не мне тебя учить, как стать на горло этим хитрым бестиям, орешчанам, выжать из них все, что можно. Ясно? Нам нужен всего один год — один только год — и завод вступит в строй. Тогда возьмемся и за село, тогда начнется процесс его возрождения и процветания. Герой только тот, кто способен перенести самые трудные испытания.
Дянко смотрел секретарю прямо в глаза. Казалось они светились подкупающей искренностью. Можно было и в самом деле подумать, что этот человек верит в свои слова. Но Дянко знал его, как облупленного.
— Выбирай одно из двух: или почет, или… — прошипел Солнышко, — раздавлю, как гниду! Мокрого места не останется. Ты что из себя воображаешь? Думаешь те, за кого ты хлопочешь, заступятся за тебя? Никто из них даже пальцем не пошевелит. Да и кто посмеет? Видишь ящик? Здесь лежат документы, в которых все указано и доказано. Отец твой был кулак, по семь шкур сдирал с односельчан, так вот пишут о нем товарищи. Да и у самого у тебя рыльце в пушку! Кажись, и ты ходил в бранниках[21]. Это еще с первого обследования мне известно.
— Что за ерунда? Я тогда еще в прогимназии учился! — воскликнул Дянко, но поймав холодный змеиный взгляд Слынчева, отшатнулся.
— Это не важно!
Слынчев разошелся. Словно поезд с отказавшими тормозами, он теперь несся по инерции, сметая все на своем пути.
— В твоем возрасте ребята становились ремсистами[22], партизанами, а ты… Какие у тебя заслуги?! Ты стоял в стороне и выжидал… Думаешь, мы не внаем, чем ты дышишь? Все знаем!
«Неправда!» — кричало все существо Дянко.
— Неправда это! — хотел он крикнуть вслух, но не мог.
— Почему у твоего отца во время войны радиоприемник не был опечатан? У всех опечатали, а у твоего отца нет!
«Так ведь люди у нас слушали передачи из Москвы и сообщали народу правду о событиях…» — хотел возразить Дянко, но крик Слынчева лишил его голоса.
— В порошок сотрем не только тебя, но и жену, и ребенка! Вы ведь ждете ребенка? И ему достанется на орехи, как вырастет! Знай это, и крепко заруби себе на носу.
Дянко Георгиев был словно громом оглушенный. Он не знал за собой никаких грехов. Все, о чем говорил сейчас секретарь, было клеветой. Но как это доказать?
— Как ты не можешь понять, что даже если бы ты был чист, как зеркало, как горная река, все равно изничтожу, разобью в пух и прах!
Дянко понял одно: и без того еще слабые, неокрепшие корни, пущенные им в орешчанскую землю, безжалостно вырваны грубой рукой Солнышка. Дянко устыдился своей слабости, толкнувшей его на колени перед Слынчевым. Ему казалось, что с этого дня он неизбежно станет послушным орудием других. Ему уже было безразлично где работать: на земле, в шахте, на заводе, продавцом в магазине… И как это возможно, чтобы так сразу… Но, размыслив, он понял: нет, не сразу! Это началось давно. Словно невидимой пилой Солнышко постепенно, один за другим подсекал корни, которыми Дянко был связан с селом. А теперь, когда Солнышко поставил вопрос ребром, это была встряска, которая оборвала последние нити, дававшие ему силу. Дянко был повержен, раздавлен. Солнышко мог теперь из него веревки вить.
Три дня мучил его секретарь. На третий день он заявил:
— Ты оправдываешь чабанов, говоришь, что не они подожгли завод, а ведь чабаны сами признались? Но этого мало! Они расскажут и кто их толкнул на это, кто надоумил. Ясно, что мы имеем дело с хорошо организованным саботажем… в котором приняли участие ответственные люди, и ты не можешь не знать об этом. Ну, что тебе стоит помочь нам, этим ты окажешь огромную помощь партии и правительству… Разве ты не видишь, какую подлую роль играет главный инженер? Имей в виду: все останется между нами, и…
— Но я ничего не знаю!
В кабинет ввели чабанов. Увидев их измученные лица, он понял, что его ждет. Все было кончено. Страх одолел упорство.
Три дня учительница Мара не находила себе места. Наконец, не выдержала и решила сама поехать в город, узнать, что случилось с мужем.
Ее пугала встреча с Слынчевым. Но вместе с тем Мара, зная характер своего мужа, предполагала, что он сцепится с секретарем, и это не приведет к добру.
Она долго слонялась по коридору, не решаясь войти. Наконец, набравшись смелости, открыла дверь кабинета. Ее муж сидел перед секретарем, низко опустив голову.
— А-а-а, вот и ваша жена пожаловала! — воскликнул Солнышко. — Входите! Прошу! Вы пришли кстати. — Слынчев был сама любезность, даже встал с места и вежливо подал беременной женщине стул. — Ну как? Договорились с заведующим отделом народного образования?
— Нет! — резко ответила Мара, бросив взгляд на мужа. Она впервые беседовала с секретарем в присутствии Дянко. — Я написала заявление, в которой протестую против одновременного закрытия трех классов школы. Я обязана была это сделать, как директор этой школы!..
— Ну что ж! Пишите! Возражайте!.. У нас ведь демократия! — засмеялся Солнышко, словно хотел сказать: «Пишите себе сколько влезет, да что толку в этом…» — А теперь вот выручайте мужа и себя.
Дянко сидел, раздавленный, уничтоженный.
Бледное лицо жены, лихорадочно горящие глаза, прерывистое дыхание окончательно сломили его.
Он, агроном, коммунист, ярый защитник сельской правды, оторвавшись от земли, неизбежно должен был превратиться в карьериста, беспринципного чинушу, который носится по воле ветра без руля и ветрил.
— Зерно, говоришь, осыпается? Некому убирать хлеб? Ничего! Сейчас я дам команду, и вам пришлют машины из соседнего хозяйства.
Солнышко был человеком дела. Он тут же связался по телефону с соседним кооперативом, и хотя председателя на месте не оказалось, отдал распоряжение его заместителю. Довольный собой, он угостил молодых супругов кофе. Казалось, перед ними сидел вовсе не тот человек, от крика которого в этой комнате звенели стекла. Он с наслаждением отпивал из чашечки маленькими глотками кофе и, посматривая то на председателя, то на его жену, говорил:
— Как покончим с заводом, мы там, на террасах, где сейчас овечьи загоны, дач настроим.
Дянко словно в грудь ножом пырнули.
«Ага-а! Значит, овец и оттуда прогонят!» — подумал он с горечью, но возражать уже не стал.
Солнышко проводил их до самых дверей. Мара, спускаясь вниз по лестнице, сказала мужу:
— Вот, оказывается, какой он, Солнышко!.. Таким любезным, медовым я еще никогда его не видела.
Дянко молчал. Он-то знал цену этой любезности! Не сказав жене ни слова о том, как Солнышко донимал его, он только покачал головой и с легким укором вымолвил:
— Ну зачем ты приехала? Посмотри, какая ты бледная!
Он провел рукой по ее побледневшему, в пятнах лицу и тяжело вздохнул.
Когда вышли на улицу, Дянко обернулся, посмотрел на входную дверь и подумал: «Вроде как полицейский участок!».
На душе у него было скверно, но он не мог поделиться своим горем с женой.
— Ну как прошло? За эти три дня я чуть с ума не сошла! Зная твою прямолинейность, я представляла себе самое страшное. Ведь Солнышко — это же пень пнем!
— Да ничего, кое-как обошлось! — вздохнув, ответил Дянко. — Только сама знаешь: три дня объяснений с Слынчевым трех лет стоят!
Маре хотелось, чтобы он рассказал подробно, что и как было, но он молчал. При мысли об этом у него мороз продирал по коже. «Убил меня этот человек! — подумал Дянко. — Душу из меня вынул!». Что подумает о нем Мара? Она считала его идеалистом, любила за прямоту, за то, что он всегда говорил правду и умел за нее бороться. Мара поймет, что за эти три дня он изменился, стал не тот. Он уже не может быть таким при всем желании, теперь ему осталось только катиться по наклонной плоскости дальше вниз. Ему не хватило сил добраться до вершины, и задержаться там, он упал на колени… И он впервые изменил себе, сказав с наигранной легкостью, словно ничего особенного не случилось:
— С него спрашивают, а он на нас нажимает. Его интересует только одно — продвижение по служебной лестнице вверх. А люди для него — воздушные шары, которые он надувает до тех пор, пока не лопнут. Не думает, что завтра может лопнуть и сам, как мыльный пузырь.
Идя с женой под руку, Дянко впервые почувствовал какое-то странное равновесие. Оказывается, можно жить и так, двойной жизнью: быть перед женой таким, каким она его любила, а на службе — другим, таким, каким требует Солнышко.
Когда они возвратились в село, чабаны уже были дома. Они встретили председателя как своего спасителя, но никто, кроме него, не знал, как дорого обошлось ему их освобождение. Чабаны были на свободе, а душа Дянко отдана была под залог секретарю.
Летний зной струился в воздухе, словно капли пота по лицам людей. В эту невыносимо жаркую пору, когда и стар и мал были в поле на уборке хлеба, бай Дафин, который, проводив утренние поезда, вынужден был маяться без дела до самого обеда, повадился ходить на речку. Правда, в полдень проходил один сборный поезд, прозванный «таратайкой», потому что кроме товарных вагонов в его составе были и два пассажирских. Этот поезд обычно встречала и провожала его жена, а он, не теряя времени, спускался к реке, усаживался на берегу в облюбованном местечке и забрасывал удочки. К рыбалке бай Дафин пристрастился давно. Раньше ловил бреднем. Два-три захода — глядишь, торба уже полна с верхом. Этой рыбой он кормил семью. Не раз он попадался в руки охранников, они отбирали у него бредень и рыбу, а его отпускали на все четыре стороны. Гол, как сокол, был бай Дафин, что с него возьмешь! А потом сами же возвращали ему и бредень и рыбу. Зато когда им нужна была рыба, они посылали за бай Дафином и давали ему задание наловить усачей на кленьков. Так он, бывало, не только наловит рыбы, но еще и зажарит ее на сковородке. А когда прохудился бредень, он стал ловить рыбу руками, ныряя у подводных скал. Иногда рыбы ловилось так много, что приходилось продавать. Бай Дафин знал все рыбные места, прекрасно разбирался, какая рыба когда клюет и на что клюет. Все остальные рыболовы пасовали перед ним.
— Ха! Чему удивляетесь-то? Меня и рыба знает! — смеялся бай Дафин. — Рыба, что женщина, не всякому в руки дается!..
Этот человек, который никогда не был особенно ласков с женой и детьми, казалось расходовал всю свою любовь и привязанность здесь, у реки. Он никогда не бросал толовых шашек, не вылавливал редких рыб… Сам готовил вкуснейшую уху в глиняном горшке, но почти не ел, больше угощал других. И когда его спрашивали, почему он так делает, бай Дафин, добродушно улыбаясь, отвечал:
— Я как те буржуи. Все мне хочется того, чего нет…
С ранней весны до поздней осени он, точно аист, вышагивал по берегу реки с закатанными выше колен штанами, с вечно дымящейся трубкой во рту, натянув глубоко на лоб старую, всю в дырах, помятую шляпу. И будучи сторожем-обходчиком, где бы ни ходил-бродил бай Дафин, к обеду сворачивал к Тонкоструйцу. Кто-то подарил ему старую трость, и он носил ее на плече вместе с ружьем.
Бай Дафин и на кавале умел играть. Его часто приглашали на свадьбы, крестины, ни одна сельская гулянка не обходилась без бай Дафина с кавалом. Но потом появились проигрыватели, транзисторы, и о нем забыли. Только время от времени, когда в село приезжал какой-нибудь ответственный товарищ, вспоминали о бай Дафине. Но бай Дафин по-прежнему не расставался с кавалом. Он носил его за поясом, как охотничий нож.
Примостится, бывало, где-нибудь на пеньке, заведет протяжную старинную песню, а косари слушают — не наслушаются.
— Эх, и хорошо же играешь, бай Дафин! Играй, играй!.. — скажут ему.
А он собирал вокруг себя детвору, пастухов, часом приходили и старики… Играл им на кавале, а они подпевали, а то пускались и в пляс. С кавалом работа сторожа не была ему в тягость. Да и теперь иногда по вечерам из железнодорожной будки можно было услышать звуки кавала.
Вот и сегодня, забросив удочки и усевшись поудобнее на своем любимом пеньке, бай Дафин достал из-за пояса кавал и заиграл. Тот, кто не знал бай Дафина, посмотрев на его железнодорожную форму, никогда бы не поверил, что этот добродушный старик — плоть от плоти крестьянин да еще и замечательный музыкант-самоучка, который играет так, что за сердце берет.
— О-о-о! Дедушка Дафин! А ты рыбу не распугаешь? — защебетали, подбежав к нему, вездесущие ребятишки.
— Ни в коем случае! Эта рыбка, которую сейчас ловлю, глухая: сомом называется.
— Сома хочешь поймать? — дивились дети.
— Да, сома! Здесь в тине обязательно водится сом.
Довольный тем, что у него появилась аудитория, бай Дафин засунул за пояс кавал и с наслаждением начал рассказывать детям свои были и небылицы.
Детские головки прильнули одна к другой, словно цветы в букете, и приоткрыв рты, не спускали широко распахнутых глаз с бай Дафина. А старик, хоть и увлекся рассказом, но взгляда от поплавков не отрывал.
— Как-то раз, когда я еще был таким, как вы, отец меня взял с собой ночью на рыбную ловлю. Все спят, а мы с фонарем топ-топ, да и притопали на Тонкоструец. Осветили на быстрине рыбу, а она как вынырнет да на нас уставится. Она на нас смотрит, а мы на нее. «Что смотришь? — кричит мне отец. — Лови!» А я не могу с места тронуться. Страшно! Вы видели ночью рыбу в реке? Светится! Она ведь содержит фосфор, вот и светится! Ночью на свету рыбки светятся, точно золотые. Мы с отцом полные торбы рыбы приносили. А то однажды вечером отец и говорит мне: «Идем! Сегодня я тебя поведу на сома! Большой такой сомище, как ты! Да где там — больше! Я знаю, где он спит. Сейчас он зарылся в тину, как поросенок, и спит, а я его за усы и цапну!». Три ночи и три дня ходили мы за этим сомом, никак не удавалось найти его логово. Каждую ночь он, словно чуя неладное, менял квартиру. Наконец-то мы застукали его под корнями вяза. Там под берегом есть большая дыра, вроде как пещера. Попадешь туда — пиши пропало, крышка. Отец запутался в корнях вяза и чуть не угодил в эту дыру. «Этот проклятый сом на тот свет меня загонит!» — сказал отец и вылез из воды. А сома этого мы на другой день видели: мутил воду в реке там, где стоит высокий дуб. Только сом может так баламутить воду. Мы и решили поймать его на наживу.
— А на какую наживу клюет сом?
— На мелкую рыбешку или лягушек.
— А вот и неправда! — возразил один пацан. — Сом — не хищник. Он питается мухами. У него большая пасть, а горло узкое.
Бай Дафин снисходительно улыбнулся, с чувством превосходства глянул на своего неожиданного оппонента, и не удостоив его ответом, продолжал:
— Только на ночную наживу можно поймать сома. Сом ведь — он хитрый, он поумнее будет и тебя, Драгойчо!
Дети засмеялись, а бедный Драгойчо, дерзнувший возразить бай Дафину, покраснел, как рак.
— Он ведь проглотит рыбешку или лягушку, а крючок выплюнет, словно косточку из сливы.
— Так-таки и выплюнет? Да ведь у него и языка-то нет, только жабры.
— Выплевывает, хоть верьте, хоть нет! Несколько раз он у нас крючок с лески скусывал и выплевывал. В конце-концов отец мне и говорит:
— Слушай, Дафинчо, я этого сома все равно изловить должен. Лопну, но поймаю! Жизни мне от него нет! Ночью сон не идет, днем все из рук валится. Все этот проклятый сом из головы не выходит! Мы его поймаем на большой крючок. Сходишь в Орехово и купишь мне пару больших крючков, скажешь — на сома. Только в Орехово есть такие крючки, что можно подцепить сома килограммов на двести.
— Ого-о! Как теленок!
— Так оно наш и был такой, а может и больше.
— Ну, и что, поймали вы его?
— Подождите, я еще не рассказал про Орехово. Было мне столько лет, как вам сейчас, совсем пацаном был, первый раз иду в Орехово. Отец мне объяснил все чин чином. «Там возле сапожной мастерской будет мастерская жестянщика, а возле нее — парикмахерская, а за ней будет улочка с разными лавками, и там на углу спросишь, где торгует Станко. У этого Станко и возьмешь крючки на сома. Он там один, его все знают».
— Ну, дал он тебе крючки? — сгорая от нетерпения забегали вперед дети.
— Дать-то дал, да только и морока же была, пока я его нашел. Весь город исколесил! А все потому, что не с той стороны в город вошел, не с той улицы. Нашел наконец его лавку, а Станко нет — на речку подался сомов ловить. Аж вечером купил я крючки и что было духу ударил обратно, сюда, на Тонкоструец. Прибегаю, отец сидит, ждет.
«Где ты так долго ходишь сынок? Да ты знаешь, он, стервец, на самой мели околачивается. Прямо перед глазами туды-сюды шляется, я чуть не лопнул от злости!»
— Кто шляется — ваш отец?
— Да нет же! Сом. Барахтается в воде, словно говорит: «Ну, давайте, ловите! Где же ваши крючки?» И смеется. Первый раз я видел, чтобы сом смеялся. Да это не сом, а целый боров, в спине пяди четыре будет, можно смело седлать вместо лошади.
— Ну, а дальше что? Поймали вы его или нет?
— Погоди, все расскажу… Эй, кажись клюет!
Бай Дафин вскочил с места и бросился к удочке, а дети гурьбой за ним. На крючке ничего не было, какая-то рыба стащила приманку. Бай Дафин насадил нового червяка и снова отошел с детьми в тень.
— Привязали мы к удочкам крючки, насадили наживу и ждем. Проходит час, два, месяц зашел, звезды начали гаснуть, а сома того нет как нет. Меня стало клонить ко сну. Сижу, клюю носом, вот-вот в воду бултыхнусь. «Иди-ка, сынок, поспи! — говорит отец, бросив на траву свою одежонку. — А как сом появится, я тебя разбужу». «Нет, — говорю я, — не лягу. Хочу видеть, как он появится». А глаза совсем слипаются, и как я ни противился, но таки одолел меня сон. Повалился я на траву и заснул. Долго ль спал или нет — не скажу, только вдруг сквозь сон мне привиделось будто что-то сверкнуло перед глазами. «Сом!» — вскричал я и подхватился. А уже начало светать. Смотрю, отец рукой машет: иди, мол, скорее! Я к нему, а он ухватился за удочку обеими руками и кричит: «Хватайся и дергай! Дергай изо всех сил!». Тянем вдвоем, а вытащить не можем. Это же страшное дело, такая громадина! Тут трактор надо! Это чудовище, пожалуй, сильнее трактора тянет. Не меньше пяти десятков лошадиных сил в нем было!
— Ого! — вырвалось у кого-то из ребят.
— Да, вот такое дело!.. Отец, пусть земля ему будет пухом, кричит: «Держи, только покрепче!», а сам одной рукой вцепился в удилище, а другой подтягивает к себе леску. Держится за леску, как за провод, и идет все дальше и дальше в воду. Да как бросится на сома! Ухватил его за жабры, тому деваться некуда. У каждого живого существа есть свое слабое место.
— Меня если кто пощекочет, умру! — отозвался кто-то из слушателей.
— Вот, вот… А у сома вся загвоздка в жабрах. Отец решил взять его живым. Только бросился ему на спину и ухватился за ус, а он как встанет на дыбы да как сиганет в водоворот… Утащил и удочку, и отца!.. Уж где он его таскал, по каким ямам волочил — не знаю. Нашли отца аж на Плесском броде. Рыбы ему и нос погрызли, и уши, но еще дышал. Весь день рвало его водой с илом, а к вечеру весь посинел, почернел, стал что твой сом, да и умер, бедняга.
Бай Дафин умолк. Молчали и дети. Потом один из них не выдержал и спросил:
— А как же сом?
— Сом тот еще жив, все еще где-то здесь шастает! Вот его-то я и подстерегаю. Только не с такими крючками и удочками, как раньше, а с бамбуком и нейлоном. Только бы клюнул — мой будет! Поймаю, распорю брюхо, разрублю на куски и раздам, чтобы каждый мог сказать: «Царство небесное деду Косто! Из-за этого проклятого сома гниют его кости в земле!»
— Так этому сому сейчас, наверное, сто лет?!
Бай Дафин закивал головой.
— Не меньше ста! Третьего дня, когда проходил товарный поезд, что-то бултыхалось в омуте, расплескало воду на оба берега. Словно атомная бомба ахнула в омут. Но опять-таки — поезд не бросишь, не побежишь! Флажком-то помахать надо. А когда побежал к реке, гляжу — только слабые круги расходятся по воде, по краям омута — пена, как у бешеной собаки возле пасти, да посередине вода малость мутновата. А сома — и след простыл, кто знает, в какую дыру забился, окаянный!
На поле загудели машины. Дети повскакали с мест.
— Вот тебе и Солнышко! Сказал — как отрезал! Если бы не эта комбайна, что он прислал, остались бы от пшеницы рожки да ножки!
Но дети не побежали к комбайну, уж очень заинтересовал их этот столетний сом — вдруг попадется на удочку…
— А почему его все нет, дедушка Дафин?
— Сам не знаю! Здесь он где-то, это точно, некуда ему деться. Да, видно, что-то на него действует, вот он и не вылазит из своей норы.
— А что на него действует?
— А вы, что не видите, как вода в реке изменилась. Разве это та чистая, как слеза, водица, которую можно было пить. Бывало в жару станешь на колени, припадешь губами к холодной струе и пьешь, пока заломит во рту — такая была холодная да свежая. Тонкой серебряной нитью падала вода с высоты, чистая, как слеза, а теперь… да разве это Тонкоструец? Видите эти желто-зеленые, синевато-лиловые жирные пятна? В этой реке теперь не вода течет, а машинное масло! А рыба, она тоже толк знает! Чистую воду любит, нефть да бензин не по ней. И рекам, и рыбе погибель от этих фабрик да заводов! А жалко мне рыбки, ох, как жалко!
Из ракитника, что рос на том берегу, со страшным ревом выполз бульдозер. Чудовище сползло к воде и остановилось у самой реки. Бульдозерист спрыгнул на землю, забежал вперед и встал перед ним, точно укротитель. Чудовище послушно молчало в ожидании команды. Бай Дафин, облепленный детьми, снял шапку, поздоровался.
— Что бай Дафин, — крикнул молодой бульдозерист. — Сома подкарауливаешь?
— Подкараулишь его, когда в реке не вода течет, а нефть! Это уже не сельская, а заводская река! Да что там… — махнул рукой бай Дафин, приготовившись сматывать удочки.
— Где тебе его поймать! А вот мы его поймаем. Раскопаем берег, сделаем бассейн, он сам туда и кувыркнется. В бассейне его и дети поймают.
Бай Дафин смотрел на машину, которая снова заворочалась, понимая, что его любимому занятию пришел конец. Машина покрутилась на месте, вонзилась своей железной пастью в землю и начала грызть берег. Бульдозером командовал другой рабочий, а тот, что зубоскалил, подался вниз по реке, на ходу снимая рубаху, видно, собираясь выкупаться.
Вскоре оттуда, из ивняка, раздался женский визг.
— Эй! — крикнул ему бай Дафин. — Брось баловать! Там женский пляж!
Парень, фыркая и громко смеясь, поплыл в обратную сторону.
Бульдозер продолжал грызть берег, выплевывая в воду мазут, распространяя едкий запах машинного масла и бензина.
Бай Дафин вытащил удочку, на которой вместо огромного сома трепыхалась маленькая рыбешка, попавшая на крючок скорее всего с перепугу, и, не снимая рыбки, перекинув удилище через плечо, пошел к будке. Рыбка болталась сзади, поблескивая серебристой чешуей. Так, с рыбкой за плечами, бай Дафин дошел до самой будки.
— И чего ты не снял эту рыбу с крючка? — накинулась на него жена.
— Все. Кончился Тонкоструец! — махнул рукой бай Дафин, снял рыбку с крючка, бросил ее кошке, а удочку — в кладовку и, повернувшись в сторону реки, сказал:
— Слышишь, бульдозер гудит?.. Роет берег. Бассейн строят…
А когда жена ему сообщила, что корова опять не дала молока, бай Дафин совсем пал духом. Казалось, солнце померкло и все вокруг стало мрачным, серым.
— Да-а… видно, крест Игны замаячил и здесь!
Тихо, безропотно примирились орешчане с тем, что не стало у них Тонкоструйца. Никто уже не бунтовал. Чабаны угнали стада в горы, и ни слуху, ни духу. Молча, стиснув зубы запасались водой и для себя и для скота. Машины, которые пригнали на уборку хлеба, оказались, по существу, троянским конем: за ними пришли другие и, не дожидаясь конца жатвы, резали без ножа — губили Тонкоструец.
Сам Слынчев закатился на машине, привезя с собой и Дянко Георгиева, который еще вчера имел силу и доблесть сопротивляться…
— Вот это да! — загремел над рекой его мощный бас, такой неожиданный для его худосочной, хлипкой фигуры.
Казалось, он должен был говорить тенорком, фальцетом, но он рявкал таким басищем, словно говорит не он, а кто-то другой.
Солнышко шагнул к реке, встал, скрестив руки на груди, и поманил пальнем председателя:
— Покажи ребятам, до каких пор копать. Чтобы потом никаких разговоров! Сам лично забей колышки!
Дянко Георгиев еще не привык слепо выполнять приказы и распоряжения. В нем заговорила совесть, чувство собственного достоинства. И поэтому он колебался. Как бы ему хотелось проявить, как прежде, самостоятельность, сказать секретарю прямо в лицо: «Нет! Не могу! Хотите, снимайте меня с работы!».
— Что стоишь? Или своих угодий не знаешь?
Дянко Георгиев хмурился. Это была новая обида. Он знал поля, как свои пять пальцев, каждая борозда залегла на его лице морщиной.
— Впрочем, ты прав. Семь раз отмерь, а раз отрежь! Чтобы потом не перекраивать, — басил Солнышко.
А Дянко казалось, что его второй раз вызвали на допрос в кабинет, чтобы кромсать его, а не землю. Словно железные тиски сжали сердце, но он понимал, что после драки кулаками не машут, что уже все потеряно и, безнадежно махнув рукой, пошел вперед.
— Точнее, точнее, — понукал его секретарь, шагая за ним. — Этого мало, еще надо!
— Там же огороды. Подождите, пока уберем капусту и перец…
— Чего там! Да сколько здесь этой капусты и перца? Машины три. Пять тебе пришлю, только давай отмеряй. Нельзя нам темпы сбавлять. Понял? К осени нужно все расчистить.
И Дянко послушно зашагал в сторону огородов, где только что искупавшиеся женщины сбились в кучу и во все глаза глядели на председателя.
— Так вот он каков — сом!.. Наш председатель попался на удочку!
Случилось то, чего опасалась Мара. Как только началось строительство дороги и моста через Тонкоструец, в Орешец приехала строительная бригада и заняла школу.
Уборщица Дина прибежала к Маре бледная, запыхавшаяся и через силу выговорила:
— Что будем делать, а? Парты… переносят… на верхний этаж…
— А ты зачем дала ключи? Почему не спросила меня?
— Да разве ж я знаю! Сказали: «Слынчев приказал!». Я и подумала, что ты знаешь. А как стали швырять парты…
— Да как они смеют!
Темные пятна на лице Мары стали еще темнее. Она быстро собралась и направилась к школе. Мара не могла идти быстро. Уборщица, такая худая, что платье висело на ней, как на вешалке, все забегала вперед, оборачивалась, поджидая директоршу, и без умолку тараторила:
— Ну и люди! Сущие разбойники!.. Я им говорю: «Что вы делаете?» А они хоть бы хны! Наши мужья ведь тоже рабочие, говорю им, но они никогда не позволят себе такого безобразия, чтобы школу превратить в склад. «А вы разве не были учениками? — говорю им. — Как вам не стыдно так швырять парты? Посмотрите, что вы сделали с картами, цветами! Вот пойду скажу учительнице, она вам покажет, где раки зимуют!» А они хохочут, как полоумные: «А учительница эта молодая?». — «Молодая или нет, — говорю, она вам покажет, как надо обращаться со школьным имуществом! Вы еще бульдозеры свои сюда загоните, бочки с бензином и маслом вкатите!» А им — как с гуся вода! «Раз помещение пустует, наше будет!».
Когда подошли к школе, уборщица подбежала к окну, заглянула, и, всплеснув руками, бросилась к Маре.
— Там, где стояли парты, постели себе устраивают!
Видя, что Мара переступила порог школы спокойно, с достоинством, словно собиралась наказать провинившихся учеников, Дина набралась смелости и засеменила следом.
— Вот они — дикари! — бросила она им в лицо. — Я же вам, как людям, говорила! Да разве с вами можно по-человечески разговаривать!
Мара постояла на пороге класса, окинула взглядом разбросанные по коридору инструменты, мешки с цементом, кабель. В классе вместо парт уже стояли походные кровати, а на стенах вместо географических карт и портретов висели полотенца, грязные спецовки… Густой запах человеческого пота шибанул ей в нос.
— Кто вам позволил занять школьное помещение?
— У нас есть начальник, его спрашивайте.
— А где ваш начальник?
— Поехал за материалами.
— Какими материалами?
— Разными.
— И где же вы их думаете складывать?
— В подвале.
— Но там ведь кухня и столовая!
— Школа сейчас не работает.
— Да вы в своем уме! — не смолчала Дина. — Там, где дети едят, вы всякую дрянь складывать собираетесь! А кто вам сказал, что летом здесь дети кооператоров питаться не будут?
— Товарищ директор, договаривайтесь с начальством! Мы не ученики, чтобы вам подчиняться.
— Немедленно освободите помещение! — вскипела Мара.
Она забыла, что перед ней не класс, которому можно скомандовать: «Всем выйти из класса! Строиться во дворе! Встать! За мной!».
— Повторяю — освободите немедленно!
Она почувствовала легкое головокружение, но тут же все прошло.
— У завода есть возможности! Он должен построить вам бараки, натянуть палатки, может вас распределить по квартирам. А школу загаживать не позволю!
Но рабочие не обращали внимания на ее слова, продолжая устраиваться на новом месте.
— Вы слышали, что я вам сказала?!
Но они словно оглохли. Один из рабочих протянул испачканную мазутом руку к карте Болгарии.
— Что ты делаешь? Болгарию мараешь! Это же карта Болгарии!
— Это старая Болгария… На ней нет нового завода! — Парень, как ни в чем не бывало, отстранил ее, снял карту, а на ее место повесил свой замасленный комбинезон.
Маре стало плохо, она пошатнулась.
— Это же директорша, идол ты окаянный! — подбежала Дина, ухватилась за койку и стала тащить ее в коридор.
— Слушай, тетка, не тронь кровать, а то… — окрысился на нее один из парней.
Дина попятилась.
— У-у, чтоб тебе пусто было! Ишь, племянничек отыскался. Хуже бандита!
— Дина, иди сюда, перестань с ними разговаривать, — сказала Мара, лицо которой потемнело от обиды и гнева. Ей было так больно, будто это бывший ученик толкнул ее. Спотыкаясь, как слепая, двинулась она к двери. Дина пошла было следом, но на пороге остановилась и, обернувшись назад, погрозила рабочим кулаком:
— Ну, будет вам! Убирайтесь отсюда, пока не поздно, а не то бабы вас повыкидывают со всеми шмотками! Это вам не Цветины луга, и не кладбище! Выметайтесь, пока живы, а то мы вас!..
Мара пошла прямо в правление кооператива. Мужа там не было. Он уехал в горы, на ферму. На новом месте начал болеть скот, начался падеж овец. Чабаны были правы, но никто тогда их не послушался, а теперь снова придется отвечать им да председателю.
Мара попыталась связаться по телефону с Слынчевым, но его нигде не было. Тогда она в двух словах рассказала секретарше о случившемся и попросила поставить в известность секретаря.
— Это же вандализм! Только фашисты превращали школы в конюшни да в застенки!
Секретарша только сказала:
— Да, да, поняла! Я ему передам!
Куда же податься теперь? К кому обратиться за помощью? К мужу? И Мара попросила немедленно послать за ним.
Пока она ждала мужа, еще несколько машин пронеслось к школе. Школьный двор кишел людьми. Одни разгружали материалы, другие складывали их в кучи.
Когда приехал Дянко, Мара уже оправилась от первого потрясения, к ней вернулись самообладание и твердость.
— Иди, посмотри, что сделали со школой!
— Да я видел! Только что проезжал мимо и видел!
— А в здание заходил? — спросила Мара, удивляясь его спокойствию.
— Заходил. Устроили общежитие для рабочих.
Он устало опустился на стул.
— Что же делать? Я пыталась связаться с Солнышком, но в комитете его нет. И никто не знает, когда вернется.
Дянко видел, что она вне себя от гнева: глаза горят, говорит сбивчиво, — и вспомнил, как раньше сам переживал и возмущался, как боролся за каждый клочок земли, который завод отбирал у кооператива. Тогда он волновался больше Мары. После каждой схватки с начальством возвращался домой разбитый, с израненной душой, потом постепенно стал переносить удары все легче и легче, пока, наконец, перестал их ощущать вовсе.
— Прошу тебя, позвони главному инженеру, — попросила Мара мужа. Она смотрела на него умоляющим взглядом, в котором светилась надежда, что Дянко поможет.
Но он не дотронулся до телефона.
— Ну, что же ты! Надо действовать, пока не заняли всю школу. Потом будет поздно!
— А что, по-твоему, может сделать главный инженер?
— Прекратит это безобразие! Это же его рабочие. Они его послушают!
Дянко было известно, что главный инженер и Солнышко давно на ножах, а после пожара они просто видеть не могли друг друга. Солнышко сваливал всю вину на главного инженера и требовал его увольнения. А главный инженер открыто критиковал грубые методы руководства, заявлял, что секретарь не столько помогает, сколько тормозит строительство завода. Он ставил вопрос ребром: «Или я, или он». После пожара ездил в Софию в Центральный комитет. Что ему сказали в ЦК, Дянко не знал, но был уверен, что он ничего не добьется. Слынчев пользуется доверием руководителей и потому делает, что хочет. Уж если возьмет кого на мушку, пощады не жди. Дянко был рад, что ему удалось отделаться так легко, и ему вовсе не хотелось снова совать голову в петлю, тем более, что положение инженера на заводе, насколько он знал, было шатким.
— Неужели ты не понимаешь, что здесь командует Слынчев? Ведь строители заняли школу не самовольно, а по указанию.
— Я знаю, что на такое способен только Слынчев, но ведь главный инженер может отменить это глупое распоряжение.
— Может, ему и хотелось бы, да только вряд ли он решится на это. Ему сейчас не до этого, у него своих неприятностей хоть отбавляй.
— А почему бы не допустить обратное, что главный инженер скажет: «Ах, так? Очень хорошо! Этого мне и надо!». И тут же сообщит обо всем в ЦК.
— Но ведь и Солнышко, узнав, что главный отменил его распоряжение, тоже обратится в ЦК. И как ты думаешь, кто возьмет верх?
— Правда! Справедливость! Я не могу и допустить, чтобы Центральный комитет позволил занять школьное здание под общежитие и склад. Снять портреты Вазова, Ботева и на их месте развесить полотенца и портянки! Где это видано!
— Все равно победа останется за Солнышком, и лучше с ним не связываться.
— Одумайся, что ты говоришь!
— Нужно смотреть на вещи трезво, Мара! По-моему, этот год тебя многому должен был научить. Неужели ты, как Игна Сыботинова, считаешь, что можешь остановить развитие общества?
— Ты ли это, Дянко?
— Я! Я! И куда ты ни сунься, ответ будет один: «А не кажется ли вам, товарищ директор, что вы плететесь в хвосте и мешаете народу бороться за построение социализма!»
— От кого угодно я ожидала такого, но только не от тебя! Что с тобой! Ты рассуждаешь, как обыватель, мещанин! Плывешь себе по течению, и ничто тебя не волнует. Эти вандалы, башибузуки вломились в школу — в святилище, храм науки, а тебе хоть бы что! Неужели у тебя сердце не болит?..
— Болело, да…
— Переболело? Да как ты можешь равнодушно смотреть на это?
— Могу, не могу — толк один! Ну, скажи, что можно сделать?
— Я тебе сказала, что! — крикнула Мара. — Позвони главному инженеру пусть немедленно прекратит это безобразие!
Дянко снял трубку.
— Нет! Нет! Только не по телефону! Поезжай к нему! Это же всего полчаса дела. Может, он и сам захочет приехать, увидеть собственными глазами это безобразие.
— Но я же тебе сказал! Пойми, что ничего из этого не выйдет! Зачем напрасно голову морочить себе и людям?
— Ничего! Пусть он отменит это бестолковое распоряжение, а там видно будет.
Дянко никак не мог сладить с женой и решил зайти с другого боку.
— И зачем тебе это нужно? В твоем положении! Ты ведь ребенка ждешь, разве можно так изводить себя? Есть начальство, вышестоящие организации. Пусть они занимаются этим делом.
— Чего можно ожидать от такого начальника, как наш, который, не глядя, подмахнул приказ о закрытии трех старших классов в нашей школе?..
— А что можешь сделать ты, директор какой-то там сельской школы? Накличешь на свою голову беду да, еще, не дай бог, ребенка погубишь!
Мара окинула мужа с головы до ног недобрым взглядом, будто впервые видела его. У нее заболело сердце, и она беспомощно опустилась на стул. Раньше он вроде не был таким… А может, просто умел притворяться, или же она была так ослеплена любовью, что не разглядела? Только нет же, он не был таким, она в этом уверена. В последнее время он очень переменился.
— Все ясно! — тихо промолвила Мара. — Ты просто…
— Надоело мне все это, пойми! Не желаю больше! Не желаю, чтобы меня держали взаперти, как арестанта, и подступали с ножом к горлу. Не могу больше жить под дулом пистолета!
— Ты боишься Слынчева!
— Пусть будет так! Назови это трусостью! Все равно!
— Службист! — задыхаясь, со злостью сказала она.
— А ты разве не служишь?
— Служу, да не выслуживаюсь, смею возражать, протестовать, не то, что ты! А еще муж, отец моего ребенка. Где твоя доблесть, Дянко? Видно, ты ее потерял окончательно.
— Не велика беда! Может, я на этом выигрываю!
— И такой выигрыш ты хочешь завещать своему ребенку?
Она с трудом поднялась и пошла к выходу. Пройдя несколько шагов, обернулась и посмотрела на мужа уже не с упреком, а с сожалением…
— Ну, что ж! Раз ты не можешь, я сама пойду к главному инженеру. Он еще не потерял совести, не научился «выигрывать». Думаю, что он поймет учительницу, которая хочет только одного — уберечь от напасти храм науки…
Дянко Георгиев рванулся вслед.
— Подумай, что ты делаешь?
— Успокойся! Я хорошо понимаю, что делаю! Раз ты не можешь меня понять, ты — мой муж, самый близкий человек, так может хоть он поймет меня — будущую мать. Он, человек отзывчивый, мягкий. Он говорят, и стихи пишет.
— Брось ты эти глупости, Мара! — схватив ее за руку, молил Дянко, но Мара вырвала руку и пошла. Ребенок под сердцем изо всех сил засучил ножками, больно ударяя в живот.
«Ишь ты, и он сердится», — подумала Мара.
— Мара! — догнав ее, сказал Дянко. — Пойми ты мое положение! Ты меня ставишь между молотом и наковальней! Овцы дохнут… Меня могут в тюрьму посадить, а ты… Ведь инженер обязательно спросит, почему пришла ты, а не я.
— Если спросит, я ему скажу прямо: «Мой муж боится Слынчева!».
— Ты меня ставишь в такое положение! Сама мне подрезаешь крылья!
Мара даже не обернулась больше. Дянко хорошо знал ее характер. Таков был весь ее род. Она была тяжеловата на подъем, но уж если что решит, если надумает, то — все! И он не стал больше ее уговаривать, пусть делает, что хочет. Может, это успокоит ее, и она снова станет такой, как была, — ласковой, любящей, строгой к себе и другим, строгой и справедливой. Он знал, что чем больше будет уговаривать, тем хуже для него. Женщины ведь такой народ, что с ними нужно держать ухо востро!.. Он испытал это на собственной шкуре. И Дянко направился на ферму, где с часу на час ожидали комиссии из округа.
— Ничего, пусть прогуляется! Это ей полезно! Но я все-таки…
О чем-то вдруг вспомнив, Дянко вернулся в правление.
Телефон неистово трещал, но главный инженер не снимал трубку. Он сидел за столом и что-то писал, весь поглощенный своим занятием.
Таким возбужденным, как в лихорадке, его еще никто не видел. Главный инженер, которого Слынчев не раз высмеивал, что ему, мол, не главным инженером быть, а только стихи писать, в самом деле писал стихи. Еще в школьные годы он пытался выразить свои чувства стихами, которых никому не читал. Радость постучится на порог или печаль, охватит душу беспричинный восторг или же невесть откуда взявшаяся тоска сожмет сердце, как тисками, — он старался остаться наедине со своей заветной тетрадкой. Он понимал, что стихи его неуклюжи, корявы, но его занимала не столько форма, сколько мысли и чувства, которые он в них вкладывал. Это были лучшие из лучших минут его жизни. Причастность к искусству, к творчеству доставляла ему величайшую радость, вселяла в него веру в будущее, делала крылатым, полным энергии и сил. И в то же время он не был рассеянным, не от мира сего, а наоборот, всегда производил впечатление юноши делового, сосредоточенного. Этой школьной болезни, благодаря которой он чуть было не попал на филологический факультет, так ничего и не излечило: ни высшая математика, ни физика, ни сложнейшие формулы и чертежи. Правда, в университете он уже не писал стихов, но они были у него в голове, он не мог без них жить.
А когда начал кочевать со стройки на стройку, поэтичная жилка вновь пробилась наружу, ожила. И как он ни старался утаить эту свою слабость, журналисты, газетчики — это такой пронырливый народ, который обо всем пронюхает, все выведает. Узнав, что главный инженер тайком пописывает стихи, они приходили в восторг:
— Вот здорово: главный инженер — поэт!
— Ну что вы! — застенчиво протестовал он.
— Вы может и не печатались нигде, но вы самый настоящий поэт. Это чувствуется. Только поэт может так говорить о заводе!
И в газетных очерках, посвященных строительству нового завода, стали мелькать фразы, в которых говорилось, что, дескать, главный инженер стройки — поэт. Потом появилось и несколько его стихотворений, которые редакторам силком удалось выудить у инженера.
Этого главный инженер не мог себе простить, так как это дало повод Слынчеву при всяком удобном случае глумиться над ним, измываться, приписывать ему легкомыслие, расхлябанность, обвинять в потере бдительности. Слынчев оказался неправ, приказав арестовать ни в чем неповинных чабанов, но теперь на голову инженера свалилась история с Ицкой. И снова он кругом был виноват.
— Ну хорошо, ты говоришь, что Ицко не виноват. Его попросили, он сделал. Как умел, так и сделал. Но ты-то в это время где был, а? Почему ты не распорядился, чтобы кабель этот починили специалисты-монтеры, а не какой-то там Ицко, который ничего в этом деле не смыслит? Спрашивается, ты где был в это время?
— На заводе, на своем месте.
— Да, да, на своем месте! Закрылся, небось, в кабинете и стишки сочинял!
Это уже было слишком! Главный инженер слова не смог сказать в свое оправдание, что-то сдавило ему горло, отняло речь. В его сознании загнездилась мысль, что он носит в себе нечто ненужное, вредное, которое мешает ему работать, не дает возможности развернуться, стать хорошим руководителем. И в Центральном Комитете он был убедителен, когда критиковал Солнышко, его порочные методы, а когда речь зашла о нем самом, то он слова не мог сказать в свою защиту. И хотя здесь никто не ставил ему в вину того, что он пишет стихи, в нем под влиянием нападок Слынчева выковалось убеждение, что во всех его неполадках и неудачах виновата его страсть к поэзии. И, вернувшись из Софии, он решил покончить раз и навсегда с этим своим пороком. Он достал номера газет, в которых были помещены его стихотворения, перечитал их. Они показались ему совершенно никчемными, плетением словес. Инженер вспомнил стихи поэтов-классиков и подумал: «Куда я лезу? Ну, куда годятся эти жалкие пародии на поэзию, которые я пишу, да к тому же не постыдился и напечатать. И ведь каждому известно, что за псевдонимом «Стружский» скрывается главный инженер завода. Читают, небось, люди эти горе-стихотворения и думают: «И как это угораздило такого серьезного человека удариться в стихотворство? Не иначе, как этот инженер — маньяк, никудышный человек!»
И главный инженер скомкал газеты и швырнул их в корзину. Но тут же подумал, что кто-то может их оттуда извлечь. Да и в себе уверенности не было. Он не мог ручаться, что завтра не почувствует раскаяния и не вытащит их из корзины собственноручно и не спрячет опять. Поэтому он схватил эти злополучные газеты, разорвал на тысячи мельчайших кусков, и вся эта гора газетных конфетти, словно хлопья снега, посыпалась в корзину. Инженер долго рылся в ящиках письменного стола, выискивая листки со стихотворениями. Наконец, дошла очередь и до последней, заводской тетради. На первой странице его рукой было написано: «Битва за землю».Он воспевал силу и красоту земли, ее сопротивление натиску стали и железа. Прочитав стихотворение, он пропустил мимо ушей все изъяны и шероховатости, неполные созвучия и нечеткость ритма. У него защекотало в носу от запаха свежевскопанной земли, перед глазами выросла крестьянка, надвигающаяся на него с комом земли в угрожающе поднятой руке: «Нет, земля эта наша, и мы ее вам не дадим!»
Стихотворение пробудило в нем целую бурю чувств. Дрожащими пальцами он поднял трубку нетерпеливо дребезжащего телефона и, не поднося ее к уху, снова опустил на рычаг. Он хотел побыть наедине с собой и своими стихами… последний раз.
Перевернув несколько страниц, инженер увидел стихотворение, в котором упоминалась сельская учительница. Это стихотворение он тоже пощадил. Учительница была первая женщина, при встречах с которой сердце его начинало неистово стучать в груди. Тогда, в саду, она не сказала никаких особенных слов, только глянула ему прямо в душу своими большими печальными глазами. И он бросился к бульдозерам и закричал: «Стойте! Остановитесь!».
Вновь настойчиво зазвонил телефон… Он вздрогнул. Снял трубку.
— А-а-а! Здравствуйте, здравствуйте… Да, да, под одним солнцем жаримся.
Он рассмеялся:
— Солнце одно на всех, другого пока, к сожалению, нет — приходится терпеть…
Густые крылья бровей надвинулись на глаза, на лицо набежала тень.
— Пусть приходит! Что от меня зависит, сделаю! Конечно! Заходи как-нибудь и ты, буду рад! Да, да! Спасибо!
Главный не спеша положил трубку на рычаг, как бы ожидая, что председатель еще что-то скажет, и задумался.
Учительница вышла замуж за председателя неожиданно быстро. Пока он думал да гадал, как к ней подойти, председатель ее увел у него из-под носа, а ему осталось лишь это стихотворение.
Он встречался с ней после этого не раз и она ему казалась все такой же независимой, гордой. Он чувствовал, что в ее душе таятся такие богатства, которых она не раскрыла даже мужу… Он наблюдал за ней исподтишка на посадке винограда, и ему казалось, что она живет своей жизнью, в которой муж занимает весьма незначительное место.
Главный инженер приехал на стройку для всех чужим, и для него здесь все было ново, незнакомо. Но очень скоро он уже знал всю подноготную тех, с кем работал, с кем приходилось сталкиваться, принимая близко к сердцу радости и тревоги каждого…
И вот сейчас, перебирая старые стихотворения, он понял, что в этом, очевидно, и есть его главная беда. Наверное, ему следовало бы быть более равнодушным к людям, отмахиваться от их просьб, глядеть свысока на все их невзгоды, уметь твердо гнуть свою линию, как это делает Слынчев. Пожалуй, только так можно преуспевать. А не то люди, которым он сочувствует, судьбой которых живет, сами от него отшатнутся, выбросят, как ненужный хлам, как он — свои стихотворения. Осталась одна лишь тетрадка — надо бы покончить и с нею, чтобы и следа не осталось от былого увлечения, с корнем вырвать этот порок и стать нормальным человеком, как все.
Кто-то постучал в дверь.
— Войдите! — крикнул он, забыв, что дверь заперта.
Щелкнула щеколда, но дверь не открылась, и тогда он вскочил с места и открыл дверь ключом.
На пороге стояла Мара, устремив на него свои большие задумчивые глаза. Прежде чем Мара открыла рот, чтобы сказать, зачем пришла, он пригласил ее войти.
— Входите, входите! Ваш муж мне звонил!
Мара смущаясь, вошла в кабинет. Инженер не мог не заметить, что она беременна и по всей вероятности, дохаживает последние дни. Это его почему-то смутило, он смешался и покраснел, как мальчик. Она сильно подурнела. Перед ним стояла уже не та Мара, которую он воспел в своем стихотворении. Но он тут же отогнал эти мысли и заботливо пододвинул ей стул, а сам сел за стол и стал нервно перебирать бумаги. Быстро спрятав в ящик стола тетрадь со стихами, стал извиняться перед Марой:
— Прошу прощения! У меня здесь беспорядок! Вон и на паркете, как видите, отпечатки сапог…
Мара оправилась от первого смущения, собралась с духом, на ее побледневших щеках вновь проступил румянец.
— Почему? Мне даже нравится… Еще пахнет известью, свежей краской… Пахнет новым домом!
Как любая женщина, Мара обладала чутьем, которое помогало ей улавливать невысказанные слова и еле заметные движения сердца. Тогда, в саду, она сердцем учуяла, что творилось в душе молодого инженера, но выдержала его долгий взгляд. Сердце ее тревожно забилось, и она навсегда запомнила это щемящее, тревожное ощущение счастья. Ей тогда показалось, что если бы это повторилось раз и два, сердце ее раскрылось бы навстречу любви, точно запертая дверь школы навстречу гомону, смеху и песням детей. Она чувствовала, что неравнодушна к нему, но он замуровал себя в бетонных стенах строящегося завода и не казал глаз. Дянко же каждый день, утром, в обед и вечером был рядом и случилось то, что обычно происходит с женским сердцем. Недаром говорят: «Стучи, и тебе откроют!»
Много раз Дянко стучался не только в двери и окна ее квартиры, но и в душу. И хотя трепета, как при встречах с инженером, не было, но так уж, видно, устроено человеческое сердце, что не может не откликнуться на искренние чувства. Частые встречи, общая работа связали их, пришла любовь. Теперь Мара смотрела на инженера другими глазами. Он заметно постарел, выглядел усталым, измученным. Завод наложил на его молодое лицо неизгладимый отпечаток. Ей стало жаль этого человека. Трепет сердца обернулся материнской жалостью… И в то же время она не могла надивиться, как у него хватает сил нести на плечах такую стройку. Она шла сюда по новому, асфальтированному шоссе, через новый мост, мимо новых жилых домов, огромных корпусов завода, любовалась разбитыми везде цветниками, и парками, и ей не верилось, что все это сделали обыкновенные люди под руководством такого же обыкновенного человека, который сидел перед ней, утомленный, похудевший до неузнаваемости. Но сказать об этом она стеснялась.
— Ну, вы, можно сказать, главное сделали. Завод готов. Вы победили.
— Что вы! Трудное только начинается. Это, знаете, как при постройке нового дома: дом готов, а сколько еще нужно потрудиться, чтобы его обставить! Вот и у нас сейчас начинается самое трудное: надо привезти оборудование, станки, установить агрегаты, произвести монтаж…
— А когда предполагаете пустить завод?
— По плану пуск намечен весной, но мы дали обязательство осуществить пробный пуск одного цеха еще этой осенью.
— О-о-о! — воскликнула учительница. — И наконец-то оставите в покое Орешец?
— Я за то, чтобы не оставлять в покое, а организовать помощь селу.
— Слава богу! Давно бы пора! — облегченно вздохнула Мара. — Я пришла, так как знаю, что у вас я получу поддержку!..
— Да, ваш муж мне говорил… Что там у вас стряслось?
— Нет, это же не человек!.. Ну как так можно?
Лицо Мары загорелось гневом. От главного инженера не укрылось это.
— Позвольте, о ком вы говорите, я не понимаю… О вашем муже или…
— Да нет! Мой муж просто напуган, боится Солнышка, как огня. Вот до чего дошло! И к вам побоялся придти, как бы Солнышко ему не пришил дела. Пришлось мне.
Главный инженер смотрел на Мару влюбленными глазами, не замечая ни коричневых пятен на лице, ни огромного живота, портившего фигуру.
— Никого не спросив, ворвались в школу, словно дикая орда, снимают портреты Вазова и Ботева, чтобы развесить на стенах портянки.
— Да что вы говорите? — удивленно спросил инженер, приподнявшись на стуле.
— При мне грязными ручищами содрали со стены карту Болгарии. Душа заболела, когда я увидела, что все топчут, ломают. В столовую, где бывало пылинки не найдешь, натаскали мешков с цементом, бочек, бидонов.
— Да что вы!
— Говорят, Солнышко распорядился!
Лицо Мары светилось девичьей красотой и еще чем-то, чего он не мог себе объяснить. У него совсем выскочило из головы, что Мара готовилась стать матерью.
— И что за человек этот Солнышко?! Как может коммунист, руководитель докатиться до такого!
Главный инженер никогда не видел Мару такой распаленной.
— Успокойтесь! Успокойтесь, пожалуйста! — заволновался инженер.
— Как можно быть спокойной! Прошу вас, скажите, чтобы немедленно освободили школу! Мы ведь только закончили ремонт, все побелили, покрасили. Люди мне этого не простят!.. Как я допустила… Да ведь пятно не только на меня ляжет, а на всю нашу партию!..
Мара от волнения задыхалась и вся дрожала.
— Садитесь! Очень прошу вас, сядьте! — умолял не на шутку встревоженный главный инженер.
— Я не могу! Не могу я быть спокойной, зная, что делается сейчас в школе!
И вдруг ей стало плохо… Она тяжело опустилась на стул и схватилась обеими руками за живот.
Главный инженер сорвал телефонную трубку и тревожным голосом стал кричать:
— Алло! Алло!
Маре становилось все хуже и хуже.
Главный инженер совсем растерялся, не зная, что предпринять — вызывать Орешец или скорую помощь.
— Вот, выпейте глоток воды!
Он дрожащей рукой поднес ей стакан, расплескивай воду. Она отпила глоток, и как-будто ей стало лучше…
— Извините, но я… — сказала она чуть слышно и опять схватилась за живот. — Мне не нужно было… — и встала, намереваясь идти, но у нее не было сил.
Главный инженер подвел ее к дивану.
— Пожалуйста, прилягте на диван! Вот так! Я сейчас вызову скорую. Не беспокойтесь! Сейчас приедет врач…
Мара безропотно легла. У нее начались схватки. Инженер подбежал к телефону:
— Алло, алло! Это больница? Дайте мне родильное отделение! Вы слышите? Родильное отделение! Да что у вас там происходит, почему не соединяете? Что-о?! Линия не работает? Алло! Девушка!
В поселке имелась больница с родильным отделением, но пока инженер бегал то к роженице, то к телефону, ребенок родился прямо здесь, у него в кабинете, на диване. Вякнул и плюхнулся прямо инженеру на руки. Тот держал его и не знал, что делать. Роженица, вся в поту, бледная, как стена, дрожала, кусая губы, а он держал ребенка и боялся его положить, чтобы позвонить по телефону. Вдруг в голове у него мелькнула мысль, что нужно отрезать пуповину. Ножницы у него были, но они лежали в среднем ящике стола, был и спирт. Но что делать с ребенком? Обессиленная мать пошевелила пальцем, и он все понял. Положив ребенка у ног матери, бросился к столу, взял ножницы, быстро достал спирт, облил их спиртом и подошел к Маре. Он как-то еще сообразил, что пуповину на всякий случай надо резать подальше от пупка. Щелкнул ножницами и перерезал тоненькую кишечку, тянувшуюся от ребенка к матери. Мать прижала младенца к груди, почувствовав теплоту его крошечного тельца, чуть шевельнула посиневшими губами, пытаясь улыбнуться, и потеряла сознание. Главный инженер глянул на голого ребенка и похолодел от испуга: «Он же простудится! Тут и до воспаления легких недолго!» Недолго думая, он снял с себя чистую белую сорочку и запеленал ребенка.
А мать ничего не видела и не слышала. Веки ее были плотно закрыты, как у неживой. Инженер был ни жив, ни мертв. Он подбежал к окну посмотреть, не едет ли скорая помощь, потом бросился к телефону, лихорадочно набрал номер. Ответа не было. Набрал второй раз, третий — ни ответа, ни привета. Он с сердцем швырнул трубку на рычаг.
— Две жизни погибают, а они там канитель разводят!.. Бюрократов развелось — хоть пруд пруди. Похлеще прежних.
Он выскочил в коридор, к лестнице, посмотрел вниз, что-то крикнул и вернулся к роженице.
Боялся оставить мать с ребенком одних, как бы чего не случилось…
Если бы все это случилось не здесь, на его глазах, а где-то в другом месте и ему кто-нибудь об этом рассказывал, главный инженер, очевидно, реагировал бы на это совершенно спокойно. Наверное, даже привел бы пример, как раньше, до народной власти, в селах женщины рожали без врачей и акушерок где придется: в поле на пашне, на дорогах — в пыли и грязи, и что и теперь еще есть такие суеверные женщины, которые боятся людей в белых халатах и прибегают к помощи бабок-повитух.
Но сейчас, когда ему самому пришлось попасть в такой переплет, он совсем растерялся. Тревога его росла. Эти проклятые ножницы, которыми он перерезал пуповину, казались ему ржавыми. Он рассматривал их на свету, придирчиво вглядываясь в каждое пятнышко, и убивался: «Что я наделал! Вдруг что-нибудь случится — я виноват во всем!» Ему пришло в голову, что уже началось заражение и пупок небось весь посинел. Он кинулся к ребеночку, развернул рубаху и — о, ужас: новорожденный был весь синий. Он совсем голову потерял от страха, ему показалось, что ребенок вот-вот умрет.
— Скорее! Скорее же! — повторял он в каком-то исступлении, как-будто кто-то мог его услышать.
— Что я наделал!? Что я наделал? — бегал он по комнате, схватившись за голову, весь бледный. Он чувствовал, что еще немного, и он грохнется на пол, потеряв сознание.
Никогда с ним такого не случалось, он умел владеть собой. Однажды, когда он руководил стройкой цементного завода, был такой случай. Он решил проверить, в порядке ли дробильный барабан, и влез туда. Механик, не зная, что инженер внутри, нажал на пусковую кнопку. Барабан медленно начал вращаться, но инженер не потерял самообладания, успел высунуть голову в отверстие и крикнуть: «Стойте! Внутри человек! Стойте!». Еще две-три секунды, и он был бы раздроблен… Много других неприятных историй с ним случалось, но такого…
Вначале он нашелся. Сделал все, что мог, но потом сам испугался того, что сделал.
Когда приехали врач и акушерка, инженер уже не метался по комнате. Он сидел у дивана без рубашки, в одном пиджаке, желтый, как лимон, ни жив, ни мертв от страха.
Ребенок спокойно посапывал у груди матери. Роженица, бледная, как стена, лежала без признаков жизни…
— Скорее!.. Скорее! — через силу выговорил инженер, все еще сжимая в руках ножницы.
Санитары быстро положили роженицу и ребенка на носилки и вынесли из кабинета.
Главный инженер, как был в одном пиджаке, надетом на голое тело, помчался вниз, точно он был отец ребенка. Но на площади, увидев, что машина уже далеко, опомнился и поднялся наверх, к себе. И тут же, терзаемый страхом и раскаянием, снова засел за телефон.
— Алло! Это родильное? Скажите, как ребенок? Все такой же синий или уже нет? Прошло?..
Дежурная что-то терпеливо ему объясняла, а у него уже срывался с губ новый вопрос:
— А мать как? Я не мог, понимаете, не мог сделать все как следует!.. Как она себя чувствует?
Его снова успокаивали, что все в порядке, ребенок и мать — в надежных руках, но он не унимался:
— Вы слушаете? Прошу вас, выслушайте меня! Я забыл сказать скорой помощи, что пуповину пришлось перерезать ножницами. Какими?.. Самыми обыкновенными, даже слегка ржавыми… Скажите, чтобы им немедленно сделали уколы против столбняка!..
Мозг его работал лихорадочно, припоминая все, что ему было известно о средствах борьбы с инфекцией.
— Может, нужны какие-нибудь более сильные лекарства, антибиотики. Если у вас нет, я позвоню в Софию… в Министерство здравоохранения…
И только когда ему из больницы сказали о чем-то, что касалось его самого, он растерянно опустился на стул…
— Мне? Почему мне? А-а-а! Да, да! Я успокоился! Спасибо! Большое спасибо!
Он звонил еще дважды и все спрашивал, все ли в порядке. И только окончательно убедившись в том, что ни матери, ни ребенку ничто не угрожает, он успокоился и сел за работу. Он даже придумал имя первому ребенку, родившемуся на заводе. Достав свою тетрадь, он не стал ее рвать, а открыл новую страницу и вывел неуверенным от волнения почерком слово «Пламен».
Пламен — Огонек, — так должны были назвать мальчика.
Он сидел над раскрытой тетрадью, барабаня пальцами по столу и глядя задумчиво вдаль. В голове его рождалось новое стихотворение. Резко зазвонил телефон. Инженер испуганно захлопнул тетрадь и схватил трубку. Он уже было подумал, что звонят из роддома, что с роженицей стряслась какая-нибудь беда, но, поднеся трубку к уху и услышав голос, успокоился. Неожиданно загудел гудок. Инженер вздрогнул. До конца смены было еще далеко. Что случилось? Кто распорядился и зачем? Он быстро спустился во двор и увидел большую толпу людей перед заводоуправлением.
— Праздник! У нас на заводе праздник! — радостно кричала Лидия, вскарабкавшаяся на стоящий сбоку трактор.
Инженер удивился: праздник, а он ничего не знает.
— На заводе родился первый ребенок! — объявила сияющая Лидия.
— Ты что ли его родила? Нам безотцовщина не нужна!
Но Лидия, пропустив мимо ушей эту реплику, сложив ладони рупором, старалась перекричать рев гудка:
— Мальчик родился! Учительница, наша сельская учительница здесь на заводе родила мальчика! Сельский мальчик родился на заводе! Сын завода!..
И толпа с радостным гамом направилась к родильному дому.
Инженер улыбался. И как это им пришло в голову! Ну и ну! А он-то — хорош! Сам принимал ребенка, а не мог догадаться сразу, отчего вдруг такое ликование.
Огромная корзина с цветами передавалась из рук в руки. Она плыла над головами рабочих, точно белый лебедь. Цветы всегда приносят радость, но Мара, увидев цветы, чуть не задохнулась от счастья, глаза ее заискрились, словно само солнце вплыло в палату вместе с цветами, разбившись на тысячи осколков. Слезы радости застлали ей глаза. Она приподняла малютку, который смешно морщил носик, как-будто хотел сообщить ей что-то радостное, но не мог… Мать поворачивала его личиком к цветам, словно хотела, чтобы он навсегда запомнил эту корзину, в которой ему принесли так много солнца. Никто ей не сказал, что эту корзину с цветами прислал инженер. Даже Лидии, которая внесла ее в палату и поставила у изголовья, ничего не было известно. Никто не знал, откуда выплыли эти цветы, которые рабочие принесли в роддом вместе с кучей пакетов, в которых были подарки новорожденному и матери.
Дянко, прибежавший в больницу, увидев преогромную корзину с цветами, был ошарашен. А сам он хоть бы один-единственный цветочек догадался принести! Неуклюже держа в руках небольшой газетный сверток, он направился к койке, где на белой как снег подушке, резко выделялись растрепавшиеся черные волосы да большие глаза на бледном изможденном лице жены.
Сверток прорвался, яблоки рассыпались на пол и покатились в разные стороны. Дянко, как истый крестьянин, в первую очередь подумал о еде. Видимо, поэтому, прежде чем подойти к жене, он бросился собирать яблоки. Собрав, положил яблоки на тумбочку, тщательно вытерев носовым платком каждое из них. И только после этого наклонился к жене и, глядя на ее бледное, без кровинки лицо, тихо спросил:
— Ну, как ты себя чувствуешь?
Голос его звучал взволнованно, ему было явно не по себе. Он говорил шепотом, стоял, не смея пошевельнуться, не зная, куда ступить. Переступал с ноги на ногу, облизывая пересохшие губы. Видно было, что он хотел что-то сказать и не мог. Такого еще ему не приходилось испытывать. Сын! У него есть сын! Да разве может быть на свете что-нибудь прекраснее? Он не смел и прикоснуться к жене, только, не отрываясь, смотрел в ее огромные, глубоко запавшие, усталые глаза и время от времени спрашивал шепотом:
— Ну, как ты?
— Ничего, — холодно отвечала ему Мара.
После небольшой паузы Дянко, вдруг спохватившись, спросил:
— А ребенок как?
— Спит!
— Покажи!
— Слишком поздно ты о нем вспомнил! Он спит в детском.
Слова Мары обожгли его точно крапива.
— Как ему не надоело спать? Эти крохи спят и днем, и ночью. Когда же я его увижу?
Она могла бы позвонить и попросить, чтобы принесли ребенка, как это сделала, когда пришли рабочие завода.
— Я… ты ведь знаешь, весь день на ногах, в поле. Света белого не вижу из-за этого села!.. Меня поздравляют, а я на радостях чуть не ошалел. Все бросил и… прямо сюда. Да ведь разве можно с пустыми руками? Заскочил в сад, нарвал яблок, и вот…
Он, наконец, решился взять жену за руку, но она резко отдернула ее.
— Оставь меня в покое! — прошептала Мара и отвернулась к стене.
Он испуганно оглянулся на дверь, не идет ли кто, положил ладонь на ее потный и холодный лоб, обтянутый прозрачной кожей. Ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице.
— Иди!.. — еле шевеля губами, прошептала Мара.
— Да, да… я сейчас пойду! — сказал Дянко, которому было невдомек, какая жестокая обида жгла сердце жены. — Я пойду и принесу что-нибудь для ребенка…
Теперь он думал только о сыне.
— Не надо! Ничего не надо! — запротестовала Мара, нетерпеливо передернув плечами.
Но он продолжал настаивать на своем, так ничего и не поняв.
— Как же так? Чужие люди нанесли тебе всего, — и он кивнул головой на корзину с цветами и лежащие на тумбочке пакеты. — Да я для своего ребенка…
Она повернула к нему вспыхнувшее гневом лицо и внятно сказала:
— У тебя нет ребенка!
Он отшатнулся, часто заморгал глазами.
— Что ты говоришь, Мара, — произнес участливо и, наклонившись, опять положил ладонь ей на лоб. — Успокойся! Ты устала! Ты молодец! Вела себя, как герой, а теперь дело за мной, за отцом!
— Ты ему не отец!
Дянко оторопел. «Что она говорит? Как она может сказать такое?» Ведь он был у нее первым. Он хорошо помнил день, когда она отдалась ему. Мог точно назвать и день зачатия. А теперь вдруг такое отмочить! Кто же тогда отец, если не он.
— Раз ты мог в такой момент оставить меня одну, бросить на произвол судьбы, о каком ребенке может идти речь?
— А-а-а… Ты об этом? — радостно воскликнул Дянко. — Мара, пойми, я же ради твоего добра!
— Чужие люди мне сделали добро, а не ты! Они имеют право интересоваться моим ребенком, как своим, а тебе, который, оберегая свою шкуру, отказался и от меня и от ребенка, здесь делать нечего!
— Мара!
— Оставь меня в покое!..
Глаза ее наполнились слезами. Она отвернулась к стене и сквозь слезы крикнула:
— Уходи, я тебе сказала! И не приходи!
— Что ты хочешь?
— То что хотела, у меня есть! Ребенок есть, а тебя я и видеть не хочу!
— Что на тебя напало? Или со всеми роженицами так бывает?
— Нет, потому, что другие отцы так не поступают… Они не допускают, чтобы их жены рожали в чужих кабинетах…
— Я же тебе говорил… ты сама…
— Замолчи! Подумай лучше, на кого ты стал похож! Впрочем, ты сам сказал, что ты теперь «слуга»! Но мой ребенок не будет сыном слуги! Он родился в такое время, что будет…
Мара не выдержала и разрыдалась. Слезы душили ее, мешая говорить…
— Успокойся! Успокойся, пожалуйста! Это пройдет!.. — бормотал Дянко несвязно. — Это после родов! Еще хорошо, что все так обошлось!..
Он знал случаи, когда от родов умирали, сходили с ума… И он чуть не ляпнул: «Это еще ничего, могла бы и умом помешаться!», но вовремя спохватился и сказал:
— Ты потеряла много крови и перенервничала!
— Свою кровь и силы я отдала ребенку, и поэтому я говорю тебе, что у тебя нет ребенка! — вытерев слезы, ответила Мара и устало опустилась на подушку.
В это время в палату вошла сестра с ребенком на руках.
Она подала матери небольшой продолговатый сверток. Дянко почему-то пришло в голову, что он похож на кусок телячьей колбасы. А Мара преобразилась: щеки ее порозовели, глаза светились. Дянко никогда еще не видел ее такой. Она поцеловала ребенка и приложила его к груди. Только теперь Дянко увидел маленькое, величиной с кулак, личико сына, высунувшееся из мягкой, пушистой пеленки и напоминавшее мордочку ежика. Оно смешно рылось на груди матери, ища сосок. А Мара лежала вся трепет и умиление, ее просто нельзя было узнать! Словно какой-то особый свет озарил ее. Дянко подождал, пока малыш начал сосать, облегченно вздохнул, поспешно сдернул с головы шапку, которую, оказывается, забыл снять и собрался было идти.
— А… вы… как сюда попали? — спросила вдруг сестра.
— Да… через черный ход, — замялся Дянко.
— Иди домой! Запрещено ведь! Заразишь ребенка! — сказала Мара, не поднимая головы, а голос был теплый, ласковый и ему показалось, что она уже не гонит его, а просит остаться, не уходить…
Он закивал головой, развел руками, извиняясь почему-то не перед женой, а перед сестрой, и тихо на пальцах, вышел из палаты.
Выйдя на улицу, Дянко обернулся и долго смотрел на окна родильного дома, думая от том, как сильно он виноват перед Марой. Он зашагал в деревню с твердым намерением искупить свою вину, стать рабом ее и сына.
Дянко не мог уже стать прежним. Он был теперь словно отломанная от дерева ветка, с которой каждый мог делать, что хотел.
Больше всего он боялся, что Мара, характер которой был ему хорошо известен, не согласится жить с мужем-тряпкой, безропотно и покорно исполняющим волю начальства.
Хотя, с другой стороны, ему было известно, что любая женщина стремится держать мужа под каблуком. Упиваясь своей властью, женщины находят в этом некоторое утешение, расплату за все муки, которые выпали на их долю по воле природы.
Видя, что никто не урезонивает рабочих, захвативших здание школы, уборщица Дина отправилась в поле и разыскала там Игну.
— Иди скорее посмотри, что делается! Никого не боятся! Только ты можешь с ними справиться! Самовольно заняли школу, натаскали бензина, всякой всячины… А если вдруг пожар? Пропала школа! Куда будут ходить с осени наши дети?!..
И Дина расплакалась. Этого Игна уже не могла стерпеть.
— Эй, бабы! — крикнула она. Женщины сразу поняли, что случилась какая-то беда и, бросив работу, ринулись к ней.
— Беги на другие участки, — приказала Игна Дине, и та, спотыкаясь через канавы, побежала прочь.
Женщины окружили Игну.
— Отбирают школу! В бензохранилище обернули! Идемте! Эту школу мы своими руками строили!
И хотя ее Яничка уже закончила школу, она первой тронулась с места с криком:
— Пошли, бабы! Пошли!
Бабам только этого было и надо. Толпа женщин в белых, красных, желтых платках с вилами и граблями на плечах потекла по улицам села, заполняя их шумом и гамом, на площадь, к школе.
— Бабы, входите и выбрасывайте все! — командовала Игна. Она ворвалась в один из классов и, схватившись руками за голову, только и могла сказать:
— Боже! Вы только посмотрите!
Она ухватилась обеими руками за кровать и стала тащить ее к дверям.
— Стой! А ну не трогать!.. — закричал на нее один из рабочих.
— Что-о-о? Дома у себя распоряжайся, а не здесь! — огрызнулась Игна. — Да ты знаешь, что эту школу мы строили… вот этими руками! Мы для детей наших ее строили, чтобы учились, а не для вас.
И она потащила кровать к дверям. Ее примеру последовали другие женщины.
Рабочие, которые не ожидали такого поворота событий, решили припугнуть женщин.
— Уходите, а то будет плохо! Слышите?!
— Что-о-о? Так вы еще и запугиваете? — крикнула Игна и, схватив подушку, швырнула ею в одного из рабочих. — Цонка, Марийка, что ж вы стоите? Бейте их, гадов! Чтобы знали, как на чужое добро посягать! Гоните их в три шеи!
И пошла катавасия! Со всех сторон в рабочих полетели подушки, ботинки, рюкзаки. А те еле успевали обороняться. Школа ходуном ходила.
— Стойте! Подождите! — кричали рабочие. Но женщин унять было невозможно.
— Разорили, негодники! Бабы! Раздевайте их догола и жарьте крапивой!
— Бензином! Залить их бензином да подпалить!..
И они не шутили. Разъяренные, как тигрицы, бабы готовы были разорвать рабочих на части.
Один из рабочих попытался остановить надвигавшуюся волну женщин, но они повалили его на пол. Видя, что дело плохо, другой разбил окно и хотел выскочить во двор, но не тут-то было. Он тоже попал в руки женщин. Третьему удалось прорваться в коридор, но бабы настигли его в дверях, содрали с него сорочку. Он отбивался кулаками, кусался, а им хоть бы что.
— Вон! Все выбрасывайте вон! — звенел, перекрывая весь этот гвалт, голос Игны.
Из дверей и окон школы летели тюфяки, одеяла, подушки. Бумажные мешки с цементом разрывались, поднимая огромные столбы пыли. Пыль заволокла село серой пеленой.
Когда все было выброшено на улицу, Игна распорядилась:
— Теперь, бабы, давайте сложим, чтобы был порядок.
Дина заперла калитку и ворота, и женщины принялись за дело. Они ставили в ряд кровати рабочих, клали на них тюфяки, подушки… И когда приехал главный инженер, чтобы дать распоряжение рабочим освободить школьное помещение, все уже было кончено. Приезд инженера насторожил женщин и они, как по команде, выстроились в ряд, готовые защищаться до последнего. Но к их удивлению, инженер, окинув оком поле битвы, подошел к рабочим и стал их отчитывать:
— Кто вам разрешил занять школу?
— Начальник…
— Какой? Где он?
— Нет его. Уехал за материалами…
— А начальнику кто разрешил?
— Наверное, товарищ Слынчев…
Главный инженер оглядывался по сторонам, и только головой качал. Во рту у него пересохло, горчило.
— Так не годится! Мы вроде помогать приехали, а вышло…
— Они вот на нас набросились!
— Что вам места больше нету? — спросила Игна, выступив вперед. — Места хоть отбавляй! А этому вашему Слынчеву, попадись он нам сейчас, мы такого наговорим, что ему тошно станет!
И в эту самую минуту на дороге, ведущей в село, показался знакомый им всем газик. Машина на полном ходу подкатила к толпе и резко затормозила.
Строй женщин сразу нарушился, они окружили автомобиль. Слынчев вылез из машины без фуражки, блестя на солнце лысиной. Рабочие подошли поближе. Солнышко бросил взгляд на их растерзанные рубашки, на синяки под глазами и, обращаясь к женщинам, сказал:
— Очень хорошо! Здорово, ничего не скажешь! Кто вам позволил выбрасывать имущество? Вместо того, чтобы угостить дорогих гостей, ведь это они для вас завод построили и вот приехали строить дорогу и водопровод, вы им фонарей наставили!
Женщины знали, что такое начало не предвещает ничего хорошего. После пожара на заводе он тоже крикнул: «Кто посмел?», а потом засадили в тюрьму чабанов. Толпа глухо зашумела, заволновалась.
А он продолжал наседать:
— Я вас спрашиваю — кто?
— Все! — ответила Игна.
— Кто первый посмел?
— Дети, — робко вмешалась Дина.
— Я спрашиваю, кто дал указание женщинам и детям?
Тогда главный инженер, выйдя вперед, негромко сказал:
— Я!
Женщины так и ахнули. Они смотрели на инженера с восхищением, а Игна, не удержавшись, шепнула соседкам:
— Вот это человек! За такого — в огонь и в воду!
— А тебе кто разрешил? — раздраженно выкрикнул Солнышко.
— Думаю, что я имею право. Я отвечаю за строительство.
— Но политически ты подчиняешься мне!
— По-моему, я имею право давать указания, где размещать рабочих.
— Но ты не имеешь права отменять мои распоряжения и подрывать мой авторитет! Ты, товарищ главный инженер, забываешься, превышаешь свои права!..
— Ничего подобного…
Игна смотрела на инженера и восхищалась его смелыми ответами. Ей казалось, что инженер как-то вырос, стал на две головы выше Солнышка. От его слов у нее захватило дух.
— Ничего! Мы с тобой поговорим в другом месте! — и, уже обращаясь к женщинам, приказал: — А теперь сейчас же внесите все обратно!
Никто, конечно, не двинулся с места.
— Слышите! Кому я говорю! Внесите все обратно в школу!
Ни одна из женщин не шевельнулась.
— Да вы что, оглохли? — впившись глазами в Игну, кричал Солнышко. — Вам говорю! Вносите, а не то вам несдобровать! Пощады не ждите.
— Школа наша, сельская! — спокойным, но твердым голосом ответила Игна.
— Школа государственная! — выкрикнул секретарь.
— Школа принадлежит селу. Мы ее строили и никому не отдадим!
— Ого! Ишь какие герои нашлись. Они себя считают выше государства!
— А вы как думаете, государство может обойтись без нас? Если оно может без нас, так почему бы и нам, без него не обойтись!
— Слушайте! Одумайтесь, что вы говорите!
— Не отдадим школу под общежитие и склад!
— Надо будет, заберем не только школу, но и дома! — рявкнул Солнышко. Он хотел пошутить, чтобы разрядить обстановку, но шутка не вышла: в голосе слышалась явная угроза. — Не позволим, чтобы дома стояли пустыми. Раз никто не живет, — бензин хранить будем. Мы ничего не пожалеем, пока полностью не закончим индустриализацию страны — ни людей, ни дома, ни школы! Не рожаете детей — отберем не только школы, а и дома!
— Легко вам говорить! «Рожайте!» А у тебя самого почему только один сын? Почему твоя красотка второй раз не решается родить? Всего по горло, как сыр в масле купается, а не хочет. Чего ты ее не заставишь родить еще двух-трех? Боишься, чтобы фигуру не испортила? Только нас наставляешь: «Рожайте! Множьтесь!» Мы для тебя, словно кошки.
Солнышко потемнел от злости.
— Где председатель? Есть здесь представители власти или нет?
— Мы сами власть! Когда подходят выборы, вы говорите, что власть — это мы. «Власть в ваших руках!» Вот теперь она в наших руках! Какая вам еще власть нужна? Председатель убежал. Вы его так запугали, что он на все махнул рукой и сказал нам: «Делайте, что хотите!».
— Позовите его!
— А кто его знает, куда он завеялся? Говорят, поехал, аж в Опинчовец. Дайте машину или сами катите за ним!
— Кстати, увидишь, как овцы мрут, горемычные, слов но мухи, после того как вы их перевели в горы.
— Да вы с кем разговариваете?
— Ясное дело, с кем. С вами, товарищ Слынчев. Ждали, что ты нас, как солнце, согреешь, а ты взял да и окатил нас холодной водой.
— Ну погоди, ты у меня допрыгаешься! У меня с тобой старые счеты! Я ничего не забыл! Выгнали тебя из членов правления, но это еще не все! Ты сама себе яму роешь! Твой муж на заводе такие деньги получает, а ты против государства бунт поднимаешь! Запиши себе, — обратился он к главному инженеру, — и ее мужа, и мужей всех этих, которые здесь горло дерут, уволить с завода!..
Он замолк, а со стороны сельпо, где обычно продавали молоко, донеслось бренчание пустых бидонов и кастрюль. Там в ожидании молока столпились дети. Но и сегодня — уже который день подряд! — продавец захлопнул дверь перед носом этой огромной оравы со словами: «Молоко кончилось!» Затарахтели, забренчали бидоны, кастрюли, поднялся такой шум, что хоть затыкай уши и беги. Солнышко поморщился. Шум не прекращался. Вместо того чтобы разойтись по домам, дети размахивали над головами бидончиками, бряцали крышками кастрюль. И вдруг Солнышко вспомнил слова председателя, сказанные в его кабинете: «Нет молока! Приезжайте, увидите сами!».
Вся эта ватага, бренча бидонами и кастрюлями, направилась к секретарю. Солнышко был вне себя от ярости. Кто организовал этот спектакль, кто подбил эту ораву на такое свинство? Может, председатель?
— Вы, разбойники! Куда вы? — набросился он на ребят.
— К вам, товарищ Слынчев! — ответил один из мальчишек, высокий, с торчащими во все стороны вихрами.
— Чего вам надо?
— Молока! — в один голос крикнули ребята.
— Кто вас научил? Кто вам сказал прийти ко мне? Марш отсюда! Вон, сопляки негодные! Это еще что за демонстрация? Вы мне ответите за это! Видите, до чего вы со своей лирикой и толстовским непротивлением злу насилием дошли, товарищ инженер? — набросился он на главного, а потом повернулся и решительно зашагал к парадному входу школы.
Наступил момент, когда он должен был принять решительные меры, сделать все, чтобы сломить упорство всех этих людей от мала до велика, нагнать на них страху, показать свое могущество.
Но женщины встали на его пути, точно стена. Тарахтя бидонами, к женщинам подбежали и дети.
— Откройте дверь! — громовым голосом приказал Солнышко.
В ответ раздалось еще более мощное громыханье бидонов и кастрюль.
— Где директор? Позовите директора! Она должна быть всегда на посту, ничего что каникулы. Не может быть, чтобы директорша не приложила руку к этому делу! Она здесь, но прячется!.. Завтра же будет уволена!..
— Директорша в родильном доме, — насмешливо сказала Игна. — Сына родила! Пример показывает, как надо увеличивать производство школьников, чтобы не закрывались школы. А вы ее ругаете!
— Где ключи? Куда девалась уборщица?
Дина притаилась среди ребят и стояла, не отзываясь.
— Открывайте, иначе я всех вас вместе с вашими отпрысками в тюрьму засажу! — и, пробившись к двери, нажал на нее плечом. Дверь поддалась. Он двинул ее еще раз, дверь не выдержала, затрещала, на землю посыпались стекла.
— А-а-ах! — вырвалось у женщин.
Он повернулся, пробил себе дорогу сквозь толпу, сел в машину и умчался.
Вскоре в село Орешец приехала другая машина — милицейская…
Из нее вылез сам начальник милиции. Он осмотрел место происшествия и запретил школьной уборщице Дине подметать битые стекла у парадного входа.
Скоро пожаловали и следователи из самой Софии. Весь день и всю ночь велось следствие. Допрашивали женщин и детей. Допросили всех, кого только можно было допросить.
— Почему вы это сделали? — задавали всем один и тот же вопрос.
— Потому, что сил наших больше нет терпеть! — получали один и тот же ответ.
— А кто вас надоумил?
— Нужда!
— А главный инженер не подстрекал вас?
— Да он об этом слыхом не слыхал! Мы сами. Лопнуло наше терпение, — взволнованно доказывала Игна. — Мы можем все сделать, что потребует от нас власть. Но весь вопрос, как требовать! Так, как Слынчев требует — не пойдет.
Как ни придирались следователи к ее показаниям, сквозь какое сито их ни цедили, они все больше убеждались в том, что она говорит правду. Она лучше Слынчева объяснила им, как было дело и почему.
— Хорошо, что так вышло! Что вот приехали люди с самого высокого места, чтобы нас услышать. А то мы ведь и делегации слали, и жалобы писали не раз. Люди там наверху правильно решали, да только товарищ Слынчев эти решения клал под сукно, сам еще хуже давил нас, без ножа резал. Как же можно работать и жить с таким человеком? Чуть что не так, сразу приписывает, что мы против народной власти. Слово не так сказал — враг! Не так глянул — враг! А мы ведь тоже люди, товарищи! Бывает, и посмеемся, если что не так, а то и пожалуемся. Для того мы одно — народ и руководители, чтобы понимать друг друга, чтобы все было разумно, по согласию.
Сказав это, Игна направилась к выходу.
— Одну минуту, — попросил ее следователь. — А как вы думаете, что нужно сделать, чтобы все наладилось?
— Вы ведь это лучше меня знаете! Но я скажу! Слынчев, или мы! Вот так! А если вы настоящие коммунисты, то подумайте как следует. Может, и в нас вина есть. Да только если ребенок так долго плачет, мать не может не посмотреть, что с ним. Как вы говорите на собраниях?«Партия — это ваша мать родная!» А раз партия — нам мать, то она должна болеть душой за нас, а мы — за нее, так уж самой природой заведено.
Несколько дней село жило тревожным ожиданием. Игну пока никто не трогал, с завода никого не увольняли.
Опасались, что Солнышко попытается свалить всю вину на главного инженера, добьется его снятия и начнет новое наступление на Орешец…
Но на вторые или третьи сутки орешчане, вернувшись с завода, принесли в село радостные вести.
— Говорят, начальник в своем докладе заявил, что бунт в селе был не против власти, а против Солнышка, против его методов руководства, — сообщил Сыботин Игне, перед этим не забыв как следует ее пробрать за то, что вечно сует свой нос, куда надо и не надо.
Но женщины все еще не могли успокоиться. Они думали, что Солнышко опять выкрутится, как уже было не раз. Да и рука у него, видно, есть наверху.
Но скоро их тревогам настал конец. Судьба Солнышка была решена. Радости орешчан не было конца, когда Туча сообщил, что главный инженер остается на месте, а Слынчева убрали.
— Баа-бы-ы! — на все село крикнула Игна. — Айда на Тонкоструец строить бассейн.
Учительница Мара больше в Орешец не вернулась. Времени до занятий оставалось мало и не было никакого смысла таскать ребенка, в деревню и обратно.
Она переехала в большую светлую комнату, которую ей выделили по распоряжению главного инженера еще когда она была в родильном доме.
Дянко жил в селе, но каждое утро, в обед и вечером успевал забегать к жене. И эти посещения с каждым днем все крепче и крепче привязывали его к заводу, каждый день между ним и заводом протягивались все новые и новые невидимые канаты, которые он, даже если бы и хотел, уже не мог ни развязать, ни разрубить.
Слынчева сняли, и ему, казалось, следовало бы распрямиться, вернуть себе прежнюю свободу, но, видно стоит человеку раз что-нибудь потерять — и дело кончено. Свобода, она, как честь: потерял — пиши пропало!
Дянко казнил себя за то, что не выдержал, не устоял и никак не мог ответить на вопрос — почему? Почему он не выдержал под конец натиска Солнышка и сломался? Мара была права. И зачем только он ее не послушался?! Испугался за свою шкуру. Хотел сохранить спокойствие и благополучие семьи. Боялся, что если останется без работы, жена перестанет его уважать, а начнутся преследования, следствия, так и вовсе разлюбит. «А когда же жить?» Женщины любят, чтобы муж имел положение, был на высоте, а не околачивался дома, держась за женину юбку. Он боялся унижения. Это была одна из тайных пружинок, а вторая, о которой он боялся сознаться даже самому себе, заключалась в том, что он не верил в то, что наступят времена, когда все наладится. Дянко считал, что противоречия между властью и народом вряд ли можно скоро преодолеть, а быть искупительной жертвой он не хотел. Он лишь однажды поведал свои сомнения Маре, но она, несмотря на свою молодость и неопытность в житейских делах, стала его укорять: «А если все будут так рассуждать, кто же тогда будет строить новое общество — общество без классов и противоречий?» — «Пусть строят другие, почему я должен!» — подумал себе Дянко, но ей, конечно, этого не сказал. Только улыбнулся, махнул рукой: «Ладно! Ладно! Не волнуйся! Взялся за гуж — не говори, что не дюж! Ничего не поделаешь!»
Он смотрел на свою молодую жену с чувством превосходства, считая ее идеалисткой, плохо разбирающейся, в житейских вопросах, которой невдомек все скрытые ходы и выходы, тайные пружины и винтики, помогающие людям преуспевать, подниматься со ступеньки на ступеньку. Себя он считал умудренным опытом, трезвым реалистом, опорой семьи. Он не верил, что Солнышко могут так просто и легко сменить, не такой он человек.
Вот почему даже когда официально было сообщено о снятии Слынчева, когда и крестьяне и рабочие вздохнули с облегчением, Дянко не мог придти в себя, не мог даже разделить с людьми эту радость. И хотя сам, бывало, много раз вздыхал: «И когда мы избавимся от этого типа?! Я бы тогда второй раз на свет народился!», но, видно, не суждено ему было испытать это счастье. Удар, нанесенный Слынчевым, оказался для Дянко роковым. Что-то умерло в нем навсегда, безвозвратно и воскресить его было невозможно.
Он не спал ночами, все думал. Пытался стряхнуть с себя тяжесть, которая давила его, пригибала к земле, но не мог. Не хватало сил. Иногда его охватывала ярость. Он злился на себя, хотел сбросить с себя хомут, надетый ему на шею Солнышком, но увы… И он постепенно стал привыкать к этому хомуту, тащился туда, куда его толкали сверху. Оторвавшись от земли, от людей, он потерял свою силу, потерял свое «я».
— Главный инженер передает тебе привет, — сказал однажды Дянко жене.
Мара ничего не ответила.
— У этого парня, видать, крепкие связи! Говорят, его семья при фашизме укрывала одного из наших видных руководителей.
Он насупился. В эту минуту он ненавидел себя за то, что слепо поверил в силу Слынчева, не допуская, что инженер окажется сильнее. Если бы он вовремя понял это, то не склонил бы покорно головы перед Солнышком, не дал бы себя обезличить. Он крепко просчитался. Только несколько месяцев надо было продержаться, всего несколько месяцев! Пусть бы его сняли с работы, выгнали из села, он был бы теперь героем. Из тюрьмы бы освободили — на место вернули. Могли бы повысить за дальновидность и принципиальность. А он не выдержал, поддался, и всему конец. Теперь уже ничего не вернешь, никому не докажешь.
Дянко подошел к коляске, склонился над ребенком. Сын спал, щечки его нежно розовели. Потихоньку, чтобы не разбудить маленького, вывез коляску на балкон, полюбовался смешной мордашкой сына, который во сне чмокал губами и морщил носик, и вернулся к жене.
— А вдруг этот видный деятель допустит ошибку, и его снимут? — заметила Мара как бы про себя. — Тогда что? Нет! Не в этом его сила! Его сила в справедливости, в правде! Правду никто побороть не может!
— Эх! — обрадовавшись, что жена, наконец, заговорила, воскликнул Дянко. — Сколько раз правду подменяли кривдой!
— Сильнее правды ничего не свете нет! Правда — самый сильный руководитель! — повторила Мара, казалось вовсе не для того, чтобы возразить ему, а как бы убеждая в чем-то себя.
— Какая ты наивная, Мара! Правда всегда на стороне сильных. Они носят ее в кармане!..
— Что это тебе — яблоки?
— Да, представь себе! Правда — все равно, что яблоки или груши. Тот, кто у власти, носит ее в кармане и раздает людям: кому кусочек, кому половинку, а кому — только хвостик!
— Инженер не из таких!
— Он еще не успел заматереть! Еще не оперился! Погоди, он еще себя покажет! — сказал Дянко, но, заметив помрачневшее лицо Мары, умолк. И чтобы не раздражать ее, тут же примирительно добавил: — Ты права, он еще чист душой. Два завода построил, а к селу тянется.
Но Мара уже не слушала Дянко! Она думала об инженере. С того дня, как ее вынесли из его кабинета с малюткой-сыном, она думала о нем чаще, чем о муже, отце ребенка. Она всегда была на его стороне, и его победа была и ее победой. А то, что победа эта пришла всего через несколько дней после рождения ребенка, казалось ей добрым предзнаменованием. Случай, благодаря которому ей пришлось родить в его кабинете, сделал ее еще более причастной к его победе. Мара не была суеверна, но была готова назвать это судьбой. И в то же время она не могла себе простить, что родила у него в кабинете. Если она видела в этом перст судьбы, то он, наверное, думает о ней бог знает что. И в то же время она просто себе не представляла, чтобы молодой парень, совсем чужой, которому никогда не приходилось видеть ничего подобного, не растерялся, принял ребенка, снял с себя рубашку, завернул его, как мог. Она восхищалась им, считая это чуть ли не подвигом. Но чем больше она об этом думала, тем более склонялась к мысли, что он это сделал из простого чувства человечности.
Но то, что она, учительница, человек с высшим образованием, вместо того чтобы пойти в родильный дом, оказалась у него в кабинете — это уже было из рук вон плохо. Как она могла?
Она, которая обязана просвещать женщин села, как надо себя вести в таком положении, точно самая бестолковая дура помчалась с таким животищем аж на завод! Нормальные женщины в ее положении сидят дома, а ее понесло… А все ради школы, ради общественных дел! Да разве директор школы — милиционер, чтобы стоять перед школой на посту и в дни каникул? Она даже в школу не должна была бежать, а не то что на завод, глупая женщина!
Так, думалось Маре, должен был расценивать ее поступок инженер. Вот почему она себя осуждала, почему так сильно терзалась… Нет, конечно же, он помог ей потому, что не мог оставаться безучастным, видя, как женщина рожает в его кабинете. Иначе потом сказали бы: «Какое равнодушие! Бездушный начальник!» Вот он, чтобы не прослыть бездушным, и сделал все, что мог и даже о квартире позаботился. Но почему он вдруг решил передать привет? «Любезность по долгу службы!» — чуть не проговорила Мара вслух, но сдержалась и промолчала.
Потом подала мужу обед, а сама вышла на балкон, где лежал в коляске ребенок. Убедившись, что ребенок спит, подошла к столу и села обедать. Ела, а сама все время прислушивалась, не плачет ли ребенок.
— Посмотришь на него, вроде должен быть ближе к рабочим. Эти стройки въелись в него, как ржа в железо, но душа у него крестьянская.
Мара одним ухом слушала мужа, а другим прислушивалась к тому, что делается на балконе. Если бы Дянко говорил не об инженере, она бы вообще не слушала его.
— Давайте, говорит, скорее исправлять ошибки. Надо, говорит, перелить селу кровь. Рабочую кровь! А я ему: «О какой рабочей крови ты говоришь? Это ведь наша, крестьянская кровь!» Наш рабочий класс не такой, как в других странах, у нас все рабочие вышли из крестьян.
— А он что? — спросила Мара.
— Смеется. И даже в том, как смеется, есть что-то крестьянское. Не знаю, может, я ошибаюсь, но у истинных, у так называемых потомственных рабочих от улыбки веет холодом. Они могут хохотать, заливаться смехом, не в этом суть. Все дело в теплоте улыбки. Железо охлаждает сердце. А вот главный улыбается как-то особенно. Не знаю, обратила ли ты внимание, что лицо у него суровое, даже, я бы сказал, мрачное, а улыбка наплывет вдруг откуда-то со стороны, будто с чужого лица, такая тихая, светлая, и вдруг заиграет на губах, словно солнечный луч.
Мара посмотрела на мужа с уважением. Ей было приятно слушать. Он сегодня был как-то особенно, по-умному, красноречив, она удивилась его наблюдательности, тому, как тонко и точно он подметил и обрисовал улыбку инженера. «Да, да! Это верно! Так он улыбался и тогда!», — радостно подумала Мара. Она была благодарна мужу за то, что он, сам того не подозревая, доставил ей радость и отвлек от грустных мыслей…
— Знаешь, мне все время кажется, что голова его набита стихами!
Она знала об инженере гораздо больше, чем он. Стоит только мужчине обворожить женщину взглядом или улыбкой, привлечь ее внимание одним находчивым словом, остроумной шуткой, как она постарается разузнать о нем все. Мара до того как выйти замуж за Дянко живо интересовалась инженером, и теперь все то, что когда-то она собирала о нем по крупинке, всплыло в памяти.
— Фракийцы — народ темпераментный, пламенный. Мы, северяне, более открытые и более трезвые. А фракийцы — они скрытные, больше молчат, но их лучше не тронь. «Вина выпив, ножи вынимают, хлебнув водки — ружья!» — так что ли в песне поется? Так вот это о них. Не случайно у нашего Яворова[23] такая судьба. Он ведь родом из Чирпана[24]. Вот и наш инженер… Молчал, молчал, а потом — раз! и забил нож в спину Солнышку.
— Нож забил народ! — возразила Мара.
— Ну, это ты брось! Кто послушает народ! Почему не послушали раньше? Все это дело рук того человека, который прятался от фашистов в доме отца инженера. Слабый сильному ничего сделать не может. Только сила может одолеть силу. Слабый, правда, тоже может, но хитростью.
— Ну, понес! Ты из него скоро хитрого грека сделаешь! — рассмеялась Мара.
— Ничего подобного! Хотя, я считаю, Византия оказала на Фракию более сильное влияние, чем на Северную Болгарию. Но я не о том, а о их горячем темпераменте. Он не случайно сочиняет стихи. Это кровь южанина в нем бурлит, не дает ему покоя.
— По-твоему, все наши видные поэты из Южной Болгарии?
— А что, разве не так? И Ботев, и Смирненский, и Вапцаров — все они из Южной Болгарии! А вот что касается прозы, тут наша взяла. Елин-Пелин, Йовков да и сам Вазов, если хочешь, — он ведь жил в Берковице и в Одессе, там писал свой знаменитый роман «Под игом». Собственно, здесь строгую границу провести трудно, но что касается главного инженера, то это верно. Раз он самого Солнышка смог осилить, быть ему теперь в почете и на заводе, у рабочих, и в селе.
— Значит, теперь ты его будешь бояться? — съязвила Мара.
— Нет, не такой он человек, чтобы его бояться. Мы ему должны помогать. Я вот созвал собрание и мы решили: «Будем помогать рыть бассейн, раз и мы в этом бассейне купаться будем. Будем копать канавы для водопровода, раз вода и в гору поднимется, к овчарням и пастбищам!» И знаешь, кто больше всего ратует за это? Игна и такие, как она, те, кто воевал с Солнышком. Народ — это же чудо! Надо только уметь его вести! Это целое искусство! Я признаю, что плохо владею этим искусством. Но разве у нас мало таких, как Солнышко, бывших портных, парикмахеров, столяров, маляров, жестянщиков, которые заняли высокие посты и думают, что быть руководителем — это все равно, что раз плюнуть, проще пареной репы. Вот в чем беда! Я бы хотел быть рядовым работником. Скажут — нужно, будем строить, а нет — так не будем. Сейчас мне хорошо: и «сверху», хотят и «снизу». А мне больше ничего не надо!
Дянко так увлекся рассуждениями, что не заметил, как Мара вышла на балкон к ребенку, который проснулся. Детский сон обманчив, недолог. Не успеет мать поднести несколько ложек ко рту, как уже раздается во всю «уа-уа!» что означает: «Я голодный! Покорми меня!» Мара перепеленала сына и, взяв его на руки, дала ему грудь. Отец встал из-за стола и вышел, а мать осталась с ребенком, одна в полной тишине, только слышно было, как агукал малыш. Это агуканье заполняло собой всю комнату и было для матери милее всякой музыки…
Накормив ребенка, Мара встала, взяла его на руки и вышла на балкон. Она смотрела туда, где среди других заводских строений виднелось здание заводоуправления. Она пыталась отыскать глазами кабинет главного инженера, где была единственный раз в жизни, но запомнила это на всю жизнь. Мысленно вошла туда с ребенком на руках и, показав на сына, сказала инженеру: «Вот моя единственная радость, мое счастье! Благодарю вас!» Сказала бы так и вышла. Ей хотелось как-то выразить ему всю силу своей благодарности. Она не виделась с ним с того памятного дня, и ей казалось, что слов «Большое спасибо!», наскоро брошенных ему Дянко, совершенно недостаточно. Но что она может сделать сейчас. Пойти к нему с ребенком и поблагодарить, как это ей пришло сейчас в голову, неудобно и не совсем прилично. Хотя, в сущности, что здесь такого? Любая другая женщина сделала бы это, не задумываясь, без всякого стеснения. Мара всегда учила детей быть скромными, ненавязчивыми, и сама всегда была такой, это был ее принцип в отношениях с людьми. Она привыкла взвешивать каждый свой поступок, каждое слово. Нет, она ни за что не допустит, чтобы досужие языки начали перемывать ее косточки: «Пошла к инженеру? Он был ее бабкой-повитухой, а она теперь несет ему ребенка! Глядите, мол, люди добрые! Словно он ей муж!» Да она еще в селе побывать не успела, орешчанские бабы сразу понесут: «К нам и не подумала зайти, а к главному инженеру потащилась с ребенком!»
Завод гремел. Стройка шла полным ходом. Люди делали все, чтобы осенью могла задымить первая огромная труба. И все это было дело рук инженера, плод бессонных ночей, горячих дней, когда он носился по стройке с утра до вечера, не зная ни отдыха, ни покоя.
«А если он сам придет?» — подумала Мара и улыбнулась этой своей мысли. «Я, — скажет — пришел просто так, из любопытства. Хочу посмотреть, что сталось с тем маленьким кусочком мяса, который выпал на диван в моем кабинете. Дай, думаю, пойду, проведаю».
«А сталось вот что!» — с гордостью подбросив на руках сына, словно показывая его инженеру, сказала вслух Мара.
«Только нет! Он не придет! Не такой он человек! Он слишком горд, чтобы решиться на это. Нет, он не позволит себе прийти к женщине, роженице, в отсутствие мужа!»
Но ей так хотелось, чтобы он пришел! А может, плюнет на все предрассудки, возьмет и придет… Он — главный инженер, руководитель большого масштаба, он обязан проявлять заботу обо всех и в первую очередь о тех, кому сам дал жизнь. Ведь если есть на этом свете человек, которого бы следовало назвать крестным отцом ее ребенка, то этот человек — он, который услышал первый крик ее сына, и, может, передал ему свой гордый дух. Почему бы крестному отцу ее ребенка не придти проведать ее и сына?
Мара гордилась, что ее сын был первым ребенком, родившимся на заводе. Орешчанские женщины, заходившие взглянуть на него, говорили, что это добрый знак. Да еще где родился-то? В самом сердце завода, в кабинете главного инженера. По их утверждениям, это должно было означать, что село и завод скоро сольются в одно. Другого пути нет и не может быть…
«Надо завтра же пригласить к себе инженера!» — решила Мара и стала переодеваться, чтобы выйти с ребенком погулять.
Переодеваясь, Мара услышала на лестнице шаги и невольно подумала: «А вдруг это он?»
Она сама не знала, как это ей пришло в голову, но почему-то была почти убеждена, что это инженер. Как же ей быть, если это он? Неужели сказать ему: «Прошу вас, не входите! Подождите меня внизу!» Нет, нет, нельзя допустить, чтобы он вошел! Она не пустит! Но почему? Почему бы его не пригласить в комнату? Он же может обидеться.
Натягивая платье и мельком взглянув на себя в зеркало, она вдруг подумала о том, в каком положении он ее видел… А вдруг она ему желанна? Ей стало стыдно своих мыслей, она разозлилась на себя и быстро одернув платье, подошла к двери и прислушалась. Шаги раздавались уже где-то выше, на третьем или четвертом этаже…
Плач ребенка вывел Мару из оцепенения. Ребенок кричал, словно взывая: «Ну, что ж ты, мама! Я хочу гулять! Хочу увидеть завод, небо, вдохнуть запах земли!»
Она положила ребенка в коляску, открыла дверь, выкатила коляску на лестничную площадку и только хотела поднять ее вместе с ребенком и снести на первый этаж, как какой-то рабочий, видно тот самый, который только что поднимался наверх и которого Мара приняла было за главного инженера, сбежал по лестнице с верхнего этажа и, улыбнувшись доброй улыбкой, напомнившей ей улыбку инженера, сказал:
— Ну, зачем же вы так? Уроните ребенка! Дайте, я вам помогу! — и, взглянув на свои руки, добавил: — Чистые!
Потом легко поднял белую, сверкающую свежим лаком коляску и вынес во двор. Мара с благодарностью подумала: «Вот какие на заводе рабочие! Добрые, как и он сам!»
Мара покатила коляску по песчаной дорожке к лесу. Коляска катилась легко. Пахло свежескошенной травой. Молодой матери очень хотелось встретить кого-нибудь, кто бы ей сказал новые, еще не слыханные ею слова, такие, от которых сразу стало бы легко на душе.
За эти дни у нее побывало много народу. Тучиха заходила чуть не ежедневно, забегали работницы с завода.
— Это ведь наш ребенок, заводской!
Приходили и коллеги по школе, и орешчанские женщины.
Но за эти двадцать дней она стосковалась по человеческому многолюдью, гулу голосов, смеху, шуткам.
Вместе с новыми чувствами, которыми обогатилось ее сердце после родов, в нем крепло и ширилось огромное любопытство к внешнему миру, жажда поближе узнать бушевавшую за окнами жизнь, окунуться в нее с головой. Она много думала теперь о месте человека в жизни, о долге, чести, верности и измене, гражданской и личной, о том, как высоко может вознестись человек и низко пасть, сам того не подозревая. Убеждая себя, что служит народу, будет служить только себе. Ей хотелось поговорить обо всем этом с кем-нибудь прямо, откровенно, начистоту, услышать голос, который мог бы ей сказать права она или нет. Муж ее последнее время стал явно избегать откровенных и прямых разговоров с ней, а душа Мары требовала разрядки.
И она шла за коляской, думая свою думу и изредка поглядывая по сторонам в надежде увидеть инженера. Он был единственным человеком, перед кем она решилась бы раскрыть свою душу.
Вдруг сзади раздались быстрые шаги. Мара вся встрепенулась, но не оглядывалась. «Он меня увидел и пришел. Что он может подумать, если я остановлюсь или оглянусь!» Она уже, казалось, видела его тень и с трепетом ждала, что вот-вот он ее догонит, заговорит с ней…
— Кака Мара! — послышался сзади голос Янички, и воображаемая тень главного инженера исчезла.
Яничка подбежала и припала к коляске.
— Ой, какой смешной! Почему он так губками двигает? Голодный? — затараторила Яничка. Она готова была схватить маленького человечка на руки и забавляться им, как игрушкой.
— Да нет, он не голодный! — с улыбкой сказала Мара. — Оставь его! Пусть спит.
— Тогда я его покатаю в коляске, хорошо?
— Хорошо! Только осторожно, не тряси.
Яничка довольная, улыбающаяся, покатила коляску.
— А как легко! Какой он хорошенький! И я хочу иметь такого ребеночка… — лепетала Яничка.
— Пламен! Пламенчо! Ты слышишь? Агу! А кто ему придумал это имя, кака Мара?
Мара промолчала, а Яничка вдруг спросила:
— Правда, что главный инженер дал ему это имя?
— Да! — тихо ответила Мара. — Он его крестный.
— А правда, что он пишет стихи?
— Говорят, да.
— Я его сегодня видела, кака Мара! Какой он добрый! Золотое у него сердце, ему бы носить фамилию Слынчев, а не тому…
— А что ты у него делала?
— Нет, это он приходил к отцу. Нам дали квартиру, и он приходил смотреть. Я поступила в техникум, и мы с папой будем жить здесь, а мама переедет потом… Квартира наша на другом конце, но не очень далеко от вас. Я каждый день буду приходить к вам нянчить Пламенчо.
Девочка заигралась с малышом, а Мара снова задумалась. Она думала об инженере, который вон сам ходил смотреть квартиру, беспокоится о людях, следит, чтобы все было в порядке. А то ведь всякое бывает. Строители иногда говорят одно, а на деле выходит другое. В ее квартире все было готово, кроме… раковины на кухне. Ее даже из-за этого на день позже выписали из родильного дома… Вовсе вникает сам, во всем хочет убедиться лично. И главная его забота — люди. В самом деле, чего стоит машина без человека и для чего она создана человеком? Да ведь все для его, человеческого добра и процветания…
Мара мысленно разговаривала с инженером, задавала ему вопросы, получая ответы, которых ждала, которые были ей так необходимы. Невольно она сравнивала, что ответил бы на эти вопросы ее муж. И муж не выдерживал сравнения… «Что ж, — думала Мара. — Сам виноват. Сам, своими руками, уничтожил то, что имел…»
Яничка подкатила к ней коляску.
— А что с… — начала было Яничка, но, застеснявшись, не договорила.
— С кем — с Ицкой? — улыбнувшись, спросила Мара. — Ты ведь за этим прибежала из деревни?
— Ага! — потупившись, сказала Яничка, и глаза ее засветились надеждой.
— А почему ты не спросила главного инженера?
— Стыдно мне, кака Мара, а вы ведь с ним хорошо знакомы… близки…
От этих слов Мара вздрогнула. Как ни приятны были эти, сказанные с такой наивной детской искренностью слова, но ей стало немножко не по себе. Она сразу представила себе, какими глазами будут смотреть на нее окружающие, если вдруг по заводу пойдет молва, что они с инженером близки.
— Откуда ты взяла, Яничка? Как это пришло тебе в голову? О какой близости говоришь?
— А как же!.. Так ведь Пламенчо родился у… ну, он же крестный… — сбивчиво объясняла Яничка.
— Если всех врачей, которые нас лечат, будут считать нашими близкими, что тогда получится, Яничка? Ты как себе это представляешь?
Она уже говорила строго, как учительница с ученицей, стараясь сразу погасить детское любопытство, которое могло принести ей много неприятностей. Мара хорошо знала детей этого возраста и особенно девочек. Они не могут хранить ни своих, ни чужих тайн и страстно жаждут «открытий» в области человеческих отношений и чувств. Жажда «острых ощущений» порождает в них тревожное любопытство к жизни взрослых, толкает собирать по крупинкам все, что только удается выцарапать, разузнать.
— Инженер еще там, в новом доме. Может, пойдем, и ты у него спросишь? — настаивала Яничка, не обращая внимания на строгий тон учительницы. — Отец говорит, что следствие уже закончено, но он не знает, что и как… Идем, кака Мара! Ну, пожалуйста.
Мара вздохнула. Пойти с Яничкой значило подтвердить, что инженер ей не безразличен. Но какая-то неведомая, властная сила взяла ее за плечо и повернула в ту сторону, куда тащила ее Яничка.
— Ну что ж, пойдем, я посмотрю, где вы будете жить, — сказала Мара и, не слушая щебетанья девочки, чувствуя, как при мысли о встрече с главным инженером кровь стучит в висках и колотится сердце, пошла за ней.
— Кака Мара, а, кака Мара! Он еще там! — обрадованно зашептала Яничка и, показав на большой белый дом, перед которым толпились люди, сказала громко: «Вот наш дом. Видишь?»
— Вижу, вижу, — взволнованно ответила Мара, глядя не на дом, а на человека, окруженного толпой.
Яничка помчалась вперед и присоединилась к стоящим. Мара подкатила коляску, снова, как и раньше, охваченная смущением. Яничка никому не сказала, что она идет. Никто не заметил ее прихода. Инженер стоял спиной к ней и что-то говорил — ей показалось, что он читает людям стихотворение о новом доме, которое сочинил сам.
«Что плохого, что я здесь? Пришла посмотреть новую квартиру моих знакомых. Впрочем, теперь все люди здесь уже мне знакомы — свои, родные. Я имею право интересоваться», — успокаивала себя Мара.
И она стояла, как завороженная, слушая мягкий, приятный голос инженера.
Инженер закончил свою речь словами:
— С новосельем вас, дорогие товарищи! Веселитесь, живите себе на здоровье, все будет в порядке!
Толпа зашевелилась, весело зашумела, загалдела и хлынула в дом, сразу наполнив его смехом, топотом шагов, стуком открываемых окон и дверей. Инженер, оставшись один, поправил растрепавшиеся волосы, медленно повернулся, чтобы зашагать к заводу, и столкнулся с Марой.
— А-а-а! — воскликнул инженер и его смуглое лицо расцвело в улыбке.
Мара вся зарделась от смущения и радости.
— Я давно собирался к вам зайти, да никак не выберусь, — улыбка на его лице стала виноватой.
Мара так растерялась, что не обращала внимания на то, что он держал ее руку. Инженер смотрел на нее сияющими глазами. Это была теперь не та Мара, которую он видел тогда в своем кабинете. В его глазах Мара прочитала нескрываемое восхищение. Первым опомнился инженер, опустил руку и склонился над коляской.
— У-у-у! Какой большой! Крепкий парень будет! Молодец!.. А глаза! Как у сокола!.. Расти, парень!.. Ну и глаза же у тебя, большие, загадочные… Ох, берегитесь, девушки! Пропали ваши сердца!..
— Да что вы! Он еще даже не видит! — и Мара залилась счастливым смехом. — Разве вы не знаете, что маленькие дети после рождения долгое время не видят!..
— Откуда мне знать? А вот наш Пламен видит!.. Должен видеть!.. Уже теперь он должен видеть, что небо становится ясным и наступают погожие, благодатные дни!
Мара зажмурилась от счастья. Ребенок окончательно сблизил ее с инженером. Когда Дянко пытался играть с сыном, ей было не очень приятно. Он весь был какой-то неуклюжий, от его слов веяло холодом. Скажет слово, и все… Ей даже казалось, что обязанности отца ему в тягость. А вот инженер — совсем другое дело! Какие хорошие слова нашел, говорит, а сам весь светится счастьем и радостью, будто это его сын.
— Пламен — самый счастливый ребенок! Все дети, которые рождаются сейчас, должны быть самыми счастливыми! У них будет мало горя и много радости!
— Самая большая радость сейчас для них — материнское молоко! — сказала Мара, не сообразив, что инженер может подумать, что у нее не хватает молока. А у нее его было хоть отбавляй. Вечно ходила с мокрым лифчиком, приходилось даже сцеживать. И добавила: — Но дают его только по медицинским справкам.
— Ты меня извини, Пламен, что забыл тебя! — сказал инженер, наклонившись к коляске. — Но я обязательно зайду на тебя посмотреть!
— Заходите, пожалуйста! — радостно сказала Мара. — В любое время заходите, будем очень рады.
— Спасибо! Я обязательно зайду как-нибудь, днем… нет, пожалуй, лучше вечерком, когда и Дянко будет дома…
Маре захотелось, чтобы он пришел к ней, а не к Дянко, и пришел именно тогда, когда мужа нет дома. Ей хотелось опять, как тогда в кабинете, побыть с ним наедине и откровенно, прямо спросить, что он думает о ней.
Любая другая женщина после этой встречи поняла бы, что он относится к ней прекрасно. Разве не видно, как он рад? Но Мара сгорала от ненасытного желания выяснить все до конца, насладиться радостью взаимной исповеди.
— Ну, герой! Будь здоров! — и помахав ребенку рукой, поднял сияющие теплом и лаской глаза на мать.
— Мы вас будем ждать! — сказала Мара.
Он еще постоял, молча любуясь ее радостным, взволнованным лицом, освещенным трепетным светом угасающего дня. Маре было так хорошо под этим взглядом! Ей казалось, что она закрыла глаза, а он молча целует ее. Целует щеки, глаза, тубы… «Что вы делаете? — мысленно возражает она. — За кого вы меня принимаете? Я не такая, у меня есть муж!».
— Привет Дянко! — голос инженера вывел ее из оцепенения.
Мара покатила коляску. Инженер, увидев, как она с трудом пробирается среди груд песка, кирпича, рытвин и ухабов, удивленно сказал:
— И как вы сюда добрались только?
Рассмеялся, легко поднял коляску вместе с ребенком и перенес ее на другую сторону улицы, не обращая внимания на то, что новые жильцы, как по команде, высунулись из окон и наблюдали за этой сценой, а и проходившие мимо работницы, подталкивая друг друга локтями, перешептывались:
— Смотрите, инженер несет ребенка учительницы.
Мара ясно различала этот шепот, но в нем слышалось не злорадство, а неподдельное восхищение.
В Тонкоструец прибыл новый экскаватор. Управляла им Лидия. Крестьяне, которые работали на строительстве бассейна, знали ее. Как это обычно бывает, весть о ее столкновении с Игной быстро облетела все село. Много было судов и пересудов. Большинство ее оправдывало. Только Игна считала себя правой.
— Эй, Игна! Ты как ходжа Насреддин! Тот, прежде чем посылать детей по воду, обязательно сначала хорошенько их отдубасит. Ведь какой смысл бить потом, когда разобьют кувшин: кувшина-то все равно нет! — поддевал Игну бай Дафин.
Бай Дафин так много рассказывал об огромном соме, что сам поверил в свою легенду, поверил в то, что сможет поймать его при строительстве нового бассейна и показать людям. И он работал на строительстве в свободное от дежурства время. Ему это было выгодно, так как за эту работу платили по часам.
— Или, по-твоему, она давно уже… крановщица эта… кувшин разбила, а? Так ты ей и надавала… рукавицами, а, Игна? — не унимался бай Дафин.
Игна молчала. Работающие рядом женщины посмеивались, а у Игны все кипело.
После скандала Игна еще несколько раз ходила на завод, проверяла и выслеживала мужа, но убедилась, что там действительно ничего не было, что среди рабочих, действительно, так принято. По ее сельским понятиям лечь на постель чужого мужчины было неприлично. Но на заводе было все по-другому. Общий, коллективный труд объединял всех — и мужчин, и женщин, — спаивал в одно и во время работы, и в часы отдыха. И хотя это ей было непонятно, Игна пришла к выводу, что не всех женщин, которые ложатся на постели чужих мужей, нужно считать падшими.
В обед бай Дафин громогласно возвестил:
— Пора на заправку! Обеденный поезд идет!
Он выскочил из канавы и понесся наверх, по косогору, к будке.
— Корову доить, бай Дафин? — кричали ему вдогонку женщины.
— Корову, корову! Расписание изменилось, и корова стала давать молоко.
Молоко у коровы бай Дафина давно перегорело, а сам он так прославился, что при встрече с ним люди вместо «как дела?», спрашивали «как расписание?»
Объявлен был перерыв на обед и снова, как тогда на посадке винограда, рабочие и кооператоры сели вперемешку на траве, за «общий стол». Понадоставали из сумок и торб всякой всячины и принялись за обед. На одном конце «стола» сидела Игна, на другом — Лидия, которая вела себя так, словно ничего не случилось, но избегала встречаться глазами с Игной.
Игну вначале это бесило: «Ну, и скотина же эта Лидия! — подумала она. — Ну, почему бы не подойти и не сказать: «Зверюга ты! Сумасшедшая! Дура набитая!» — сразу бы легче стало и ей и мне. А то молчит, будто я для нее пустое место. Гордая!»
По существу, эта гордость была Игне по душе, и, может быть, именно поэтому ее еще больше грызла совесть за свой поступок. А Лидия держалась с мужчинами свободно, смеялась, шутила, позволяла хватать себя за руки, похлопывать по плечам, пощипывать, что обычно мужчинам очень нравится.
Пообедав, все разбрелись по берегу. Каждому хотелось найти укромное местечко в тени верб и вздремнуть на полчасика. Одна Лидия никуда не ушла, а растянулась тут же, на припеке, без всякого стыда, словно хотела сказать: «Эй, мужчины! Куда же вы? Поглядите лучше, какие у меня ноги, какой стан тонкий, высокая грудь!» И рабочие — мужчины и женщины — никуда не ушли, повалились тут же на траву крест-накрест, положив головы на колени друг другу.
Прилегла отдохнуть и Игна, но отдыхала лишь телом, а душа… в душе у нее все-бурлило. Ее грызла совесть, что ни за что, ни про что оскорбила крановщицу, и она все думала-ждала, как найти способ извиниться перед ней за все. Подойти и сказать: «Лидия, прости меня, пожалуйста! Я ошиблась. Ну, что с меня взять, глупой сельской бабы! Я тебя просто не знала. Теперь я тебя знаю больше. Прости меня!» Но она не могла этого сделать. Сыботин сказал однажды, чтобы она извинилась, но она так на него окрысилась, что он больше и не заикнулся об этом. Учительница Мара раз посидела у нее целый вечер, все увещевала ее, что это просто ревность и ничего больше. Она советовала ей написать Лидии письмо, но Игна засмеялась ей в лицо:
— Ну, нет уж! Этого не будет. Это все равно, что нож в сердце.
— Я тебе напишу, а ты только подпишешься.
Но Игна только отрицательно качала головой.
Однажды ее остановил председатель.
Выслушав его, Игна заявила:
— Вижу, что вы сговорились с Сыботином, но дела не будет. Если есть у тебя еще что сказать, так говори, а то мне некогда лясы точить!..
— Я сделаю так, что она не поймет, что…
— А-а, ты о ней заботишься, о ее достоинстве, а меня поведешь, словно грешницу на покаяние!
— Ну, зачем придираться! Взяла бы да и пошла на завод, чтобы никто не видел, как раньше. Или же подожди, пока где-нибудь вместе работать будете, улучи момент и поговори с ней. Ведь и тебе легче станет. Выбьешь эту дурь из головы.
— Когда у мужчины голова на плечах, так и женщина свое место знает.
— Ну вот! Ты ведь убедилась, что Сыботин ничего не знает. Да он на всю жизнь к тебе пришит, ты его околдовала своими черными косами да бровями.
— А ты много не болтай, а то как скажу Маре, так она тебе даст колдовство!
Председатель знал, что из этого разговора ничего не выйдет. С Игной сладить было не так-то просто. Ее собственный муж, Сыботин не раз говорил: «Моя жена, точно упрямая ослица. Когда ее подгоняешь, чтобы шла вперед, она шарахается назад, а стоит махнуть на нее рукой — сама вперед бежит». Игна пользовалась завидной свободой в семье. Сыботин знал, что шутить с огнем опасно, и махнул на нее рукой. Ну, что с ней поделаешь? Он знал, что у нее доброе сердце, что она делает все из хороших побуждений, а что иногда не все получается гладко, так тут уж ничего не попишешь — во всем виноват ее неуравновешенный, стихийный характер. Может быть, если бы она была другой, жизнь его была бы скучной, монотонной.
И Дянко Георгиеву пришло в голову, что жизнь на селе была бы бесцветной, серой, если бы не Игна. Много раз, глядя на нее, он себе говорил: «Эта женщина рождена быть вождем, трибуном. Ей бы только образование! Писательницей бы стать! Какие пламенные стихотворения, драмы, трагедии могли выйти из-под ее пера!» Но судя по себе, он не верил, что она могла бы долго продержаться, тем более, что она — женщина, а женщины легче сдаются. Пойдут дети, свяжут по рукам и ногам — и прощай вдохновение! Он шел дальше. Считал, что образование бы высушило ее, сковало темперамент. А ему нравились именно ее пламенность, вольнодумство, чистота мыслей и чувств, непосредственность побуждений. Вот говорят, что главный инженер поэт, пишет стихи. А для Дянко настоящим поэтом, поэтом по душе, от природы была Игна — простая крестьянка, добрая, вся открытая, как на ладони, первозданная.
Ему хотелось в этот день помирить Игну с Лидией, и он направился к Игне, хотя сам не знал, с чего начнет, с какого краю подойдет. Впрочем, Игна была такой человек, с которым нужно говорить начистоту, подходы здесь не помогут.
Обеденный перерыв кончился. Люди зашевелились, зашумели, принялись за работу. Загудели машины. Издалека донесся звук кавала — это играл бай Дафин. Но песня кавала не достигала до людских сердец, таяла где-то там, наверху, в лесочке, вспугнутая шумом людских голосов, ревом машин.
Игна взяла лопату и пошла нагружать землю на грузовик. Дянко Георгиев направился к ней, но чтобы она не подумала, что он пришел ее обрабатывать, вступил в разговор с другими кооператорами.
— Если бы мне раньше сказали, что вы примиритесь так скоро с потерей Тонкоструйца, я бы не поверил, смеялся Дянко Георгиев. — Чудной вы народ, ей-богу!
— А ты разве не считаешь себя орешчанином? — вмешалась Игна. Он обрадовался, что его уловка оказалась удачной, и Игна сама вступила в разговор.
— Небось знаешь, что откуда жена, оттуда и муж, — досказала Игна.
— Да, но жена сбежала…
Женщины рассмеялись.
— Да ты уж признайся, что с тех пор, как Мара переехала на завод, и тебя не тянет в Орешец. Там днюешь, там и ночуешь!..
— Так он ведь, Игна, у жены ночует. Не ночевать же ему у меня или у тебя!
— Нет, нет, тут что-то не то! — настаивала Игна, пронизывая его насквозь, как рентгеном, своим проницательным взглядом. — Не тот стал наш председатель!
— Так он тогда был холостым… А теперь вот женился. Жена молодая, с лица хоть воды напейся, вот и пропала его силушка, похудел, зачах.
— Нет, нет, не в этом дело, — возразила Игна. — Раньше он шел напрямик. Огрызался Солнышку, таскал нас по комитетам, протестовал, возмущался. А теперь… что-то надломилось, сник.
Председатель побаивался Игны. Он знал, что она не постесняется расчихвостить его при всех, сделать посмешищем в глазах всего села. Узнав, что Мара родила в кабинете главного инженера, Игна помчалась на овцеферму, отыскала там Дянко и напустилась на него, точно коршун:
— Чего ты здесь околачиваешься, беги сейчас же на завод, жена твоя умирает!
Он глянул на нее, как очумелый, и не тронулся с места. Она схватила его за руку и потащила за собой.
— Овцы дохнут, видите ли! Да у тебя сейчас жена и ребенок там умереть могут!..
— Какой ты мужчина, да еще и председатель, если позволил жене в таком положении бегать, улаживать школьные дела. Да ты бы сказал: «Мара, никуда не ходи, я сам!», — а ты пустил ее, женщину на сносях. Такие вы все! У вас, мужчин, сердца нет.
— Я ей говорил, а она…
— Что она? Да ты не говори, а дело делай!
— Так она не слушает!
— Не слушает. А почему? Да потому как видит, что ты рохля.
— Слушай, Игна!..
— А что — неправда? Мы ведь не слепые, все видим. Испугался Солнышка, на человека стал не похож.
Вот и теперь он оказался прижатым к стенке. Увидев Лидию, ухватился за нее, как утопающий за соломинку.
— Лидия, спой что-нибудь. Разве Тонкоструец не заслуживает хорошей песни? Знаешь, какую спой? Про Стояна и орлов! Так уж эта песня запала всем в душу с прошлого раза, что даже просили меня: «Товарищ председатель! Запиши ты эту песню на пластинку и ставь ее нам, когда работаем, легче на сердце станет».
Лидия кивнула головой, что, мол, согласна, а потом показала пальцем на уши и на экскаватор — мол, невозможно, машина гудит, мешает.
— Да не сейчас, когда отдыхать будем, — сказал Дянко и снова вернулся к женщинам.
Игна уже успокоилась.
— Как Пламенчо? — спросила она.
— Плачет, ест да спит.
— Ох, боюсь, останемся мы без председателя… Чует мое сердце — улетишь и ты на завод!..
Раздалась песня, и разговор их оборвался. Шум машин умолк, и только песня плыла над долиной, над вербами. Это была знакомая всем песня про Стояна и орлов, и голос был знакомый.
— Лидия поет… — сказал кто-то из женщин.
И хотя Игна первая услышала песню и сердце у нее трепетно забилось, но работу не бросила. Песня проникла в душу, взяла ее за сердце и не отпускала. Второй раз Лидия очаровала ее своей песней, и она ей… прощает.
Песня растревожила душу Игны, слова западали в сердце, словно проросшие семена в свежевспаханную, сырую землю. Песня имела над Игной удивительную, волшебную власть. Сыботин не раз говорил ей: «Ты, как змея. Тебя только песней укротить можно». Игна смеялась: «Что верно, то верно!».
Об этом знали все, знал и Дянко. Потому-то он и попросил Лидию спеть, словно хотел сказать: «Спой, пожалуйста, песню, чтобы эта наша Игна успокоилась». И Лидия сразу догадалась в чем дело, вспомнив первую встречу с Игной на посадке винограда.
Отзвучали последние голоса, затих Тонкоструец, весь изрытый, обезображенный. Он шептался с вечерними сумерками о том, каким он был и каким станет. Но река уже не журчала, как прежде, нежно, раскатисто и звонко. Из ее израненных губ вырывались лишь отдельные неясные звуки, похожие на стон.
А вдали монотонно гудел завод. Это он заставил реку пойти по новому руслу. Это он вырвал ей старые зубы и заменил их новыми. И теперь она должна пробиваться сквозь железные челюсти плотины, покорно наполняя водой запруды и бассейны.
Вербы, судьба которых была решена, трепетали бледные, в смертельном страхе, не видя исхода, словно землепашцы, призванные на войну и вынужденные погибать неизвестно за кого и за что.
Игна стояла на берегу Тонкоструйца, которого завтра уже не будет, потому что реки с берегами, где прошли ее детство, юность, где протекла жизнь многих поколений, больше уже не будет. На ее месте возникнут каналы и водоемы с берегами из цемента и бетона, она будет течь по трубам, которые донесут ее до того места, где пасется скот.
Игна прощалась с Тонкоструйцем, как верующие прощаются со своими грехами. Но она отличалась от тех пахарей, которые став солдатами, погибали на поле битвы, защищая чужие интересы. Игна видела будущее. Оно наступало, надвигалось — сильное и непреклонное, не зная мольбы, не спрашиваясь согласия. И как ни сопротивлялась она ему до сих пор, она не могла не уважать его именно потому, что оно было сильным и непреклонным. Ей оно было по душе.
Отступая, она чувствовала себя побежденной и с затаенной грустью думала о растраченных силах. Ей хотелось кому-нибудь высказать все, что ее волновало и мучило, но кому? Тяжело вздохнув, она обвела взглядом берега Тонкоструйца и увидела огромную машину с разинутой железной пастью, жаждущей земли. Игна осторожно подошла к экскаватору, обошла его кругом, заглянула в железную кабину, глянула на сиденье, будто искала ту, что правит этой железной махиной, вдохнула запах машинного масла. И вдруг столкнулась с Лидией… Экскаваторщица повязала голову платком, натянула ватник. Она надевала перчатки и, казалось, не замечала Игны.
Ночь обещала быть холодной…
Игна смотрела на Лидию и думала: «А я ее била. И перчатки в известку бросила…»
Лидия была не одна. Она стояла спиной к Игне и громко разговаривала с другим экскаваторщиком. Потом вдруг обняла его, положила голову ему на плечо, как самому близкому и дорогому человеку.
Игна не уходила, но не из-за любопытства. Она ждала, пока Лидия повернется к ней.
Наконец, Игна увидела ее лицо так же близко, как тогда, во время скандала.
Лидия смотрела на нее удивленно, без ненависти и смущения… Следы масла на ее лице совсем не казались Игне отметинами грубой и развратной жизни. И Игна… сказала то, что должна была сказать только она — открыто и прямо, словно вытащила из-за пазухи дорогой, долго хранимый, согретый теплом своего сердца подарок:
— Небось, сердишься на меня за то, что было? — и улыбнулась, показав свои ровные зубы, виновато и чуть насмешливо. Это было самым очевидным доказательством осознанной ошибки. Игна смеялась над собой. — О-о-о! Мы, бабы, все такие, сама знаешь! А если с тобой такого еще не было, так будет! Вот так-то! — и не подав ей руки, не дожидаясь ответа, повернулась и быстро пошла прочь. Пора домой, сегодня вечером придет Сыботин.
Это было ее извинением и самокритикой.
Лидия уже хорошо знала, что из себя представляет Игна, и потому этого с нее было достаточно. Она была удивлена, когда, поднимаясь в кабину, увидела полевые цветы, засунутые за ручку дверцы.
— Это она их положила! Она!.. — сказала Лидия, и лицо ее озарилось улыбкой.
Лидия ловко вскочила в кабину и включила мотор. Затем наклонилась к окошечку и крикнула соседу:
— Давай, Борис! Пора!
Машины загудели. Начинало темнеть, мрак укутывал Тонкоструец, делая незаметными ямы, сливая в одно холмы, село и завод… Игна вышла на шоссе, а Лидия следила за ней до тех пор, пока та не растаяла в сумерках.
Уже совсем стемнело, когда к экскаваторщикам заглянул Дянко Георгиев. На его линейке лежало несколько ящиков с виноградом, которым он хотел сегодня порадовать жену.
— Это ее работа! — сказал он, выслушав рассказ Лидии. — Только Игна могла это сделать! Никто, кроме нее, не смог бы так поступить! В этом году, весной, когда мы возвращались с поля, она разукрасила волов, точно молодоженов на свадьбе!
Дянко покачал головой, сел на линейку и укатил.
— Неистощимая женщина! Как земля!..
Сыботин пришел домой и, сияя от радости, сообщил Игне, что им дали двухкомнатную квартиру. Яничка тоже была дома. Ей так и не удалось поговорить с инженером, но она уже знала, что Ицко выпустят. До поздней ночи ее счастливый голосок звенел по всему дому.
— Мама, там все есть: и ванная, и большая кухня!.. Мы будем на самом верху, никто не будет толочься у нас над головой.
— Ну, хватит тебе, замолчи! — пыталась урезонить ее мать, но девочка продолжала болтать и никак не могла уснуть.
— И гостиная очень светлая, с балконом. А одна комнатка совсем маленькая, как раз для меня. Это будет моя комната, правда? Я уже решила, что там поставлю. Пап, ты мне закажешь этажерку для книг?
— Хватит, хватит! Ты еще учиться не начинала, а уже об этажерке думаешь, — опять остановила ее мать.
— Я уже план начертила, как все расставить. И учительнице Маре рассказала. Ей понравилось! Только она сказала, что напротив кровати нужно поставить еще и диван. Ведь ко мне будут приходить гости!..
— Так вот почему ты с ума сходишь — ты мне будешь гостей таскать в дом! — подозрительно посмотрев на дочь, отрезала Игна.
— А мои одноклассницы, мам? Мы же будем собираться, писать доклады, решать задачи, заниматься в кружках!.. Ты думаешь, в техникуме легко учиться? Это тебе не деревенская школа! Там такие чертежи!
До поздней ночи Яничка не могла нарадоваться новой квартире, а еще больше тому, что освободят Ицко. Никто не знал, каково ей было в эти дни. Ночами металась в постели и плакала в подушку. Во сне видела его мертвым и кричала не своим голосом. Мать вскакивала с постели и спрашивала:
— Что ты кричишь среди ночи?
Яничка просыпалась и молча укрывалась с головой одеялом. Ночи были полны кошмаров. Никогда в жизни она не испытывала такого. И некому было открыться, излить все, что накопилось на душе, рассказать о своей любви… Она ничего не рассказала ни учительнице Маре, ни Лене, которая сгорала от нетерпения узнать ее тайну. По ночам Яничка плакала, а днем, стиснув зубы, мрачно противилась всем поручениям матери, часто без всякой причины спорила с ней, пререкалась.
Сейчас все это было позади. Она уже видела маленькую комнатку, этажерку с аккуратно расставленными книгами, стол, застланный белой скатертью, диван и маленькие табуретки перед ним, еще один маленький столик в углу и на нем радио. И еще — скрытая от всех, доступная только ей и, конечно же, ему, когда он будет приходить в гости, совсем маленькая фотография в такой же маленькой рамке.
Яничка представляла себе, как он придет к ней. Как будут у нее собираться подружки, ну, а иногда и мальчишки, и как в один прекрасный день появится он и поразит всех героизмом невинно пострадавшего человека. А потом он будет приходить и один, пока родители не привыкнут к этому и не оставят ее в покое, как многих других девочек… Это ведь так современно!
И Сыботин до поздней ночи делился с Игной планами, как они устроятся на новом месте.
— Возьмем отсюда кухонную плиту. Куплю электроплитку с двумя конфорками. Захочешь сделать что-нибудь на скорую руку — повернешь рычажок, раз — и готово!
— Включайте себе там, что хотите, делайте, как хотите, а меня оставьте в покое!..
— Да ты послушай, — басил под одеялом Сыботин, — ты сначала пойди, посмотри да поживи немного, а там — как знаешь. Насильно тебя никто там держать не будет.
— Я уже ходила! Видела у Тучи и кухню, и коридор, и две комнаты с балконом. Все они, как коробки — одну от другой не отличишь. Знаю, нечего расписывать…
— Пол паркетный…
— Не хочу я никаких паркетов! Мне мой крашеный пол больше по душе — и вымыть его можно и вытереть как угодно!
— Ну, как так можно? У тебя же дочь там жить будет, а ты будешь здесь одна куковать, как кукушка.
— Конечно, ты и дочь подучил! Вот и пусть она тебе там варит и жарит! Живите одни! А я отсюда — никуда!
— Что же у нас за семья будет? Мы в одном месте, ты в другом.
— Вот и ломайте себе голову, раз вам не сидится на одном месте. А я знаю свой шесток, его и буду держаться.
— Ну что ты будешь делать! Ведь столько воды утекло, весь мир изменился! Вон и учительница наша переехала. И муж ее не сегодня-завтра там будет. Как только ему предложат зарплату побольше, он перейдет на завод работать агрономом. В парке цветы опрыскивать будет! И все из-за того, чтобы жена рядом была.
— Знаю я его, он не лучше других! Тряпка!
— Тебя послушать, так выходит, что все люди подлецы, одна ты умнее всех. Ну, скажи мне, что ты высидишь здесь в деревне?
— Слушай! — Игна, вскочив с постели, в одной рубашке, с распущенными волосами, точно русалка, склонилась над ним и выпалила: — Вот ты себя считаешь умным. Где же твой ум, если ты можешь оставить дом? Ты понимаешь? Свой родной дом! Туча оставил, так ведь он человек с заслугами. Сегодня он заведующий, завтра начальник, послезавтра заместитель директора, а там и директором завода станет. А ты кто? Кто ты, я тебя спрашиваю, куда ты пойдешь, если тебя уволят? В партизанах не был, ятаком тоже, никаких заслуг у тебя нет. Куда ты пойдешь? Куда ткнешься, кого попросишь? Таких рабочих, как ты, везде хоть пруд пруди!
— Я не простой рабочий, а квалифицированный.
— Знаю я твою квалификацию! Она у тебя как соломенная шапка. Пока светит солнышко, все хорошо, а чуть дунет ветер, и нет ее, унесло, ходи простоволосый — людям на смех. Вот почему я дорожу этим домом. Он ни есть, ни пить не просит. Здесь я присмотрю и за садом, и за цыплятами, и за коровой, и поросенка выкормлю, чтобы все было, чтобы можно было и свежим мясцом и молочком побаловаться.
— Ты что же, думаешь, мы на заводе голодные сидим? Да там всего хватает! Хочешь дома ешь, хочешь — в столовой. И тебе легче будет. Можно будет не возиться на кухне, в столовую запишемся.
— Еще чего не хватало!
— Ну, не хочешь, как хочешь! Сиди здесь одна, как квочка на пустом гнезде! — зло бросил Сыботин и повернулся к жене спиной.
Вдруг скрипнула дверь и на пороге в одной рубашке появилась Яничка.
— Пап, я тебе буду готовить! Оставь ее в покое! — и, фыркнув, убежала в свою комнату.
То, что Яничка не спала, а слышала их разговор и осмелилась не только вмешаться, но и посмеяться над матерью, удивило их обоих. Пораженные выходкой дочери, они опять повернулись друг к другу лицом.
— Видела? — пробасил Сыботин. — Она уже не маленькая. А ты хочешь оставить ее одну. Какая же ты мать после этого? Ты подумала, что будет с ребенком?
Сам того не зная, он задел Игну за самое больное место. Она лучше, чем он, понимала, что происходит с Яничкой. Игна уже почти забыла о первом проступке дочери, и теперь в ее сердце открылась старая рана. Она не знала, что делать — то ли следить за мужем, чтобы он не спутался как-нибудь с экскаваторщицей, то ли держать на привязи дочь, чтобы та не погибла по своей детской неопытности. Баловницу, вкусившую, хотя и случайно, сладость первого поцелуя, так же трудно удержать на привязи, как трудно удержать в гнезде оперившегося птенца. Неумело подпрыгивая, беспомощно трепыхая крылышками, он может упасть и разбиться.
— А ты что себе думаешь, когда тянешь ребенка на этот завод? — вздохнула Игна и, приподнявшись, наклонилась над ним. — Ты что думаешь, когда отпускаешь ее одну домой вместе с этим твоим любимым Ицко, который сидит сейчас в тюрьме?
— Да ведь они еще дети, — пробормотал Сыботин.
— Хороши дети! Если уж ты решил взять ее к себе, смотри — не зевай! Ты и так ее разбаловал! Пальцем не давал тронуть. Смотри, как бы она не «отблагодарила» тебя за это.
— Не меня, а тебя за то, что совсем не думаешь, что творишь. На битье да ругани далеко не уедешь. Так не воспитаешь, а только озлобишь.
— Она и так меня не любит. Это ты ее идеал. На днях она мне такое сказала, что я чуть с ума не сошла: «Что это, — говорит, — ты живешь, как вдова? Почему не выходишь замуж? Я бы на твоем месте давно уже решила этот вопрос…»
— Так она же пошутила. Ребенок и тот смеется над тобой! Тебе муж лучшую жизнь предлагает, а ты упрямишься… Получается, что ты из-за этого проклятого дома готова и семью разбить и на ребенка начхать.
Через открытое окно в комнату проникал аромат свежего, отсыревшего от полуночной росы сена и едва уловимый запах далекого дыма. Пели петухи, а из-за холмов доносился грохот машин. Игна до утра не могла сомкнуть глаз. Думы о судьбе Янички, единственной дочери, мешали заснуть. Что с ней будет? А если поскользнется? Игна была уверена, что после того, как Ицко попал в тюрьму, ослепление девочки быстро пройдет. Первая любовь — это всегда знак: заруби себе на носу, намотай на ус. Если Яничка будет здесь, под ее присмотром, то второй раз она так легко не попадется на удочку.
Каждая мать живет иллюзией, что если ее ребенок находится рядом с ней, если она знает, куда он пошел и во сколько вернется, то вся его жизнь для нее ясна и открыта. Даже если и не видит всего, то может легко себе все представить и предотвратить опасность. А если ребенок далеко?.. Девочкам опасно оставаться одним, без матерей. Игна понимала, что именно из-за строгого контроля у Янички появилось желание убежать от нее, делать все наперекор. В таком возрасте детей тянет ко всему запретному, а отцы слепы. Они не знают, на какие уловки способны девочки в этом возрасте, и позволяют играть собой, не подозревая об обмане. А Яничка — девочка бойкая, она легко может обмануть отца. Каждый день будет возвращаться поздно, будет встречаться с кем-нибудь, шляться где попало, и никому до этого не будет дела. Там ведь не село, где каждый может придти и сказать: «А ваша Яничка то-то и то-то». Там каждый занят только собой, никто и слова не скажет, даже если и увидит, что она с кем-нибудь обнимается или еще хуже — целуется.
Техникум от завода далеко. Дорога идет через овражки и полянки… А сколько там укромных местечек… И от этих мыслей Игне становилось страшно.
Сыботин днем и ночью на работе. Кто даст ей гарантию, что никто не ворвется к девочке в квартиру? Она ведь сумасбродка. Откроет дверь, не спрашивая, кто пришел и зачем. Придет кто-нибудь будто за книгами, она откроет и все кончено!.. Игна потом рви на себе волосы. Сыботин себе вернется поздно вечером и сразу завалится спать. Ему и в голову не придет, что на его кровати, может, его дочь валялась с каким-нибудь беспутным парнем…
Сыботин безмятежно спал. Он свое дело сделал — ранил ее в самое сердце, и сейчас она мечется, не находя места, а он себе спит, как убитый. Яничка для нее была всем. Потерять ее равносильно смерти.
Утром, собирая одежду мужа и дочери, она сказала: «Вы езжайте, а я посмотрю…»
Яничка, как угорелая, носилась с вещами от дома к машине и обратно. Сыботин таскал столы и стулья, матрацы и одеяла. Постепенно дом пустел, а машина наполнялась вещами. Девочка радовалась. Отец старался не выдавать своей радости, а мать страдала.
— Такая уж моя судьба! — вздыхала Игна, осматривая опустевшую комнату Янички, полупустую спальню, где проходила их с Сыботином жизнь, неубранную кухню, где женщина обычно проводит большую часть жизни и где каждый день она держит экзамен перед мужем. Кухня — это вся ее жизнь, ее судьба. Сколько ссор, сколько раздоров между мужем и женой происходит на кухне. Захотелось мужу чего, жена должна ублажать, а не то — любовь может пойти на убыль да и исчезнет совсем. Деревня — не город. Там нет ни столовых, ни ресторанов, где бы недовольный стряпней жены муж мог заказать себе еду по вкусу. Кухня — самый лучший ресторан для мужчины!
Кухня Игны была самым привлекательным уголком не только для Сыботина, но и для всех, кто заходил к ним в дом. Гости приходили часто и почти не заходили в комнаты, допоздна засиживаясь на кухне. Как-то сложилось так, что и вся жизнь у них проходила на кухне. Здесь выросла Яничка, здесь строились все планы на будущее. Здесь Сыботин отдавал ей деньги, оставлял все, что приносил с завода, здесь они переживали и радость и горе. А там, на втором этаже, в верхних комнатах только ночевали, да и то не всегда. Весь день Игны проходил на кухне, в этой небольшой, уютной комнате… Солнце заставало ее хлопочущей у плиты, а ночь — прикорнувшей около печки.
Теперь все изменилось. Муж с дочерью вынесли из дома приемник, стол, тюлевые покрывала и занавески. Игна относилась к этому равнодушно, но когда дошла очередь до кухни, Игна не выдержала:
— Плиту не отдам! Не отдам вам кухонную плиту!
— А зачем она тебе? Ты и на очаге сготовишь! — поддел ее Сыботин.
— Ты что, хочешь, чтобы я, как моя прабабка, готовила? Первобытным способом?
— Так ты же сама бежишь от удобств. Никто тебя не неволит!
— Это моя плита! Я сама ее купила, и сама привезла! Всю дорогу над ней дрожала, боялась, чтоб не обился никель! — кричала Игна, чуть не плача.
Ссора разгоралась. Он вскинул плиту на спину, а Игна ухватилась за нее обеими руками и не пускала.
— Говорю тебе, оставь плиту!
— Плиту я не оставлю, но если уроню, тебя же искалечу.
— Я с тобой разведусь из-за нее, так и знай.
— Разводись, если хочешь, но плиту я все равно возьму!
— Эту плиту я купила на свои деньги, за свои трудодни. Люди знают, они подтвердят.
— Пап, оставь ее! Я буду готовить на электроплитке. А то она все село соберет.
И Сыботин сдался. Он уже хотел было снять плиту со спины, но в эту минуту Игна почему-то заколебалась и оставила его в покое. Сыботин не ожидал, что жена, так безропотно помогавшая им с утра, поднимет гвалт из-за какой-то там плиты. Он хотел спокойно, без шума перевезти вещи в новую квартиру. И вдруг Игна взбунтовалась, стала кричать, а после слов Янички вдруг совсем неожиданно присмирела и смолкла. Плита ей была ни к чему. Много ли ей одной надо? Зажаривать в духовке молодых барашков она не собиралась. Игна ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. Рушилась семья, и она не выдержала… Она не находила себе места еще со вчерашнего вечера, с того самого момента, как после разговора с ней Сыботин уснул. То, что говорила она мужу и дочери, было одно, а внутри у нее клокотал другой голос, рвался наружу, выжидая удобный момент. Внешне она была спокойна, согласна разлучиться с мужем и дочерью, а сердцем противилась этой разлуке, особенно расставанию с Яничкой. И поняв, что уже никакими силами их не удержать, бросив взгляд на разоренный дом, из которого, казалось, навсегда ушла жизнь, оставив на земле страшные, опустошительные следы, она не выдержала и сдалась…
— Берите… берите и плиту…
Пока Сыботин грузил плиту на машину, Игна слонялась по дому, не находя себе места. И хотя глаза ее были полны слез, она не плакала, а только глухо стонала, проклинала и отшвыривала все, что попадалось ей на глаза.
— Будь оно все проклято! Я собирала по крупинке, по перышку, чтобы свить гнездо, птенцов вывести, а они выросли и улетели из родного гнезда…
Яничка пронеслась по лестнице, не обращая внимания на причитания матери. Она летела, как на крыльях, с нетерпением ожидая момента, когда, наконец, они тронутся. Ей не терпелось скорее войти в новый дом, устроиться и стать самостоятельной независимой маленькой хозяйкой.
— Игна, — вдруг сказал Сыботин, — а не поехать ли и тебе с нами? Хоть посмотришь, где наша дверь. А то вдруг навестить задумаешь, неудобно ведь у людей спрашивать, где муж живет…
Игна как будто ждала этого приглашения. Это была рука, протянутая ей, покинутой и одинокой. Хотя она внешне и оставалась непреклонной, но глядя на хаос, царивший в доме, вдруг поняла, что ей никогда не удастся навести здесь прежний порядок. Пустоту не заполнить, как не собрать плодов с дерева, вырванного с корнем. На его месте будет зиять глубокая страшная яма. Те немногие вещи, которые остались, как их ни расставляй, все равно не могут заполнить зияющих пустот.
Дом выглядел мрачным, безжизненным. В заброшенных комнатах поселилось одиночество. Оно преследовало Игну по пятам уже сейчас, когда Сыботин и Яничка еще были здесь.
Поэтому, как только Сыботин, который был больше чем уверен, что она ни за что на свете не согласится, сказал ей: «Может, и ты с нами поедешь, посмотришь, где наша дверь», Игна с готовностью ответила:
— Поеду!
От неожиданности он рассмеялся. И не только потому, что она таким образом спасла его от стыда перед односельчанами, которые, конечно, не замедлят спросить: «А где же Игна?», но и потому, что Игна оставалась верна себе. Она всегда озадачивала его неожиданностью своих решений.
— Ты что думаешь, я так вас и отпущу? — строго сказала Игна. — Что я за мать, если не увижу, где будет жить мой ребенок. А тебя пусть хоть нечистая берет — мне все равно!
— И я тебе про то толкую: не из-за меня, а из-за Янички!
Погрузку закончили, когда взошло солнце. К Сыботину во двор стали заглядывать соседи.
— Игна, и ты что ль надумала ехать? — не удержалась одна из соседок.
— И мама едет! И мама! — кричала ликующая Яничка.
— Ну, нет! Поеду на денек, посмотрю, чтоб вещи выгрузили как следует, чего-нибудь не разбили, не сломали.
— Да зачем тебе торопиться. Поживи! — говорили соседки. — А за хозяйством мы присмотрим, ты не беспокойся!
— На одну ночь можно остаться, пока вещам лад дадим, — согласилась Игна и начала выносить свои вещи, к которым ни Яничка, ни Сыботин не решались притронуться.
Соседки брали их у нее из рук и клали на грузовик.
— А где же шофер? — спрашивали мужчины, осматривая перегруженный грузовик, из кузова которого торчали стулья, матрацы, кровати.
— Там он, в машине, — отвечала Игна, осматриваясь по сторонам, не забыла ли она еще чего-нибудь.
Мужчины заглянули в кабину. Шофера не было.
— Кто же поведет машину, Сыботин? Смотрите, как бы шофер этот вас не вытряхнул где-нибудь в канаву, как наш, который искупал баб в Тонкоструйце.
— Мы этого не боимся, — посмеивался Сыботин. — В войну этот шофер танк водил, а сейчас на заводе гальку и железо возит.
— Ты это про себя? Мы, правда, слыхали, что ты в этом деле смыслишь, но здесь ведь целый дом на грузовике лежит. Игна, он вас перевернет. Не садись на машину.
— Мне бояться нечего. Я уже сколько лет сижу на его машине, пока еще ни разу не перевернул, — шутливо отбивалась от них занятая своими делами Игна.
Она опять вошла в дом. Грузовик уже фыркал, а Игна стояла и думала. Какая-то сила заставила ее вернуться в дом, как будто она забыла там что-то самое важное.
Яничка, точно большая кукла, стояла в кузове возле сваленных в кучу вещей. Вокруг машины галдели соседи, а Игна все стояла посреди комнаты, пытаясь вспомнить, что она здесь забыла, за чем вернулась. Она смотрела на стены, где ей было знакомо все до последней мелочи. Но сейчас, впервые за всю жизнь, она не смогла бы ответить на вопрос, что она ищет и где оно лежит. Она была не в состоянии ответить на этот вопрос. Ответ на него нужно было искать не на полках, а в ее душе. Игна не только провожала мужа и дочь, но и навсегда прощалась со своим гнездом. Именно сейчас, в последнюю минуту, она поняла это и у нее тоскливо сжалось сердце. Все кончено! Возврата больше нет! Она навсегда прощалась со своим домом, потому что он никогда уже не станет таким, каким был раньше. И Игна уже не будет прежней Игной, хоть и вернется опять сюда с завода. Завод теперь всегда будет присутствовать в ее мыслях, жить в ее сердце.
Сидя здесь, мыслями она будет там, на заводе, с дочерью и мужем. И когда они приедут к ней, она будет их встречать уже не как близких людей, приехавших после долгой разлуки в свой родной дом, а как гостей. Дом, который был крепостью семьи, потерял свое значение, его заменит новый, заводской дом. Какой он, Игна еще не знала, но ей хотелось, чтобы там были все дорогие для нее вещи, которые постоянно напоминали бы им о деревенском доме. Все, что было здесь, она перенесет туда. И ничего не изменится. Новыми будут стены, да крыша, а все остальное останется прежним. И Сыботин, и Яничка, и она, и вся обстановка — все как было.
Стояла, пытаясь вспомнить, что еще нужно было бы взять с собой… И вдруг ее осенило. Она бросилась к окну и схватила горшок с геранью. Там, в новом доме обязательно должен стоять горшочек с деревенской геранью. Ей казалось, что уехать без цветка было бы непростительной ошибкой.
— Мама! — услышала она голос Янички.
— Чего ты там копаешься, Игна? — спросила ее показавшаяся в дверях соседка.
От неожиданности Игна выпустила из рук горшочек.
— Ну вот! — сказала соседка. — Неужто из-за герани вернулась?
Игна ничего не ответила. Она собрала с пола рассыпанные кусочки земли и сложила их в разбитый горшок. Ей хотелось сохранить для нового дома даже землю, в которой в старом доме рос цветок. Нужно будет только купить новый горшок, а земля и цветик останутся такими же, как были здесь. Нет, нет! Так просто Игна не может! Она добьется своего. Она перенесет душу своего старого дома на новое место. Место новое, это верно, но душа-то останется старой! Изменится ли эта душа на заводе, этого Игна не знала и не хотела знать…
Прижимая к груди разбитый горшок, Игна вышла на улицу, заперла дверь на ключ и, не оглядываясь, пошла к грузовику. И тут вдруг почувствовала, как дрогнуло сердце, как ока всем своим существом привязана к каждой мелочи.
Игна сидела в кузове грузовика, в одной руке держа разбитый горшок с цветком, а другой уцепившись за торчащую сетку кровати.
— Садись к мужу в кабину! — кричали ей женщины.
Но она отрицательно покачала головой.
— Мне и здесь хорошо. Я вещи стеречь буду.
Она сидела, сведя брови, и уже не могла ни смеяться, ни плакать. Ее начинало сердить, что Сыботин мешкает.
— Езжай поскорее! — крикнула она ему.
А он не мог тронуться с места, потому что перед самым носом машины вдруг, как из-под земли вынырнув, появилась соседка и выплеснула перед колесами ведро воды.
— Счастливого вам пути! Не годится уезжать ночью, как Туча, чтоб никто не видел.
Наконец, снова зафыркал, заревел мотор, заглушая своим шумом пожелания и прощальные выкрики соседей.
— Игна, ты смотри, возвращайся! А то что мы здесь без тебя делать будем?
— А котенок? — испуганно закричала Яничка, но было уже поздно.
Через заднее окошко кабины видна была только крепкая, точно огромный молот, четырехугольная голова Сыботина. В кузове, на самом верху, среди вещей сидели мать и дочь. Соседи проводили грузовик до центра села до того места, где дорожники варили асфальт…
Яничка уже училась в техникуме. Рассматривая в зеркале свою новую форму, она чувствовала себя совсем взрослой. Все ограничения сельской жизни отпадали сами собой. По ее мнению, самостоятельность, за которую она боролась раньше, теперь завоевана. Она обставила свою маленькую комнатку по своему вкусу. Теперь она может сказать подружкам, а, главнее, Ицко: «Посмотрите, как я убрала свою комнату». Разве не для этого Яничка носила на своих хрупких плечиках узлы и тюки сначала от дома до машины, а потом от машины до новой квартиры на четвертый этаж.
Вместе с пробудившейся первой любовью в ней зрело желание свить свое собственное гнездышко, иметь свой уголок, предназначенный не только для нее, но и для кого-то другого, и этим другим мог быть только Ицко. Это желание заставляло ее переставлять рамки и рамочки с картинками до тех пор, пока, наконец, не было найдено место для каждой. Яничке хотелось как можно скорее увидеть Ицко и рассказать ему, как она жила без него, как верила, что он не виноват, и как боролась за его освобождение. Но Ицко, хотя и был на свободе, не появлялся. В свободное время она нарочно ходила на завод. В бригаде отца его не было, значит, он работал в другом месте, но ей было неудобно расспрашивать о нем отца или других рабочих. Каждый мог спросить: «А зачем он тебе?», мог посмеяться над ней. Один раз она уже испытала унижение и не хотела, чтобы это повторилось.
Как красиво стало теперь здесь! Ждали только станков. Около цехов все было расчищено и прибрано. Рабочие так украсили завод, что залюбуешься.
Самое трудное, над чем они трудились днем и ночью, было сделано — огромный железобетонный корпус был построен. Остались сущие пустяки — работа, которую можно сделать играючи, одной рукой.
На территории завода уже не валялись, как раньше, балки, трубы, доски, бочки для воды. Теперь там зеленели клумбы. Даже деревья посадили. Привезли их прямо с землей, и теперь они радостно шумят свежей листвой.
А Яничка ходила грустная. Она нигде не могла найти Ицко. Все, о чем она мечтала, исполнилось: живет здесь, рядом с ним, учится в техникуме, пользуется свободой, а его нет.
В техникуме так интересно, все новое: новые учителя, новые парты, и ребята не те, что в сельской школе. Яничка начала новую жизнь, она гордилась этим, и ей очень хотелось кому-нибудь рассказать обо всем, что окружало ее сейчас, но рассказать было некому. Отец все время на работе, Ицко нигде нет. Новых друзей на заводе она еще не приобрела, а старые, деревенские не знали, что она начала новую жизнь, да с ними ей и не хотелось делиться.
Однажды, возвращаясь домой из техникума, неожиданно на дороге, ведущей к заводу, она увидела какого-то парня. Ей показалось, что это Ицко, и она пошла следом. Паренек был в потрепанном и грязном комбинезоне. Яничка была уверена, что это Ицко, потому что только он ставит ноги так, словно подражает легкой птичьей походке, только он так поводит плечами и высоко держит голову.
Сгорая от любопытства, с трепетным волнением она продолжала идти за ним. Шла, не спуская глаз с его фигуры. Ждала, что он обернется, но он шел и не оборачивался. В ее голове лихорадочно проносились разные мысли, мучившие ее в последние дни. Так он, оказывается, уже давно на свободе. Почему же он не приходит. Может, уже разлюбил ее? Может, ему больше нравится какая-нибудь другая девушка? Интересно, кто она… Яничке очень хотелось его окликнуть, но кругом были люди. И она шла молча, боясь потерять его из виду. «А если он работает в другом месте и сейчас свернет в сторону? Все кончено!»
— Ицко! — крикнула она, наконец, но парень не обернулся.
«Это не он, — подумала Яничка. — Какая я нахалка. Гоняюсь за незнакомым мужчиной».
Но она продолжала идти следом, а потом не выдержала и снова позвала:
— Ице!
Люди, проходившие мимо, смотрели на нее удивленно, с легкой насмешкой.
На этот раз парень обернулся на ее крик, и Яничка от радости даже всплеснула руками — это был Ицко.
— А-а-а! — произнес он и засмеялся.
— Ты почему убегаешь от меня?
— Я? Да я тебя и не видел. И вообще не в моем характере бегать от кого-нибудь.
Он не задержал ее руку в своей и не начал сразу же болтать, как это было раньше. Смотрел на нее довольно холодно, как на случайную знакомую, которая не вовремя напомнила о себе. Его глаза не мерцали, как прежде, радостным блеском, точно маленькие озерца. Раньше он смеялся по всякому поводу и без повода и его звонкий голос, как эхо, разносился вокруг, раскатывался волнами, пока не затихал где-то вдали. Такими же волнами вились у него и волосы. И только Яничка подумала о его волосах, как заметила, что сейчас он был острижен наголо. До этого она видела только его глаза, только его посеревшее лицо. Такой, с остриженной головой, он казался ей совсем другим человеком. Казалось, что вместе с кудрями он утратил и самое лучшее, что имел в себе. Как будто потерял самого себя. Она смотрела на него и ей все время казалось, что это не ее Ицко. Как много, оказывается, значат для человека волосы! Казалось, вместе с волосами он потерял всю свою привлекательность, все свое обаяние. Ицко был так похож на дерево с опавшими листьями, что Яничка невольно спросила его:
— Зачем ты остригся?
Она произнесла это сердито, со скрытой болью. Он грустно рассмеялся.
— Это меня там остригли, чтоб волосы лучше росли… и чтоб ума прибавилось!
У Янички все перевернулось.
— Звери! Стригут людей, как Гитлер!
Она вся дрожала от злости и возмущения. Ее воображение рисовало Ицко с вновь отросшими буйными кудрями, улыбающегося, с трепетно мерцающими глазами. Она снова слышала его заливистый смех.
— Волосы — это не страшно! — вздохнул Ицко, глядя в землю. — А вот другое… Волосы отрастут за месяц, как трава, а вот это… — и он постучал рукой по сердцу.
— Что с тобой было? Давай пройдемся, и ты мне все расскажешь.
Она сунула сумку под мышку и пошла рядом с ним. Дорога вела прямо к бывшему кладбищу, где торчали обуглившиеся стены сгоревшего склада. Яничка шла, не замечая никого, кроме Ицко. Ее мог видеть и отец, но она об этом не думала. Шла рядом и ждала, когда он начнет рассказывать.
— Тебя били?
— Не-ет!
Раньше он обязательно сказал бы: «Кого? Меня? Да кто посмеет меня тронуть? Да я его…» А сейчас Ицко, стиснув зубы, молчал.
— Тебя обижали?
— Нет, — уныло ответил он, а раньше ответил бы. «Меня? Такой еще не родился! Он мне слово скажет, а я — десять… Не рад будет, что связался со мной».
— Я сам себя обидел и сам себя наказал!
Когда они подошли к деревьям, которые росли возле построенного на скорую руку заводского склада, Яничка посмотрела на новое здание и тяжело вздохнула. Ицко тоже смотрел на склад, но видел не склад, а пожар. Он вспомнил, как однажды ясным солнечным днем, насвистывая какую-то песенку, шел по этой дороге на завод и все время повторял про себя:«Я-нич-ка, Я-нич-ка». В этот момент кто-то крикнул: «Эй ты, техник!» И из-за ограды показалось лицо сторожа дяди Косты: «Посмотри, милок, почему это у нас тока нет. На заводе есть, а у нас нет». Ицко, продолжая насвистывать, ловко перемахнул через ограду и, считая себя мастером на все руки, кое-как соединил оборвавшиеся концы провода, все время повторяя про себя «Яничка, Яничка». Он и до сих пор не может понять, как это случилось. Он же знал, как надо соединять провода. Яничка, что ли, замутила ему голову и он не обратил внимания, что он делает и как делает. Потом вспыхнул пожар… и дядя Коста сгорел.
Ицко стоял и не мог оторвать взгляд от нового склада. Ему казалось, что он и сейчас слышит крик старого сторожа и видит себя по-дурацки беззаботным, любующимся пожаром. Он вспомнил и то, что на следующее утро, встретив Яничку, на седьмом небе от счастья, сфотографировался с ней на фоне дымящегося пепелища.
— Не смогу я себе простить этого! Из тюрьмы меня выпустили, а я все равно всю жизнь мучиться буду. Ты понимаешь, Яничка, человек погиб. Ведь это я его убил!
Теперь только до Янички дошло, какое неудачное место они выбрали для встречи. Они ведь подошли к бывшему сельскому кладбищу, к месту гибели бедного сторожа!
— Я очень благодарен всем товарищам за то, что меня освободили. И главному инженеру, и Туче, и твоему отцу, и остальным, и…
Он не сказал «и тебе», но Яничка сама мысленно произнесла эти слова и приняла их, как поцелуй благодарности. Наверное, Ицко не знал того, что она со слезами на глазах, сгорая от стыда, умоляла учительницу Мару помочь ей, что она бегала ко всем, расспрашивая о нем; Ицко не знал, сколько дней и ночей она не спала из-за него. Яничке очень хотелось, чтобы он все это знал, но она не могла рассказать ему об этом. Хорошо, что он сам многое понял и что включил ее в свое «всем товарищам». Ведь она — самый близкий, самый преданный его друг…
— Как видишь, Яничка, теперь я на свободе. Никто ни о чем меня не расспрашивает. Работаю, но уже не так, как раньше. Что-то во мне надломилось…
Ицко впервые назвал ее по имени… Та встряска, которую ему пришлось испытать, страдания, обрушившиеся на него, как-то отодвинули Яничку на задний план, заставили забыть нежность и привычку нашептывать ее имя. Даже лицо его стало другим — на нем появились морщины, он как-то сразу постарел. Это были царапины, полученные на работе, следы сажи, но Яничке они показались морщинами, которые прорезала на его лбу жестокая, неумолимая жизнь.
— Вот и пришел конец моей беззаботности!
Яничке хотелось плакать. Ей казалось, что и Ицко жаль своей беззаботности. А она любила в нем именно легкомыслие, веселость и чудачества. Как же теперь быть, если самое лучшее в нем исчезло?
Яничка дернула Ицко за рукав.
— Уйдем отсюда! И как мы сюда попали?
Ицко равнодушно пожал плечами.
— Ты думаешь я стал такой, увидев склад? Мне этот кошмар нигде покоя не дает.
— Прошу тебя, Ицко, уйдем отсюда. Я тоже не могу смотреть на это проклятое место.
Он неохотно пошел за ней. Теперь не он ее вел, а она. Шли долго. Прошли редкие заросли кустарника и спустились к реке. Яничка ждала, что Ицко наконец-то притянет ее к себе и поцелует. Ей так хотелось этого, что она даже думала намекнуть ему об этом, но не знала как и только время от времени останавливалась и умоляюще смотрела ему в глаза.
Но Ицко, занятый своими мыслями и своим горем, ничего не замечал. Еще немного, и они выйдут из лесочка. Оттуда будет виден завод и железная дорога. Начнутся людные места. Прохожие будут смотреть на них, и они так и не смогут поцеловаться. Яничка остановилась. Сердце у нее замерло. Она повернулась и, приблизив к нему лицо с задрожавшими губами, умоляюще посмотрела на Ицко. Но он и тут не почувствовал томительного ожидания девочки.
— Что же мы теперь будем делать? — прошептала Яничка, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. Она ждала — вот сейчас он наклонится к ней и их губы сольются. Но Ицко было не до поцелуев.
— Что будем делать? — задумавшись, произнес он и впервые посмотрел ей в лицо. — Ты будешь учиться, а я… Мне не так просто… Мне нужно серьезно изменить свою жизнь, найти свое место в ней и как человеку, и как рабочему!
Ему показалось, что Яничка его не слушает или не понимает.
— Не так легко, Яничка, из сорвиголовы сделаться человеком. Что я знал раньше? Только хиханьки да хаханьки! Поэтому все так и получилось.
Яничка, расчувствовавшись, вдруг положила руку ему на грудь, как-то неуклюже погладила его куртку.
— А мы уже переехали. У меня своя комната. Хочешь, пойдем к нам. Папка на работе, и ты мне по порядку все расскажешь.
— Да я тебе и так уже все рассказал. Больше говорить нечего.
Девочка сняла руку с его груди и испуганно посмотрела на него.
— Что? — спросила она.
— Ты, Яничка, будешь учиться, у тебя своя жизнь, а у меня — своя.
Яничка вздрогнула, и слезы градом полились из глаз.
— Я тебя так ждала, так плакала, а ты…
— Не плачь, Яничка. Так будет лучше и для тебя и для меня.
— Нет! — Яничка обняла Ицко и прильнула к нему. — Я тебя не отпущу. Я жить без тебя не могу.
Ицко погладил ее головку, лежавшую на его груди.
— Ты еще совсем ребенок, Яничка. И в жизни еще ничего не понимаешь. Зачем же я тебе ее портить буду?
— Я без тебя умру! — всхлипывала Яничка. — Лучше смерть, чем жить без тебя.
— Ну, вот! Как ты, Яничка, не можешь понять? Я уже одну глупость сделал. Хватит! Хочешь, чтобы сделал и вторую? Я и так себя казню за то, что тогда поцеловал тебя. Ведь по глупости, пошутил я. Откуда мне было знать, что так получится.
Он опять ласково погладил ее по голове, а она продолжала рыдать у него на груди.
— Это тоже было мальчишество, Яничка! Зачем тебе думать плохо о людях? Лучше вовсе забыть обо всем и поставить точку.
— Нет, нет, не хочу! — вздрагивая всем телом, плакала Яничка и еще крепче прижималась к Ицко.
Он наклонился и поцеловал ее в голову. Она вырвалась из его объятий и лихорадочно стала целовать его в губы, лоб, щеки. Ицко растерялся и осторожно, боясь спугнуть, вывел ее из лесочка. Внизу лежал завод, железная дорога, змейкой извивалась река Выртешница. Яничке в туфлях трудно было спускаться с холма, и Ицко ей помогал, поддерживая под руку. На миг она почувствовала себя счастливой, но только на миг.
— Ты еще совсем дитя. Я не могу лишать тебя счастья. Кто я сейчас? Никто! Нет, Яничка, ты иди своей дорогой, а я пойду своей. Так будет лучше.
— И мы никогда больше не встретимся? — Яничка заплакала в голос и, закрыв рукой мокрое от слез лицо, побежала прочь.
Ицко остался один. Яничка спустилась в долину и скрылась из глаз, пропала вместе со своим горем.
Учительница Мара тоже пережила разочарование. Главный инженер не выполнил обещания, данного им у дома Янички, и не зашел к ней. Он уехал в город за станками, а пока его не было, Мара немного пришла в себя и серьезно задумалась над своими чувствами к инженеру.
«Что же это такое? Любовь или просто увлечение?» — спрашивала Мара, обвиняя себя, что слишком много думала о нем. «Неужели все женщины такие или только я одна? Он обо мне, наверное, ни разу и не вспомнил. Мы, женщины, создаем себе иллюзии, которые помогают нам забыть о неурядицах семейной жизни».
Мара была довольна, что не сказала мужу, чтобы он пригласил главного инженера в гости. Он мог истолковать это неправильно, приревновать. Хорошо, что так получилось! Все окончилось грешными мыслями, известными только ей. Но даже и в мыслях она не желала инженера как мужчину. Он привлекал ее только как человек, близкий по духу. Но даже это казалось ей смертным грехом, и она поклялась себе, что такое больше не повторится. В семье у нее все наладилось. Муж стал страшно внимателен к ней и к ребенку, этим как бы искупая свою старую вину.
Его рассуждения о доме, о семье и личном счастье перестали ее раздражать. Их объединял и связывал все крепче ребенок — третья жизнь, результат их совместной жизни.
Дянко Георгиев спрашивал себя: «Что значит жить?» — и сам себе отвечал: — «Найти себе хорошую жену, хорошую работу, иметь ребенка, и жить в свое удовольствие».
Ребенок своим ревом как бы поддерживал рассуждения отца о жизни: «Да, это и есть жизнь, когда все сыты и здоровы. Что может быть лучше? Все остальное приложится!»
Работа в техникуме поглотила Мару, но не настолько, как раньше, до рождения ребенка. Иногда посреди урока у нее вдруг мелькала мысль: «Как там Пламен?» и ее охватывало то блаженное чувство неги и счастья, которое испытывает мать, кормя ребенка грудью. Внимание ее рассеивалось, она сбивалась в объяснениях, но быстро спохватывалась, овладевала собой и спешила исправить допущенную ошибку, пока ученики не заметили. Последние уроки были самыми мучительными. Мара была как на иголках. И как только раздавался последний звонок, она на ходу снимала с себя халат и, обгоняя учащихся, мчалась домой. Иногда ей навстречу выходила мать с ребенком. Мара хватала сына на руки и несла его до самого дома. Если же мать не встречала ее на улице, Мара стремительно, громко стуча каблуками, взбегала по лестнице на свой этаж, с тревогой открывала дверь и бросалась к ребенку. Ей казалось, что он заболел или с ним что-нибудь случилось. Она бегала домой и на больших переменах кормить сына. Иногда могла опоздать на урок, пропускала собрания. Ребенок постоянно занимал все большее место в ее жизни и подчинял ее себе. Заботы о нем отнимали все больше времени, и хотя Мара иногда роптала на то, что она стала его рабыней, умерить эту слепую привязанность было ей не под силу. Она не могла отдать его в детские ясли — он был еще слишком мал, да и не доверяла она им. «Мало ли какие дети попадаются там? Один заболеет и всех заразит. Не успеет от одной болезни оправиться, как другую подхватит».
Незаметно, исподволь она скатилась на позиции мужа. Будничные заботы о ребенке убили в ней одержимость своим делом, убили романтизм, сближающий ее с главным инженером.
«Я осуждала мужа за то, что он просто служит, а теперь сама в школе только служу, а дома прислуживаю мужу и ребенку».
Этот ропот все чаще поднимался в ее душе. С первого же дня работы она возненавидела грубую практичность некоторых молодых учителей. В сельской школе она была не только учителем, но и директором. Все было в ее руках, все ей подчинялись. Дети росли у нее на глазах. Здесь же она была простым учителем, и может быть поэтому жизнь казалась ей какой-то серой и грубой…
Уже при распределении уроков начались ссоры и передряги. И хотя ничего особенного в этом не было, они глубоко возмущали Мару. Раньше, работая директором, она не знала этой стороны учительской жизни. Когда она сказала: «У меня маленький ребенок, и я прошу освободить мне третий урок», мужчины промолчали, а женщины чуть ли не с пеной у рта стали возражать. И Мара удивилась: как она могла до сих пор так идеализировать людей? Почему не замечала тех нечистых побуждений, которыми руководствуются некоторые люди на каждом шагу? Может потому, что в родном селе ее уважали и дети, и родители, уважало все село, теперь ей глубоко претило пренебрежительное отношение некоторых коллег.
И снова в глубине души она оправдывала мужа за то, что не горит на работе, не бунтует, а спокойно и трезво смотрит на жизнь. Она даже была довольна тем, что он не рискует напрасно.
До рождения ребенка она замечала, как ловчит и хитрит ее Дянко, с горечью. А сейчас поняла, что идти по жизни с открытым забралом не имеет смысла. Раньше ей хотелось, чтобы Дянко всегда любил ее и ребенка и в то же время был прямым и принципиальным человеком. Но оказалось, что это невозможно.
«Он дрожит над ребенком!» — думала она каждый раз, когда Дянко неожиданно заезжал посмотреть, как они себя чувствуют. Ее и радовало это и в то же время хотелось, чтобы он так же близко принимал к сердцу и общественные дела. Но когда она поняла, что сама не способна на это, то перестала требовать этого и от мужа. И когда однажды муж спросил ее: «Что же мы так и будем жить: ты здесь, а я там?», она насмешливо ответила: «А ты считаешь, что ты еще там? Ночуешь здесь, завтракаешь, обедаешь и ужинаешь почти всегда здесь, а то, что ты ездишь в Орешец, не так уж обременительно. Я сама хожу каждый день в техникум и обратно пешком, на такси не езжу, на линейке, как ты, тоже».
— Да, но скоро зима…
— Тогда обратись к инженеру, чтобы он назначил тебя главным поливальщиком клумб.
— А меня не интересует, как это будет называться. При условии, что я останусь здесь, со своей семьей, я согласен взяться за озеленение территории.
— А что будет с кооперативом? — возмущенно спросила она.
— Выдвинут кого-нибудь из местных, из своих. Я и без того стал совсем чужим. Вернут кого-нибудь с завода.
Постепенно Мара привыкла к тому, что дома ее ждет Дянко, ей было даже приятно это. Он обычно привозил с собой то ящик винограда, то арбуз. И даже успевал его остудить.
Она была рада, когда поздно вечером, выйдя из школы, видела у ворот поджидающую ее знакомую бричку. Начались дожди, слякоть, и она с удовольствием залезала в бричку мужа, которая доставляла ее домой в целости и сохранности.
А в техникуме дела шли совсем не так, как хотелось бы Маре. Мужу она не говорила об этом, так как знала наперед, что он ответит:
«Твоя беда в том, что ты смотришь на жизнь сквозь розовые очки. А смотреть на вещи надо трезво. Ты теперь не одна, у тебя ребенок. Время романтики и увлечений ушло в область преданий».
Она представляла себе первый год работы в техникуме совсем иначе. Думала, что здесь не будет места мелким склокам, мещанству, двуличию. Зная, какой жизнью живет завод, полагала, что и в техникуме все будет так, что она заживет яркой, осмысленной жизнью, полной творческих взлетов. А получилось так, что с первых же дней начались ссоры. Каждый думал только о себе, пытался доказать, что он лучше других. Директор же, вместо того чтобы пресечь это, только подливал масла в огонь. В коллективе процветали зависть и клевета. Стоило Маре опоздать, как об этом немедленно становилось известно директору, словно кто-то из ее коллег наблюдал за ней из окна. Вот и сегодня запыхавшаяся Мара предстала перед ясные очи директора.
— Так больше продолжаться не может, товарищ Георгиева!
— Но вы ведь знаете, что… — сгорая от стыда, оправдывалась Мара.
Раньше она делала замечания опоздавшим учителям, а теперь самой приходилось давать объяснения.
— Больше чтоб этого не было.
— Но я ведь ставила вопрос о третьем уроке…
— Но ваши коллеги не согласились. Отдайте ребенка в ясли, все будет в порядке.
— Но я же еще кормлю его.
— Вы, может, будете кормить его целый год, а у нас нужно работать. Возьмите отпуск за свой счет.
— Но я же первый год работаю в техникуме. Мне надо освоиться, изучить специфику и полностью войти в курс дела.
— Но не за счет учащихся! В сельской школе, может, и разрешалось…
— Товарищ директор!
— В общем, это вам не Орешец! — продолжал директор. — Я делаю вам последнее предупреждение. Возвращайтесь в село или бросайте работу, но я больше терпеть подобное безобразие не намерен. И коллеги ваши возмущаются. Учащиеся — тоже.
В этот день Мара вернулась с работы вся разбитая. Ребенок сосал грудь, но она не испытывала того блаженства, что обычно. И ребенок тоже, будто его подменили, плакал, дергал грудь, словно его кормили отравой. Мара под конец разозлилась и положила его в коляску.
Такой и застал ее Дянко Георгиев. Мать Мары вынесла ребенка на балкон и пыталась успокоить его, но он хотел есть и продолжал плакать.
— Что случилось? Почему он плачет? Что с ним? — обеспокоенно спросил Дянко.
Мара не ответила. Теща Дянко, женщина тихая и молчаливая, тоже ничего не сказала, не желая подливать масла в огонь. А пожаловаться было на что.
Вернувшись из техникума, Мара набросилась на мать:
— Ты почему не дала ему каши?
— Откуда я знаю, что ему давать? У вас теперь все по-новому. Сделаешь, да вдруг не так… Ты ведь все говоришь: «Я сама!»
Обедали молча. Никто не проронил ни слова. Мара, немного успокоившись, накормила ребенка, он утих и только тогда она села за стол.
— В какое неудачное время родился наш ребенок, — сказала она. — Если бы он родился в середине учебного года, у меня был бы свободный месяц до родов и два после. А то я во время каникул и не почувствовала отпуска.
— Сама виновата. Надо было раньше обратить на меня внимание… — попытался пошутить муж.
Дянко не договорил, но Мара поняла, на что он намекал.
Он хотел сказать: «Все мечтала о врачах да инженерах», зная о том, что ей когда-то давно нравился врач, а потом главный инженер.
Поняв неуместность и грубость шутки, Дянко попытался ее загладить:
— А что случилось, отчего это ты сегодня такая мрачная?
— Эгоисты!
— Кто?
— Все! И учителя, и директор. На две-три минуты опоздала, так они чуть меня не съели…
— А я что тебе говорил всегда?! Теперь сама убедилась, что я был прав! Наконец-то ты начала прозревать!
— Это, говорит, вам не сельская школа! Учитель должен давать ученикам пример дисциплины. И предъявил мне ультиматум: или отдать ребенка в детские ясли, или уходить с работы.
Дянко от неожиданности положил ложку.
— Так вот чего ему хочется! — воскликнул он.
— Или вернуться в Орешец.
— Ну, конечно! Он ведь ставленник Солнышка и действует его методами. Я же тебе говорил, что он с самого начала возражал против твоей кандидатуры. Он хотел устроить в техникум свояченицу, да не выгорело.
— Это очень скверно, если он ополчится против меня с этих пор. Начнутся дрязги, пересуды… И так уже по коридорам шушукаются: «Родила в кабинете главного инженера, и считает, что ей все позволено». А я вовсе ничего не считаю!
— Не обращай на это внимания!
— Обидно, что в нашей среде появились, как бы это лучше сказать, признаки разложения. У нас в школе была одна Савка, а здесь все такие!
— Я тебе все время об этом говорил, — снова начал Дянко, воспользовавшись ее настроением. — И очень рад, что ты, наконец, сняла розовые очки и начала воспринимать жизнь такой, как она есть. Когда-то все было по-другому! Учителя были апостолами, прометеями, идеалистами, а нынче каждый смотрит, как бы поменьше работать и побольше урвать…
— Разве можно так жить? К чему это приведет?
— К трезвому взгляду на вещи, — ответил Дянко. — Во всяком случае не к коммунизму. До коммунизма нам еще не один пуд соли придется съесть.
Мару охватило чувство примиренчества. Она слушала мужа, радуясь, что он приехал, соглашаясь с ним. Она знала, что он видел и пережил больше, чем она. Его обманывали и оскорбляли, мучили и наказывали. И, наконец, послали на «исправление» в Орешец. И Дянко «исправился» — перестал спорить, слепо подчинялся указаниям руководства, механически выполняя свои обязанности…
— Знаешь, кто поможет и тебе и мне? Главный инженер! Только он сможет поставить твоего директора на место.
Упоминание о главном инженере разозлило Мару.
— Ни в коем случае! — раздраженно возразила она.
— Почему? Вот увидишь, он с ним поговорит по телефону, и директор скажет: «Слушаю». Так было, есть, и так будет еще долго. Все так делают!
— А потом? Ведь он расскажет обо всем учителям, и тогда мне хоть пропадай. Они и сейчас уже шушукаются, а после этого разнесут по всему техникуму, что я протеже главного инженера.
— А даже если и так! Ведь если бы не главный инженер, ты бы в этот техникум и не попала.
— Почему ты мне об этом раньше не сказал?
— Еще чего не хватало! И без того ребенок родился раньше срока, а тогда…
— Значит, они знают, что меня устроили?
— А кого сейчас не устраивают? Одного — партийный секретарь, другого — председатель совета… Раньше таких людей называли «протеже», а нынче — «кадры». Разве я не был протеже Слынчева? Он сначала наказал меня, а потом послал, как своего человека, сюда. Очень уж ему хотелось, чтобы я оклеветал главного инженера, назвал его саботажником, да…
— А сейчас ты чей протеже: Солнышка или главного инженера?
— Кто же берет в союзники побежденного? Теперь я за главного инженера! Ты знаешь, что он уже доставил станки? Будет пробный пуск первого цеха.
— Где ты его видел?
— Он до самого Опинчовца добрался, смотрел как работает водопровод.
— А почему это вдруг его заинтересовала вода?
— Беспокоится, как живут чабаны. А там, кто его знает, может, хочет заводской дом отдыха строить. Хороший он человек, умный! Должен сказать откровенно, поэтов я не люблю и в этом полностью согласен с Солнышком. Эти люди не созданы для практической деятельности, чего-то им не хватает. А этот — я его не читал, не знаю, как и что он пишет, но раз его печатают, значит, какая-то искорка у него есть, — поэт и в то же время дельный работник. Я его даже в гости пригласил!
Мара вздрогнула.
— Пригласил в гости! — повторил Дянко. — Что ты на меня смотришь, как будто я бог знает что натворил? Ведь человек принимал нашего ребенка. Давно пора бы его пригласить. Он меня спросил о Пламене, я и сказал: «Приходи, говорю, кум, сам увидишь!». Я считаю, что кум не тот, кто на свадьбе расписывается, а тот, кто протягивает руку помощи в трудную минуту. Это важнее. Поэтому я и называю его кумом. И ты его так будешь звать. Ничего зазорного в этом нет. То, что он сделал, никакой кум не сделает. И не смотри на меня так, словно я тебе лягушку подсунул, а постарайся отблагодарить человека. Я ведь сказал, что только он сможет меня перевести на другую работу да и тебя не даст в обиду.
Мара усмехнулась. Последние слова Дянко прозвучали двусмысленно.
— Когда он придет? — спросила она, затаив глубоко в душе радость. — А почему ты не спросил сначала, согласна ли я? Я здесь хозяйка или кто?
Две неделе назад, она, не говоря мужу ни слова, сама хотела пригласить главного инженера, а сейчас устроила ему сцену.
— Как же ты его пригласил, когда мы совсем не готовы? Я не хочу позориться и краснеть!
— Как так не готовы? Чего у нас нет? Ты только скажи, что нужно, а я живо доставлю и уток, и индюшек, и гусей, и поросенка. Но он, кажется, любит рыбу.
Мара уже не сердилась на Дянко.
— Да стоит ли так беспокоиться? Подумаешь, большое дело, главный инженер! Обыкновенный человек! Конечно, мы не герои труда, не сможем дать банкет на правительственном уровне! Мы, как и он, обыкновенные люди, сельская интеллигенция. Решили устроить семейное торжество наподобие крестин. Я думаю пригласить всех наших — и Сыботина, и Тучу, пусть видят, что мы живем дружно и согласно. Он мне не раз говорил, что ему нравится, как мы друг другу помогаем.
— Только Игну не надо, а то она языкастая, как брякнет что-нибудь, только держись, — вдруг подала голос теща.
Но Дянко ей возразил.
— Почему? Пускай и Игна приходит. А мне она нравится. Настоящая болгарка! Может, последняя настоящая болгарка в селе Орешец.
Женщины переглянулись.
— И не теряйте времени, надо готовиться. Я деду Дафину закажу рыбу, и на завтра можно будет их пригласить.
— А какой завтра день? — спросила Мара.
— Суббота. Очень удачно, как раз перед выходным.
— А не лучше ли в воскресенье? — сказала Мара. — В субботу я до обеда занята, а в воскресенье весь день свободна.
Он и не задумался над тем, почему Мара хочет отложить торжество.
— А может быть, пригласим и твоего директора? Пусть покрутится между молотом и наковальней.
— Нет! Таким образом улаживать свои дела я не согласна! Мой ребенок не разменная монета.
Дянко, поняв, что перегнул палку, решил на этом закончить разговор и вышел.
В открытые окна доносились гудки паровозов. Мара задумалась. Крестины сейчас не празднуют, но после рождения первенца обычно приглашают друзей. Подарков на таких крестинах не дарят, но не может же она с пустыми руками отпустить человека, который завернул ее ребенка в свою рубашку. Она выбежала на балкон, но Дянко не было видно. «Впрочем, это не его дело, — подумала она. — Я сама все устрою».
Она посмотрела на часы и стала одеваться.
— Если Пламен расплачется, дай ему каши, — сказала она матери и вышла.
Мара должна была успеть на пригородный поезд. Ей хотелось купить в городе для кума хорошую рубашку и на глазах у всех вручить ему. Муж ее не додумается до этого. Пусть он занимается рыбой, вином и всем прочим, что нужно для ужина. А она считает важным другое — отблагодарить этого замечательного человека. Но как? Этого не сделает ни вино, ни рубашка, пусть даже самая дорогая, из чистого шелка…
И все время, пока она ждала поезд, и пока ехала в город и даже когда ходила по магазинам и ехала обратно, она не переставала думать о главном инженере.
Ей казалось, что то чувство, которое так внезапно загорелось у нее в груди, перегорело и что при встрече с ним в ее сердце не вспыхнут прежние греховные помыслы и желания. Она встретит его спокойно, поздоровается и заговорит, как может говорить женщина, которая любит своего мужа и дорожит семьей, с любым знакомым. Но именно сейчас, когда неприятности в техникуме охладили ее сердце и еще больше привязали ее к мужу и ребенку, инженер опять завладел ее мыслями. На этот раз сам муж напомнил о нем. Более того, он сам приведет его к себе в дом. Эта мысль волновала Мару, превращая ее тайные помыслы в страстное желание. Сплетни, которые раньше действовали отрезвляюще, теперь толкали к решительным действиям.
«Протеже главного инженера», как сказал Дянко. Об этом, оказывается, знали все. «Тем лучше! Зачем ей скрывать?» Раньше Мара считала, что мужчина может покровительствовать женщине не дорожа своим именем только тогда, когда их связывает чувство. А главный инженер не думал, что о нем скажут, когда отвел кандидатуру свояченицы директора и отстоял ее. Значит, еще до рождения ребенка он связывал ее имя со своим. Вот почему он снял со спины рубашку и сделал все, чтобы спасти жизнь ее и ребенка.
А она как его отблагодарит? Подарит ему рубашку! Нет, не только это, она скажет, как ему признательна. Пускай потом болтают, что хотят! «Это наш большой друг, и мы будем ему благодарны всю жизнь», — вот что она скажет любому, кто полезет к ней с расспросами. Обдумав все и приготовившись ко всем неожиданностям, она заговорила с матерью о том, как лучше принять гостей…
Пожив на заводе два-три дня, Игна собралась в село.
— Да поживи еще немного, — пытался уговорить жену Сыботин. — Не успела порядок навести и уже бежишь.
— Не могу я здесь жить, — оправдывалась Игна. — Не по мне эта жизнь!
— Ну скажи, что тебе здесь не нравится?
— Все! Все не нравится! Вы живите, как знаете, а я здесь жить не могу. Привязана я к двум домам, как к двум бешеным коням. Живу здесь, а мысли — там.
— Да о чем ты беспокоишься? Дом на замке, никто его не ограбит. Кому он нужен?
— Как я могу оставаться здесь, когда там куры голодные сидят.
— Соседи накормят. Подумаешь, богатство. Какие-то три несчастные курицы! И из-за них она места себе не находит!
— А поросенок? Он же сдохнет!
— Сказано тебе, что и его накормят. Договорились же! А немного погодя перевезем сюда и заколем.
— А огород — помидоры, огурцы? И что вы за люди? Оставили родное гнездо, оторвались от земли, и пропади все пропадом, вам хоть бы хны!..
— Не до этого нам, милая! Завод строим, работаем, что есть мочи.
— А ваш завод что, разве в воздухе висит? Он на той же земле построен! А вы что? Что вы значите без земли? Человек и после смерти без земли не может.
— Разве кто возражает против этого? Но ты пойми, нельзя больше так! Муж с женой должны вместе жить.
— Ишь ты! Да на что вам жены? Вы их и слушать перестали! Нет! Я сейчас поеду, посмотрю, как там дела, а в воскресенье опять сюда наведаюсь.
— Мамочка, останься! — умоляла Яничка.
После разлуки с Ицко она стала тихой и послушной. Мать просто надивиться не могла, что с ней.
«Поумнела, доченька, выросла, — говорила она сама себе, не зная, кого и благодарить. — Хорошо, что поумнела, а то могло быть бог знает что»…
Яничка больше не носилась по всему заводу. После уроков шла домой, закрывалась у себя в комнатке, делала уроки и подолгу сидела на балконе, глядя на раскинувшийся внизу завод. Мать не замечала, что дочка частенько тайком вытирает слезы, стараясь скрыть их от родных, стала какой-то грустной. Игна радовалась, что не сбылись самые страшные ее предчувствия. Дочка остепенилась, и она теперь спокойно может ехать домой.
— Ненавижу я эту гарь да копоть! И в квартире от нее не избавишься. По ночам спать из-за нее не могу. Душит она меня, проклятая. Которую ночь без сна! Ворочаюсь с боку на бок до самого утра!
— Привыкнешь! — успокаивал ее Сыботин.
— Ни за что на свете! — раздраженно отвечала Игна. — Я привыкла до самой зимы спать с открытым окном, а здесь приходится закупориваться, прятаться от дыма, как от разбойников!
Сыботин рассмеялся, а она еще сильнее злилась.
— А эти поезда! Гремят днем и ночью, ни минуты покоя! Будто по тебе едут. Попробуй, засни! А тут еще ты храпишь, как паровоз… Ворочаюсь всю ночь в постели, а ты знай себе насвистываешь!
Сыботин еще громче рассмеялся.
— А ты тоже храпи. Кто тебе не дает?
— Храпи себе на здоровье, а я не могу. Я здесь с ума сойду! Этот завод у вас все нервы вымотает. Нужно железное здоровье иметь, чтобы все это выдержать!..
— А у нас оно и есть железное, — с гордостью ответил Сыботин.
— Ну, если вы такие крепкие, то и живите себе здесь. А я буду жить так, как мне хочется и где хочется!
— Подожди хоть до крестин. Не обижай председателя. Да и Мара обидится, вы ведь с ней родственницы.
— Двоюродный плетень вашему забору. Но на крестины, пожалуй, надо остаться.
Игна преклонялась перед народными обычаями и свято их соблюдала. Она и сама венчалась в церкви и Яничку крестила, несмотря на то, что особой религиозностью никогда не отличалась. Правда, в церковь ходила только на отпевание. Яничку она крестила дома. Пригласила друзей и родных, устроила все, как полагается, подарки делала крестным и бабке. Так уже повелось издавна, такие праздники сближали людей, и никто не мог посягнуть на этот обычай. Вот почему, вспомнив о крестинах, она смягчилась и согласилась остаться. Сыботин же готов был ходить по крестинам хоть каждый день, лишь бы только задержать подольше Игну. Он боялся, что она не выдержит и уедет. Тучиха заходила к ним чуть не каждый день, делая все возможное, чтобы убедить Игну остаться. Она все еще чувствовала себя здесь одинокой и была рада каждому, кто переезжал из села на завод.
— Скажи ей, Ганка, чтоб она хоть на крестины осталась, — просил Тучиху Сыботин.
— Да о чем тут говорить, конечно, останется! — уверенно ответила Тучиха. — На крестины весь Орешец соберется. И главный инженер будет. Надо нам его приручить, главного инженера. Если это удастся, будем командовать и здесь, и на селе.
— Ну, если он придет, то и я пойду. У меня к нему есть серьезное дело. Надо кое о чем договориться, — многозначительно сказала Игна и повернулась к Сыботину. — Не могу же я пойти на крестины с пустыми руками. Дай мне денег, я пойду куплю какой-нибудь подарок.
— Оставь ты эти глупости! Кто сейчас ходит на крестины с подарками?
— Не будь таким скрягой, — поддержала Игну Тучиха. — Да разве вы, мужики, в этих делах что-нибудь смыслите? Я так и сказала своему — мы не какие-то там шаромыжники. Мы привыкли по-деревенски!
— Не в деньгах тут дело, а в том, что ни к чему тащить с собой всякую рухлядь. Люди должны приходить с открытой душой, а не прикрываться тарелками да кастрюлями. — Но говоря это, он уже рылся в карманах и вынимал деньги.
— Хватит?
— Откуда я знаю? Пойдем вместе и посмотрим, что тут у вас есть в магазинах.
Выйдя из квартиры, встретили Тучу.
— Сыботин, брось женщин, иди там одна площадка обрушилась.
— Ну, раскричался! — крикнула ему Игна. — Тебя бы «Громом» надо было назвать, а не Тучей! Солнышко зашло, а тебе только того и надо! Вместо него ты ответишь здесь на заводе.
— А тебе разве плохо? Погоди, вот скоро и твоего мужа повысят. Как пустят завод, так в начальники и произведут. Вон и дочь вверх тянется, а с ними и ты вырастешь.
— Вырасту из куля в рогожку! Ну, ладно, пойдем, что ли!
Женщины шли за мужьями, перемывая их косточки, а те старались пропускать мимо ушей их ворчанье. Игна уже освоилась с новым поселком: несколько раз была на заводе и с огромным любопытством осматривала его, обошла все продуктовые магазины, а вот в универмаге была впервые.
— Видишь, в этом магазине все есть, — не без гордости сказала ей Тучиха на прощанье. — Здесь тебе не сельпо: раз в месяц привезут ситец и тут же бабы расхватают его. А у нас всегда все есть.
Вечером все собрались на крестины и стали усаживаться за стол. Мара предложила инженеру место в центре стола. Игна позаботилась о себе сама.
— А ну-ка, встань, Туча черная, я хочу посидеть рядом с главным инженером. А то как приеду обратно в Орешец, меня спросят: в какой угол тебя сунули, а я отвечу — сидела на красном месте, в центре стола, рядом с главным инженером, и вела с ним беседу о вас. Я из-за этого и пришла сюда. Беспокоит меня, товарищ главный инженер, один вопрос: что вы хотите делать с Опинчовцем? Болтают, что вы и до него решили добраться.
Главный инженер ничего не ответил. Он почему-то чувствовал себя, как говорят, не в своей тарелке. Стеснялся, старался быть незамеченным, что никак не вязалось с его служебным положением. Ему было лет тридцать пять — тридцать шесть. Он строил уже второй завод, а смущался, словно студент, редко бывавший в обществе.
— Оставь человека в покое, мы здесь собрались не для деловых бесед, — крикнул ей Сыботин с другого конца стола. — Мы сейчас не в деревне. Вот вернемся в деревню, тогда и разговаривай. Сейчас здесь главное — ребенок.
— Так и ребенок наш, орешчанский! Орешчанин!
— Какой же он орешчанин? — воскликнул Сыботин. — Он наш, заводской!
— Нет, дудки! — старалась перекричать мужа Игна. — Разве отец его заводской, а не наш, сельский! Скажи ему, председатель, ты же отец ребенка, какой ребенок — сельский или заводской?
— Важно, где родился. А родился он на заводе, так и в свидетельстве о рождении написано, — ответил вместо Дянко Сыботин.
— Мало ли что там написано? У завода еще и названия-то нет!
— Игна права! — вмешался Туча. — На заводе каждый день рождается новая жизнь, новые люди…
Мара и Тучиха накрывали, на стол. Комната наполнилась запахом жареной рыбы.
— Опять наш Тонкоструец вас кормит, — сказала Игна. — Но это, наверное, последняя рыба. Совсем запоганили воду…
Весь вечер Игна не унималась. Она все время напоминала землякам, что они орешчане и что этого нигде и никогда нельзя забывать. В комнате весь вечер царили смех и шутки. Один только главный инженер витал мыслями где-то далеко. Шутки и смех плескались вокруг него, как волны вокруг одинокой скалы. Он оживлялся, только тогда, когда Мара была рядом.
Но зато Игна не теряла ни минуты. Она подходила к инженеру и дипломатично или прямо в лоб задавала вопросы, касающиеся дальнейшей судьбы села Орешец. Вот и сейчас она добивалась согласия инженера на что-то. А он мягко улыбался и, стараясь не обидеть ее, говорил:
— Пока ничего определенного не скажу. Поговорим с товарищами, обсудим.
Если бы на его месте был Слынчев, тот сразу бы отрезал «да» или «нет». Тот не признавал никаких обдумываний. Он и совещания созывал только для того, чтобы оформить свое мнение, как коллективное. Середины для него не существовало. Ни экватора, ни меридианов он не признавал, для него существовали только северный к южный полюса. Горячее и холодное! Белое и черное! А инженер не только говорил от имени коллектива, но и думал, и действовал заодно с коллективом. И это делало его простым и доступным. В его мыслях и действиях каждый находил что-то свое, частицу самого себя. Но сегодня вечером он выглядел угнетенным. Не откликался на шутки орешчан, не мог преодолеть в себе какой-то невидимый барьер. Мара не знала, что и подумать.
Когда они встретились у дома Янички, ее поразило его обаяние, душевная раскованность, непринужденность чувств и мыслей. Мара тогда была подавлена, а он смог пробудить в ней интерес к новой жизни. Сейчас же она пыталась отвлечь его от мрачных мыслей. Она поглядывала на него радостными сияющими глазами, ласковая улыбка не сходила с ее лица. Но инженер по-прежнему оставался скованным и холодным…
Что с ним случилось? А может, он испытывает то же чувство неловкости и смущения, которое раньше сковывало ее. У нее защемило сердце при мысли о том, что он идет по пути, уже пройденному ею. Лелея эту мысль, она чувствовала, что у нее вырастают крылья. Мара знала, что она нравится инженеру именно такой и, глянув ему прямо в глаза, увидела… Да, да! Ясно увидела в них радость и грусть…
Дянко, заметив, что инженер повеселел, тотчас перевел разговор на техникум.
— Да что там говорить, — сказал он. — Ничего там еще не устроено. В мастерских даже инструментов нет. А директор, вместо того чтобы делами заниматься, по-слынчевски размахивает кулаками направо и налево.
— И с техникумом все устроится, — многозначительно сказал Туча. — Знаем, из какого теста он замешан. Есть мудрая народная пословица: «Горбатого могила исправит».
Он дал понять Дянко, что этот вопрос уже решается.
— Вот только установим оборудование!..
— А зачем вы посадили директором этого мужлана? Наша Мара была хорошим директором в сельской школе и здесь была бы не хуже, — вмешалась в разговор Игна, обращаясь к главному инженеру.
— Что ты, тетя Игна! — покраснела Мара и от волнения уронила тарелку.
Все рассмеялись.
— Ничего, это к счастью!
— Я какая-то сегодня неуклюжая… — извиняясь, сказала Мара, и вышла.
— Вы, орешчане, хотите и завод захватить, — пошутил инженер.
— А почему бы и нет? Завод наш — это всем известно… Завод — наша кровь. Родился на нашей земле.
Дебаты о техникуме стихли. Наступило короткое молчание. И тут в комнату вошла Мара. Она несла на большом блюде, точно хлеб-соль, аккуратно упакованный сверток. Подошла к инженеру и, смущаясь, как школьница, сказала:
— Извините нас. Примите, пожалуйста, этот скромный подарок…
— Ну, зачем это? — покраснев, промолвил главный инженер.
А Мара, развернув сверток, набросила ему на плечо шелковую рубаху…
— Таков обычай, — тихо ответила учительница. — Мы вам очень благодарны!
— Еще бы! Инженер ради этого мальчонки рубашку с себя снял… — пробасил Туча.
— Не надо было этого, товарищ Георгиева.
— Так полагается по народному обычаю!
— Поцелуй ему руку, Мара! — скомандовала Игна. — Ничего плохого в этом нет. Он ведь крестный ребенка, ваш кум!
Мара улыбнулась и застенчиво протянула руку.
— Зачем руку? Поцелуй его в губы, по-русски, Мара! — отозвался Туча и, обращаясь к Дянко, спросил: — Дянко, разрешаешь?
Дянко промолчал. Но Мара уже ничего не замечала и не понимала. Какая-то слепая сила толкнула ее к инженеру, она поцеловала его в губы и после минутного замешательства убежала на кухню. Случилось то, о чем она давно и много мечтала.
— Вот это по-товарищески! — зааплодировал Туча, а за ним и все остальные.
Звенели бокалы, раздавался веселый смех, а Мара никак не могла опомниться: «Что я наделала? Зачем? Что подумают?».
Игна стала серьезной и строгой. Она чувствовала себя оскорбленной. Никак не ожидала она, что Мара, гордая, умная и скромная Мара, может решиться на то, что вытворяли горожанки. Игна посмотрела на Дянко и ей показалось, что хотя он смеялся и аплодировал вместе со всеми, ему тоже было неприятно это.
— А ну-ка, кум, расскажи, как ты отрезал пуповину? Я думала, что умру со смеху, да и все, кому я рассказывала, смеялись до упаду, особенно над тем, что ты решил резать ее как можно дальше, чтобы инфекции было где разгуляться. Хорошо, что скорая помощь подоспела!
Вместо главного инженера заговорил Туча, пересыпая свой рассказ бесконечными вопросами «Так я говорю?». Он украшал свою речь придуманными им подробностями, думая, что так интереснее. Но как он ни старался, а передать переживания, настроения и чувства так, как могли бы рассказать сами участники, ему не удалось. Да и вряд ли это возможно.
— Будем здоровы! — он первым поднял рюмку и чокнулся с главным инженером.
Его примеру последовали все остальные.
— За ваше здоровье, товарищ главный инженер!
— За ваше, великие строители завода!
— Нужно только окрестить завод. Пора уже!
— А тут и думать нечего: «Деревенский завод» — сказала Игна. — Он же будет не дамские чулки делать, а машины для села.
После поцелуя инженер чувствовал себя не в своей тарелке.
Когда начали расходиться, он встал и, прощаясь с Марой, не подал руки, а лишь слегка поклонился. Потом, в прихожей, собираясь уходить, стоя перед открытой парадной дверью, вынул из кармана конверт и протянул его ей.
— Это только для вас, товарищ Георгиева. Извините меня за то, что я такой не практичный в этих делах и не принес никакого подарка ни вам, ни крестнику, — сказал он и вышел, сопровождаемый четой Туч.
Вскоре ушли почти все, осталась одна Игна. Она не могла успокоиться. Как же это так? Где это видано? Почему главный инженер не попросил принести ребенка, чтобы посмотреть на него, и не положил деньги на принесенный каравай хлеба? Она, конечно, понимала, что это не сельские крестины. Хотя учительница и агроном были далеки от полного соблюдения давно отжившего свой век сельского ритуала, тем не менее она считала, что главный инженер оскорбил и родителей и их близких. А Игна, как известно, такие промахи не прощает. Но увидев, как инженер уже на пороге подал Маре конверт, Игна решила, что он, наконец-то, догадался и вручил Маре конверт с деньгами. На душе сразу отлегло и она почувствовала себя счастливой. «Исправил-таки ошибку, шельма!» — подумала Игна.
— Что, деньги дал? — заглядывая в конверт и сгорая от любопытства, спросила Игна.
Но как велико было ее разочарование, когда она увидела, что там лежали не деньги, а какое-то письмо, при виде которого Мара вся просияла. Видно было, что оно было ей дороже всяких денег.
— Стихотворение, — прошептала Мара. — Стихотворение о Пламене! — и, прижав к груди листок, исчезла.
— Чудно! Стихотворение… за поцелуй! — продолжала недоумевать Игна.
— Вот что, милая! Идем-ка домой. Хватит людей осуждать! — и Сыботин, взяв ее за руку, повел вниз по лестнице к выходу. — И что ты понимаешь в этих делах? Чего суешься во все дырки? — ворчал на жену Сыботин.
— Думаешь, я слепая! Чего тут понимать, когда женушка на глазах у мужа целуется… И кто? Наша Мара!.. Не думала я, что завод так быстро испортит и ее…
— Дело сделано, Игна! И всему конец!
— Хорошо вы его сделали! Нечего сказать! Ловко! А председатель остался с носом.
— Да ты не видишь разве, что инженер — наш человек? Мы теперь здесь командуем!
— Как бы не так! Дудки! Не мы, а Мара!
— Ну-у, понесла чепуху! У Мары есть муж, она женщина честная, порядочная. Тут совсем другое дело. Но ты ведь не такой человек, чтобы тебе можно было рассказать что-либо по секрету. Не умеешь хранить тайны.
— Что-о? — прикрикнула на мужа Игна.
— Рабочий человек молчит, как железо, а вы, деревенские, особенно бабы, можете размякнуть, как земля, и подвести человека.
— Сказал, тоже! Есть мужики хуже баб!
— Смотри же, чтоб никому ни слова. Уже есть решение и Туча будет секретарем.
Но на Игну это сообщение не произвело никакого впечатления.
— Так он и раньше был партийным…
— Я не об этом. Раньше за завод отвечал Солнышко. А когда его выгнали, его замещал главный инженер. Теперь же, когда строительство завода закончилось и он начинает работать, на нем должен быть освобожденный секретарь. И вот есть решение избрать на эту должность Тучу.
— Нашли, кого выдвигать! Какой с него толк, если он убежал из села?
— Как ты не понимаешь, Игна! Когда Туча станет секретарем, мы из Орешец картинку сделаем.
— Как же, держи карман шире! Теперь селу нужна помощь, как мертвому припарки.
Хотя Игна и говорила так, в душе она думала по-другому. Дни, проведенные на заводе, наложили и на нее свой отпечаток. А после крестин, после разговора с главным инженером обо всем, что ее волновало, она, пока еще ничего не говоря мужу, стала подумывать, что и здесь та же орешчанская земля.
На следующий день Игна встала с первыми петухами и собралась уходить. Яничка еще спала, когда она, взвалив на плечи сумку с грязным бельем, пошла к дверям.
— Погоди, куда ты? Хоть позавтракай с нами.
— Не хочу я вашего завтрака.
— Но ведь еще рано. Солнце не взошло.
— Когда оно взойдет, я уже дома буду.
Сыботину так и не удалось удержать ее, Игна ушла.
Завод просыпался не так, как деревня. Здесь по утрам не поют петухи, а гудят машины, не быки ревут, а пронзительно воют сирены. Не звенит колокольчиками стадо, а ухают огромные молоты. Не кудахчут на насесте куры, а грохочут по рельсам вагонетки.
Впервые Игна возвращалась в Орешец с сознанием того, что завод теперь всегда будет стоять на орешчанской земле и никто не сумеет его разрушить или перенести на другое место. Теперь она уже не считала святотатством, что на Цветиных лугах и орешчанском кладбище вырос этот железобетонный город. Не считает уже завод могилой села, а видит в нем защиту и надежную опору, ту гранитную стену, которая может защитить их от любой бури. Река теперь в любое половодье не сможет снести мост. Игна уверенно идет по асфальтовому настилу каменного моста, а не по деревянному, как раньше, когда погибли дяди Мары. Она шла теперь не по тропинке через Цветины луга, а по блестящей асфальтовой ленте, которая опоясывала Вырло. Раньше, после гибели родственников Мары, эта дорога казалась ей страшной, а столбы мертвыми, теперь же она принимала и эти столбы с натянутыми на них проводами, украшенные блестящими белыми чашечками, и разрытое машинами поле, и террасы, которые янтарными ожерельями опоясывали холмы. В Тонкоструйце закончили рыть котлован под бассейн и теперь спешили зацементировать его до наступления холодов. Глядя по сторонам, она испытывала радостное чувство, ей казалось, будто она видит осенние цветы, готовые вот-вот распустить свои бутоны, чтобы успеть порадовать людей перед тем, как выпадет первый снег.
Радостное чувство не покидало ее до самого дома. Сегодня и буровая вышка не казалась ей, как раньше, предвестником очередных несчастий для Орешец. Она как бы соединяла небо с землей, напоминая дерево с двумя корнями. Один корень был где-то высоко в оранжевом небе, другой в орешчанской земле! Земля брала у неба то, что ей нужно, а небо — у земли. В некоторых местах асфальтированная дорога пересекала старую дорогу. Но если раньше осиротевший вид этой дороги пробуждал гнев и боль, то теперь он не навевал на Игну даже грусти.
«Ни пыли, ни грязи», — думала Игна, вспоминая, как раньше телеги с сеном тонули в глубоких колеях, сколько раз они переворачивались в грязь.
Она дошла до площади, прошлась по свежему асфальту, оставив на нем неглубокие следы, и вспомнила о других отпечатках ног на этом же месте, о тех людях, которые трудились здесь, не покладая рук, в жару, снег и дождь. Это воспоминание показалось ей знаменательным. Она тогда сама подняла против них всю деревню, вышвырнула из школы. А сейчас она смотрела на асфальт, сделанный их руками, и не могла понять, права была она тогда или нет.
Асфальт доходил почти до ее дома. Хорошо, удобно. Странно, как устроена жизнь. Вначале она воевала, а потом стала помогать. Игна смотрела на все это и гордилась. Ей было приятно, что во всем этом есть не малая частица и ее труда. Потом взглянула на школу, где в одном окне было выбито стекло и улыбнулась: «А все-таки мы ее отстояли!»
Калитка ее двора была открыта настежь и она с проклятиями ринулась во двор. «Еще бы, хозяйки нет, чего уж тут хорошего? Шляюсь где-то, а двор превратился в свинушник!».
— Чушь! Чушь, проклятые! — шуганула она со двора чужих поросят.
Игна осмотрела дом и подумала, что теперь ей надо все переделать по-новому. После того как вывезли мебель, он казался каким-то полуразрушенным.
Узнав, что Игна вернулась, прибежали соседки.
— Игна, наконец-то! Где ты застряла? Целых пять дней тебя не было, а нам показалось, будто пять лет прошло. Мы уже, грешным делом, здесь решили, что ты осталась навсегда жить на заводе.
— Что-о? Не могу я там жить! Ни тебе двора, ни тебе огорода! Заборов нет. Все общее, все на виду! А здесь… Кыышш! Кыш-ш! — крикнула она на чужих кур, прогоняя их со двора.
Потом прошлась по двору, обласкав взглядом каждое дерево, каждый цветок, как оставленных без присмотра детей. Выпустила цыплят, которые радостно запищали и засеменили следом.
— Ах, вы, мои маленькие! Хорошие! — разливалась Игна.
Потом, услышав чавканье поросенка, зашла к нему и, увидев в корыте засохшие остатки помоев, вновь заохала. Во дворе ее снова обступили соседки, с любопытством расспрашивая о новой квартире на заводе.
— Какая там квартира! Здесь я хозяйка и никто меня отсюда не выгонит. Там каждый день тебе могут сказать: «Освобождай квартиру и иди, куда хочешь». А здесь меня никто не тронет. Да и просторно, а там… Комнатенки маленькие, как коробки — задохнуться в них можно! У-фф! — устало произнесла Игна и села на скамейку под виноградной лозой. Затем, после долгой паузы, сказала, как бы про себя:
— Слов нет! Хорошо на заводе, неплохо, но без деревни все равно нельзя!
Она сидела, жадно вдыхая свежий воздух, как будто пила какой-то приятный, дурманящий голову напиток. На щеках выступил румянец.
А по селу, как по радио, разнеслась весть:
— Игна вернулась!
— Вернулась! Дома уже! Кормит скотину!
Игна слышала эти радостные восклицания и на душе у нее было приятно и радостно. Вошла в дом и вместо отдыха взялась за уборку. На этот раз все обошлось без причитаний и слез.
Соседки, то одна, то другая, заглядывали в дом, давали советы:
— Игна, шкаф раньше стоял там, почему ты его в другой угол ставишь?
— А теперь пусть здесь постоит, — спокойным и ровным голосом отвечала Игна. — Сами знаете, родив, баба уже девушкой не будет. Все у нее меняется. И дом мой другим будет. Сделаю так, что еще лучше станет.
Женщины тоже включились в работу, помогая переставлять мебель, во всем подчиняясь Игне.
— А мы уже телеграмму хотели слать. Да бог тебя вовремя послал! Осиротели. Одни остались! С тех пор как Мара переселилась, председатель совсем глаз не кажет. А знаешь, Игна, на нас новая напасть — Опинчовец отбирают!
— Глупости! — засмеялась Игна. — Больно нужен им наш Опинчовец.
— Кроме шуток! Главный инженер уже приезжал.
— А председатель… словно и нет его у нас. Он теперь под заводскую дудку пляшет. Но раз ты вернулась и здесь останешься, мы тебя выберем в председатели! В тысячу раз лучше будет!
Игна словно не слушала их. Казалось, она с головой ушла в свои домашние заботы. А соседки не оставляли ее в покое и продолжали приставать.
— Да кончай ты все это! Потом доделаешь. Пойдем, отстоим хотя бы Опинчовец.
Местность, которая с давних времен называлась Опинчовцем, потому что находилась далеко от села, и можно было сносить опинцы[25], пока до нее доберешься, была окружена густыми лесами с раздольными полянами, куда перевели овец. Овцы только-только привыкли к новому месту, встали на ноги, а теперь их ждало новое переселение. Здесь же, на Опинчовце, находились участки для личного пользования кооператоров, и орешчане боялись, что и они уплывут.
Игна не ожидала, что с ее возвращением двор наполнится народом.
— Идем, Игна, а то будет поздно.
— Да оставьте вы меня в покое, дайте хоть на дом посмотреть!
Но они не хотели ничего и слушать, настаивая на своем. Женщины были уверены, что и теперь, как всегда, когда деревне угрожала опасность, Игна поведет их за собой. Но на этот раз Игна была непреклонна.
— Оставьте меня в покое. Я домом хочу заняться!
— Игна, да что с тобой? Селу конец приходит, а ты заладила одно и то же: дом да дом!
Некоторые хватали ее за рукав и тянули за собой, но она упиралась.
— Не хватайтесь за меня, а то сама как хвачу!
Женщины, ошеломленные таким ответом, только ахнули.
— Да, да! Что вы рты пораскрывали? Убирайтесь отсюда подобру-поздорову!
Зная характер Игны, женщины начали понемногу расходиться. Этого они от нее не ожидали и никак не могли взять в толк, что с ней случилось. С завода вернулась. Собирается жить здесь и так отнеслась к несчастью, которое свалится и на ее голову.
Дом Игны опустел. Деревня, ожившая при известии о ее приезде, вдруг затихла и казалась вымершей. Что же это будет, сокрушались люди, если их последняя опора — Игна отказалась им помочь?
Когда заводские приехали в Опинчовец, туда собралась вся деревня. Пришли и стар, и мал. Они смотрели на разбросанные повсюду черные водопроводные трубы и убеждались, что нету них больше Опинчовца. Некоторые со злости пытались столкнуть трубы ногами под откос. Народ гудел. Особенно шумно было там, где появлялся главный инженер. Куда бы он ни пошел, перед ним вставала стена людей. В лесу, на поляне, собрался народ, как на народный суд. Первыми начали, как всегда, женщины.
— Если и это у нас отберете, тогда лучше и нас на завод забирайте!
За ними подняли свои герлыги чабаны.
— Послушай, инженер, мы всегда думали, что ты человек добрый, а ты, выходит, похож на Солнышко. Скажи нам правду! Не молчи! Тот хоть и крут и глуп был, а действовал прямо, так что при случае мы всегда могли посторониться, как от бешеной собаки. А тебя и понять-то невозможно. О чем думаешь, чего хочешь? Что, разве у вас во Фракии все такие скрытные?
Инженер молчал, улыбаясь.
— Чего ты смеешься? До каких пор это будет продолжаться? Тогда, на Вырло, подняли нас, как на пожар, сюда перебросили, а теперь вот…
— Он за прошлое вины не несет. Он и сам натерпелся от Солнышка.
— Если тогда не был виноват, то сейчас не должен так поступать. Если не нас, так хоть скотину пусть пожалеет. Куда мы ее сейчас поведем? Овец трогать нельзя. Они ведь уже котные.
— А нас куда отправите? Как мы жить будем?
Инженер смотрел на людей, читая в их глазах недовольство, злобу, и не знал, как пробить эту стену ненависти. Поступить так, как Солнышко на Вырло и перед школой, он не мог. Инженер прекрасно понимал, что насилие порождает насилие, озлобляет людей, пробуждает и сплачивает силы отрицания и разрушения.
— Где председатель? — спрашивали друг друга люди.
— За юбку жены держится. Ребенка купает.
— Есть у нас председатель или нет?
— С тех пор, как Мара родила, нету…
Инженеру казалось, что этими возгласами они бросают камушки и в его огород. Мара родила в его кабинете, он помог ей устроиться при заводе и с тех пор председатель стал бывать на селе наездами. Все его внимание было поглощено семьей.
— Он ведь рано не может теперь приезжать. Вот накормит ребенка и приедет. Чего вы хотите, девяти-то еще нет! — сказал кто-то, пытаясь шуткой разрядить атмосферу, но люди не унимались.
— Он сюда как инструктор приезжает, а не как председатель.
— Тогда мы ему гонорар платить будем, как советнику, а себе выберем нового, своего председателя, который защищал бы наши интересы, с нами вставал, с нами ложился. А этому что? Ему хоть трава не расти!..
Инженер разговаривал с техниками, которые что-то измеряли, время от времени заглядывая в план строительства. Он хорошо знал характер орешчан и выжидал, пока они выскажут свою обиду, тогда с ними легче будет договориться. А если сейчас начать возражать, то их души, многолетними страданиями, вспыхнут, как сухостой. Он помнит, как на его родине, во Фракии, в детстве из-за пустяка сгорел целый лес. У одного врача в Родопах была небольшая дачка, где он обычно жил летом. Однажды он решил сжечь сухую траву. День был тихий и безветренный, лес был далеко. Поджег и пошел заниматься своим делом, а искра, точно змея, подобралась к лесу, и участок в пятьдесят гектаров сгорел дотла. Три дня и три ночи горел. Он сам вместе со всеми ходил его гасить. Но ничего нельзя было уже сделать. Пожар вспыхивал то в одном, то в другом месте. Доктор за это поплатился своей жизнью. Умер от страха. Сердце, говорят, не выдержало.
Инженер вспомнил этот случай и решил не возражать крестьянам. Ему казалось, что если он начнет объяснять, а тем более, возражать, то его слова, подобно искрам, будут передаваться от одного к другому и зажгут злобой всю деревню. Поэтому он молча занимался своим делом, но голоса людей звучали все ожесточеннее и это напоминало ему другой случай, который произошел с ним не так давно: свой первый приезд на орешчанскую землю. Там, где сейчас завод, были Цветины луга и крестьяне тогда забросали его комьями земли.
Вопрос об Опинчовце он готовил давно, советовался и с Тучей, и с Сыботином и другими орешчанами. Он рассчитывал, что рабочие завода лучше всего смогут подготовить своих близких. Но знал он и другое, что согласие, данное наедине в кабинете, может не устоять против общей воли людей. Так оно и случилось.
Инженера тревожило то, что люди эти по-своему были правы и сейчас трудно было им доказать, что все это делается для их же счастья. Многие из них примирились с заводом. Им больше не мозолили глаза ни буровые вышки на Вырло, ни бассейн на Тонкоструйце, ни мост и асфальт. Примирились ли они с этим или поняли наконец, что жизнь становится лучше? Он знал крестьян, ему было прекрасно известно, как медленно, недоверчиво, постоянно озираясь назад, двигаются они вперед. Если за процессом развития мировоззрения крестьян будет наблюдать человек, не знающий их душу, ему покажется, будто они остались теми же, что они топчутся на месте, точно солдаты, выполняющие в пол-ноги команду «На месте шагом марш!». Но хотя у них была медленная, воловья поступь, они все же двигались вперед. Перешагнут через препятствие и сделают шаг вперед. Но подобно волам, которых умело подгоняет добрый хозяин, делают это, подчиняясь чужой воле. Вот и сейчас. Они уже знали инженера, прислушивались к его голосу, привыкли к тем ударам, которые им наносил завод. Надо только уметь дать направление, и они сразу же пойдут туда, куда нужно. А если наброситься на них с криком и руганью, они могут все перевернуть, распотрошить и уничтожить. Он еще не считал себя хорошим руководителем. Да и они все еще не считали его своим. Они ненавидели Солнышко, а ведь он стал его преемником, и ему казалось, что это породило в них известное недоверие к нему. Он убедился, что за эти два года и Дянко Георгиев не смог стать хорошим хозяином. У крестьян есть какое-то шестое чувство, у них на начальников глаз наметан. Они видят их насквозь. Это-то чувство и помогло им понять, что Дянко боится Солнышко, что он не выдержал и капитулировал, хотя сами, своими глазами они этого и не видели. Дянко всегда находил с ними общий язык, защищал их интересы. Перед ними он никогда не проявлял ни трусости, ни отсутствия воли. Но они почувствовали его надломленность и теперь, что бы он ни говорил, не верили ему. Дянко действительно стал здесь гостем. А все потому, что мыслями он был теперь на заводе, с женой и сыном, а сюда наезжал, точно какой инспектор.
Инженер понимал, что даже если бы Дянко и был сейчас здесь, то ничем бы не смог ему помочь. Никто бы его не стал слушать. А что может быть страшнее для руководителя? Дянко сам убил веру в этих людях. И главный инженер, который противился его переходу на завод, сейчас понял, что Дянко Георгиев здесь уже не сможет работать. Размышляя об этом, инженер с горечью подумал о том, сколько честных, преданных делу народа борцов было сломлено проклятым насилием и превращено в старательных и выслуживающихся перед начальством чиновников. Такие люди перестают быть творцами, они просто отбывают повинность.
Инженер нарочно обошел с техниками почти весь Опинчовец. Ему казалось, что за это время потоки тревожных голосов уймутся. Но голоса не смолкли, они преследовали его повсюду, разлетались через леса и холмы на все четыре стороны, разнося муку людскую во все уголки, но не утихали, а напротив, звучали в осенней тишине все яснее. Мука эта вырывалась то горьким плачем по последней землице, то жарким, пронизывающим, словно ток, гневом, и когда инженер опять вернулся на то место, где должны были строить первый дом, мутные потоки уже слились в одно и залили все вокруг.
— И ты, выходит, такой, как Солнышко, — кричали ему. — Душу из нас хочешь вынуть!
— Не дадим здесь дачи строить для вас и ваших детей!
— Вы еще не нажрались? Мало вам? И так у нас все отобрали! В землю закопать нас хотите, а на нашей могиле курортов себе понастроить!
— Да когда же этому будет конец?!
Инженер чувствовал себя беспомощным. Напрасно он смотрел на всех добрыми глазами миротворца. В такие моменты, когда люди задеты за живое, добродушие не помогает.
И как раз тогда, когда он был уже окружен крестьянами и чувствовал себя в их власти, разъяренный рев толпы заглушил гудок грузовика. С него соскочила Игна Сыботинова. Никто ее не ждал. Она выгнала женщин, которые ходили ее уговаривать вступиться за интересы села, а теперь вдруг нагрянула сюда сама. Инженер, занятый своими мыслями, хотя и видел ее вчера, тоже забыл было о ней. Как же так? Его поражала всегда ее жизнестойкость, стремление до всего докопаться. И почему это вдруг он забыл о ней? Может быть, потому, что то, за что она боролась, сейчас стало знаменем всей деревни и так заполонило все его мысли, что там не осталось места для Игны?
Для него она была последней ярой защитницей деревни. Все остальные, так или иначе, должны были сдаться. А она останется единственной несгибаемой заступницей за землю. Все покорятся своей участи и рассеются по городам, она одна останется верной хранительницей сельской чести.
«Пока есть земля, будет и деревня», — утверждала она.
— Тебя как будто сам бог послал, Игна! — восклицали женщины, всплескивая руками.
— Помоги нам, сестрица, а то мы пропали!
Они привыкли видеть Игну всегда суровой, непреклонной, готовой отразить любое нападение. Крыстьо Туча совсем не оправдывал своего имени. Может быть, кто-то из его предков и был бунтовщиком, поэтому и прозвали его Тучей, но сам Крыстьо был человеком добродушным и на редкость спокойным. Мрачным и злым его видели не более двух-трех раз в году. Тогда в нем отзывалась далеким эхом кровь его буйных предков. Не ему, а Игне больше бы подходила фамилия Туча. С тех пор как началось строительство завода, она постоянно была настороже и, подобно грозной темной туче, неслась по деревенскому небу, готовая разразиться градом тяжелых, как свинец, слов. Главный инженер решил, что сейчас она направит свои громы и молнии против него.
— Отбирают у нас Опинчовец, Игна. Дачи себе здесь строить будут. Видишь, уже и трубы привезли. Воду себе доставать будут. И не куда-нибудь, а прямо в дома проведут.
Но Игна на этот раз не торопилась, она не вспыхнула сразу, как сухая солома, а только крепче сжала губы, сдерживая рвущиеся с них резкие, острые, как осока, слова. Она до боли закусила нижнюю губу. И, обведя глазами людей, с надеждой ждущих ее помощи, подошла к инженеру и спокойно, как со старым знакомым, поздоровалась:
— Здрасте!
Она даже первая подала ему руку. Все переглянулись. Игна поздоровалась с ним, как с человеком, который хорошо ее знает и уважает.
— Завод заводом, а без деревни тоже нельзя, — сказала она и глянула инженеру прямо в глаза, ожидая, что он скажет в ответ.
Инженер, сознавая всю ответственность за свои слова, тут же откликнулся:
— А как же иначе? Человек без земли не может, а завод — что человек: и у него под ногами должна быть твердая земля.
— Каменных ступеней не хватает, а? И воздуха ему мало, не хочет глотать дым!
Крестьяне восприняли слова Игны, как обходной маневр, и теперь выжидали, уверенные, что их Игна найдет уязвимое место в душе инженера и обрушит на него свой удар. Все с восхищением и тревожной приподнятостью следили за малейшими изменениями ее лица, выражением глаз.
— И курильщики любят чистый воздух. На свежем воздухе лучше всего курится, — ответил ей инженер. — Вы что же, своих мужей выгоняете за то, что они курят? Если жены будут прогонять мужей из-за этого, вся Болгария взвоет. Ни одной семьи не останется.
Игна тихо, сдержанно засмеялась и сложила руки на груди. Этот ее жест был хорошо знаком всем крестьянам. Он означал, что скоро она начнет действовать. Достаточно было одного слова инженера, чтобы она бросилась в атаку. И он произнес это слово.
— Встречаются браки по любви, по большой любви, но в конце концов они оказываются неудачными. А есть и такие браки, когда, скажем, женщина не совсем любит, не совсем верит, а семья получается такая, что служит для всех образцом. Я думаю, что и нам из-за какого-то дыма не следует разрушать то, что было сделано. Пусть ваши мужья курят спокойно, а вы, в свою очередь, тоже делайте что хотите.
Игна взмахнула рукой, как казак саблей.
— Пока что вы были нашими кредиторами, а мы — должниками. Позвольте должникам уплатить вам долги, — добавил инженер и замолчал.
Да в этом и не было необходимости, так как Игна взяла инициативу в свои руки.
— Все поняли? — она стрельнула глазами в стоящих около нее людей. — Пока что мы им давали. А теперь они нам начинают возвращать.
— Ох-хо-хо! — застонали некоторые. — Эк отвалили увесисто! Сторицей!
— Так ведь больше не отбирают, поймите, а наоборот — нам тащат! — и она показала на трубы и балки, которые рабочие сгружали с грузовика.
— Да что ты городишь, Игна? Кто тебе это сказал?
Люди забыли об инженере и столпились вокруг Игны.
— Игна, да ты ли это?
— Я самая и есть! — она уверенно и гордо кивнула головой.
— Раньше ты другое говорила!..
— Говорила!
— А сейчас?
— Тоже говорю.
— Ты — предательница!
— Тебя что подкупили, Игна?
— А как же, взятку мне дали!
— Конечно, у нее мужа повысили, вот она и растаяла!
— Да, подкупили меня, подкупили! — Игна начала улыбаться. — И вас всех подкупят, и все село…
— Господи, боже мой, эта Игна, кажись, умом тронулась из-за всего этого!
Люди гудели, как пчелы, от которых сбежала матка. Если бы они могли ее догнать, убили бы на месте. Некоторые смотрели на Игну с горьким сожалением.
— Да, в этой неразберихе будь ты хоть из железа — долго не протянешь, сломаешься…
Вдруг Игна крикнула что-то и все замолчали.
— Чего вы тут развопились? Вы что, на базаре? Мы здесь у себя, на своей земле!
— Не наша эта земля теперь, Игна! И Опинчовец…
— И Опинчовец наш, и дома, которые они строить будут, наши, и вода наша будет! Сами знаете, что когда дом строят без разрешения, дом к земле переходит, а не земля к дому. Так ведь, товарищ инженер?
— Точно так! — рассмеялся инженер, — совершенно справедливо! Мы строим на вашей земле дом отдыха для ваших и наших детей. Вы здесь хозяева, а за то, что мы строим, вы нам разрешите бесплатно отдыхать.
— Я везде ходила, все пронюхала-разведала и раньше вас поняла, что ничего в этом страшного нет. Все страшное позади. Сейчас здесь завод дома будет строить и будет платить нам за каждый кусочек земли. Пускай строят, пускай здесь живут! Пускай Орешец станет городом. Чтоб не было пустых домов, не было замков, чтоб на полях было людно. О какой земле вы кричите, когда на этой земле людей не осталось? Люди, люди — вот что нам нужно! Село без людей не может!
Молчали все, даже те, которые готовы были линчевать ее, как предательницу. Они все еще не могли опомниться. Игна не шутила, она шла против своих.
— Я все видела, все примечала. С железом и машинами мы не сможем бороться! Только нужно сделать так, чтобы они на нас работали, а не мы на них.
Смысл ее слов был неясен, и она, не дожидаясь вопросов, сама попыталась все растолковать.
— Я тайком ходила и смотрела. Я и к мужу ходила в ночную смену. И поняла все о машинах. Машина — это целая наука, она дураков не терпит.
— Уж очень ты ученой стала, Игна!
— Какая есть! — повернулась она к старому чабану. — И руками можно коров доить, но ведь лучше, если это будет делать машина. Пускай себе строят курорты, ведь строить будут они, а не мы.
— Мы тоже умеем строить, за это деньги платить будут, вот и заработаем лев-другой, — подал голос в ее защиту один из кооператоров.
— Пускай все здесь застроят! Сад посадят. Но только машинами. А мы, наконец, и отдохнуть сможем! — обратилась она к инженеру и техникам, и люди опять почувствовали ее своей. — Только если первые машины не нам дадите, плохо будет!
— Не бойтесь! Наше слово, как сталь! Сказано — сделано! — улыбнулся инженер. — Первые машины дадим вашему селу, а первый дом; — вашим детям.
— Вот так бы и давно! А мы около завода укропа да петрушки насеем, помидоров, перца, огурцов насадим, огородами вас опояшем!
Люди вытирали со лба пот и тесным кольцом обступали Игну, надеясь услышать от нее еще что-нибудь важное.
— А чабанам же как, Игна?
— Мы из Опинчовца не уйдем! — доверительно шепнула чабанам Игна. — Пускай построят, как обещали, механизированные фермы, тогда перегоним скот.
— Черт, а не баба!
— Я вам говорил, что Игна так легко не сдастся. Она их перехитрит, а они ее ни за что! Рабочий мужику и в подметки не годится!
— Не в хитрости дело, а в том, что без нас они ничего сделать не могут!
За холмом появилась двуколка, а в ней сидел, сонно клюя носом, председатель. И точно горный обвал, в толпе загремел смех. Дянко испуганно вскочил.
— С добрым утром, председатель! Что-то ты рано поднялся? Еще и двенадцати нет!
Опинчовец смеялся.
Хотя учительница Мара и впитала в себя романтику новой действительности, она сохранила многое и от уклада деревенской жизни с ее особым взглядом на вещи, практичностью, недоверием и скептицизмом. Она не могла предполагать, что стихотворение, подаренное в день рождения сына, может перевернуть ее жизнь. Маре казалось, что она не имеет ничего общего с окружающими ее людьми, что у нее свой круг интересов. И вдруг у нее будто выросли крылья, она почувствовала себя совсем молоденькой девушкой. Мара всячески старалась скрыть свои чувства, но строчки стихотворения не выходили у нее из головы даже когда она кормила ребенка, на улице, за обедом, в школе. Мара прятала его, как любовное послание. Муж заметил перемену и стал посмеиваться над ней:
— Что это с тобой? Я понимаю, в жизни всякое бывает, но чтобы из-за какого-то там стихотворения с ума сходить — это же смешно. Ну, выиграли бы в лотерее машину, квартиру или крупную сумму — это еще понятно. От этого и в самом деле голова может кругом пойти, а стихотворение, да еще такое…
Дянко шутил, но она принимала его шутки всерьез и вся красная от гнева спорила с ним:
— Да, я не скрываю, что люблю поэзию.
— Еще не хватало, чтобы учителя не любили поэзию! Какие же вы тогда прометеи, если не будете гореть? Чем будете зажигать детские души?
Мара окинула его злым взглядом и промолчала. Она не раз уже замечала, что он какой-то двойственный, ускользающий. Временами был груб и расчетлив, дрожал над каждой копейкой, за деньги, казалось, готов был на все; потом вдруг преображался и в его глазах светилась неподдельная тоска по утраченной чистоте и вере. Мара слушала мужа и с горечью и душевной тревогой думала о том, что не далек тот час, когда он, которым она еще не так давно гордилась и восхищалась, окончательно потеряет последние остатки былой чистоты и человечности. Его глаза становились все более тусклыми и холодными, словно какая-то невидимая птица выклевала из них крупицы поэзии.
— Вот мы, кооператоры, люди труда, занятые своими нелегкими заботами, в грубой повседневной жизни видим поэзию. Видим в самых общих чертах, как сквозь завесу, но все-таки видим. И теплее становится на душе…
Мара внимательно слушала мужа.
— Вот был я на днях в Опинчовце, оттуда такой вид открывается на селе, на дороги, на Тонкоструец, на все что мы сделали и недоделали… Это и есть поэзия!
— Так чего же ты прячешься от этой поэзии? Иди к ней… Иди к тем, кто ее творит, иди к людям…
— Не могу больше! — тяжело вздохнув, сказал Дянко. — Чувствую, что не клеится у меня с ними. Орешчане стали не те, какими были раньше. Теперь с ними стало не так-то просто справляться. Похоже, что не мы их ведем, а они нас.
— Смотря куда, — сказала Мара, которой было известно, что произошло в Опинчовце, что кооператоров утихомирили и уговорили Игна и инженер, а над ним все смеялись…
— Они теперь слушают только Игну. Я для них не авторитет.
— И ты считаешь, что лучше улизнуть, чем доказать на деле, что ты с ними. Мол, пусть они сами себе голову ломают.
— Хватит с меня и двух лет. Мы же, кажется уже договорились об этом? Кем угодно, но я хочу работать здесь, где ты, где ребенок, где моя семья…
Мара молчала. Ей тоже этого хотелось. И желание ее вполне естественно. Ведь она его жена, мать его ребенка… Конечно, если бы не было ребенка или она была здесь на временной работе, тогда другое дело. Можно было бы как-нибудь пережить. Но она обосновалась здесь надолго, быть может навсегда, и ей хотелось, чтобы самый близкий для нее человек был всегда вместе с ней.
Семьи, в которой муж и жена живут отдельно, по ее мнению, рано или поздно должны распасться. Но несмотря на это, она была твердо убеждена: ее муж должен остаться председателем, а не идти садовником на завод. Раньше она соглашалась с доводами мужа и не возражала, но теперь, ясно представив себе, что из этого выйдет, запротестовала всем своим существом. Ни одна женщина не хочет, чтобы муж был слабее ее. В таких случаях жена с горечью несет все тяготы жизни на своих плечах. Каждой хочется, чтобы муж был крепче ее, сильнее или по крайней мере, не уступал ей ни в чем. Мара же относилась к той категории женщин, которая считала, что муж должен стоять на голову выше ее. Тогда бы ее не раздражали упреки мужа, она бы не считала, что он подавляет ее индивидуальность и ни в коем случае не старалась бы тянуть его назад. Наоборот, если бы муж был лучше и сильнее ее, она пыталась бы догнать его. Когда Мара вышла замуж за Дянко Георгиева, она не замечала разницы между ними. Агроном, председатель кооператива, коммунист, человек с чистой совестью, прекрасный организатор, горевший на работе, рвущийся вперед и ведущий за собой кооператоров, — чего же еще? Мара считала его руководителем нового типа. Тогда он еще не был таким, как сейчас — маленьким жалким винтиком огромной сельскохозяйственной машины.
Ее любовь к нему была отголоском любви и доверия всех крестьян села. Разве могла она допустить, что всего за каких-нибудь два года человек может так измениться? А ведь он ей не чужой, он ее муж! Заметив начало его падения, она пыталась помочь ему. Все, что происходило на работе, находило отклик в ее сердце. Дома они вместе обдумывали решения, которые потом принимались на правлении и собраниях. Бывали случаи, когда, обсудив все детально дома, все решив и продумав, после встречи с начальством или телефонного звонка, он вдруг проводил на собрании совсем другую линию. Мара больно переживала такие неожиданные вывихи.
Вначале, во избежание скандала, он пытался угодить только Солнышку, потом не стал перечить его заместителям, а затем и… всем прочим, лишь бы только они занимали более высокий пост, чем он. Постепенно Дянко превратился в жалкого чинушу, безропотно выполняющего чужую волю. Так понемногу и безвозвратно в нем умер творец и созидатель. И как ни старалась Мара, но помочь ему уже не могла.
Каждый раз, услышав об его капитуляции, отказе от раз принятого решения, она чувствовала себя оскорбленной и обиженной. Дянко разучился не только сопротивляться, но даже возражать. Начал жить так, как живут тысячи мещан. Маре было очень горько видеть это, чувствовать свое бессилие, ее терзала мысль, что он не только сам катится вниз, но и ее тянет в трясину.
В последнее время Мару угнетал страх, что своим поведением он не только может разбить ее жизнь, но опозорит семью, ребенка. И когда он настойчиво стал говорить ей о своем желании остаться здесь, на заводе, она противилась. Любыми способами старалась доказать ему всю нелепость этого решения, но сказать ему прямо в лицо: «Я не хочу! Живи себе там!» — не могла, ибо это было бы началом конца. Она знала, что есть семьи, где разрыв наступал на втором-третьем месяце после свадьбы, когда люди даже ие успевали как следует узнать друг друга. С другими это случалось значительно позднее — через десять-пятнадцать лет, когда их дети уже становятся большими.
У Мары это началось ни рано, ни поздно — на второй год совместной жизни. Может, это и нормально, как знать? В наш век — век быстрой реакции и обостренной чувствительности — два года вполне достаточный срок для того, чтобы понять свою ошибку… Но самое страшное было в том, что этот самый близкий ей человек даже не подозревает о своем падении и ни в чем не раскаивается. Страдала и мучилась она, а не он. Он только любил повторять: «Попробуй, посиди на моем месте, посмотрим, какой ты станешь!». Он был убежден, что безропотно покорившись Солнышку, сможет его перехитрить. Но это оказалось ему не по зубам. Солнышко был не лыком шит, он сразу раскусил Дянко, переломил ему хребет, и тот стал его послушным рабом. И теперь у Дянко другого выхода не было. Надо было уходить. И чем скорее, тем лучше. Вот почему он уже несколько раз приходил к главному инженеру с просьбой взять его на завод, но тот все время уклонялся от ответа.
И сейчас, беседуя с женой, Дянко сказал ей смущенно:
— Или он меня не хочет, или у него на это место есть свой человек. Вроде все было решено и, на тебе, опять засечка вышла.
Мара кормила ребенка и не слушала его. Она была поглощена своими мыслями, слова мужа пролетали мимо ее ушей.
— Конечно, он правильно делает, что подбирает своих людей. А как же иначе? Но мы-то, я думаю, теперь тоже ему не чужие?
Мара положила ребенка в кроватку, поцеловала, посмотрела, как он чмокает губками во сне, словно продолжая сосать, и вышла в спальню. Дянко пошел следом. Она уже знала, зачем.
— Нужно, Мара, нам обсудить и решить этот вопрос. Скоро отчетное собрание и надо знать, останусь я там или перейду сюда.
— Не трогай меня, пожалуйста! Ребенок всю ночь спать не давал. Это ты, наверное, занес откуда-нибудь блоху… Шатаешься везде…
Мара начала разбирать постель. Он подошел и обнял ее за плечо, но, к его удивлению, она сердито отстранилась.
— Прошу тебя, оставь меня в покое!
— Но мы должны все решить. Надоела мне эта лавочка! Когда я буду жить вместе с семьей? На старости лет, что ли? Чем скорее мы это решим, тем лучше будет для нас.
— Это тебя касается, ты и решай, — грубо ответила она.
— А тебя это не касается? — вскипел он. — Ты мне чужая, да? А я-то, чудак, думал, что ты мной живешь!..
Мара откинула одеяло, поправила подушку и, не глядя на него, сказала:
— Вот, ложись!
— Нечего меня укладывать, лучше давай во всем разберемся. Садись, поговорим!
Мара не села. Обычно она раздевалась при свете. Он всегда с наслаждением любовался ее молодым телом, чувствуя, как оно волнует его. Но сегодня она погасила лампу, быстро разделась, натянула ночную рубашку и скользнула в постель. Он включил свет и наклонился к ней.
— Это еще что такое? Зачем ты свет погасила?
— Спать хочу! Устала!
— Раньше ты не уставала! И спать тебе не хотелось, и свет не гасила, а сегодня… да что это с тобой?
— Я же тебе сказала, спать хочу.
— Ну нет, подожди. Муж нервничает, решается судьба семьи, а ты заладила одно: «Спать хочется!» «Это твое дело!». Как же так можно? Ты меня всегда обвиняешь в бездушии, равнодушии и тому подобных грехах, а сама? Я давно понял, что на работе человек должен быть всегда спокойным и хладнокровным. Ведь если волноваться из-за каждого пустяка, так за десять лет в инвалида можно превратиться! Но чтобы жену не волновала судьба мужа — да где это видано, а? Хватит, Мара, не разыгрывай меня! Это не шутка! Давай решать, что мы должны делать? — И, подойдя к кровати, как был в одежде, сел на край постели.
— Встань сейчас же! Простыню запачкаешь… ты же в этом костюме по полям ездишь, в кошарах бываешь…
Он послушно встал, разделся и, сев на кровать, уже в пижаме, положил руку поверх одеяла на ее плечо.
— Я ходил и к Сыботину, и к Туче. Говорил им, что хочу на завод, а они и слова сказать не дают. Хотят снова переизбрать председателем.
— Раз люди тебе доверяют…
— Не нужно мне их доверие. Надоело! Окружной комитет, завод, кооператив. Хочу только одного, чтобы ты всегда была со мной! — Дянко лег в постель и обнял Мару.
— Оставь меня, я устала! И завтра надо рано вставать. Ты спишь всю ночь, а мне два раза надо вставать кормить ребенка.
Она повернулась к нему спиной, но он не убирал руку.
— Иди к себе, а то я встану и пойду спать в детскую.
Дянко знал, что Мара этого не сделает, там спала ее мать. По мнению Дянко, у него в семье все шло хорошо, просто Мара, как все молодые матери, немного капризничает. Поэтому он пропустил мимо ушей угрозу жены и продолжал приставать.
— Ну, хорошо, если тебе не хочется, не буду тебя трогать. Но давай подумаем, как нам быть? Скоро зима и мне опять придется в ночь-полночь шлепать по грязи туда и обратно.
— Много ли ты шлепаешь? С двуколки не слазишь, — рассмеялась жена. — А здесь тебе даже двуколку не дадут, вот тогда ты и помесишь грязь ногами.
— Здесь мне ничего от них не нужно! Были бы жена и сын рядом, — и придвинулся к ней еще ближе.
Мара тяжело вздохнула. Каждое его прикосновение было ей противно.
— Уйди! Ты весь пропах пылью и грязью.
— Быстро, однако, ты забыла запах сельского пота. По целым дням, как загнанный заяц, гоняешь по полям, тут еще не так вспотеешь.
— Культурные люди на ночь моются, а не бухаются, в чистую постель в том, в чем ходили весь день, — раздраженно проворчала она.
— Изнежимся, если каждый вечер мыться будем.
— А почему бы не купаться и утром и вечером, если есть возможность? Ты разве не чувствуешь, что от тебя несет, как от козла?
— Раз тебе так загорелось, я могу и вымыться, — обиженным тоном сказал Дянко, встал и пошел в ванную.
Вскоре там зашумела вода, что-то загремело. Мылся он недолго, скоро опять вернулся в спальню и лег рядом с ней.
— Ну, а сейчас можно решить этот вопрос?
— Нельзя!
— Я же теперь чистый и пахну мылом.
— Все равно от тебя несет каким-то дурным запахом, сколько бы ты ни мылся…
— О, ты уже расистские теории проповедуешь. Идеалистка, романтик, и вдруг такие теории. Мужа своего не выносишь… Как это объяснить?
Мара молчала. Он придвинулся к ней поближе.
— Я считаю, что мы вдвоем должны пойти к главному инженеру и окончательно договориться.
— Я к нему не пойду. А ты иди, если у тебя нет чувства собственного достоинства.
— А что плохого в том, что мы защищаем наши интересы вместе? Что мы хотим сохранить семью и устроить свою жизнь? Если я один пойду, он начнет отлынивать: «Поговорю, мол, с товарищами, посоветуюсь с Тучей, Сыботином». А какой они ему совет могут дать? Вот почему я хочу пойти с тобой и не позже завтрашнего дня.
— Ни за что на свете! Как ты не понимаешь, что это обидно?
— Почему обидно? Для кого?
— И тебе не стыдно? Что он о нас подумает? «Вот так муж! — скажет. — Заставил жену за себя просить!». Вот что он скажет…
— А при чем здесь жена? Если я им не нужен, что может сделать жена?
— Тогда зачем ты меня потащишь? Иди один. Поговорите, как мужчина с мужчиной.
— В том то и дело, что мы не можем понять друг друга. Не получается у меня с ним по-мужски.
— Так ты решил по-женски? А обо мне ты подумал? Тоже мне, муж, называется — жена должна ходить упрашивать, чтобы его приняли на работу.
— Ничего позорного в этом нет. Сейчас мужчины и женщины равны.
— Тем хуже для тебя.
— Послушай, Мара, ну что плохого в том, что ты замолвишь за меня словечко? Тебе он поможет.
— А могу я спросить — почему?
— Ну… как тебе сказать? Мужчина женщине не откажет. Да к тому же он тебя очень уважает и ценит.
— И ты хочешь, чтоб я умоляла его, чуть ли не в ноги кланялась? И тебе не стыдно, Дянко? Уходи! Уходи отсюда!
— Не уйду!
— Уходи, а то позову маму!
— Никуда я не пойду! Я твой муж и ты должна…
— Что? Должна терпеть всякие пакости?
В ответ он снова попытался обнять ее, но она с силой оттолкнула его.
— Уйди, тебе сказала! От тебя невыносимо несет какой-то дрянью!
— Я же мылся…
— Изо рта несет…
— Это от колита, ничего не могу поделать. Сосу мятные конфеты, все равноне помогает…
— Зубы надо чистить на ночь.
— Хоть наждаком их чисти, не помогает…
Он попытался было поцеловать жену и получить от нее то, что ему полагалось по праву, как мужу, но она разъяренно оттолкнула его, схватила подушку, одеяло и направилась в детскую.
— Мара, не сходи с ума, иди сюда!
Она хлопнула дверью, ребенок проснулся и заплакал. Мара, воспользовавшись этим, постелила себе на диване, взяла сына на руки и расплакалась. И все же, несмотря на это, поздно ночью муж пришел к ней и взял то, что ему было положено, не подозревая о том, что у нее это вызвало только отвращение.
Неожиданно ночью в Орешец заявился Сыботин. Он был чем-то взволнован, но старался это скрыть.
— Ты это чего явился в такую пору? — заворчала на него Игна, хотя в душе была рада его приходу.
С тех пор, как она ушла с завода, он стал навещать ее чаще. Ей было это приятно, и она дарила его той страстью, на которую способна зрелая женщина. Многие думали, что Игна была лишь бунтовщицей, которая всю свою страсть и энергию отдавала тому, чтобы выискивать неполадки и бороться с ними. Им казалось, что женская нежность ей чужда, сердце ее охладело и она не способна любить так, как любят другие женщины, ее ровесницы. Отчасти это было справедливо. Игна была сама стихия, она бурно переживала события последних лет. Месяцами могла не вспоминать о Сыботине, привыкнув к его редким посещениям, но зато эти редкие встречи были наполнены сильными и глубокими чувствами, она обсыпала его ласками, вкладывая в них всю страсть, всю нерастраченную нежность.
«Пусть редко, зато есть что вспомнить!» — говорила она Сыботину.
Никто, кроме Сыботина, не знал, что в любви Игна была столь же страстной и неуемной, как и в деревенских битвах. Они подходили друг к другу и знали один другого, как самого себя. Связь их была естественной и простой, без игры и притворства, без ненужных терзаний и отказов, насилия и ненависти. Они подчинялись тем законам природы, по которым замерзали и таяли ручьи, остывали и вспыхивали сердца. Сыботин тонко подмечал все изменения, происходящие в душе жены, все вспышки и затухания ее чувств и старался не попадать в их эпицентр. Они не выпрашивали друг у друга любви, не ссорились, а сходились естественно и просто. Так было и этой ночью. То, что он жил на заводе, а она в селе еще больше сближало их, отметая все ненужное, мелочное.
Они перебросились несколькими фразами.
— Как там Яничка?
— Яничка теперь комсомольский секретарь, правая рука Мары.
— А когда пустите завод?
— Еще не все оборудование привезли.
— Что же ты, как вампир, ночью приперся?
— К тебе! Посмотреть, как живешь. Нет ли у тебя тут кого.
— Не родился еще такой! — смеялась Игна, волнуя его своим смехом.
— Откуда я знаю! Раз с завода сбежала, значит что-то есть…
Игна рассмеялась еще громче.
Это был и весь их разговор. Лишь после утоления желания они подробнее начали расспрашивать друг друга о событиях на селе и на заводе, о том, кто как жил, что делал.
— Ты где это так оцарапалась? — спросил Сыботин, ощупывая ее локоть.
— На Опинчовце, когда прыгала с грузовика, напоролась на кусок железа.
— Ну что, очень роптали люди? Поплакали над Опинчовцем?
— Еще чего не хватало! С чего бы нам плакать? Я им прямо сказала: «Пускай! Пускай себе строят! Не все им брать у нас, пускай и для нас что-нибудь сделают!»
Сыботин слушал рассказ жены и ему казалось, что с ней случилась какая-то перемена, которой ни он, ни другие не замечали. Все знали, как ненавидела Игна завод. Достаточно раньше было сказать, что завод собирается что-то построить, как она немедленно выступала против этого. И никто, ни одна душа, да и сама Игна не заметила, что в борьбе с заводом, она растеряла свою стихийность, первобытность, почерпнув у завода его силы, твердости. Она была сильным человеком и любила сильных. Очевидно, завод тоже привлек ее своей силой, уверенной поступью и твердостью — всем тем, что она так хотела видеть в деревенской жизни. И, приглядываясь пытливо к жизни завода, она пришла к выводу, что и в селе, в кооперативе тоже надо сделать так, как там. Все должно иметь свое определенное место и время: надо в определенное время начинать и кончать работу, не заниматься пустяками, работать больше и лучше. Разве это дело, когда сто человек выполняют работу, которую могли бы сделать двадцать.
Заводской порядок пришелся Игне по душе. Она любила труд, порядок, организованность и сама все делала ловко и быстро и дома, и в поле. Ей хотелось, чтобы все в кооперативе работали так же, как она. И если бы не Солнышко, а в последнее время и Дянко Георгиев, она бы так не озлобилась против завода, не объявляла бы ему такой беспощадной войны, в которую она вложила все свои силы, увлекая за собой и односельчан.
— Если бы у нас председателем был не сегодняшний, а прежний Дянко, мы бы могли горы сдвинуть, — положив голову на руку Сыботина, сказала Игна. Другая рука мужа лежала у нее на груди. — Но с тех пор, как Солнышко вправил ему мозги, он уже не тот. Ползает на брюхе, как недобитый уж.
— Чинуша! — брезгливо поморщился Сыботин. — Завалил работу в кооперативе, а теперь пытается выйти сухим из воды.
— Было бы во сто раз лучше, если бы его убрали. Что он есть, что нет — все равно. Пусть сыну пеленки стирает.
— Хуже всего то, что если ему нужно, он кого угодно столкнет и усядется на его место.
— Он же агроном, что ему делать на заводе?
— А кто на это смотрит? У него сейчас задача уйти из кооператива, а там как-нибудь переквалифицируется.
— А тебе какое дело, что это ты так взбеленился? — пододвинулась к нему Игна.
Несколько минут Сыботин лежал молча, а затем сказал:
— Знаешь, какую кашу заварил твой Дянко? Он предложил мне вернуться в хозяйство и стать председателем. Ты понимаешь? Тому, кто с первого дня работает на стройке, кто весь завод знает, как свои пять пальцев, знает каждый винтик, каждую кнопку, предлагают бросить все и вернуться сюда, а он, который не знает толком, как сеялка к трактору прицепляется, займет мое место и будет там хозяйничать.
Игна слушала, затаив дыхание. Сыботин был убежден, что такое решение вопроса Игну вполне устраивает. Строительство подходит к концу, он вернется в село, и они заживут в своем доме спокойной счастливой жизнью. Конец разлуке! Довольно! Со дня свадьбы, вот уже больше пятнадцати лет они почти не жили вместе. Сыботин лежал рядом с женой и представлял себе, как она улыбается в темноте, предвкушая новую счастливую жизнь.
— Ну вот. Вызвал главный инженер меня и Тучу и спросил, что мы думаем насчет этого.
— А ты? — тихо спросила Игна. — Согласился?
Ему казалось, что она хотела сказать: «Соглашайся! А если отказался, то сейчас же иди и скажи, что согласен. Скажи, что все силы отдал заводу и сейчас самое время вернуться домой».
— Что я мог ответить? Я сказал так: все правильно, товарищи, Орешец не может больше жить по-старому. Рядом построили завод, и село стало, так сказать, заводским, поэтому там все нужно изменить. Откровенно говоря, Дянко Георгиев не сможет этого сделать. Там сейчас нужна крепкая рука, рука крестьянина, но прошедшего заводскую закалку.
— А они? — уставилась на него Игна.
— «Подумай, — говорят, — посоветуйся с женой, хотя она, наверное, возражать не будет».
Несмотря на внутреннее сопротивление, Сыботин вдруг на какой-то миг представил себя председателем кооператива. Он даже подумал о том, как будет собирать людей и что скажет на первом собрании. Он скажет, что сейчас главное вовремя выполнить все работы.
Сыботин привык к тому, что любая работа должна быть выполнена в установленный срок, а если можно, то и раньше срока. На заводе многие изобретали различные приспособления и усовершенствования, чтобы быстрее и дешевле строить. У Сыботина ум и руки действовали синхронно: если в мозгу зарождалась какая-то мысль, руки сразу же приводили ее в исполнение. Ему казалось, что именно этого и не хватало в кооперативе. Даже его жена Игна поняла это. И если раньше она выступала против завода, то только потому, что ощущала отсутствие такой слаженности в кооперативном хозяйстве.
Хотя в душе Сыботин не хотел возвращаться в село, все же по дороге домой он набросал в уме план его возрождения. По этому плану все получалось легко и просто. И если бы даже не ему пришлось претворять его в живое дело, а кому-то другому, он бы пришел к тому человеку и сказал: «Послушай, браток, ты, может, и сам все знаешь, но не поленись, посмотри, что я тут набросал. Мы, рабочие, без плана не можем. Сейчас главное в жизни — план».
Сыботин об этом думал и раньше, хотя ему никогда не приходила в голову мысль, что наступит такой день, когда ему предложат возглавить кооператив.
— Игна, скажи честно, не ты ли ходила к Туче просить, чтоб меня вернули в село? У тебя ведь язык без костей.
Он знал, что Игна могла, не предупредив его, заварить эту кашу. И хотя не был еще в этом уверен, ему захотелось как следует отчитать ее.
— А ты что, потому и пришел сюда среди ночи?
— Да, именно потому и пришел. Хотел проверить, не ты ли подлила масла в огонь? Конечно, как решат товарищи, так и будет, но тебе-то зачем надо было лезть не в свое дело?
Он знал, что она ответит: «Чтобы жить вместе, как полагается мужу и жене. Хватит мне одной мыкаться и томиться по мужу. Надоело жить соломенной вдовой. Хочется, чтоб люди хоть разок посмотрели, как мы вдвоем идем на поле». И ему было бы трудно на это возразить. Сыботин представил себе, как он просыпается не от гудка заводской сирены, а от петушиного крика, как надевает рабочую одежду и вместе с женой идет по дороге в поле. И, преодолев внутреннее сопротивление, мысленно стал наслаждаться чистым сельским воздухом, ощущая острый запах рыхлой земли.
После небольшой паузы Сыботин примирительна спросил Игну:
— Так вот какое дело вышло, Игна. И я пришел посоветоваться. Нам обоим надо решать, что делать… Вопрос серьезный!..
После долгого молчания, Игна вдруг вскочила с постели.
— Никуда ты не вернешься! — крикнула она, яростно брызгая слюной.
Сыботин даже вздрогнул. Потом, когда пришел в себя, подумал, что это не более как мимолетная вспышка гнева, которая скоро пройдет, после чего жена скажет ему то, что он от нее ждал: «Конечно, надо жить здесь». Однако ничего подобного не произошло. Игна твердо стояла на своем, осыпая его упреками:
— Кому ты здесь нужен? Пятнадцать лет шлялся по заводам, а теперь, когда тебя оценили, выдвинули на хорошую работу, когда стал у всех на виду, какой-то Дянко занимает твое место! Пускай Туча вернется. Ты ведь в кооперативе никогда не состоял, забыл поле, даже звеньевым не был! А он создал наш кооператив, долгое время был его председателем. Пусть он и возвращается сюда опять председателем!
— Нельзя… Он теперь по политической работе правая рука главного инженера. Не отпустят. Лучше давай подумаем, как нам быть.
Игне вдруг показалось, будто он дал уже свое согласие, и она от этого пришла в ужас.
— Да ты никак рехнулся?
— А что? Деньги я буду получать такие же!
— Дело не в деньгах, Сыботин, а в твоей чести!
— Не вижу тут ничего нечестного, когда человек возвращается, чтобы помочь землякам!
— Мне ли говорить, что нечестно бросать место, из-за которого мы с Яничкой так настрадались. Ведь теперь самое главное начинается, а ты… Люди теперь на завод рвутся, а ты возвращаешься в село.
— Забыла как раньше меня умоляла: «Вернись, вернись!»
— Да, раньше умоляла, а теперь не хочу!.. Да разве ты не понимаешь, что уйти оттуда сейчас все равно, что сбежать с фронта, когда все в наступление идут. Я не служила в армии, а ты-то ведь служил, знаешь! Сам рассказывал нам о каком-то дезертире, которого судили.
Сыботин рассмеялся, удивляясь не столько ее памяти, сколько способности во время найти сильное, меткое сравнение.
— Мне и самому не хочется, Игна. Обидно, понимаешь, вот-вот пустят завод, все будут радоваться, а меня с ними не будет. Да разве от нас это зависит? Как решат товарищи. Не капитуляция это, не дезертирство, а выполнение приказа!
— Приказ мы и без тебя выполним, а для тебя здесь места нет! Понял?
Сыботин молчал, довольный поведением жены. Он радовался тому, что она теперь сама без советов и убеждений понимала, в чем суть дела. Главное же, его радовало то, что Игна, не боясь признаться в этом, начинала жить жизнью завода.
— Вопрос, конечно, еще окончательно не решен. Главный инженер сказал, что надо все хорошо обдумать.
— Еще не решен, надо обдумать, — передразнила его она. — Если ты будешь прохлаждаться и не дашь им пинка, они быстро решат. Хватит! И так тебя чуть вокруг пальца не обвели…
Игна схватила его за руку и стала стаскивать с кровати.
— Слышишь? Сейчас же вставай и беги на завод, а то скоро светать будет. Пойдешь и скажешь, чтобы искали другого, что ты не можешь, отвык от сельских дел! Мало у них кооператоров работает?! Есть и звеньевые и бригадиры. Пускай их и повышают, а ты на заводе расти будешь!..
Сыботин не шевелился. Игна так толкнула его, что ему стало больно.
— Ты слышишь? Не заставляй меня идти туда самой. Если я пойду, так я с ними по-своему поговорю!..
«Пусть толкает», — думал Сыботин. Ему теперь не было больно ни от ударов, ни от ее слов. Он был рад и доволен: его жена, Игна, вспыльчивая и вздорная, наконец-то, вышла на верный путь, поняла, что он ведет к счастливой и хорошей жизни.
За дверью послышались шаги. Они переглянулись в недоумении: «Кто бы это мог быть?». На площади взревел грузовик и все смолкло. Светало.
— Мама, это я, — послышался голос Янички.
Игна испугалась, вскочила и побежала открывать дверь.
— Что случилось? Почему одна бегаешь по ночам?
— Я не одна, мамочка! — рассмеялась Яничка, глядя на застывшее в тревоге лицо матери.
— Опять прихватила этого арестанта?
— Да, нет, мама.
— С кем это ты ходишь по ночам?
— С… — девочка смущенно оглянулась, и мать увидела сына Тучи.
— А-а!— произнесла Игна. Буря утихла, но не улеглась — С Тучкой, значит?
— С Тучкой белой, — еще веселее засмеялась Яничка.
— Так что же вы стоите? Входите! Аль случилось что? Не выгнали тебя, случайно, из техникума, что ты ночью прискакала, умница моя?
— Пока нет, мамочка! Весь техникум привезли убирать кукурузу.
— Чтобы помочь селу, — подхватил светловолосый, подвижный, легкий, как облачко, юноша. — Сейчас только приехали на машинах.
«Бедняга, своего дома нет, вот и приходится ему ночевать у чужих людей!» — подумала Игна. — «Хорошо, что мы свой дом не продали». И опять пригласила:
— Входите, входите! Покушаете, отдохнете, а потом и на работу.
Уже одетый, Сыботин вышел на кухню и сказал, обращаясь к жене, хлопотавшей у очага.
— Теперь все время так будет. Каждый день будут приезжать с завода. Кто бы ни был председателем, самое трудное позади. Сейчас легче станет.
Был уже конец октября, а кукуруза еще стояла на полях. Лишь кое-где она была убрана и сложена в кучи. Несколько дней шли сильные дожди, и она уже начала преть. Еще один такой дождь, и пропадет весь урожай. На колхозном дворе тоже возвышались пирамиды неочищенных початков. Под навесом и просто на земле лежали неубранными горы кукурузных зерен. Их тоже мочил дождь. Казалось зерна, омытые дождем, весело улыбались солнцу, показывая яркие янтарные зубы, словно хотели сказать:
«Мы так хорошо созрели, в нас столько солнца, что нам не страшен и снег. Уберите с поля початки и ни о чем больше не думайте. Да только, видно, некому их очищать, а скотина сама нас найдет».
К общей радости, выслали было кукурузный комбайн, да он поработал один день и испортился. Обещали выслать еще один, но его перехватили где-то на пути в Орешец.
— Так и будет, пока не пришлют настоящего председателя. В том кооперативе председатель горой за своих, стоит, вот и получили комбайн. А нашего ищи свищи…
Народу подходило все больше и больше. Так стихийно возникло собрание.
— Бесстыдники! — набросилась Игна на приехавшего инструктора. — В свое время мы снопы, как детей, носили, зернышку на землю не давали упасть, в стога складывали, чтобы оно просохло как следует. Какая была пшеница! После молотьбы зерном, как дробью стрелять было можно… Когда перевозили, телеги половиками покрывали. Ты ведь, небось, помнишь, товарищ инструктор? Или уже забыл? Оно бывает, когда человека по службе повышают! Когда телегу разгружали, каждый колосок проверяли, чтобы зернышка на нем не осталось. Около молотилки руками землю подметали, точно куры, ногтями рыли: зернышко по зернышку подбирали. А сейчас? То комбайны опоздают с уборкой и все зерно на землю осыплется, то уберут недозревшим. Суши его потом, перелопачивай по амбарам! А в прошлом году, помните, как я плакала? Надо мной вся деревня тогда потешалась: «Видать, с ума сошла!». Да как тут с ума-то не сойти, когда прямо на улице рассыпали пшеницу для просушки? Дети на ней играют, разбрасывают, воробьи клюют. Все, кому не лень, тащили. Да что там толковать! Сами себя разоряли. И сейчас тоже. Добрую треть урожая теряем. И никто глазом не моргнет. Почему же это? Вот я теперь молчу, а вы мне ответьте!
Инструктор, весь в пыли, стоял и смотрел на собравшихся людей, и тоже молчал.
— Если один ворует, а другой спокойно смотрит, то как же это назвать? Он тоже вор? Если один разбазаривает добро, а другой ему не мешает, он тоже растратчик. Нет, что ни говорите, а брадобрей за зерно болеть не будет. Разве только за свое. А вы тут парикмахеров разных навезли, жестянщиков, да точильщиков, а потом удивляетесь, почему ничего не выходит? Работают, да только каждый о городе да о семье своей думает. Да зерна им и дела нет! Начальство, если оно на высоте, должно навести порядок.
— Оставь его, оно у нас с фабричным дефектом. Ты лучше скажи, как с кукурузой быть?
— Отдайте нам наши кукурузные комбайны, не то все будет, как в прошлом году, — скорее прошипела, чем сказала Игна, и направилась к школе, где ее встретила учительница Савка, заменившая Мару.
Школьники сельской школы вместе со студентами техникума с песней прошли по деревне и рассыпались по полям. Ученикам младших классов поручили очищать початки. Это была работа не трудная. Ребята расселись на земле и стали очищать початки. Учителям не надо было показывать детям, как это делать. Крестьянские дети умеют это делать сызмала, да и не только это. Савка, подобно квочке, сидела на вершине кукурузного холма и прямо оттуда бросала очищенные початки в телегу. Детям это явно понравилось и они начали ей подражать. Но получалось так, что они то ли по неловкости, а скорее всего нарочно бросали не в телегу, а друг в друга. Вскоре озорники покрылись с головы до ног золотистым кукурузным шелком. Очищая початки, они не отбрасывали в сторону беловатые листья, поэтому вокруг них выросла большая гора листьев. Дети с удовольствием восседали на них, как в мягких креслах, и вдыхали их сладковатый терпкий запах.
Подошла Игна и, увидев их радостные, вымазанные лица, воскликнула:
— Что это вы вымазались, точно поросята?
— А нам так хорошо, — ответили они дружным хором.
И все же Игна усмотрела в этом непорядок. Ловко орудуя вилами, она начала сгребать листья в большую кучу.
— А ты куда смотришь? — прикрикнула она на сторожа. — Это твое дело… — и передала ему вилы, чтобы он закончил работу.
— Отбери початки позеленее и свари их детям в котле. Пусть полакомятся.
Услышав это, ребята дружно стали выбирать из кучи зеленые початки и предлагать их сторожу.
— Вот этот, этот!..
Дед Гунчо, который то и дело поднимал свои редкие брови, щурил глаза от солнца, хитро улыбаясь, обратился к Игне.
— Хорошо ты это придумала, да только где взять котел?
— У нас дома есть, — вскочила одна из девочек и собралась бежать домой.
— Ну, если у тебя заболела поясница и ты работать не можешь, сбегай за котлом.
— Да не в котле дело. Огонь опасно разжигать. Поле можем поджечь, если кукурузу варить станем.
— А электрическую плитку не хочешь? Было бы что есть, а сварить дело немудреное. Вроешь в землю две палки с рогатками, наденешь котел на перекладину, вот тебе и все.
— Ой, как бы председатель не заругался. Надо бы его спросить, а то…
— Ну и беги тогда на завод, буди своего председателя. И что вы за люди такие бесчувственные! Дети ведь это, понимать надо. Я здесь сегодня председатель, я приказываю. Вот и весь мой сказ!
Игна носилась от одной кучи к другой, не чувствуя ног. Стоял жаркий день, солнце палило немилосердно. Раскрасневшаяся от солнцепека и быстрой ходьбы, Игна направлялась сейчас на самый важный участок, туда, где еще не была убрана кукуруза. Грузовики, на которых приехали студенты, отвозили очищенные початки. Двигались медленно, тяжело, потому что над бортами были сооружены шириной в две доски дополнительные ящики, образовавшие как бы второй этаж. И все это было, до краев загружено початками.
Игна, быстро подсчитав про себя сколько все это весит, подумала, что если бы это были обычные грузовики без ящиков, то, наверное, их понадобилось бы не менее двадцати.
Она с радостью смотрела на машины. Ей было легко на сердце, но где-то там, глубоко в душе, она затаила тревогу о Сыботине.
Неубранное кукурузное поле представляло нерадостную картину. Грязная и обтрепанная кукуруза была скорее похожа на бедных крестьянок, тех, что предлагали на базарах свой товар, мало веря в то, что богатые, его купят. Из оголенных початков словно с мольбой о помощи выглядывали светлые янтарные зерна. Они были похожи на крестьянских девушек со здоровыми, прогретыми солнцем лицами, с чистыми зубами и шелковистыми волосами. А как бы они преобразились, если б только кто-нибудь на них посмотрел! Они словно вздрагивали всем телом, пытаясь оттолкнуть друг друга, когда мимо проходил человек. Казалось, будто они шепчут: «Посмотри же на меня. Возьми с собой! Ну, откинь мне волосы, посмотри в лицо!»
Некоторые из них безнадежно склонили свои длинные шеи, приникли к земле. Листья, похожие на ленты в девичьих косах, резали нежную кожу. Все кукурузное поле, покрытое серой пылью, стояло в томительном ожидании.
Боль, которую Игна всегда испытывала при виде неубранного поля, мгновенно исчезла. Незачем теперь идти к председателю, они справятся и сами, без него.
Радостное оживление, шутки-прибаутки студентов из техникума, среди которых была и ее Яничка, разогнали черные тучи на душе Игны. Девушки, заливаясь звонким раскатистым смехом, кидали початки, которые, точно голуби, носились в воздухе и падали на землю. Игне однажды довелось слышать, что где-то в Болгарии люди называют початки голубями. И вот сейчас, наблюдая, как взлетают золотистые птицы с растопыренными крыльями-листьями, подумала: «А сравнение-то ведь меткое». И действительно, казалось, целые стаи голубей носились в воздухе.
На вчерашнем забытом, онемевшем было поле вдруг сразу стало шумно и весело. Юность оживила его. Даже Тонкоструец где-то там, внизу, казалось, повеселел от их песен и визга. Теперь туда пришла вода. На насыпи зазеленели молодые, стройные, как девушки, молодые деревца. Раньше здесь было сухо и голо — хоть шаром покати, а сейчас весело журчат потоки воды, славя радость коллективного труда.
— Ну как? — спросила она парней в застегнутых наглухо куртках с маленькими поблескивающими на солнце эмблемами — серпом и молотом — на форменных фуражках.
Они стояли перед тонкими кукурузными стеблями, словно перед девушками, не зная, как к ним подступиться. Один вертел початок, точно вил веревку, другой с силой отламывал его от стебля. Игна, улыбнувшись, ласковым материнским голосом сказала:
— Не так, милые, не так, родненькие! — Она ловко схватила стебель, слегка нажала на початок пальцами, и он, издав тихое «кряк», упал в ее ладонь, точно сорока из гнезда. За ним второй, третий. Игна быстро отрывала початки. Будто каким-то невидимым, только ей знакомым движением повертывала волшебный ключик, после чего золотистые «голуби» вспархивали вверх один за другим. Она всем объясняла, показывала, ласково наставляла.
Ребята смотрели на нее, как зачарованные.
— Хорошо, тетя Игна! Спасибо! Все будет сделано, товарищ председатель, — поспешил заверить ее один шутник.
— А вы не смейтесь, ребятки! Так оно и будет…
И ее голос зазвучал на поле еще увереннее.
— Только полегче, осторожнее. Не бросайтесь хлебом. Это ведь наше добро.
— Фураж это, тетя Игна! — поправили ее самые смелые. — Их можно есть вареными или жареными только в стадии молочной зрелости. А сейчас они годятся разве только для свиней.
— Всяко бывает, детки мои! Не дай бог, все может случиться. А лучше кукурузного хлеба не было. И его не все имели… Не приведи господь, чтоб такие времена опять наступили, — тяжело вздохнув, закончила свою речь Игна.
Ребята замолкли. А Игна, жадно слушая шутки молодежи, пошла дальше проверять работу других групп. Да, это были уже новые люди, люди новой Болгарии. Нет, не заставить их жить и думать по старинке.
— Тетенька, здесь машинами бы надо, — услышала она голос за спиной, — работаете, как при царе Горохе!..
— Тише, ты! Это же мать Янички, — одернули его девушки.
Парень умолк. Игна не обратила на это внимания. «У них свои думы!» Никого не спрашивая, она глазами искала Яничку. Игна шла по полю, как хозяин — распоряжалась, шутила, подбадривала. Ей казалось, что вот-вот мелькнет раскрасневшееся от работы лицо ее Янички, старающейся показать другим, как нужно работать. Но ее что-то не было видно. Игна начала беспокоиться. В голове зашевелились нехорошие мысли, черные, точно вороны, с карканьем летающие над неубранным полем.
«Как бы этот парень не затащил ее куда-нибудь вниз, к Тонкоструйцу», — с тревогой подумала Игна. И в этот момент какая-то девушка, пятясь назад, наступила ей на ногу.
— У-у, — оттолкнула ее Игна. — Не стыдно тебе?
Девушка обернулась и она узнала в ней свою Яничку. Та просто растерялась, не зная, что делать. Это молодой Туча, прицеливаясь в нее початком, заставил ее отступить. Заметив Игну, парень тоже смутился, незаметно бросил початок на землю, открыл рот, словно хотел что-то сказать, да так и застыл, поблескивая двумя рядами ровных белых зубов.
— Ты что это? — Игна строго пожурила дочь. — Вас для чего сюда привезли?
— Он, мама, пристает ко мне!
— Я пристаю? — воскликнул молодой Туча. — Ты лучше скажи тете Игне, кто первый полез. Кто мне сказал, что я и одного початка не стою?
— У-у, негодница! — зло процедила сквозь зубы Игна, а сама подумала: «Вся меня, паршивая девчонка!».
— А ну-ка, сейчас же принимайтесь за работу. А ты иди к подружкам, — подтолкнула она Яничку, — нечего прятаться от них!
Пока Игна ругала Яничку, молодой Туча убежал. Точно вор, пригибаясь к земле, незаметно исчез из глаз Игны. Мать вела Яничку как под конвоем, время от времени подталкивая ее локтем.
— Только ты не работаешь. Не стыдно? К парням пристаешь.
— Он сам первый полез!.. — потом, после небольшой паузы, приглушенным голосом сказала. — Говорит, что папу выгоняют с завода и посылают укреплять кооператив.
— Не твоего это ума дело.
— А почему его отец не может приехать и помочь этому паршивому кооперативу?
— Не твое это дело говорят тебе! Поняла? С каких пор вы стали вмешиваться в дела старших? Да еще снимать и назначать председателей! Молоко еще на губах не обсохло, а уже командуют!..
Яничка шла молча, но по тому, как она теребила сатиновый фартук, по движениям ее рук Игна поняла, что дочь сдаваться не собирается. Когда они подошли к подругам, Яничка повернулась и сказала:
— Ты иди! Прошу тебя, не позорь меня!
Игна остановилась.
— Смотри ты на нее! Это ты сама себя позоришь. Вместо того, чтобы показать подругам пример, чтобы все увидели, как работать надо, она шуры-муры заводит…
— Долго мы так работать будем? Нет теперь батраков. Сами должны справиться. Нечего труд детей использовать…
— Вот ты куда гнешь! Да еще и политику под это подводишь?
Яничка быстро отошла от матери и присоединилась к подружкам. Как это часто бывает в таком возрасте, девушки, которые уже давно наблюдали за происходящим, поняв, что ей попало от матери, разразились звонким смехом. Но ведь смех девушек, как ветерок: прошелестит и затихнет. Игна дождалась, пока они кончили смеяться. Понаблюдав немного за дочерью, она отошла, довольная тем, что подружки встретили ее дочь насмешкой. Теперь уж, наверное, зарубить себе на носу.
Срывая початки и собирая их в фартук, Игна добралась так до конца поля и там высыпала все в общую кучу. По пути она часто останавливалась — то початок подберет, то стебель поднимет, то сорняк сорвет, бормоча при этом: «Смотри, какой бурьян. И, вроде, копать не копали, а след оставили». А там камень попался, и она убрала его с дороги. Мужчины, увидев, как Игна отбрасывала тяжелый камень, рассмеялись: «И откуда у нее столько сил берется, что даже на пустяки хватает?» Но Игна не из тех, кто может спокойно смотреть на неполадки. Если увидит на черешне сломанную ветку, с сожалением подумает:
— Вот ведь какие еще есть люди, испортили дерево, а оно-то ведь на следующий год плоды принесет.
Если заметит, как вода вытекает из канала оросительной системы, то такой шум поднимет:
— Смотри ты на них! Лень одолела, не могут пойти проверить, все ли как надо. Сидят и ждут воду! Полдня ждать будут. Откуда воде знать, куда ей течь. Она еще не прирученная. За ней следить нужно!
Вот и сейчас, она с таким же усердием срывала початки и складывала их в фартук, оставляя за собой белые, словно голубиные крылья, листочки и ломкий, как смех, звук.
Украшенная кукурузным шелком и покрытая пыльцой, с приставшими к груди листьями, словно кукуруза решила наградить ее медалями, Игна дошла до Посфаровой груши, остановилась и глазам своим не поверила.
— И ты здесь?
Перед ней у огромной кучи кукурузы сидела учительница Мара. Сюда приходили сборщики и высыпали корзины с початками или же просто прибегали попить воды. Вблизи, на поляне, виднелись палатки. Поднимая столбы пыли, отъезжали автомашины, доверху нагруженные кукурузой. Мара вместе с другими учительницами очищала початки. Мужчины — преподаватели техникума, как и студенты старших курсов — выносили и грузили собранные початки. Здесь было тихо. Не было слышно ни шуток, ни задорного смеха, ни песен.
— А где наш председатель, хотела бы я знать? — спросила Игна, не обращая внимания на то, что Мара краснеет от стыда.
— Наверное, на собрании задержался… Завод скоро пустят, вот они и заседают…
Игна качнула головой, как бы соглашаясь с этим, но кивок ее был таким незаметным, а взгляд столь выразительным, что нетрудно было понять, о чем она сейчас думает: «Знаем мы эти собрания. Только и смотрит, как бы удрать. Ведь вот до чего довел, детей пришлось звать на помощь. Ему, небось, и в глаза людям смотреть стыдно».
Мара нервно вертела в руках очищенный початок. Ей было стыдно смотреть Игне в глаза. Она чувствовала себя униженной. Ей было больно за мужа. Она пришла, чтобы своим присутствием хоть как-то выгородить его. Игна посмотрела на Мару и без слов поняла ее боль и страдания. Ей стало жаль Мару. Как-никак родственница! И она поспешила перевести разговор на другую тему.
— Какая засуха была, а урожай хороший вышел. А если бы поливали, початков было бы куда больше… Ну, ничего! И это пока неплохо. Только, если бы наш председатель… — и прикусила язык.
Опасаясь, как бы ее слова еще больнее не задели Мару, она снова перевела разговор:
— Это не так уж плохо… Только больше так нельзя. Если и в следующем году так работать будем, дела наши будут еще хуже.
— Тогда завод начнет выпускать и дождевальные машины, не только сеялки и кукурузоуборочные комбайны. Вам станет гораздо легче, — вмешалась в разговор одна из учительниц.
— Дай бог, дай бог! — ответила Игна и по привычке покачала, головой, выражая сомнение.
В этот момент со стороны Вырла раздался гудок. Казалось, где-то там взревел гигантский бык, за ним второй, третий, четвертый — ревело целое стадо обезумевших быков.
— Смотрите… завод… завод пустили! — зазвучали ликующие молодые голоса.
В воздух полетел початок. Студенты бросали их вверх, точно шапки. Они порывались бежать, спотыкались и падали, снова поднимались к восторженно смотрели туда, где разноголосые сирены разрывали своими звуками голубое небо, а трубы, словно бесшумные орудия, выбрасывали в небо клубы дыма, стараясь низвергнуть недоступную для них доселе обитель богов. Мирная тишина села вдруг исчезла, пропала в трещинах разверзшейся земли, свернулась, как испуганная птица, и отлетела куда-то к Опинчовцу.
— Завод работает! Ура-а!
За Вырлом поднимался столб дыма. В его клубах взлетали вверх искры. Небо пылало оранжевым пламенем. Солнце раза два пыталось было выглянуть, рассеять дым, поднимавшийся с земли, но лучи всесильного властелина вселенной были не в силах победить огненную стихию, созданную трудом людей. И в первый раз люди увидели, как земля победила в борьбе с небом и солнцем. Студенты техникума, которые учились управлять машинами, извергающими огненную стихию, и дерзнувшими поспорить с небом и солнцем, не могли оставаться безучастными.
— Что же мы стоим здесь? Завод пустили! — выкрикнул кто-то громким, прерывающимся от волнения голосом. Этот крик послужил для всех призывным сигналом. Юноши и девушки бросились бежать.
— Стойте, куда вы? Это же проба!!! Стойте! — вскочила со своего места Мара и замахала руками.
Но никто не услышал ее… Если тогда, при закладке первого камня на Цветиных лугах, ей удалось остановить обезумевшую толпу, то сейчас голос ее прозвучал глухо и одиноко. Игна увидела в группе бежавших Яничку и вскочила, словно ее ударило током. У нее не было времени кричать… Она схватила очищенный початок — оружие, поданное ей самой землей, и бросилась за убегающими.
— Стой, стойте! — кричала она им всем. — Яничка, стой! Яничка, остановись!
Но Яничка не слышала голоса матери. Завод гудел, и они летели, послушные его призывному зову. Кто в этот торжественный миг мог остановиться, остаться в поле, чтобы заниматься початками? Не было такой силы, которая могла бы их удержать…
— Яничка! — кричала Игна, но рев сирены заглушал ее голос, и она пришла в ярость.
Ей было страшно. Люди убегали, оставляя на поле хлеб. Ведь в любой момент мог пойти дождь и тогда все пропало. Могла ли она такое позволить? Тогда зачем они приехали? Кто посмел побежать первым? Кто оторвал людей от села, от земли? Да, так и есть. Первой побежала ее дочь. Ее Яничка неслась впереди, расставив руки, словно готовясь взлететь. Юбчонка задралась, а она мчалась, только коленки сверкали. Она забыла о матери, не слышала ее крика. Она предала ее, предала свою мать…
— Яничка! — что есть силы в последний раз крикнула Игна и охнула от боли. — А-а-а, да как же это так? Ну погоди, я покажу тебе, как родную мать ослушаться, оставить одну.
Игна еще больше напряглась и понеслась, как ветер. Она должна непременно остановить дочь, задержать ее, помешать ее бегству от земли. Игне уже было лет тридцать пять — тридцать шесть. Многое она повидала, многое пережила. И голод, и холод, и невзгоды. Прежних сил у нее уже не было. Страдания избороздили лицо морщинами, прогнали румянец с ее щек. Однако в эти минуты она снова почувствовала себя молодой, словно ей помогала сама земля, по которой она бежала. Казалось, стоит ее ступням коснуться земли, как вся она сразу же наполнялась живительной силой, чтобы бежать все быстрее и быстрее.
— Вот вы какие? Сейчас я вам покажу!.. — кричала она и неслась, словно вихрь.
Ей был знаком каждый куст, каждый ухаб, каждая выбоина на дороге, где студенты спотыкались и падали, теряя силы. Игна, как разъяренная тигрица петляла, перескакивала через канавы и неудержимо неслась вперед. Она настигла группу и уже почти догнала дочь, но и той эти места были знакомы не хуже матери. Ведь все ее детство прошло здесь. Что для молодости препятствия? Земля так и стелется под ноги; бугры исчезают, холмы становятся ниже, кусты наклоняются, а камни скатываются с их пути. Земля под их ногами гибкая, послушная. У молодых есть крылья — если захотят, могут полететь. Но Игна не могла примириться с этим, допустить, чтобы дочь обогнала ее. Она все еще считала ее ребенком, обязанным бежать к матери по первому зову. А дочь не только увлекла всех за собой, но даже после того, как почти все уже остановились, продолжала мчаться вперед.
Все кооператоры приостановили работу и с изумлением смотрели на поединок матери с дочерью. Яничка бежала впереди и время от времени оглядывалась назад, на мать. Ей уже было трудно дышать, она устала, но не останавливалась. Бежала, как на стадионе во время соревнований, словно ее ожидала награда за то, что обогнала свою мать. Яничка понимала, что в техникуме ее непременно обвинят в нарушении приказа, в дезертирстве и провале плана уборки, что никто за нее не заступится. Даже учителя, даже учительница Мара, хотя она ей и родня.
Девушка неслась вперед, как вихрь. Мать временами приближалась к дочери, но сильные струи воздуха мешали ей, словно нарочно отталкивали. Они бежали, как бегуньи, как соперницы, устремившиеся к финишу, к одной и той же цели.
— Стой дочка! — задыхаясь, кричала Игна. — Остановись, не срами меня.
Но Яничка не останавливалась, окрики матери подзадоривали ее и от этого ей становилось веселее. Казалось, непослушная шалунья играет с матерью.
— Держись, Яничка, держись! — подзадоривали ее товарищи.
Игна изнемогала от усталости. Ее ноги налились свинцом, а девчонка продолжала бежать, как серна. Яничка уже ничего не слышала — ни окриков матери, ни смеха товарищей. В ушах звенело. Она знала одно: все смотрят на них и ждут, кто победит. Ей казалось, будто все ей кричат: «Беги, Яничка, беги! Яничка, поверни налево… теперь направо! Браво, Яничка! Еще немного, Яничка! Ха-ха-ха! Браво, молодец…» Яничка слышала эти крики, они подбадривали ее, и она все больше и больше отрывалась от матери. Игна уже видела себя побежденной, опозоренной и униженной, отступившей перед молодостью. Ей вдруг показалось, что в этом состязании — развязка ее собственной судьбы. Победа завода и гибель села. Собравшись с последними силами, она сократила просвет, отделявший ее от дочери, и бросила в нее початок. Он угодил Яничке в голову. Девушка упала. Потом медленно поднялась, хотела бежать дальше, но остановилась. Мать стала перед нею…
— Будешь мне бежать? От родной матери?..
Девушка попыталась было улыбнуться, побледнела и… упала наземь.
— Яничка умерла! — закричали студенты, бежавшие за ними.
— Разрыв сердца! Сердце не выдержало!
— Мать, это мать ее убила! — послышались голоса, однако никто не посмел дотронуться ни до Янички, ни до Игны.
Все замерли в оцепенении.
— Будешь мне бегать, а? — с гордостью повторяла Игна тоном победительницы. Игна, конечно, знала, что ничего страшного с дочерью не случилось. На ее щеках алел румянец, в нежной девичьей руке, которую держала мать, стучала кровь.
— Ну-ка, вставай! — приподняла она Яничку. Та быстро вскочила, пригладила волосы, одернула юбку и, застыдившись, отвернулась.
— Пойдем, дочка! Работать нужно! Кукурузу убирать, а то ведь дождь может пойти! Знаю я, о чем вы думаете! Я все знаю! Вам скажут, вы и на луну полетите, да только земля есть земля. Она своего требует.
Сирена больше не гудела. Словно Игна, швырнув початок, остановила и ее. Медленно, понуро, все время оглядываясь назад, молодежь возвращалась на поле. Завод перестал дымить, огненные всполохи уже не озаряли небо, и оно больше не казалось таким оранжевым. Рассеялся дым. Из оврагов, кустов и рощ снова выползла тишина. Сельская тишина, напоенная ароматом целебных трав. Игна шла позади всех. Как воевода, потерявший в огне сражения саблю и теперь продолжающий судорожно сжимать оставшуюся в руке рукоятку. И только когда студенты скрылись в высокой кукурузе, она с сердцем отбросила остатки початка. Мара, расстроенная, оставалась на своем месте. Глаза ее были полны слез. Игна, подойдя к ней, устало повалилась на землю и сказала:
— Нечего ее жалеть. Я ей мать, и она должна помнить это.
— Да, ты права, Игна, — как бы про себя сказала Мара, не в силах объяснить, почему она так болезненно восприняла случившееся.
А Мара все время с напряженным волнением наблюдала за этой обыкновенной деревенской женщиной, готовой, казалось, пожертвовать всем, даже жизнью дочери, но не допустить бегства людей от земли. Все это заставило ее вспомнить о муже. «Где он сейчас? Что делает? У него уже не осталось ни капли мужества. Да, он перерезал вены, которые связывали его с землей и людьми…» Только сейчас она поняла, что муж ее в сущности никогда не любил ни этих людей, ни земли, ни кооператива. Для него они были лишь ступеньками, по которым он мог подняться вверх или же сойти вниз. Сейчас она воочию убедилась, насколько он чужд этой земле и этим людям. Да, ему непременно нужно уйти отсюда, бежать. Теперь она понимала его страстное желание устроиться на заводе — где угодно и кем угодно. А это еще больше рвало нити, которые связывали ее с ним. Муж казался ей теперь жалким и беспомощным. Но имеет ли она право оттолкнуть его от себя? Эту затаенную муку она скрывала и от Игны. Нет, никто, кроме нее самой, не должен об этом знать. Да разве такое скроешь? И слезы одна за другой поползли по ее щекам.
— По сыну соскучилась? — спросила Игна. — Иди, иди, покорми его. Я побуду здесь, присмотрю за твоей оравой.
— Нет, это я от радости, Игна. Хорошо, что ты такая сильная… — и не закончила фразу. Ей хотелось сказать, «как хорошо, что теперь ты здесь председатель». А потом подумала, что не стоит об этом говорить. Это и без слов было ясно всем…
После пробного пуска завод переживал торжественные дни. Событие, казавшееся прежде туманным, отдаленным, становилось реальностью. Теперь уже все убедились, что самое трудное осталось позади. Завод взял от земли все, что ему было нужно взять. Теперь пришло время ему выплатить долг — земле, кооперативу, государству.
Каждый день на завод стекалось множество людей. Крестьянам хотелось знать, действительно ли он работает или это просто трубы пробуют свой голос. Но завод работал, и трубы его дымили не напрасно, хотя и работал он не на полную мощность. Теперь его территорию огородили, и пробраться на нее было не так просто. Но забор забором, а люди постоянно были начеку. Они добровольно сторожили завод, боясь, как бы чего-нибудь не случилось. Это была главным образом сельская молодежь. Каждый день на стенах корпусов появлялись новые плакаты и призывы, а между цехами протянулось тонкое ожерелье сверкающих электрических лампочек. Очищались и покрывались асфальтом заводские пути, засыпались ямы. Одно за другим вырастали деревья, а кое-где уже появились и целые рощицы. Оформилась и площадь перед заводоуправлением. Там, на специально выстроенной колоннаде, развевались красные знамена. Краны и скреперы закончили свою работу, и их увезли. Точно гусеницы, поползли конвейеры. Транспортеры перевозили самые различные грузы. Засновали товарные составы и автомашины. Рабочие смотрели на это чудо, сотворенное их же руками и удивлялись. Словно оно появилось по мановению волшебной палочки.
Главный инженер понимал радость людей, но не мог ее полностью разделить с ними. Он считал себя лишь жильцом, переселившимся в другой дом, в новую квартиру. И как это бывает в таких случаях, человек обнаруживает массу недостатков: паркет плохой, умывальник течет, дверь не закрывается. А при переезде и сломать что-нибудь можно. Радостная атмосфера новоселья полностью поглощает внимание человека, как бы выключая временно новосела из внешнего мира… И вот сейчас инженер постоянно натыкался на мелкие, но видимо важные для него неполадки и недоделки, стараясь исправить их.
Приближался срок торжественного открытия завода, а он чувствовал себя неподготовленным. Даже предложил перенести дату пуска на более поздний срок, но министерство не пошло на это.
— Делайте, что хотите, но откладывать больше нельзя! Не забывайте, мы обещали правительству пустить завод в срок, предусмотренный государственным планом. Вам известно, что означает невыполнение правительственного задания? Это же государственное преступление! — так сказали в парткоме.
И главный инженер бросил все силы на своевременное завершение всех работ. Теперь уже речь шла о чести строителей. И вот в это горячее время, когда инженер был полностью занят подготовкой к пуску, ему доложили, что учительница Мара и ее муж просят их принять. Он не мог им отказать.
— Может быть, поговорим попозже, — попытался было он отклонить ее просьбу. — Сами знаете… сейчас горячая пора, готовим завод к пуску.
Но учительница сразу же сломила его робкое сопротивление:
— Представьте себе, что мы горим. Неужели вы нам не поможете?
— Как же, как же…
— Тогда помогите нам потушить пожар!
Ее слова совсем не показались ему двусмысленными, как это наверняка показалось бы некоторым другим мужчинам. В ее голосе звучала тревога. Он понимал серьезность положения, ему было известно, о каком пожаре идет речь, но он не знал, как помочь ее мужу. Этот человек был антипатичен ему. Не выдержав нажима Солнышка, он окончательно скатился на путь подхалимства и угодничества. Инженеру доводилось встречать многих, поступавших против своей воли, отказывавшихся от своих позиций. Но они делали это временно, с тем чтобы при первом удобном случае настоять на своем, добиться справедливости. Дянко Георгиев был не из них. Встречались и такие, которые только на словах соглашались с начальством, молчаливо принимали все указания, не имея сил противиться, но внутренне, в душе оставались самими собой, верными своим идеям, не запятнанными в глазах людей. Стоило уйти тем, кто подавлял их, как они снова высоко поднимали знамя борьбы. Но вот теперь Солнышка давно уже не было, а Дянко Георгиев все еще не мог придти в себя, опомниться.
После нескольких совещаний с Тучей и Сыботином, инженер решил последовать их совету. Председателю лучше всего, действительно, остаться на своем месте. Там с их помощью он сможет встать на ноги, вернуть прежнюю веру в себя. Нельзя, вытащив его оттуда, позволить ему беспрепятственно карабкаться наверх. Разве он осознает свои ошибки на заводе? Конечно же нет, превратится в самого обыкновенного обывателя и только, а может, и в отвратительного карьериста. И как бы ни был он расположен к его жене, инженер решил отказать Дянко. Конечно, сначала он попытается убедить его.
— Садитесь, пожалуйста! — инженер указал на стулья.
Дянко сел первым, но Мара продолжала стоять.
— Простите, что не вовремя, — как-то смущенно сказала она.
— Сейчас самое время решить этот вопрос, — подхватил ее муж нахальным тоном. — Здесь нас трое: я, моя жена и вы — мой друг.
Мара подняла глаза и с упреком посмотрела на мужа: «Какой он тебе друг!» Дянко не понял упрека.
— Прошу вас, садитесь! — инженер не занял своего места за столом, пока не села Мара.
Все молчали. Мара пришла сюда против своей воли. Каждый день, с утра до вечера Дянко надоедал ей своими просьбами. Вначале посылал ее одну: «К другому бы я тебя одну не пустил, а его не боюсь. Это настоящий коммунист!» Где было ему понять, что именно поэтому она и не хотела унижаться перед инженером. А сейчас она сюда пришла только потому, что и дни и ночи превратились для нее в кошмар, заполненный одним и тем же — его просьбой. Ей нужен был хотя бы временный отдых. И теперь, сидя здесь, она упрекала себя за то, что согласилась выполнить просьбу мужа. Наступившее молчание угнетало ее, но она не знала, как его нарушить.
— Вы можете обозвать меня капитулянтом, — прервал затянувшуюся паузу Дянко. — Можете сказать, что я бегу от трудностей, но я не могу оставаться там. Слынчев дискредитировал меня, и в селе для меня все кончено. Я все равно уеду, если не к жене на завод, то в другое место.
— Неужели все у вас сложилось так безнадежно? — спросил главный инженер. — А по-моему, сейчас вам никто уже не будет мешать. Получите машины, мы со своей стороны тоже всегда готовы помочь хозяйству. Да и все вам помогут.
— Знаю я эту общую помощь. Все мастера давать указания, все требуют выполнения. А если люди не хотят убирать кукурузу? Что тогда? Видать, отныне только солдаты и дети будут ее убирать. Дожили. Болгарин, который всюду был известен своей привязанностью к земле, сейчас ненавидит эту землю. У нее осталось совсем мало поклонников. Разве только старики. Не смейтесь, товарищ главный инженер! — покачал головой Дянко. Он уже чувствовал себя находящимся под его началом и потому с особым смаком произнес слово «главный». — Механизация земледелия ровным счетом ничего не принесет. Налицо трагедия. Не любят крестьяне землю, как раньше. Им ведь ничего не принадлежит — ни земля, ни машины, ни урожай. Все принадлежит государству. Крестьян сейчас интересует только одно — заработок.
В словах Дянко была доля правды, и это заставило Мару и главного инженера призадуматься. Заметив это, он решил отвести от себя главное обвинение, которое они вдвоем, не сговариваясь и даже не произнося его вслух, предъявили ему.
— Я не такой трус, как вы думаете. Спросите любого честного труженика, и он скажет вам то же, что и я. Старая деревня со всеми ее традициями и нравственными добродетелями умирает, на смену ей приходит новая — механизированная, недоверчивая и расчетливая. Что нам кривить душой? Сами ведь видели, как крестьяне побросали дома и виноградники, разбежались по городам. Какое им дело, что в село привезут машины с другого конца Болгарии. Ничто их больше не трогает: ни директивы, ни перспективы. Будем же откровенны хотя бы друг с другом, раз перед начальством не можем. Кто-то напутал, и мы запутались. Другой может бы и стерпел, но я больше не могу. Я не герой, но не хочу, чтобы меня ругали, как последнего батрака. Пускай себе ищут других героев, с душевными порывами и прочее. Может быть в глазах кое-кого я покажусь обывателем, но я привык к тому, чтобы больному давали возможность лечиться. Можете считать меня больным. И дайте мне возможность придти в себя, опомниться.
Главный инженер выслушал исповедь Дянко. Он понимал, что в его словах была горькая правда.
— Для меня должность директора парка не унижение…
— Но у нас еще нет никакого парка, — пожал плечами главный инженер.
— Будет, товарищ главный инженер, будет! Я уже думал об этом. Не только на заводе, но и вокруг него. Всю округу превратим в парк. Голые холмы озеленим, превратим в легкие завода. А как же, иначе этот дым отравит людей.
Главный инженер рассмеялся, увидев как оживился «капитулянт». Воображение Дянко разыгралось, и он начертал грандиозный план благоустройства всей прилегающей к заводу местности.
— Вы, я вижу, смеетесь? — уловил Дянко его усмешку. — А я уверен, потому что знаю себя. Будьте покойны, если только мне помогут, а я не сомневаюсь, что вы поможете…
— Все это хорошо, — прервал его главный инженер, — но кто тогда будет работать в селе?
— У вас здесь работает немало орешчан, которые прошли хорошую рабочую школу. Пусть хотя бы один из них вернется в деревню и железной рабочей рукой наведет там порядок. Орешчане не будут на него смотреть, как на чужака.
Дянко Георгиев, внимательно наблюдающий за выражением лица главного инженера, уже считал свой вопрос почти решенным, но в этот момент в кабинет вошли Сыботин и Туча.
— Вы нас звали? — еще с порога спросили они.
— Входите, входите!
Как только они увидели Дянко Георгиева с женой, сразу же догадались о цели их прихода. Сыботин, еле сдерживая гнев, присел на стул, а Туча, громко стуча сапогами, сказал:
— Знаю, знаю в чем дело. Но я уже сказал и сейчас повторю: «Для трусящих в бою — бой лучшая закалка!».
— О чем вы говорите, товарищ секретарь? — вздрогнув, повернулся к нему Дянко.
— А о том, о чем и раньше говорил. Ты человек неглупый. Перестань цепляться за женскую юбку, здесь твою Мару никто не съест. Лучше засучи рукава и принимайся за работу! Как же ты, коммунист, посмел дезертировать в день такой победы? Все празднуют и радуются, а ты себе некролог пишешь! Можем ли мы, товарищи, допускать это? С таким трудом и муками через Вырло прошли, а он назад пятится. Я считаю, что Дянко Георгиев должен остаться председателем, а мы ему поможем. Дадим машины, хозяйство станет передовым и Дянко продвинется. Только не с помощью жены. Мара своя — при ней все сказать можно, без утайки.
— Почему, интересно, это я хозяйство должен поднимать? А вы куда смотреть будете? Почему бы товарищу Сыботину не стать председателем? Верно, он хороший рабочий, но и неплохой крестьянин. В деревне, да еще в своей, примером будет.
— Партийная организация не отпустит Сыботина.
— Дело ваше. Не его, так другого пошлите. А у меня со здоровьем неважно, нервы не в порядке.
Мара мяла руками платье, приглаживала волосы, хотя они у нее были в порядке. Ей хотелось убежать отсюда, чтобы больше никого не видеть, особенно своего мужа.
— Я на этой работе нажил колит, гастрит и неврит… Чем я только не болею! Инвалидом стал.
Он бесстыдно врал, и ей хотелось крикнуть ему: «Да перестань же, имей хоть каплю стыда!»
— Вот и жена моя скажет, — обратился он к Маре. — Ночью спать не могу, хожу, как лунатик.
Он вмешал в это грязное дело и ее, а она молчала, словно была его соучастницей. Ее муж, забыв о мужской гордости, размахивал руками и чуть ли не плакал.
— Будьте же людьми, товарищи! Сыботин! — почти рыдал он.
И Маре показалось, что все действительно его жалели. Даже Сыботин, который мрачно смотрел вниз, подобно коню, приготовившемуся тянуть тяжелый груз.
«Ну, ладно, тогда я поеду», — говорило добродушное лицо Сыботина, и Маре показалось, что с его губ вот-вот сорвутся эти слова.
В этот момент с шумом раскрылась дверь и в комнату ворвалась Игна. Она быстро обвела взглядом собравшихся и мгновенно поняла, что здесь происходит. Тяжелое, безвыходное положение мужчин словно подтолкнуло ее вперед. Как по лесной тропинке, прошла она по зеленой дорожке ковра, шагнула на блестящий желтый паркет, сложила на груди руки, что было признаком принятия какого-то особенно важного решения, и, не поздоровавшись ни с кем, решительно произнесла:
— Нечего вам головы ломать. Я буду председателем.
Все почувствовали облегчение. Дянко Георгиев наивно, глуповато хихикнул и тут же, испуганно захлопнув рот, уставился на нее. Сыботин облегченно вздохнул. В эту минуту он казался озаренным излучаемым ею светом. Растроганно и гордо смотрел на нее Туча. Как на прекрасную скульптуру, смотрел на нее главный инженер. Поэзия! Сама поэзия посетила его сейчас! Из глаз Мары, точно перезрелые зерна кукурузы, посыпались слезы.
— Вот это да! — всплеснул руками Дянко. — Да я ведь еще во времена Солнышка предлагал ее председателем сделать. И как это мы о ней забыли? Она просто создана для такой должности, — он радостно вертел головой, принимая молчание собравшихся за их согласие и даже более того — за решение, принятое единодушно. В знак благодарности он пожал Игне руку и с радостной улыбкой на лице повернулся к жене, но ее уже не было в кабинете. «Наверное, пошла посмотреть, как там ребенок», — подумал он и посмотрел в окно. Как это ни странно, но Дянко ничего не понимал. Ему было невдомек, что сегодня испытание проходил не завод, а люди — Мара, он, инженер, Сыботин, Игна и Туча — испытание большой правдой жизни.
Завод, наконец, был пущен. Каждый день приезжали комиссии. Проверяли, составляли протоколы и уезжали. Главный инженер по-прежнему не знал покоя. Он сам следил за каждой мелочью и ему постоянно казалось, будто что-то еще не доделано, о чем-то забыли. Он боялся, как бы не испортился какой-нибудь станок, не застопорил работу целого цеха. Новое всегда вызывает сомнения, требует поисков. Инженер был настолько поглощен делами завода, что просто ничего другого вокруг себя не замечал. После такого сильного напряжения нелегко человеку сразу вернуться к тихой и спокойной жизни. Даже электрическая лампочка не гаснет сразу, а еще некоторое время горит. Что же остается говорить о человеке? А душа инженера словно была расщеплена на отдельные электрические волоски, которые зажигают друг друга.
Он ходил по всем цехам, осматривал каждый станок, расспрашивал рабочих, делился с ними своими надеждами и опасениями. Число рабочих увеличилось, а вместе с ними росли и заботы инженера.
Однажды ночью он будто в первый раз увидел построенный им завод. На обратном пути из города испортилась машина. Он решил пройтись пешком. Шел быстро, испытывая явное удовольствие от прогулки. И когда поднялся на косогор, его неожиданно ослепили огни завода. Он так и ахнул. В первый раз он видел завод, как на ладони. Ему показалось, будто он видит огненную лаву, вырвавшуюся на свободу из нутра распластавшегося на поле огнедышащего дракона.
В суете будней он потерял способность восхищаться творением собственных рук и вот сейчас, в эту минуту, испытывал глубокую радость и волнение.
Главный инженер смотрел на игру бесчисленных огней, и ему казалось, будто над Орешец появилась новая лучезарная планета. По сравнению с этой планетой старые звезды выглядели маленькими и тусклыми. Они походили на давно увядшие цветы в сравнении с новым, еще невиданным, только что распустившимся и полным свежести цветком. Там где раньше были Цветины луга, усеянные желтыми ромашками, сейчас всеми красками сиял гигантский сад. Главному инженеру стало неловко, и он с иронией подумал: «К сожалению, людям свойственно увлекаться лишь внешним блеском и нужно посмотреть со стороны, чтобы понять величие свершенного». Ему был знаком каждый цех, каждый станок, но лишь сейчас, глядя на завод с высоты, он смог понять, насколько он огромен и какой гигантский труд совершили люди.
Он отчетливо вспомнил случай из своей жизни. Когда он служил в армии, их неожиданно подняли по тревоге на ночные маневры. До этого их так долго обучали и натаскивали, что, казалось, все так просто и они ночью с закрытыми глазами найдут свое место. Но когда они поднялись на вершину холма, он был поражен открывшимся перед ним зрелищем. Внизу гремели орудия, сверкали снаряды, взвивались вверх, рассекали небо огненные ракеты. Все было залито светом. Земля дрожала от грохота, взрывалась и горела. И все это было дело тысяч людей, объединенных одним понятием «Народная армия». Тогда он впервые почувствовал все величие слова «Родина».
То же чувство он испытывал и сейчас, глядя на завод. Это слово опять поразило его своей неожиданной силой, вызвав чувство законной гордости в его сердце. Он прищурился от света, всем телом ощущая его теплоту и слегка стал подтрунивать над собой за то, что размяк при виде этого огромного, горящего тысячами огней существа. Он испытывал к нему нежность, какую питают обычно к маленькому пушистому котенку или зайчонку. А это было дело его рук. Этот огонь зажег во тьме он. И если кто-нибудь усомнится в его законной гордости, он сможет им сказать: «Поднимитесь на косогор и посмотрите на Цветины луга. Это мой завод, это моя биография…»
Он громко рассмеялся торжествующим смехом, почувствовав неудержимый прилив сил. Стоя наверху, он попытался было взмахнуть рукой, как это делают ораторы на трибуне, но не удержался и упал на сухую, мягкую, благоухающую траву. И покатился вниз. Он катился и чувствовал, как одежда, волосы и руки впитывают живительную, освежающую ночную влагу и аромат, которому нет названия, и который можно почувствовать только при соприкосновении с землей.
Он был счастлив. Лежа на траве, он вспомнил все прозвища, которые сыпались на него в первые дни и месяцы строительства: «гробокопатель», «турецкий паша», «троянский конь», «новоявленный Орфей», «стихоплет», «чудак»… И ни одно из них не казалось ему сейчас обидным. Словно они проползли сквозь тень кустарника и, выйдя на свет, расцвели дивными, прекрасными цветами. Он катался по земле и собирал эти цветы, охваченный несказанной радостью.
Завод ритмично вздрагивал стальной грудью и, казалось, что эта дрожь идет откуда-то из глубины земли, будто это спокойно и уверенно стучит само сердце земли, которое никогда не перестанет биться. И с каждым его ударом будут вспыхивать новые огни, а шум — становиться все сильнее. Он прислушался к песне завода. Нет, она не была похожа на песни других заводов. Цементный завод, который он построил до этого, пожалуй, не был так тесно связан с землей. Он находился в горах, которые тоже давали ему силу, был он построен без бурь и треволнений, жил сам по себе своей будничной замкнутой жизнью. А этот был начат в жестокой схватке с землей, упорно сопротивлявшейся, не желавшей отдать ему свою силу. Каждый цех давался с боем. Борьба, борьба и борьба — со старым, извечно крестьянским, пустившим в землю глубокие корни. Может быть поэтому и песня этого завода не была похожа на другие. Не ритмичный гул машин, а голоса крестьян чудились ему в ней, явственно слышался голос Цветиных лугов.
Сейчас, ночью, не было видно дыма. Его поглощала темнота, и сияние огней казалось еще более ярким. Но присутствие дыма чувствовалось и в ночной свежести поля. Он полз, как злой дух, пытаясь отравить радость. Инженер думал обо всех людях. Тех, которые боролись с заводом, но в то же время отдавали все свои силы строительству. Как спасти от ядовитого дыма этих прекрасных людей, привыкших к свежести ветерка, дующего с гор и Цветиных лугов? Не перестанем ли мы ощущать по-настоящему свет, если забудем, что такое тьма?
На зорьке главный инженер шел по пустынным и сонным улицам и смотрел на знакомые дома. Он испытывал чувства, какие испытывают люди, возвращающиеся из долгой поездки. «Здесь живет Туча — человек, который крепко стоит на земле и гордо смотрит в небо. Дуб, превратившийся в металлический столб завода! Наверное, он и сейчас не спит… А вот рядом дом Сыботина. Он, наверное, в ночной смене, замещает кого-нибудь из друзей…»
Вдалеке был виден дом, где живет учительница. Когда он подошел поближе и увидел окно квартиры Мары, его сердце забилось часто-часто. «И она не спит! Ну, а мужа и пушечным выстрелом не разбудишь», — подумал инженер и улыбнулся. Вдруг ему в голову пришла мысль: «А что, если пойти к ней и поделиться своими думами!..» Он бы ей сказал: «Мара, посмотрите, каким прекрасным заревом залиты Цветины луга!.. Хорошо! Только этот дым… Ужасно! Я хочу сделать так, чтобы…»
Оборвав на полуслове свой импровизированный разговор с Марой, он остановился и снова улыбнулся Ему было приятно, льстило, что из-за него она лишилась покоя. Вспомнил поцелуй, который она смущенно подарила на крестинах. И тут же всплыла легенда о Цветиных лугах. В его представлении Мара была новой Цветой, боровшейся против косности и бездушия… Инженер поднял голову и еще раз взглянул на ее окно. Какая-то внутренняя сила тянула его к ней. Но… «Зачем он стоит на этой улице? Что он здесь ищет в это раннее осеннее утро, когда хризантемы еще не раскрылись навстречу солнцу?»
Инженер стоял перед знакомым подъездом и смотрел вверх. Вокруг было пусто. Темнела входная дверь, смутно вырисовывались контуры домов, и ему стало не по себе, что он, словно юный романтик, бродит в столь ранний час. То, что он романтик, знали почти все, и никто бы не удивился, встретив его здесь в это необычное время…
Он прошел дальше мимо других домов и вдруг заметил, что не только он, но и другие уже не спят. «Как все-таки много беспокойных людей здесь живет, — подумал инженер. — Впрочем, не только здесь. Наверное, не спит в своем Орешце и Игна. Не спят люди в близлежащих селах. Армия беспокойных растет, она побеждает ленивую безмятежность, изгоняет ночь, приближает вечный день. Беспокойные люди руководят миром и ведут его вперед, в будущее…»
В трепетном мерцании огней ему грезились миллионы людей, прогоняющих одиночество, отчаяние и мрак. Вот и сейчас — он один, но за ним идут тысячи людей. Инженера некоторые считали одиноким и замкнутым человеком — как они ошибались!.. Они не хотели понять того, что нельзя быть одиноким среди друзей. Даже сейчас, когда он бесцельно бродит по улице, он не одинок — говорит с друзьями, улыбается им и радуется за них. О себе он не думал, и совсем не чувствовал одиночества. Словно разговаривал с другим человеком, доверяя ему свои мысли. Другое дело, если бы у него отняли возможность мечтать, осуществлять свои мечты, быть среди людей, заботиться о них. Если бы отняли у него любимое дело. Вот тогда он был бы одинок. А сейчас у него все это есть. Чувства и мысли били ключом, заставляли искать, творить.
С наступлением рассвета становился заметным и дым. Стремительно, неукротимо вылетал он из заводских труб, расстилаясь по всему небу, покрывая землю своею черной пеленой. Инженер много думал, как победить его, чтобы он не омрачал чистоту наступающего дня. «Надо поделиться с кем-нибудь этим, пока мысль не ускользнула из головы», — сказал он сам себе и вздрогнул от заводского гудка, возвещающего начало первой, утренней смены. Домой он возвращался вместе с рабочими ночной смены, чувствуя себя поэтом, создавшим новое, еще не опубликованное стихотворение.
Завод работал в том же размеренном ритме, что и ночью, только сейчас, днем, ясней были видны его величественные контуры. Вокруг широко расстилалась холмистая равнина, и завод казался кораблем, бросившим якорь в глубокой котловине села.
Пуск завода навсегда рассеял мнение об инженере, будто он «интеллигентик», «мальчишка и романтик», как в свое время называл его Солнышко. Главного инженера выбрали в состав бюро окружного комитета партии. После того, как убрали Слынчева, выступления инженера стали смелее и содержательнее. На заседаниях и собраниях он говорил о новых методах работы, о будущем размахе механизации. Рабочие, техники стали лучше разбираться в вопросах строительства. Они у него учились быть смелыми и правдивыми. И когда зашла речь о его повышении, то среди членов бюро разногласий не было.
— Верно, молодой, но толковый, прозорливый! Принципиален, честен, трудолюбив. Людей любит, и они ему платят тем же! — высказывались представители завода.
— Вот мы и решили направить его на стройку нового завода, еще большего, чем этот, — сказало высокое начальство.
— Не отдадим!
— Вы же раньше его гнали, а теперь не отпускаете.
— Мы до самых главных дойдем, а его не отпустим! Будем просить назначить его директором завода! На заводе еще многое нужно сделать, организовать, наладить.
Начальство уже знало, что главный инженер предложил осуществить идею, которая пришла ему в голову в ту неспокойную осеннюю ночь, когда он стоял на косогоре…
Завод работал уже целую зиму. От его тепла снег долго не задерживался… Ранней весной Цветины луга опять заполнились людьми. Прибыла большая колонна длинных черных машин. На том месте, где полтора года назад его чуть не забросали комьями земли, стоял главный инженер, украшенный цветами. Люди выдержали испытания и сейчас казались преображенными. Только Дянко Георгиев, запуганный в свое время Солнышком, остался таким, как был. Он рассыпался в комплиментах перед главным инженером, сновал взад-вперед, готовый выполнить любое его распоряжение. Дянко думал, что теперь все пойдет хорошо и он с Марой будет счастлив. Но Мара презирала его. Пуск завода совсем отдалил от него жену. Мара уже привыкла безропотно нести бремя жизни и довольствоваться малым, брать у нее то, что она еще могла ей дать, иногда думая, что она просто устаревшая идеалистка. Она теперь жила так, как жили многие другие женщины: без волнений сердца, не давая воли чувствам. Наблюдая за современной молодежью, она пришла к выводу, что умозрительность в ней берет верх над эмоциональностью, что она не может чувствовать и переживать так, как ее поколение. Ей казалось, что интеллект разрастается за счет души. А она не хотела видеть будущее только в станках, чертежах и строительных лесах, видеть на месте человека робота, лишенного мыслей, чувств и волнений. Нет, ей не нужно такое будущее. Человек, построивший этот огромный завод и руководящий им, человек, от которого скорее можно было ожидать душевной черствости и расчетливости, сохранил способность волноваться и волновать других, душевную чистоту, отзывчивость и любовь к людям. Такому не скрыть богатства своей души. И она стала жить им, о чем он и не подозревал. Инженер стал ее вдохновением, вернее, пробудил его в ней, и без этого она теперь уже не могла жить. Ее деятельность без завода и без инженера была бы тяжелым бременем. Инженер был как бы источником жизни. Он щедро давал ее всем — и людям, и машинам. Без него машины были бы всего лишь бесполезным нагромождением металла, как и земля без человека стала бы пустыней. Высшее назначение человека, состоит в том, чтобы отдавать свои душевные силы всему, к чему он прикоснется. Без человека нет жизни. Любой ценой нужно стремиться сохранить в себе человека!
Видя гибнущего человека, Мара считала своим долгом помочь ему, тем более, что это был ее муж. Сам же он не боролся за себя. У него просто недоставало сил, чтобы выпрямиться во весь рост, а не тащиться по жизни ползком. И Мара, поняв это, искала другого человека — прямого, несгибающегося перед трудностями и невзгодами, гордого, смело идущего вперед. И она нашла его. Таким человеком в ее представлении был инженер. Даже если он покинет завод, все равно он не исчезнет из ее сердца. Случайно узнав от мужа, что он все-таки собирается уходить, она чуть не закричала от боли.
— Да, это все из-за Солнышка! Это его друзья стараются.
Она знала о неприятностях инженера, переживала за него, не спала по ночам.
— А может, его хотят повысить? Ведь когда хотят от кого-нибудь избавиться, то его повышают… — холодно сказал Дянко.
Он ничуть не догадывался о переживаниях Мары.
Мара испуганно посмотрела на Дянко и выбежала, не сказав ему ни слова. Дянко не понял, что он наделал. «Наверно опоздала в школу…» — подумал он, посмотрев на часы. Иначе он не мог объяснить ее поспешный уход. Разве мог он допустить, что известие об отъезде инженера так потрясет ее.
Мара шла быстро. Земля уходила из-под ее ног, фабричные трубы качались, как огромные сосны. Ей казалось, что теперь все кончено — машины переломаются, люди разбегутся и раскаленная сталь мартеновских печей лавой хлынет на завод. Огненной рекой потечет по улицам, и люди будут гореть подобно факелам. Опять вернется Солнышко и начнется серое, тусклое прозябание. Разве это жизнь? Куда пойти, что делать? Она забыла о муже, даже о ребенке. Забыла о том, что у нее свой дом, своя семья и своя жизнь, что ничто не связывает ее с главным инженером. Ничто, кроме чувства!
«Я должна пойти к нему и спросить, верно ли это?» Ведь без него ее жизнь станет пустой и никчемной. Откуда она возьмет вдохновение, веру и силу? В ком она найдет поддержку своим делам и думам? Кто даст крылья ее душе, чтобы она могла подняться, возвыситься над серыми буднями, кто заставит ее идти вперед?
Она вошла в кабинет инженера и беспомощно опустилась на стул.
— Больше не могу.
— Что случилось? — испуганно спросил он, оторвавшись от своей работы.
— Мне трудно так раздваиваться… — впервые посмотрела она ему прямо в глаза.
— Ничего не понимаю… — рассеянно сказал инженер, поглощенный своими мыслями о работе. Она заметила удивление инженера и попыталась взять себя в руки.
— Извини, что занимаю тебя своими делами, наверное, надоела тебе.
— Ты ведь теперь директор техникума.
«Разве тебе этого мало?» — чуть было не добавил он.
— Да, да! Благодарю!.. — продолжая смотреть ему прямо в глаза, машинально выговорила она. А хотелось сказать совсем другое.
— Извини меня, Мара… — собирая на письменном столе разбросанные бумаги и чертежи, виновато сказал инженер, — мне надо закончить проект…
— Что, опять что-нибудь не так?
— Нет, нет! Все в порядке! Все уже закончено, но завод ведь, знаешь, точно многоголовый прожорливый дракон. Всегда чего-то не хватает…
Он обычно говорил взволнованно и увлеченно, без тени раздражения, в его голосе всегда чувствовались теплота и нежность. Конечно, иногда в нем звучало разочарование, а иногда и тоска. Мара любила его слушать, словно он читал стихи…
— Мне, вернее, главному технологу, пришла в голову одна идея, вот я и делаю проект… Знаешь, какой?
— Поэму? — тяжело вздохнув, тихо произнесла Мара.
— Нет! Если заводские трубы с их дымом можно назвать поэмой, тогда ты права. Трубы сильно дымят и отравляют воздух. Чистый деревенский воздух сейчас насыщен миллиардами частиц копоти и сажи. Население жалуется… Врачи взбунтовались. Надо принимать срочные меры. Разве приятно смотреть, как на месте свежего зеленого бархатного ковра Цветиных лугов лежит черное безжизненное покрывало копоти. Прозрачные, как слеза, воды Выртешницы помутнели. Небо стало мрачным и неприветливым. Цветы зачахли, трава поникла. Даже, право, атомной бомбы не нужно. Этот едкий дым хуже атомной пыли. Перец, помидоры, капуста и огурцы пахнут сажей… На трубах установлены фильтры, изготовленные перед войной, да что в них толку. Мы решили избавиться от этой беды.
Инженер говорил с таким увлечением о своем изобретении, словно не собирался уезжать. «Человек, который собирается уезжать, не может с таким увлечением говорить о предстоящей работе», — подумала Мара и обрадовалась. «Значит, он скоро не уедет… А может быть навсегда останется здесь!..»
Ее волнение улеглось и она заговорила о другом…
— Извини, что отрываю тебя от работы, но я пришла по своему делу, поделиться печалями…
— А нет ли радостей? — сказал инженер и улыбнулся. — Ты что-то все с печальными вестями ко мне приходишь!
— Собственно, эти печали должны превратиться в радости.
— Если так, то хорошо. Теперь и время такое, что страдания и печали перекипают в работе.
— А если сердце не выдержит — разорвется? Тогда как? Разве у вас есть проект, по которому можно было бы ремонтировать сердце?
— Это, пожалуй, самый трудный проект! — улыбнувшись, сказал инженер.
— А я вот пришла за таким проектом. Нельзя ли, вместо того чтобы отбирать землю у села под опытный участок для техникума согласно распоряжению…
— Представляю себе, какую бурю это вызовет в селе, — сказал инженер. — Но, к сожалению, другого выхода я не вижу…
— А я вижу! — уверенно произнесла Мара.
— Интересно, какой!
— Не лучше ли вместо того, чтобы растравлять кооператорам старые раны и отбирать у них новый участок земли, просто объявить кооператив села Орешец опытным хозяйством техникума?
Инженер удивленно поднял густые черные брови и ничего не ответил. Он молча смотрел Маре в глаза. А она продолжала:
— Будем обрабатывать землю машинами, засеем ее новыми культурами. Все работы будем выполнять на основе новейших достижений агротехники и, главное, никаких денег брать не будем. Все, что будет собрано с полей, останется кооперативу. Единственные расходы кооператива — бесплатное питание учащихся во время полевых работ.
— Прекрасно!
— Укрепим союз рабочих и крестьян. Приблизим завод к селу и все пойдем единым путем, нога в ногу!
— В конечном счете мы к этому и идем. Прекрасная идея, но на всякий случай надо спросить разрешения, чтобы нас за это не наказали…
— Это же тебе не стихотворение… — рассмеялась Мара.
— Как бы не сказали, что слишком перегнули…
— Пусть говорят, что хотят, лишь бы только разрешили! В виде исключения, в опытном порядке! Разве плохо, если на нашем горизонте появится такой островок…
— Так вот они — ваши печали!.. — рассмеялся инженер и, призадумавшись, добавил: — И это все?
— Вот вам боль и перекипела в радость без разрыва сердца!
И Мара приложила ладонь к груди. Затем, как бы опомнившись, быстро встала и собралась уходить.
— Спасибо вам!.. — несмело сказала Мара и направилась к выходу.
Но, не дойдя до двери, резко остановилась, повернулась к инженеру и спросила:
— А верно то, о чем говорят?
— Что?
— Что вы уезжаете… — и посмотрела ему прямо в глаза.
— Гм… — точно мальчишка запнулся инженер, не выдержав взгляда Мары. И после паузы, тяжело вздохнув, произнес: — Ничего не поделаешь!.. Такова судьба строителей… Мы, к сожалению, не имеем возможности долго любоваться тем, что построили. Предоставляем это другим. С нас и этого достаточно. Совсем, как у поэтов. Для них самая большая радость — процесс творчества. Пусть потом радуется читатель…
Голос инженера стал грустным, а выражение лица — печальным. Маре казалось, что если она останется здесь еще несколько минут, то не выдержит и упадет ему в ноги.
— Но… как же это? Что будет с нами? — каким-то странным шепотом, задыхаясь от волнения, машинально выговорила Мара и быстро вышла.
Главный инженер всем телом подался вперед, протянул руки. Он вдруг почувствовал, что теряет нечто близкое, дорогое.
После краткого раздумья инженер вышел и спустился вниз, но Мара была уже далеко… Ему стало не по себе. Слишком поздно нашел он то, что искал. Нашел, когда нужно было уезжать.
Когда наступила весна, первые выпущенные заводом машины были направлены в Орешец. Они шли колонной, на головной развевалось знамя.
Первой их еще издали увидала Игна. И вспомнила, что говорил инженер, когда пытался успокоить взбунтовавшихся орешчан при первом появлении строителей на Цветиных лугах:
«Поверьте мне, товарищи! Первые машины, выпущенные заводом, будут ваши!»
Ему тогда никто не поверил, и меньше всего была склонна верить ему она, Игна. Есть еще среди нас люди, которые на другой же день забывают то, о чем говорили вчера. Сегодня обещают одно, а завтра делают другое. И досадно, что поступают так в большинстве случаев не люди простые, а облаченные большим доверием, занимающие ответственные посты. Вот почему, когда Игна увидела направляющуюся в сторону села колонну машин, ей стало приятно и легко на душе, слово выполнением своего обещания инженер открывал новую страницу в жизни села Орешец.
Игна смотрела на тракторы и другие машины не в силах скрыть своей радости. Подошла к многорядной сеялке, встала на подножку. Только хотела произнести «трогай», как вдруг узнала тракториста и радость ее точно рукой сняло.
— Неужели не могли найти другого тракториста для такого торжественного дня?..
— Чем я не понравился вам, тетя Игна? — спросил Ицко.
— Да нет, я ничего…
— И не такие, как я, полетели со своих мест, да еще с треском, а я что… Разве я такой пропащий, что человеком не могу стать?
Потом подошел поближе и серьезно, совсем как взрослый сказал:
— Я отстоял право… первым приехать в село на тракторе, который делал своими руками, а вы меня не принимаете!.. Неужели вы меня не простите? После того как отбыл наказание, даже на глаза людям стыдно было показываться. Это хуже тюрьмы. А я хотел доказать, что совсем не такой, за какого меня некоторые принимают… как на поджигателя на меня все смотрели, но я выдержал… Я же не Солнышко, которому нельзя простить… Вы прощаете, тетя Игна?
— О каком прощении ты говоришь? Да кто тебя обвиняет? Мальчишеское баловство и только, — рассмеялась Игна, тронутая его искренней исповедью.
— Если б не главный инженер, Солнышко меня бы уничтожил. Главный сказал, что после того как окончу гимназию, поможет мне поступить в университет, на инженерный факультет, заочником!
— Ну что ж, это хорошо! Становись и ты главным, если хочешь, и начальником всех инженеров, только Яничку оставь в покое. А то как стукну по башке, небо с овчинку покажется! — продолжая смеяться, пригрозила ему Игна.
Ицко подпрыгнул, вскочил в кабину трактора и дал газ… В эту минуту ему казалось, что вместе с Игной на прицепленной к его трактору сеялке едет все село, а он, Ицко, на новой машине ведет его по новому пути…
Игна стояла на подножке сеялки и, гордо подняв голову, смотрела вдаль, туда, где сошлись в огненном зареве восхода небо и земля…
Увлеченная своими мыслями, Игна не заметила, что сеялка отцепилась от трактора и не двигается. Игна почувствовала себя лодкой без руля и весел, заброшенным кораблем среди бушующей стихии.
— Эге-ге-ей! Э-е-й! — крикнула Игна, но мог ли ее услышать Ицко? Гул трактора заглушал все другие звуки…
Игна снова беспомощно крикнула и опять глянула на горизонт. Из-за синевы леса показался огромный раскаленный диск солнца. Ей показалось, что небо поднялось, а между землей и небом неожиданно образовалась пропасть… Земля стала маленькой, одинокой и жалкой.
— Эге-ге-ей! — что есть силы снова крикнула Игна, но Ицко уже спохватился и направился к ней.
— Вот видишь, без завода — ни туды, ни сюды!.. — с гордостью подчеркивая слово «завод», сказал ей Ицко.
— Это верно! Но мы же теперь заводской кооператив! Завод будет нас возить, только если так, как ты везешь…
— Сама прицепляла сеялку, а меня обвиняешь…
— Ух ты, какой прыткий! Ну, милый, если все будут работать как ты, мы пропали…
Ицко прицепил сеялку, проверил хозяйским глазом сцепление и тронулся… Игна начала сеять и, убедившись, что теперь все идет нормально, опять посмотрела вдаль, на горизонт… Пропасть исчезла… Линия, соединявшая землю и небо, стала светлой, почти незаметной…
Со стороны дороги послышался гул подъехавшего грузовика, с которого спрыгнул на землю Дянко Георгиев. Бывший председатель посмотрел на Игну, как она гордо, вытянувшись в струнку, все еще стройная, стояла на подножке, словно крепко натягивала вожжи, сдерживая еще не объезженных рысаков, и понял, что нужды в нем здесь больше нет. Его направил сюда с завода Туча помочь хозяйству, которому прислали машины. Он отпирался, не хотел. Там, на заводе, они стояли лицом к лицу: Туча, потемневший от заводской копоти, и Дянко, посветлевший, отряхнувший с себя черную сельскую пыль.
Туча, которого все знали как человека, крепко связанного с селом, с землей, держал теперь на своих плечах весь завод. Глаза его частенько посматривали в сторону полей, словно он хотел притянуть воздух — жизнь для завода. Он был не только сам полон энергии, но заражал ею окружающих.
И когда Дянко Георгиев попытался ему возразить, стал вздыхать да охать, пытаясь выкрутиться, Туча, положив на его плечо ладонь и, твердо отчеканивая каждое слово, сказал:
— Рано ты кладешь крест на село, дорогой мой!..
— Не я, а вы… О каком селе может идти речь? Нет больше села!
— Пока земля есть, будет и село!..
— Село без людей, без крестьян — это что угодно, но не село! Это автобазы, производственные участки, мясо- или молококомбинаты, что хотите, но только не села!..
— Если мы даже наши села превратим в город, то все равно придется доить коров, жать хлеб, собирать перец, помидоры, виноград, яблоки и орехи… Пока свет стоит, село не исчезнет! Запах молока, аромат сладкого янтарного винограда, игристое вино — это село, которое не может исчезнуть потому, что от земли идет. Нет во вселенной сейчас большего завода, чем земля! Человек сможет зачать себе подобного в пробирке, робота сделать, но землю — никогда!
— Ты здесь наглотался заводской копоти, — шутливым тоном заговорил Дянко, — и село тебе видать снова стало любо! Хоть дом снова покупай!
— Если нужно будет, куплю! Свой дом куплю!..
— Вот как? — удивленно спросил Дянко. — Слушай, если знаешь что, скажи. Мы с Марой хотели отдать ее дом теткам, чтобы разобрали и поделили материал.
— Вон как ты уши навострил! Видишь, о чем ты думаешь! Дянко, не ты один терпел неудачи и не ты один стал жертвой неправды. Многие сидели в охранке. Некоторые поплатились жизнью, но выстояли… Посмотри на себя с этим измятым портфелем… в какое жалкое положение ты попал! Что с тобой случилось, я тебя спрашиваю? Такие, как Солнышко, грешили, творили произвол, беззаконие, веру людскую поколебали, но разве тебе не было ясно, что им, явным и скрытым врагам, никогда не повернуть колесо истории вспять. Прошлое кануло в вечность! Человечество, однажды сбросив цепи рабства, никогда не позволит их снова надеть на себя! Неужели не дрогнет твое сердце, когда с завода выйдут первые машины? Игна, эта вечно и всем недовольная простая женщина, и та поняла многое, она инстинктивно почувствовала новое дыхание земли. А ты этот инстинкт потерял. Что же ты собираешься делать? Уж не думаешь ли ты превратиться в перекати-поле или карьериста? Слушай, Дянко, мы кажется хорошо знаем друг друга. Знай, где бы ты ни был, ты все больше и больше будешь отставать. И в конечном счете повиснешь в воздухе, оторвешься и от завода, и от земли. Тебя выбросит сама жизнь. Не хочу быть пророком, но помни, ты станешь обузой и для своей семьи. Я хорошо знаю Мару. Она наша. Она дочь села и земли… Чувствительный человек. Если она и будет тебя терпеть, то только из-за собственной гордости. Но щадить будет она не тебя, а себя… И рано или поздно терпение ее лопнет, непременно лопнет. Дянко, пойми же, я говорю это с болью в душе… Я хочу только, чтобы ты понял. С завода выгонять мы тебя не станем, но ты сам подумай хорошенько и реши: пропадать ли тебе здесь — тебе, человеку, знающему землю, или же смело вернуться на село, в кооператив — это тот же завод — и поправить дело, наладить то, что сломалось в твоей душе!
Зазвонил телефон, и Туча с кем-то долго разговаривал. К нему в кабинет заходили люди. Говорили по-разному — кто спокойно, кто повышенным тоном, но без злости. В большинстве случаев беседовали спокойно, по-деловому…
Все это время Дянко стоял, оглушенный шумом заводских машин. Никто ему не говорил: «уходи!», но никто не сказал и: «садись!», «прими участие в обсуждении», «дай совет!». И Дянко впервые почувствовал себя лишним и даже чужим.
Только сейчас понял Дянко, что для него здесь места нет. Он, еще не будучи уволенным, чувствовал себя безработным: на заводе оставаться нельзя, и в село вернуться тоже… Он еле вырвался из сельской грязи, а теперь ему снова говорят, что надо идти в село… Другое дело вернуться председателем — это еще пол-беды, но помощником Игны Сыботиновой…
Такие мысли обуревали Дянко, когда он подходил к Игне…
— А-а-а! Декоратор! — весело встретила его Игна. — Подойди, подойди, не бойся. Здесь чисто, не испачкаешь своих лакированных туфель!..
Дянко переступил через вспаханные борозды и подошел к сеялке. Ицко остановил трактор.
— Что, душа не выдержала или прогнали? — подавая ему испачканную землей руку, с улыбкой спросила Игна.
Он пожал руку этой волевой, сильной телом и духом женщины и с грустью в голосе произнес:
— И то, и другое! А у вас тут так завертелось, что любо посмотреть…
Со стороны завода продолжали двигаться машины.
Словно по железным артериям в сельскую землю вливалась свежая, обильно насыщенная кислородом кровь завода…
— Партия решила превратить твой кооператив в опытно-показательный. Образцовым хозяйством станет. Сюда будут приезжать учиться студенты, агрономы и академики. Прежнему убожеству — конец. Великие дела ждут вас. Самолеты будут сеять и опрыскивать поля. Все, что появится нового в сельскохозяйственной технике, первыми получите вы. Орешец станет первым островком коммунизма, как сказал Туча…
— Пусть Туча поменьше парит в облаках. Лучше бы больше машин прислал. Пока только пятнадцать, а нам нужно пятьдесят. Да и ты скорее «выздоравливай», а то заберем у тебя Мару!.. Доиграешься!..
Машины разворачивались и въезжали на поле. Игна явственно ощущала прилив крови, которую завод своим огромным искусственным сердцем перекачивал в вены села. Темная полоса между небом и землей постепенно исчезла, казалось, они обнялись и утонули в ярком золотистом мареве занимающегося дня.
Вместе с машинами прибыли и учащиеся заводского техникума.
Мара, как командир перед атакой, отдавала распоряжения то одной, то другой группе ребят, что-то записывая себе в блокнот. Видно было, что она долго и тщательно готовилась к этому событию. Сегодняшний день — для нее своеобразный экзамен. После бурных заседаний и собраний, бесед и обсуждений все по-настоящему приступили к делу, всем хотелось увидеть плоды новых решений, о которых до сегодняшнего дня только говорили. И вот настал час, когда предстояло отсталый кооператив превратить в завод плодородия, в котором каждый, подобно рабочему у станка, будет знать свое место, отдавать все свои силы и знания общему делу.
Главный инженер помог разработать проект и такого завода — произвел расчеты, установил порядок и последовательность выполнения работ по этапам, и теперь Маре без него нужно было запустить этот огромный механизм в действие.
«Может ли любовь жить без любимого?» В последнее время, борясь дни и ночи сама с собой, Мара пришла к твердому убеждению, что может…
То, что он уезжает — это, конечно, факт, но любовь умереть не может, она даже может стать еще сильнее, превратиться в символ, путеводную звезду ее жизни, потому что благодаря ей она нашла себя. Теперь у нее было одно желание — неустанно творить, увлекать за собой людей, прививать молодежи, будущим строителям новой жизни, заботу об общем благе, любовь к земле…
Именно в это время, когда она стояла на поле и наблюдала за работой своих питомцев, как полководец на командном пункте, — прибыл главный инженер. Он приехал последним. Подтянутый, в новом костюме, как человек, приехавший в гости…
Мара мысленно уже простилась с ним. Впервые при встрече с инженером она не ощутила слабости, и хотя к горлу подступил ком, не расплакалась, как в прошлый раз. Сердце ее стучало ровно. Может, потому, что она тайком от других уже оплакала разлуку.
Инженер, наверное, больше никогда не вернется сюда, но она всегда будет разговаривать с ним, советоваться и просить о помощи, когда встретит трудность, потому что он, кроме завода, создал и людей, вернее вдохнул в них дух созидания, творчества. В том числе и в нее.
— Вот вы и дождались этого дня!.. — подходя к Игне, сказал инженер.
— Да! Спасибо вам! Вы свое слово сдержали, — сказала Игна и, взглянув на него, заметила, что инженер грустный. Все радуются, а на его лице грусть. — А теперь знаете, чего я хочу?
— Догадываюсь! — улыбнулся инженер. Но налет грусти не сошел с его усталого и похудевшего лица. — Хочешь сказать о твердых окладах, как у рабочих? Будет и это!
— Нет, не об этом я хочу говорить, — отрицательно покачала головой Игна. — Сами ведь знаете, что когда человек голоден, но некому пожаловаться, он кричать о помощи не будет, потому что никто его не услышит. А просто погрызет корочку или сухарей и будет довольствоваться этим. Так и мы. Не кричим, знаем, что нас не услышат!..
— Еще у нас не такая полная торба, тетя Игна, чтобы каждому давать вдоволь. По целой буханке не можем, но по куску — да. И кусок этот с каждым днем становится весомее…
— Что ж, потерпим, пока торба будет полной! Теперь не так уж долго осталось ждать. Меня сейчас интересует другое. Я слыхала, ты песни пишешь. Вот и решила попросить тебя написать песню.
Игна, сказав это, посмотрела сначала в сторону завода, затем повернула голову в сторону Челебийского леса, где вместо деревьев выстроились в ряд огромные железобетонные столбы, потом перевела взгляд на Тонкоструец, где блестело огромное зеркало искусственного водоема и, наконец, взглянула на ровную ленту асфальтированного шоссе, ведущего к Опинчовцу.
Инженер внимательно следил за Игной и, когда она закончила «осмотр», рассмеялся.
— Какую песню, тетя Игна? О ком, о тебе?
— Нет, не обо мне. Напиши о селе Орешец. Мы за нее заплатим и переплатим. Всем селом будем петь. И завод тоже. Разве этого тебе мало?!
— Что же сочинить о селе?
— Как что? Да мне ли тебя учить? Ты же поэт! Напиши, как трижды село Орешец ворошили: первый раз турки, и сейчас еще поминки справляем, второй — фашисты-кровопийцы, только и остались черные покрывала у жен и матерей, а в третий раз, когда новую жизнь строили — завод, и так переменилось село, что узнать его не можем!
— Очень хорошо вы сказали, но я не могу!
— Можешь, можешь! Человек, когда любит, все может!
Инженер пожал плечами.
— Кто песни пишет, тот умеет любить! — продолжала Игна уговаривать его. — Без любви и петь нельзя, так ведь? Эх, если бы я только могла, если б господь одарил меня талантом!.. Напиши еще, как три раза село жгли, а оно живым осталось! И три савана-покрывала сбросило, три цепи разорвало, трижды лицо свое меняло. И сколько еще раз село меняло свой облик, пока не придут такие времена, когда без покрывал будем жить!
— Что вы подразумеваете под покрывалом, тетя Игна?
— Власть! Помнишь, ты говорил на собрании, что придет время, когда без власти будем жить. Хорошие были тогда твои слова, но лучше, если и в песне про это будет…
— Вот ты сама ее и написала, тетя Игна!
Игна действительно сложила самую лучшую песню о селе. Сейчас она только думала, какую мелодию к ее словам подобрать.
— Ну, теперь прощай, тетя Игна. Не поминайте лихом!
Инженер держал в руках букетик цветов безвременника. Их много было на Цветиных лугах. Сам нарвал или, может, кто-нибудь тайком подарил на прощанье…
Игна смотрела на него с грустью. Ей было жалко расставаться с инженером. Она, верно, слышала, что он собирается уезжать, но за заботами как-то мало думала об этом.
Удивительная вещь — люди. Одни приедут, нашумят, покричат, а толку никакого, уедут — никто и не вспомнит о них, уже на другой день словно их не было. Другие приедут тихо, живут без шуму, но зато какой прочный след оставляют после себя, и помнят их долго. Вот и инженер. Он оставляет завод, который вырос на глазах у людей там, где были Цветины луга с копнами пахучего сена и осенними цветами безвременника. Завод, который преобразил холмы, людей, вспахал их души, вокруг которого родились не только новые поселки, но и новые люди.
— А теперь куда? — спросила тихим голосом Игна.
— Строить новый завод…
— Смотри, будь осторожнее на новом месте. У нас выдюжил, а там люди могут оказаться другие, хуже. Лучше на холмах строй или на склонах гор, — говорила ему Игна строгим назидательным тоном, в котором звучали материнские нотки.
Такой была Игна всегда. Даже когда она сердилась и ругала кого-нибудь, в душе ее всегда таились добрые помыслы. Инженер уловил это. Она теперь думала о добре, которое он принес с собой сюда и которое принесет в другое место. Еще один завод задымит там, где до этого была, может быть, пустошь. Он оставит добрые воспоминания и на другом месте — семена, из которых вырастет будущее.
— Дай хоть весточку, чтобы знали где. А если женишься, непременно напиши, на свадьбу приедем.
«Бедная головушка, но умница, — думала Игна. — Сегодня здесь, завтра там — и везде его приездом сначала недовольны. А когда уезжает — жалеют! Всю жизнь на колесах! Скиталец!»
Ведь вот Солнышко — пытался светить, а ничего у него не получилось. Закатилось «солнце» за горизонт и никогда не взойдет больше. И имя его, если и будут вспоминать, то только когда захотят сказать о чем-нибудь плохом. Другое дело инженер. Упоминание его имени всегда будет вызывать светлую улыбку на лицах людей. Нет, его не забудут. А что может быть лучше для человека! Человек может уйти из жизни, но любовь остается навсегда! И таких людей сейчас становится в мире все больше и больше. Пусть же каждый работает так, чтобы не только жившие с ним, но и потомки сказали: «Он был Человеком! Да, это был Человек! Обыкновенный Человек, который оставил после себя необыкновенные дела!»
Человек должен оставить после себя заметный след, по которому можно было бы судить, как он жил и что сделал для людей, чтобы они стали добрее, лучше!
И еще — человек только тогда человек, когда он творит, созидает!..
Такие мысли проносились в голове Игны, пока фигура инженера не растворилась в легкой дымке весеннего дня.
Не об этом ли думали Мара и Сыботин, Яничка, Ицко и их друзья-подруги.
До свидания, милые люди! Да будет счастлив ваш благословенный труд!
Инженер этого не сказал. Он только молча пожал всем руки и ушел, но всем почему-то казалось, что он сказал именно это.
Дым, теперь уже процеженный, белыми клубами покачивался в небе. Казалось, он тоже машет руками, символично произнеся одну и ту же короткую фразу: «Доброго пути!»
Голубая полоса горизонта стала бледнеть, а вскоре и совсем исчезла. Словно земля и небо соединились в крепком объятии…
Цветница — Вербное воскресенье.
Стрекало — конусовидный скребок, насаженный на длинный шест. Раньше пахари одним концом шеста погоняли волов, другим (скребком) очищали лемеха.
Кебапчета — маленькие котлетки из бараньего мяса (типа люля-кебаб).
Хоро — болгарский национальный танец (хоровод, исполняемый в бурном темпе).
Болгарская фамилия Слънчев (Слынчев) в переводе означает Солнцев.
Фракия — область в Болгарии. В древности ее населяли фракийские племена.
В школах Болгарии — шестибалльная система. Шестерка — высший балл.
Стотинка — денежная единица, равная одной сотой лева.
Самодива (миф.) — лесная русалка.
Чешма — каменное сооружение с краном для отведенной воды источника.
Челеби — турецкое слово, означает господин, барин. Отсюда и название леса — Челебийский.
Гайдук (по-болгарски
Так болгары называют месяц март.
Черга — домотканая дорожка, половик.
Читалиште — народный дом культуры.
«Скребок» (перен. разг.) — в селах и провинциальных городах улица, по которой вечером прогуливается молодежь, по-болг.
Бай — почтительное обращение к старшему мужчине.
Кака — старшая сестра, старшая женщина. «Како» — обращение к сестре, старшей по возрасту женщине.
Бате — почтительное обращение к старшему по возрасту мужчине.
Ята́к — человек, сочувствовавший и помогавший партизанам в годы Сопротивления.
Бранник — член фашистской молодежной организации.
Ремсист — член рабочего союза молодежи (по-болг. РМС).
Пею Яворов — известный болгарский поэт, классик.
Чирпан — город в южной Болгарии, недалеко от Стара-Загоры.
Опинцы (по-болг.