Американский НФ-журнал «Локус» удостоил Джеймса Блэйлока титула «дедушка стимпанка» («Я предпочел бы именоваться крестным отцом или великим властелином, — шутил писатель, — но со мной никто не советовался»). Вряд ли Блэйлок, сочиняя в начале 1980-х «Гомункула», первую книгу о приключениях ученого-аристократа Лэнгдона Сент-Ива, предполагал, что тридцать лет спустя его харизматичный герой не просто останется на плаву, но и станет культовым персонажем мощнейшего направления в фантастике. Тем не менее за «Гомункулом» (1986) и «Машиной лорда Келвина» (1992) последовали спустя двадцать лет «Айлсфордский череп» (2013) и «Подземелья Лондона» (2015), причем перерыв был заполнен рассказами и повестями, которых набралось аж на две книжки.

В «Подземельях Лондона» Блэйлок возвращается к стимпанку словно бы на новом уровне. Как обычно, мы встретимся со знакомыми героями — злодей доктор Нарбондо, правда, в необычном состоянии, его помощник Уиллис Пьюл, соратники Сент-Ива: Хасбро, Билл Кракен, Матушка Ласвелл. Вместе с тем фантазия Блэйлока расправляет крылья в полную силу. Череда жутких убийств, живые головы мертвецов, очки, сквозь которые видна аура, грибы-вампиры, новый мегазлодей куда хуже прежнего…

Блэйлок не был бы собой, если бы не повышал градус благородного викторианского безумия в каждой новой книге о Сент-Иве. С другой стороны, в 1980-е стимпанк был в диковинку, а сегодня им никого не удивишь. Всякому новому произведению (и его создателю, конечно) придется конкурировать с десятками, если не сотнями романов, а также с комиксами, кинофильмами, телесериалами, видеоиграми и всей той субкультурой, что развивалась эти годы благодаря трем «дедушкам» жанра — Блэйлоку, Тиму Пауэрсу и К. У. Джетеру.

О книгах в жанре стимпанк мы рассказывали в статьях к трем предыдущим романам о Сент-Иве. Не стоит забывать, однако, что параллельно стимпанк пробивался и в других медиа. Историки жанра отыскивают его элементы в фильмах легендарного француза Жоржа Мельеса «Путешествие на Луну» (1902) и «Невероятное путешествие» (1904), хотя сняты они были на исходе Викторианской эпохи. Немудрено, что Мельес стал героем стимпанковского «Хранителя времени» (2011) Мартина Скорсезе по графическому роману Брайана Селзника (к связке комиксов и кино мы вернемся).

В мельесовской традиции технологических сказок, только более утонченно, сделаны фильмы чешского режиссера и мультипликатора Карела Земана «Путешествие к началу времен» (1955), «Тайна острова Бэк-Кап» (1958, по роману Жюля Верна), «Барон Мюнхгаузен» (1961) и другие. Сюда же, в принципе, можно отнести множество иных экранизаций Жюля Верна, а также, если говорить о советском кино, «Гиперболоид инженера Гарина» по одноименному роману Алексея Толстого. Не секрет, что Жюль Верн — один из писателей, сильно повлиявших на Блэйлока.

В 1960-е, когда фантастика на Западе расцветала и преображалась, стимпанком заболело и телевидение. В США сердца зрителей завоевал сериал «Дикий, дикий Запад» (1965–1969), в котором два тайных агента путешествуют по стимпанковской Америке, устанавливают власть закона и борются с безумным ученым, карликом-мегаломаньяком доктором Мигелито Лавлессом, похожим на доктора Нарбондо или, если говорить о «Подземельях Лондона», на мистера Клингхаймера.

На британском ТВ первым кандидатом на стимпанк был и остается сериал «Доктор Кто» (начало положено в 1963 году), концепция которого — бессмертный инопланетянин странствует по пространству и времени — позволяет забираться на территории любых жанров. Пару раз в «Докторе» появлялась королева Виктория, хватает и просто викторианских эпизодов вроде «Багрового ужаса» (2013) и «Глубокого вдоха» (2014).

В 1999 году «Дикий, дикий Запад» перешел на большой экран, открыв эпоху стимпанка в Голливуде. Правда, успешных экспериментов в этом жанре почти и не было: «Золотой компас» (2007) по роману Филипа Пулмана публика приняла холодно, дизельпанк «Небесный капитан и мир будущего» (2004) в прокате провалился. «Шерлок Холмс» (2009) Гая Ричи вкупе с сиквелом (2011), напротив, собрали огромную кассу — но равны ли стимпанковские декорации этих фильмов собственно стимпанку?

Фильм «Лига выдающихся джентльменов» (2003) должен был стать началом франшизы, но, увы, тоже почти ничего не заработал, несмотря на Шона Коннери в одной из главных ролей. «Лига» — экранизация одноименного комикса (с 1999 года и по сей день) Алана Мура со товарищи; комикс, в отличие от киноверсии, пользуется любовью множества читателей. Изначально Мур хотел создать абсолютный стимпанковский коллаж, собрать «Лигу Справедливости викторианской Англии»: Аллан Квотермейн из романов Г. Райдера Хаггарда, капитан Немо, Джекил/Хайд, уэллсовский человек-невидимка, Мина Харкер из «Дракулы» и даже бессмертный гермафродит Орландо из романа Вирджинии Вулф, — но получилось нечто куда более интересное.

Схожим образом не перенес путешествия на киноэкраны комикс француза Жака Тарди «Необычайные приключения Адель Блан-Сек»: фильм Люка Бессона (2010) не понравился почти никому. Видимо, в стимпанке есть что-то такое, к чему кинорежиссеры пока подобрать ключик не сумели, — и, может, не зря первый и главный стимпанк-комикс современности, «Приключения Лютера Аркрайта» (1976–1989) Брайана Тэлбота, никто экранизировать не берется.

Чуть лучше обстоят дела в анимации, особенно в японской: «Небесный замок Лапута» (1986) Хаяо Миядзаки давно стал классикой жанра, да и в других работах мэтра стимианка много или очень много — вспомним «Бродячий замок Хаула» (2004) или сериал «Великий детектив Холмс» (1984–1985). Не отстают и коллеги — ветеран аниме Кацухиро Отомо со своим «Стимбоем» (2004), например. Французский мультфильм «Аврил и поддельный мир» (2016) по книгам Тарди тоже пришелся зрителям по вкусу.

Отдельная песня — стимианковские компьютерные игры: графический квест MYST (1993), Arcanum (2001) с его дирижаблями и ружьями Николы Теслы, Bioshock (2007), Final Fantasy VII и IX… Но тут пора остановиться. Стимпанк необъятен и еще не исчерпал себя.

Стимпанк — это в равной степени герои и антураж. Как писал Тим Пауэрс, это «книги и фильмы о необычайных джентльменах в плащах и цилиндрах, бегущих сквозь ночной туман Лондона по таинственным делам, среди которых — создание адских машин и странных автоматов на рычагах и шестеренках». Блэйлок признавался, что его «более всего привлекают декорации: аэропланы, подлодки, шестеренки, пар… Мне нравятся попытки ученых объяснить прогресс, но гогглы[1] и шестеренки, а также лучевые пистолеты на пару — это уже очень круто».

Не исключено, что это ахиллесова пята жанра: ведь так легко, замкнувшись на гогглах и шестеренках, позабыть о людях! А возможно, здесь скрыт и секрет выживания стимпанка: он легок на подъем, как дирижабль, и способен шагать в ногу со временем. К примеру: если в «Гомункуле» действовали почти одни мужчины, то в «Подземельях Лондона» разворачиваются и женщины — Элис, Матушка Ласвелл, Сара и Клара Райт, не говоря о мисс Бракен. Пренебрежение к женщинам — черта не столько Викторианской эпохи, сколько нашего представления о ней. В правление королевы Виктории прав у женщин становилось со временем всё больше, тем более что даже добропорядочным домохозяйкам было на кого равняться — от первой программистки Ады Лавлейс (к слову, она вместе с создателем компьютера Чарльзом Бэббиджем тоже стала героиней комикса) до таких колоритных фигур, как Джейн Дигби, которой настолько было наплевать на условности, что в 46 лет она вышла замуж за молодого (на 20 лет моложе!) бедуинского вождя и уехала жить с ним в пустыню. Чем не сюжетная линия в ненаписанном стимпанковском романе?..

Стимпанк парадоксален: он одновременно идеализирует прошлое и развенчивает его, выламываясь из условностей и устремляясь в будущее. Как и сама Викторианская эпоха, стимпанк — о переменах. Вот почему Лэнгдон Сент-Ив выживет, а противостоящие ему злодеи… Может быть, тоже — но только ради того, чтобы в следующих книгах Сент-Иву не было скучно.

Пути, простиравшиеся в три стороны от гигантской пещеры, тонули в вековых сумерках, которые переходили в беспросветный мрак вверху, у невидимого свода, опиравшегося на известняковые колонны, в обхвате огромные, как лесные дубы. Время от времени Бомонту удавалось различить над головой бледные концы сталактитов, конические силуэты которых выступали из мрака. До него доносилась возня настырных летучих мышей, а это означало, что на мир вверху опустилась ночь. На юго-востоке, если верить компасу, который лежал в кармане Бомонта, едва виднелись развалины каменных стен, построенных в незапамятные времена.

Тоннель, которым он пришел, поднимался к тайному выходу на Хампстед-хит у самых прудов Хайгейт. Путешествие заняло четыре часа, и Бомонт намеревался завершить его до того, как над Лондоном взойдет луна. Свет для поисков дороги наверх ему не требовался, но один собственноручно сделанный факел он все же нес под непромокаемым плащом, который надел из-за сырости: подземные лондонские реки, Тайберн, Уэстберн и Флит, сочились сквозь кирпичную кладку основания тоннелей и трещины и проломы в известняке, давая начало безымянным потокам нижнего мира.

За спиной Бомонта осталось каменное пристанище, которое его отец много лет назад покрыл крышей из соломы и хвороста, хорошо сохранившейся в сухом воздухе этой части нижнего мира. Само строение — отец называл его просто хижиной — было сложено из каменных блоков в какие-то незапамятные времена. Несколько минут назад при свете лампы оно выглядело довольно жизнерадостно. Бомонт держал в хижине изрядный запас лампового масла, а также еды — вяленого мяса, солонины, сушеного гороха. Иногда ему удавалось подстрелить дикую свинью, хотя хранить под землей свежее мясо было рискованно. Тушу приходилось разделывать и выносить наверх, чтобы не приманить из тьмы нежеланных гостей. Мальчиком Бомонт видел недалеко от этого места самого левиафана — гигантскую рептилию длиной в четыре фатома[2] с пастью, полной клыков размером с зубья бороны.

Нынче Бомонт припрятал под камнями в хижине свое завернутое в промасленную ткань ружье — наверху держать его было негде, да и причин тащить с собой не нашлось, — а заодно и несколько факелов.

Земля, простиравшаяся вокруг, мерцала бледно-зеленым свечением, напоминавшим Бомонту мотыльков, порхающих вокруг газовых фонарей ночью на лондонских улицах, — «жабий свет», как назвал это отец, когда впервые позволил Бомонту сопровождать себя в нижний мир. «Жабы» на самом деле были грибами, выраставшими иногда до огромных размеров — выше взрослого человека и, конечно, Бомонта, который родился карликом. Впрочем, такие монстры встречались только на самых глубоких уровнях подземного мира. Старые высохшие жабы отлично горели, давая достаточно тепла, чтобы согреться и состряпать еды.

Живые жабы мерцали внутренним светом — поярче в тех редких случаях, когда только что разжились свежим мясом, тускло и слабо, когда им приходилось довольствоваться грязью с полов пещер. Поля некрупных жаб росли на отмелях подземных прудов, где Бомонт иногда промышлял. Там они светились ярче всего, поскольку дополняли свой рацион безглазыми пещерными рыбами, кишевшими в низинах. Когда Бомонт был ребенком, отец рассказывал ему, что жабы — непослушные малыши, которых эльфы заколдовали в полночь. Но Бомонту не было дела до эльфов. Он не встречал ни одного — ни в нижнем мире, ни в верхнем, — а в то, чего не видел своими глазами, не считал нужным верить.

Через час хорошего хода он вышел на яркую поляну жаб, где смог свериться с карманными часами, которые позаимствовал у пожилого джентльмена на рынке Боро. Наверху было восемь часов утра. Темнота и безмолвие, которые Бомонт сносил уже трое суток, утомили его. Неподалеку он заприметил пруд, мерцавший жабьим светом. Сверху из тьмы туда ниспадал, вспенивая гладь воды и разгоняя мелкие круги, окутанный брызгами водопад. Несмотря на усталость Бомонт прошел по покрытому тиной берегу, чтобы заглянуть вглубь — немного порыбачить, как он называл это про себя, хотя речь шла вовсе не о рыбе.

Он, как и его отец, всегда был удачлив в поиске брошенных сокровищ, вынесенных подземными реками и стоками из верхнего мира. Бомонту попадалось множество золотых и серебряных колец, в том числе с драгоценными камнями, и монеты всех видов, включая кроны, полукроны и золотые гинеи, которые теперь хранились в кожаном мешке, спрятанном для надежности в хижине под плитами пола.

Достав факел, Бомонт поворошил камни на дне пруда его рукоятью и обнаружил оплавленный ком монет величиной с большой апельсин. Заступил в воду, выудил находку и сразу вернулся, стряхнув воду с промасленных сапог. Нагнувшись над краем пруда, разбил комок об скалу, промыл упавшие на дно пруда монеты от тины и мусора и, осторожно собирая их, попутно подсчитал: сто сорок два испанских дублона. Что-то необычное и странное было в том, как они попали сюда — как, верно, и в том, что собрало их вместе. Но они точно предназначались Бомонту и никому больше — он знал это, потому что нашел их.

Припрятав монеты, карлик отправился дальше, поднимаясь все выше и выше по болотистой звериной тропе, утоптанной дикими свиньями, среди которых, если судить по следам копыт, встречались здоровенные особи. Впрочем, следы были старыми. Они ничего не значили. К тому же свиньи шумные и вонючие, и врасплох человека им не застать.

Бомонт прокручивал в голове эту мысль, когда на глаза ему попался полузатоптанный острыми копытами отпечаток сапога. Сбитый с толку карлик остановился. Ему редко доводилось видеть что-либо подобное, тем более так глубоко внизу, если только это не был отпечаток его собственной обуви — но тут не тот случай. Он попытался вспомнить, как давно пользовался именно этим путем… Кажется, года два как. Бомонт медленно двинулся вперед, вглядываясь в землю, пока не нашел след носка сапога, почти неразличимый в тусклом свете, поскольку ближайшее скопление жаб находилось далеко впереди. Однако ему нужно было удостовериться в том, чего он боялся до трясучки, до бешеного сердцебиения — реакция собственного организма поразила карлика, — поэтому, скинув плащ с капюшоном, он вытащил факел, зажег спичкой-люцифером[3] конец, выдержанный в пчелином воске, и прикрыл глаза от яркого огня.

Неглубокий отпечаток ясно виднелся в свете факела — подошва, подкованная так, что гвозди отмечали пять внешних лучей пентаграммы и пять точек пересечения. Затушив факел в мелком прудике, Бомонт тронулся в путь — тихо, как только мог, обуреваемый страстным желанием как можно скорее добраться до поверхности, не столкнувшись с тем, чей сапог оставил свой след в грязи. Не стоит под землей встречаться с мертвецами!

За поворотом тропы Бомонт остановился при виде человеческого тела, покоившегося на огромной куче судорожно мерцавших жаб. Плоть и волосы несчастного светились бледной зеленью, правая кисть и предплечье глубоко ушли в бледную губчатую ткань. Широкая шапка гриба сползла ему на лоб, но остальная часть лица оставалась свободной и должна была оставаться такой, поскольку жабам требовались живые жертвы.

Бомонту доводилось видеть в таком положении свиней — раненые животные забредали в жабью поросль и попадали в плен, порабощенные на годы, а возможно, и навечно. Было видно, как грудь мужчины медленно вздымается, когда легкие втягивают воздух. Часовая цепочка, перепачканная черно-зелеными выделениям грибов, все еще держалась в кармане жилета, но там, где она была закреплена чем-то вроде булавки с рубином, который в неверном свете казался скорее черным, чем красным, ткань уже прогнила. В ярде от пленника грибов валялся тот самый выдавший его сапог с пентаграммой из гвоздей на подошве.

Спал ли человек? Или это была нескончаемая полужизнь-полусмерть, похожая на сон? Бомонту подумалось, что, наверное, было бы милосерднее прекратить страдания несчастного, хотя сам он и не задолжал этому человеку добра. И все же убивать людей — даже тех, что почти мертвы, — было не в натуре Бомонта. Но вот оставлять полутрупу во владение часы и цепочку нет никакого смысла. Бомонт подошел поближе и, подсунув рукоять факела под цепочку, осторожными круговыми движениями намотал ту вокруг палки, вытягивая часы из кармана.

— Отец Время обитает наверху, ваша милость, — пробормотал он. — А тут, внизу, у него нет власти, — и с этими словами карлик дернул кончик вверх и в сторону, извлекая часы из жилетного кармана и отрывая цепочку от жилета.

В этот самый миг веки пленника грибов задрожали и его глаза, раскрывшиеся неестественно широко, засияли зеленым светом. Ужас был в них, но, хвала Господу, ни малейшего намека на узнавание.

— Всего-навсего две карты, мистер Льюис? К тому же весьма приблизительные карты, должен вам сказать. Их чертил кто-то с довольно скромными познаниями о нижнем мире. Скудное предложение, сэр, которое едва ли стоит нашего времени.

Человек, говоривший это, мистер Тредуэлл, сохранял на лице улыбку — выражение, привычное для него; казалось, он постоянно пребывал в приподнятом настроении. Крупный, с подстриженной седой бородой, одетый в коричневый твид, он выглядел очень уютно. Тон его голоса был добродушным и непринужденным, хотя не слишком успокаивал мистера Льюиса. Мистер Льюис, невысокий бледный человек с личиком хорька и туберкулезным покашливанием, вообще редко чувствовал себя спокойно, но так неуютно, как сейчас, — никогда прежде. В поведении мистера Тредуэлла не было никакой натянутости, и оттого мистеру Льюису никак не удавалось раскусить его.

— Как видите, — продолжал мистер Тредуэлл, — я взял сегодня с собой одного из своих соратников. Можете называть его мистер Снипс[4] — а можете не называть, если вам так удобнее. Вообще-то люди называли его и худшими словами.

Мистер Снипс явно не усматривал в этой шутке ничего забавного, судя по тому, как утомленно он поглядел в сторону арки Адмиралтейства. Волосы мистера Снипса сильно отступили в сторону затылка, и потому он носил неумело приклеенный маленький тупей[5], что сейчас, на свежеющем ветру, было особенно очевидно. На ком-то другом это смотрелось бы комично.

Они сидели втроем на железных стульях вокруг небольшого столика перед «Кофейней Бейтса» на Спринг-Гарденс — среди бывших садов, от которых осталось пространство с островками зелени и случайными чахлыми деревцами. День был прохладный, осенние листья, прежде чем взмыть в воздух и, кружась, унестись прочь, наперегонки неслись по тротуару. Позади высилось столичное Бюро общественных работ со своим палладианским фасадом, перед которым сновали люди, входившие и выходившие сквозь высокие двери, частично скрытые вычурным портиком. Мистер Льюис, работавший в Бюро, переводил взгляд с одного собеседника на другого, и на его лице медленно проступало отчаяние. Пауза тянулась и тянулась.

— Снипс — причудливое имя, мистер Льюис, не правда ли?

— Нет, сэр. То есть я хотел сказать… причудливое, сэр?

— Надеюсь, у вас нет предубеждений против причудливого.

— Нет, мистер Тредуэлл, уверяю вас, — Льюис закивал сомневающемуся в его лояльности мистеру Снипсу и, выдавив улыбку, сказал: — Желаю доброго утра, мистер Снипс.

Тот медленно повернул голову, как бы намереваясь взглянуть на произнесшего эти слова, но в глазах его не было совершенно никакого выражения, и они явно остановились на каком-то далеком предмете позади мистера Льюиса, словно последний был невидим.

— Мистер Снипс, позвольте мне представить мистера Льюиса из Бюро общественных работ, помощника министра рек и стоков, — зажурчал мистер Тредуэлл. — Я искренне надеюсь, что мистер Льюис проявит достаточно здравого смысла, чтобы совершить в наш адрес широкий жест, раз уж он принял наши честные деньги, а затем переметнулся к нашему назойливому другу Джеймсу Хэрроу. Ведь это мистер Льюис передал Хэрроу древнюю птицу, обнаруженную в сточной яме обыкновенным помоечником, — великолепно сохранившуюся птицу, которая, как утверждают, светилась благодаря интересной разновидности плесневого мха. А теперь Хэрроу усиленно готовит экспедицию в неизвестные пределы под нашим городом, чтобы открыть там неизвестно что, к нашей величайшей досаде. Но мы не можем позволить этому случиться, не так ли, мистер Снипс?

— Нет, мистер Тредуэлл, не можем. И не дадим.

— Мистер Льюис намеревается искупить свой грех, снабдив нас вот этой странной картой, которую вы видите здесь, но его усилия не вызывают ровным счетом никакого воодушевления. Меня заверили, что Хэрроу получил набор первоклассных карт, ничего похожего на эти простенькие кроки. Видимо, ему достались секретные карты, недоступные широкой публике — публике вроде вашего покорного слуги, — поджав губы, мистер Тредуэлл покачал головой, выражая очевидное недовольство. — Что вы на это скажете, мистер Снипс?

— А что мне на это сказать, мистер Тредуэлл? — мистер Снипс окинул мистера Льюиса неожиданно цепким взглядом, словно запоминая его черты. — Мне нечего сказать — я могу лишь спросить: есть ли у этого человека семья, достойная упоминания?

— О да, разумеется, — откликнулся мистер Тредуэлл. — Семеро детей и любящая жена. Обитают на окраине Ламбет-роуд — весьма разумный выбор, который, впрочем, не вполне отвечает положению мистера Льюиса, подумать только!.. Однако, знаете ли, Бюро предоставляет прекрасные возможности улучшить свое положение ценой небольших усилий. В нашем случае такое улучшение было предложено доктором Хэрроу и его состоятельным приятелем по имени Гилберт Фробишер, который недавно упоминался во всех новостях. У Гилберта Фробишера глубокий кошелек, мистер Снипс, и он позволил нашему другу мистеру Льюису запустить туда руку по локоть. Мистер Льюис, понятное дело, проявил особый интерес к их пожеланиям и очень слабый — к нашим.

— Что ж, предлагаю мистеру Льюису вытянуть соломинку прямо здесь и сейчас, чтобы выбрать, кому отрубить большие пальцы — старшему или младшему из его деток.

Эти слова, очевидно, шокировали мистера Тредуэлла. Он всплеснул руками и протянул мистеру Льюису открытые ладони.

— Боюсь, мистер Снипс — отъявленный негодяй, мистер Льюис, когда на него находит. Мне глубоко отвратительно его кровожадное предложение.

— Эти две карты — все, что я мог скопировать в тот момент, мистер Тредуэлл, — прохрипел мистер Льюис. — Нужно время, чтобы скопировать карты Совета как следует, и еще нужна очень основательная причина для запроса — они ведь секретные. Получается всего четыре карты, сэр, уйдет месяц, и это обойдется в сумму, очень близкую к оговоренной ранее.

— Очень близкую к оговоренной ранее сумме, говорите вы? Это несколько небрежно с математических позиций, сэр. Если ваш банкир употребляет такие фразы, у вас есть полное право им как следует заняться. Но никто из нас не банкир, хвала небу. Наши сердца не расположены наживать медяк на медяк в счетных кассах. Вот что, сэр: мне пришла в голову идея, которая может удовлетворить мистера Снипса, — мистер Тредуэлл похлопал по карману пальто, посветлел лицом, кивнул и достал лист бумаги. — Я поведаю вам свое предложение, мистер Льюис, так ясно, как смогу. Экспедиция доктора Хэрроу должна быть сокращена до трех человек — и только до трех. Вы видите их имена, написанные тут, и я ручаюсь, что все они вам знакомы. Двое — это, конечно, Гилберт Фробишер и Джеймс Хэрроу. Третий — профессор Лэнгдон Сент-Ив, один из ближайших друзей мистера Фробишера. Только эти трое — и никто больше — получат разрешение отправиться под землю. Мне нужно, чтобы вы сократили состав экспедиции в самый последний момент. Я понятно выразился? Область, которую обнажил провал, должна быть закрыта для всех, кроме этих троих.

— Но мистер Фробишер запросил разрешение для целой дюжины сопровождающих его и доктора Хэрроу, сэр… Помимо профессора Сент-Ива — носильщики, ученые господа из университета, фотограф из «Таймс», даже сестра Хэрроу. Я не представляю, как мне…

— О, зато я представляю это совершенно ясно, мистер Льюис, а еще я представляю, что будет, если моими желаниями пренебрегут. Фотограф из «Таймс», говорите? И несут первоклассные карты? Да поможет нам небо. Такое положение вещей нас не устраивает, верно, мистер Снипс?

— Нет, сэр. Ни на секунду.

— Итак, вам, мистер Льюис, следует проделать следующее: разрешение на всех, кроме этих троих, должно быть отклонено в одиннадцатом часу дня, указанного началом экспедиции. Если вы, конечно, дорожите большими пальчиками своих детишек. Мистер Снипс, к несчастью, слишком хорошо управляется с ножницами для подрезки кустов и держит их тщательно заточенными. Успокойтесь, мистер Льюис! Не надо так выразительно кривить губы. Просто помните, что если вы подведете нас, то подведете свою семью. Я буду признателен вам, если четыре оставшиеся карты окажутся у нас в руках ко вторнику. Не сумеете тщательно скопировать их, так принесите нам оригиналы — те, что вы еще не передали Хэрроу! Изображайте неведение, когда придет время объяснить вашему начальству, почему они пропали. В искусстве увиливать вы, очевидно, опытны. И разумеется, держите нас в известности относительно экспедиции Хэрроу.

Мистер Тредуэлл многозначительно кивнул на мистера Снипса, мистер Льюис механически повернул голову, следуя негласному указанию, и лицо его свело гримасой ужаса: мистер Снипс расстегнул воротник рубашки, чтобы продемонстрировать любопытное ожерелье — проволочное кольцо, на котором висела ровно дюжина высохших пальцев.

Вскоре после того, как мистер Льюис был отпущен к месту службы, мистер Тредуэлл и мистер Снипс, опершись на деревянные перила моста, перекинутого через Темзу, вглядывались в зияющую пустоту, разверстую Великим провалом, как назвала его «Таймс». С их наблюдательного пункта была видна малая часть пещеры, которая, по слухам, вела вглубь под Аппер-Темз-стрит, но они легко различали затопленные грязью остатки рухнувших зданий и обломки мостовой на глубине тридцати футов.

Целая армия людей устремилась к провалу по реке: кораблестроители, плотники, каменщики и чернорабочие спешили воспользоваться преимуществами спадающего прилива; последним к тому же корона предложила десять шиллингов в день за десятичасовую смену, так что многие трудились вдвое больше ради лишней кроны. Гигантским полукругом вокруг дыры из ила Темзы вырастал целый бастион столбов. Столбы были облицованы планками из добротного английского дуба. Дымились бочки с горячей смолой, кучи пакли были готовы для молотков конопатчиков. Передвижной кран на барже, перемещавший вверх по реке огромные валуны, призванные убедить Темзу течь мимо дыры, а не рушиться в нее, когда прилив вернется, фыркал паром и шумел.

— Бедный мистер Льюис, — сказал мистер Тредуэлл, имя которого звучало иначе, как и «Снипс» не являлось именем человека, его сопровождавшего. — Ему не очень понравились отрубленные пальцы.

— Я заметил, что они мало кому нравятся.

— Тут вы совершенно правы. Убедительный аргумент. Что там говорил мистер Франклин? «Унция предосторожности стоит фунта трудов», если я верно помню. Нахожу мистера Франклина с его максимами печальным занудой. А вы что о нем думаете?

— Не знаю его, если только вы не о Сидни Франклине, призовом бойце. Того я знал, когда он был еще разносчиком у Лэмба и Кида, возле Ньюгейта. Хороший был парень, но ему вышибли глаз и поломали спину в бою с Дигби Раггером. Это положило конец его штукам на ринге. Умер попрошайкой.

— Рискну предположить, что мы имеем в виду разных Франклинов. Но если говорить о кулачных бойцах, я не слишком очарован вашим новым другом, мистером Бингэмом. Он слаб, лжив и крайне глуп. Говоря «слаб», я, конечно же, подразумеваю его разум.

— Кулаки его пару раз были кстати. Я смогу держать его в узде.

— Полагаете? Ну что ж, под вашу ответственность. Когда через неделю отправитесь в Кент, внимательно следите за ним. Если он станет помехой в плавании, утопите его. Получите его долю в прибыли, если придется. Решать вам, хотя я советую все как следует взвесить.

— А что, если профессор Сент-Ив сообразит, что дело нечисто?

— Вряд ли. Хэрроу своей экспедицией заманит его в Лондон. Сент-Ив положил конец штучкам Нарбондо с лордом Мургейтом, что обошлось некоторым из нас в приличную сумму, и еще он сосед этой дамы, Ласвелл, которой, как вы знаете, нельзя позволить вмешаться в наши дела. Но пакостить Сент-Иву нельзя. Он мне нужен. Видите ли, я не держу на него зла за то, что он делает. Он эдакий доброхот, широко известный как достойный человек, и в этом его самое слабое место. При всем при том мы не должны недооценивать его значительный интеллект и тягу к тому, что обычно зовут геройством. Нет, сэр. Сент-Ив может быть весьма опасным противником, оставаясь в то же время скромным человеком, который себя таковым не считает. Из-за этого некоторые совершают глупости, и среди них Игнасио Нарбондо. Повторяю, нельзя ему вредить. Как мой агент вы избежите этого соблазна, если цените собственную жизнь.

Ноябрьский день 1884 года радовал обитателей Айлсфорда редкой для осени в графстве Кент погодой: безоблачное голубое небо, теплый бриз из открытого окна, поигрывающий кружевными шторами. Казалось, бабье лето растянулось на долгие недели. Лэнгдон Сент-Ив сидел в любимом мягком кресле, положив ноги на такую же мягкую банкетку, с номером «Таймс» на коленях: там излагались свежие новости об огромном провале, который несколько недель назад снес участок набережной Виктории, поглотив лавки и дома возле моста Блэкфрайарз.

Обвал произошел совсем рядом с тем местом, где чуть меньше года тому назад был обращен в руины собор Оксфордских мучеников — катастрофа, едва не стоившая жизни самому Сент-Иву, его жене Элис и сыну Эдди. Столичный совет по общественным работам сумел перекрыть прибрежный край провала, остановив сток Темзы во время высокого прилива, и планировал целиком заделать вход в подземелья камнями, песком, гравием и асфальтом при первой же возможности.

Сент-Ив смотрел из окна вдаль, туда, где линия высоких деревьев тянулась вдоль края Боксли-Вудс. Среди лесных великанов стояли медные буки, высаженные, вероятно, еще в незапамятные времена и достигшие гигантских размеров. Воздух был достаточно чист, что позволяло рассмотреть вроде и не собиравшуюся облетать пурпурную листву. Сент-Ив размышлял о смене времен года, стараясь не погрузиться в мысли о том, что, быть может, его собственное участие в разрушении собора вызвало тот подземный сдвиг, который привел в конце концов к появлению провала на набережной. Наверное, оба события просто совпали по времени, думал он. Скорее всего, так. Несмотря на минутное смятение, чудесная погода все же радовала профессора, и легкий бриз действовал как тонизирующее средство.

Дремлющие поля хмеля являли резкий контраст тому живому зеленому ковру, который радовал глаз в середине лета. Невысокие аккуратные грядки, ухоженные и готовые к холодам, были усеяны корневищами и пеньками. Высохшие лозы сожгли, шишки высушили в печах-сушильнях и отправили мистеру Лапорту, пивовару из Ротэм-хит, Хасбро, слуга и наперсник Сент-Ива, сейчас уже больше друг, чем кто-либо еще, уехал на фургоне полчаса назад за несколькими бочонками эля, которые Сент-Ив выторговал в частичную уплату за хмель. Возвращение Хасбро добавит праздничности и без того прекрасному дню.

Часть полей в порядке эксперимента была обогащена слоновьим навозом, который обеспечил отличный урожай. Доктор Джонсон, их домашний индийский слон — подарок Элис на именины любимому мужу, — оказался дружелюбным существом. За год с небольшим он стал членом семьи и крепко подружился с котом Ходжем, без которого часто капризничал. Финн Конрад, пятнадцатилетний парнишка, занимавший дом на земле поместья, прямо сейчас обучал слона крутить ворот-кабестан, открывавший широкую панель в крыше амбара. И крики «Эй, Джонсон!» и «Пошевеливайтесь, сэр!» то и дело долетали в окно вместе со щелчками механизма, открывавшего и закрывавшего панель.

Через раздвижную крышу амбара должен был вылетать дирижабль, который принадлежал Сент-Иву, но был невосстановимо разрушен, когда профессор направил воздушный корабль сквозь стеклянную крышу-купол собора Оксфордских мучеников. Теперь ничего не осталось ни от собора, ни от дирижабля. Случилось это год назад, прошлой весной, незадолго до появления слона, и расходы на новый дирижабль были слишком велики, чтобы планировать его постройку. На смену ему Сент-Ив купил воздушный шар, доставка которого ожидалась со дня на день, отчего и слон, и подвижная крыша амбара стали чрезвычайно важны.

— Кажется, я закончила, — сказала Элис от своего рабочего стола. Одетая в парусиновые брюки и такую же блузу, пошитые из ткани, которую стирали с абразивами, пока та не становилась мягкой и струящейся, высокая — почти шесть футов без обуви, — с длинными черными волосами, небрежно собранными сзади, она была великолепна. Элис показала мужу вывязанную мушку, которую держала за крючок; мушка поблескивала в свете, падавшем из окна. — Весенняя бурая. Что думаешь?

— Дивная вещь. Будь я рыбой, заглотил бы тут же, невзирая на сезон.

Элис выглядела невозможно привлекательной в этой простой одежде, которую носила только дома и называла «ленивым нарядом». Утренний ленивый наряд Сент-Ива состоял из цыганской рубахи, расшитой орхидеями, бархатной, очень экзотичной, но полностью вышедшей из моды и гибельно заношенной — некогда плотный ворс вытерся на локтях до основы.

— Перо из крыла? — поинтересовался Лэнгдон.

Элис радостно разглядывала муху.

— Да, скворца, милый, — молодого, пока перья не почернели. Тут синий, желтый и коричневый — сможешь разглядеть цвета, если посмотришь ближе, — а вокруг тела мушки намотан шелк цвета примулы, с витком желтого вокруг крючка. Боюсь, получилось чересчур пестро, но как украшение мне нравится.

Элис сегодня казалась особенно веселой, и удовольствие, которое она испытывала, вывязывая мушку, подчеркивало ее природную красоту, несколько в данный момент причудливую благодаря очкам с увеличительными стеклами, требовавшимися для тонкой работы, — глаза женщины казались необычайно огромными. Моменты, когда Элис не чувствовала себя счастливой, были редки — и хвала небу, ибо когда покушались на нее или в особенности на кого-то из близких, включая Сент-Ива, она, не раздумывая, выплескивала на обидчика свой гнев. Года четыре назад ей случилось огреть человека по затылку дубовой доской трехдюймовой толщины, поскольку ее мужу угрожали. Профессору в целом нравилось быть женатым на женщине, которая способна разорвать его на кусочки, если ей того захочется, — к счастью, эта идея пока не приходила Элис в голову, потому что Сент-Ивы всё еще были влюблены друг в друга. Лэнгдона никогда не влекли тепличные лилии, к общению с которыми призывал мистер Диккенс (похоже, и самого мистера Диккенса они не очень интересовали).

— Это ведь соответствует рекомендациям твоего дядюшки Уолтона по поводу ловли форели, да? — спросил Сент-Ив.

Исаак Уолтон, знаменитый аристократ-рыболов, приходился Элис двухсотой водой на киселе. Страсть к рыбной ловле Элис унаследовала от тети Агаты, скончавшейся два года назад, вместе с домом и собственностью. Ее тетя Агата Уолтон была отличным рыбаком и натуралистом-любителем. Рыбы, населявшие реку Мидуэй, что протекала менее чем в двухстах ярдах от входной двери, несомненно, устроили праздник, услыхав, что их старинный недруг в облике пожилой леди отошел в мир иной. Но теперь они жили в страхе перед Элис.

— Нет, эту идею я взяла не у дяди Уолтона, — улыбнулась миссис Сент-Ив, взяв книгу, лежавшую раскрытой под стеклянным пресс-папье. Книга именовалась «Практическое ужение на муху». — Я заказала ее по каталогу Мерфи вместе с этим пучком перьев, крючками, шелком и проволокой. Утверждается, что она непреодолимо соблазнительна для форели.

— Ты про книгу? Она должна быть умеренно скучным чтением, хотя рыбе, наверное, все равно.

Элис сняла очки и уставилась на мужа с притворным гневом, но не сдержалась и снова улыбнулась.

— Ты… ты сегодня просто невероятна, — сказал ей Сент-Ив. — Мы могли бы отправиться в спальню вздремнуть, если почувствуем… э-э… сонливость. — Детей, Эдди и Клео, увезли в Скарборо, к бабушке Элис — старой миссис Типпет.

— Вздремнуть? — спросила Элис. — Или заняться любовью? Да тебе явно стоит заняться чем-то прочищающим мозги, поскольку ты путаешься в эвфемизмах! Ради бога, скажи просто. В каком это смысле я невероятна? На мне холщовые брюки, заляпанные краской и клеем, а мои волосы явно закалывала какая-то сумасшедшая. Тебя что, привлекает только мой ум?

— Весьма опосредованно, — ответил Сент-Ив. — Все дело в этих очках — твои глаза в них выглядят совсем лягушачьими, отчего у меня начинает колотиться сердце. Ты же знаешь, я обожаю лягушек.

— О, это я отлично знаю, хотя изо всех сил стараюсь не придавать этому значения, и лестью меня тоже не возьмешь. Как думаешь, не слишком рано для стакана холодного ромового пунша? Может, возьмем его с собой наверх — он отлично дополнит картину бесшабашного разгула, если я правильно разгадала твои намерения.

— Да. Я как раз хотел сказать, что ты проникла в самую суть замысла. И для всего, что связано с разгулом, понятий рано или поздно не существует. Сейчас же пойду смешаю порцию-другую, — Сент-Ив встал, намереваясь направиться в кухню, но услышал чьи-то шаги на крыльце; в окне показалась фигура почтальона. Едва профессор открыл дверь, тот вручил ему два письма и экземпляр «Корнхилл Мэгэзин». Журнал Сент-Ив отложил для Финна Конрада. Одно письмо — из Скарборо, адресованное Элис, — извещало, что все прибыли благополучно и погода на побережье сносная. Отправителем второго был абсурдно богатый приятель Лэнгдона, Гилберт Фробишер, бывший сталеплавильный магнат и король промышленности, недавно обеспечивший постоянный доход орнитологическому крылу корпуса естественной истории Британского музея — «Птичьему крылу», как Гилберт именовал эту часть учреждения при любой возможности, счастливо хохоча над собственным остроумием. Безрассудно щедрый Гилберт был прекрасным компаньоном, а его радостный смех отлично поднимал настроение — последнее обстоятельство побуждало Фробишера еще выше ценить собственное чувство юмора.

Сент-Ив присел на скамеечку и взрезал конверт перочинным ножом.

— Послание от Гилберта Фробишера, — сообщил он Элис.

— Ответ: «нет», — сказала Элис. — Ты знаешь, я обожаю Гилберта, но если он собирается снова оторвать тебя от меня, я отнесусь к этому с мрачным неудовольствием. Я уже отношусь к этому с мрачным неудовольствием, хотя понятия не имею, о чем письмо. Вряд ли он планирует всего лишь еще одну невинную экскурсию. Он просто помешался на своих затеях, и, похоже, ему ничего другого не остается, кроме как втягивать в них своих друзей. Вот к чему приводит неуемная энергия, умноженная на нежелание заниматься полезным делом.

— Вовсе нет. Он только что вернулся из второй поездки на Карибы, — ответил Сент-Ив, — и написал, что кто-то нашел полностью сохранившуюся гигантскую гагару в пещере, открытой провалом возле Темзы.

— О да, это стоило трех пенсов за марку!

— Вот тут ты права. Гигантская гагара вымерла сорок лет назад, последний раз встречалась в Исландии, мне кажется. Кости и перья не вызвали бы восхищения, хотя довольно странно, что птица обитала под землей. А вот сохранившаяся тушка — это и в самом деле кое-что, Элис, — Сент-Ив дочитал и сказал: — Ко всему прочему там нашлось что-то связанное с грибком, что озадачило Гилберта и его друга из музея, доктора Джеймса Хэрроу. Хэрроу настоящий ученый — орнитолог и блистательный палеонтолог. Я встречал его время от времени в клубе «Бейсуотер». Гилберт спрашивает, не смогу ли я выбраться в город, чтобы взглянуть на эту гагару, учитывая, что я написал монографию о палеолитической орнитофауне, а также всерьез интересуюсь грибами и их систематикой. Он получил разрешение у Совета по общественным работам обследовать пещеру вместе с Хэрроу. Не стоит упускать время, потому что Совет рвется начать работу по засыпке дыры и восстановлению набережной, которая сейчас в плачевном состоянии.

— Конечно, ты можешь принять в этом участие, Лэнгдон, но ведь не сегодня же — не в день, который мы приберегли для себя?

— Разумеется, нет. Мы предадимся разгулу сегодня, а в Лондоне будем в понедельник. Гилберт пишет, что ты можешь присоединиться при условии, что будешь милосердна. Он уже поговорил с Уильямом Биллсоном и зарезервировал нам в «Полжабы» нашу любимую комнату на целую неделю.

— Ну, если Гилберт хочет, чтобы мы приехали в Лондон, я тоже хочу. Самое время отдохнуть, пока дети гостят у бабушки. Но прямо сейчас вон там, возле раковины, в горшке нас ждут песочные печенья — они отлично сочетаются с холодным пуншем…

Однако их снова перебил шум, донесшийся с подъездной дорожки. Сент-Ив выглянул и увидел облако пыли, поднятое колесами легкого экипажа, которым управляла могучая леди в игривом лиловом платье, обладательница поразительно пышной рыжей шевелюры. Это была Харриет Ласвелл, более известная как Матушка Ласвелл — соседка Сент-Ивов с фермы «Грядущее» в четверти мили к западу отсюда. Женщина глубоко разбиралась в сверхъестественном и часто проводила сеансы для жителей Айлсфорда, которым приспичило поболтать с кем-нибудь потусторонним.

Идею спрятаться Сент-Ив отверг. Восторга у Элис это не вызвало, но было все равно слишком поздно: Матушка Ласвелл, взбиравшаяся по ступеням веранды, заметила Лэнгдона через окно. Гостеприимный хозяин дома распахнул перед женщиной дверь и пригласил ее войти, попутно обратив внимание, что та чем-то встревожена. Внезапно потемнело, ветер, ворвавшийся в открытую дверь, стал ощутимо холоднее, и Сент-Иву вдруг показалось, что в мелодию этого дня вклинилась какая-то фальшивая нота — промозглая сырость, скрытая поверхностным благоуханием. Он увидел, что с севера, будто армия вторжения, надвигаются облака, обещая перемену погоды.

Сумасшедший дом и хирургическая клиника, известные как «Лечебница ”Элизиум”», которыми владел и где оперировал доктор Бенсон Пиви, располагались на Уимпол-стрит, ближе к углу Нью-Кэвендиш-стрит. Большое здание из серого камня скрывалось в глубине усадьбы за древними деревьями и кустарниками, перед которыми раскинулся роскошный газон, где более-менее здравомыслящие лунатики порой играли в крокет теплыми вечерами. Ворота высокого шипастого кованого забора, окружавшего имение, были постоянно заперты. Присматривал за ними ревностно выполнявший свои обязанности привратник, который, пребывая неотлучно в сторожевой будке с раннего утра до девяти часов вечера, посетителей впускал только вместе с кем-то из персонала, для чего требовалось этого кого-то из клиники вызвать.

Многие из пациентов были совершенно безумны и обитали в так называемых «тихих комнатах» с двойными оконными стеклами и обитыми джутовыми матрасами стенами, заглушавшими шум. И все же прохожие временами слышали вопли и несвязные всплески дикой человеческой болтовни, доносившиеся из глубин лечебницы. Держать умалишенных в частных больницах — доходное дело, особенно если семья пациента заинтересована в его удобстве и покое; правда, время от времени в лечебницу неминуемо являлись посетители, намеревавшиеся пообщаться с дорогими родственниками или убедиться, что избранное ими для помешанных домочадцев место вполне соответствует своему назначению и названию. А потому в лечебнице имелось также достаточное количество прекрасно оборудованных «дневных комнат» — светлых помещений с картинами на стенах, окна которых были забраны решеткой лишь для безопасности пациентов. Именно в них приводили сумасшедших, обычно напичканных до одури опиумной настойкой, для осмотра или общения с семейством.

А в дальней части дома в просторном подвале размещался тайный анатомический театр доктора Пиви. В нем неопознанные и невостребованные пациенты подвергались трепанации, свежеванию, расчленению и иным экспериментам во имя науки — иногда в полном сознании. Посещали этот подвал по особому приглашению мужчины, а временами и женщины, готовые хорошо заплатить за просвещение либо за развлечение.

Сегодня в анатомическом театре был только один гость, которого одни знали под именем Тредуэлл, другие — как Клингхаймера, и который на самом деле за десятки лет сменил немало имен. На протяжении двух часов он жадно слушал и следил за происходящим. Правда, к самому процессу достойный господин был преимущественно равнодушен — зрелище его не увлекало, — однако глубоко заинтересован результатом. И неожиданно воцарившаяся в подвале тишина его нервировала.

В операционной находился пациент, примотанный кожаными ремнями к массивному креслу, ножки которого, в свою очередь, были намертво прикреплены к плитам пола. Рядом с ним на столике лежала крышка черепной кости диаметром около четырех дюймов и окровавленный трепан, посредством которого кость была отделена. Из раскрытого мозга торчали посверкивающие золотые проводки, скрепленные крохотными винтами с такими же проводниками, шедшими из головы покладистого обитателя лечебницы по имени Уиллис Пьюл, который занимал соседнее кресло.

Пьюла ничто не удерживало на месте, и его голова не имела видимых повреждений. Однако в черепе Уиллиса имелись проделанные трепаном маленькие дырочки, через которые много месяцев назад ему вживили в мозг упомянутые проводки, в обычное время совершенно незаметные в шевелюре. Ранки, понятное дело, давно зажили. Безумие Пьюла было переменным, и в текущий момент он был почти полностью адекватен, а потому последние месяцы ходил по лечебнице без ограничений, отрабатывая свое содержание участием в экспериментах. Нынче Уиллис, традиционной задачей которого были путешествия по сознанию других человеческих существ, порой пугающе хаотичному и непроглядному, произносил вслух проносившиеся по золотым проводкам мысли, добытые из мозга препарированного соседа.

Мистер Клингхаймер следил за лицом доктора Пиви через окрашенные фиолетовым линзы очков, которые улавливали цветной слоистый ореол ауры вокруг головы вивисектора. Клингхаймер «читал» свечение, сияние и оттенки ауры. Только что в ауре доктора багровой волной всплеснулся гнев — и это, скорее всего, означало, что мозг пациента умолк навсегда. Клингхаймеру казалось, что Пиви и сам безумец, потому что нежная любовь вивисектора к боли и страданиям других не имела рациональных объяснений. Мальчишкой Пиви наверняка терзал мелких животных, — и в этом он оставался ребенком. Своеобразное безумие доктора лентой охряного свечения охватывало лоб, и цвет этот был болезненным, словно незалеченная рана. Уравновешенному и здравомыслящему мистеру Клингхаймеру казалось, что у Пиви лицо человека, которого однажды убьют либо повесят.

Доктор, вне всякого сомнения, был знатоком своего дела — тончайшим исследователем электрической стимуляции мозга. Годами он пытался перенести мысль из мозга одного существа в мозг другого и в последнее время добился значительных успехов. Пиви тщательно обследовал и разметил части коры головного мозга, проникая вглубь в поисках зон памяти, речи и того, что он считал вместилищем психического опыта. Его электрическое оборудование, размещенное внутри ящика на колесах, сделанного из меди, кожи и дерева и усеянного сияющими циферблатами и переключателями, создавало очень точно отмеренные токи и регистрировало кортикальные импульсы. Лечебница «Элизиум» вкупе с богатством мистера Клингхаймера позволили Пиви обрести степень исследовательской свободы, немыслимую где-либо в другом месте. Доктор работал, однако доход свой разумно распределял по заграничным банкам и держал наготове наличные, паспорта и прочие документы, чтобы в случае непредвиденной опасности безотлагательно сняться с места.

Для мистера Клингхаймера Пиви с его полным отсутствием моральных принципов и любовью к деньгам — простой и предсказуемой мотивацией — оказался сущей находкой. Сам Клингхаймер был в общем равнодушен к деньгам — может, потому, что обладал ими в изрядных количествах. Иногда его, впрочем, занимал вопрос, исчезнет ли это равнодушие, если он внезапно обнищает. Ему казалось, что нет, поскольку он был полностью удовлетворен проницательностью своего ума. Мистер Клингхаймер не был наделен «чувствами» в общепринятом смысле слова — никаких симпатий, кроме легкого восхищения гением других и яростного желания обладать тем, что лежало в глубинах их умов, чтобы расширить возможности своего. Его намерением было присвоить дарования иных человеческих существ, отобрать их с помощью Бенсона Пиви и его машин.

Из аппаратуры ударил фонтан искр, и в воздухе разнесся запах горелой dura mater[6], напомнив мистеру Клингхаймеру, что он еще не завтракал. Аура вокруг привязанного пациента потускнела и, мерцая, исчезла. Мистер Клингхаймер снял очки, осторожно уложил их в карман пиджака и спросил:

— Наш пациент скончался, доктор Пиви?

— По-видимому. Пьюл, скажите нам, о чем размышляет мистер Симмонс.

— Он умолк, — ответил Пьюл.

— То есть он умер? — спросил Клингхаймер.

— Если и так, это не имеет значения, — отозвался Пиви, — но да, полагаю, он бесповоротно мертв. Эксперимент был в высшей степени познавательным, а что касается этого человека, то он, бесспорно, гораздо счастливее в своем нынешнем состоянии.

— Учитывая, что однажды я окажусь в сходном положении, мне сложно согласиться с вашим определением счастья.

— Вы окажетесь в другом кресле, мистер Клингхаймер. Ничего похожего на это! — Пиви расстегнул ремень на шее мертвеца, и тело свесилось вперед, открывая шею и спину, залитые кровью. — Это из-за удаления части черепной коробки, — объяснил доктор. — Наш подопытный просто истек кровью. Я задел небольшую артерию, которую пытался высвободить. Да, кровила она обильно. Семья этого пациента сейчас путешествует по югу Франции. К их возвращению мы избавимся от тела.

— А как насчет вас, мистер Пьюл? — поинтересовался Клингхаймер. — Что чувствуете вы? Не ослабила ли вас смерть этого человека — в каком-либо смысле? Вы почувствовали его смерть?

— Нет. Он просто исчез. Мгновение назад думал о своем ребенке, который утонул, а в следующее занавес упал и его разум накрыла тьма.

Лицо Пьюла, угреватое и худое, отливало странным оттенком зеленого — результатом диеты из светящегося грибка.

— Как строго соблюдается диета мистера Пьюла, доктор Пиви?

— Он получает грибок на обед и ужин. Тушеный, сырой, выжатый в сок, вареный и жареный. Его кровь почти на четверть — грибной бульон, если вы понимаете, о чем я. Он никогда не был настолько готов — и, похоже, молодеет с каждым днем, если я не ошибаюсь.

— Радостно это слышать. По крайней мере, тут все идет как надо. Есть ли у нас другой субъект для добровольной краниотомии[7]?

— По большому счету есть, — заверил Пиви. — Но скоро нам понадобится больше. Очень немногих пациентов можно расходовать, не возбуждая подозрений.

— Мы найдем вам необходимое число подопытных. Подозрения для нас большое неудобство, да. Но улицы захлестывает чрезмерное человечество, отдельных представителей которого легко сдернуть с мостовой незаметно для глаз сотоварищей. Увы.

Тут мистер Клингхаймер поднялся со стула. Он был высок, дюйма на три выше шести футов, и на первый взгляд казалось, что ему лет шестьдесят или даже семьдесят. Однако в нем чувствовались немалая сила и энергия, и двигался он с проворством куда более молодого человека. Кожа мистера Клингхаймера отсвечивала зеленым, хотя и не так отчетливо, как у Уиллиса Пьюла. И еще он почти беспрестанно улыбался — маска для всех его знакомых; друзей у Клингхаймера не было.

— Думаю, вы мечтаете о каникулах, доктор Пиви. Маленькая вылазка в Кент, на сутки или даже скорее на один долгий день, а? Мне нужны ваши замечательные дарования. Полагаю, вы найдете это времяпрепровождение воодушевляющим и к тому же сулящим выгоду. Гарантирую вам пару голов, крайне интересных голов, и ни малейшего риска.

Желтое сияние газовых ламп, шипевших над Пич-аллей, узким переулком, проходившим мимо рынка Биллингсгейт, к западу от Таможни, меркло в тумане, по мере того как он спускался к реке от Лоуэр-Темз-стрит. Переулок пребывал в извечной тени — свет падал сюда лишь отвесно в полдень или в ясные ночи, когда луна ненадолго всходила прямо над громоздившимися домами. Даже в разгар лета не хватало солнца, чтобы высушить грязь, скапливающуюся между булыжниками. Воздух густел от непрестанной вони с рыбного рынка, а при низком приливе — от тяжелого запаха речного ила с берега Темзы, которая протекала футах в шестидесяти от тупика, замыкавшего Пич-аллей. Призрачные верхушки мачт, скользившие по реке, едва виднелись сквозь водяную взвесь над крышами паба «Козел и капуста».

Бомонт стоял перед ломбардом недалеко от начала переулка. В кожаном кошеле у него лежали четверо карманных часов. Трое из них он позаимствовал у владельцев, а последние забрал у доктора Игнасио Нарбондо, который вряд ли станет по ним скучать, ибо нынче покоится среди жаб. Цепочка, прилагавшаяся к этим часам, была сделана из серебра, а рубин на булавке оказался настоящим. И то и другое Бомонт припрятал отдельно, включив в клад, который собирал на старость, полагая, что отойдет от дел, когда пальцы его уже не будут такими ловкими. Настоящих часов было трое, поскольку одни Бомонт превратил в простенький автомат. Их корпус-луковица напоминал округлое тельце какого-то насекомого. Бомонт покрыл его множеством слоев черного лака, а поверх нанес ярко-красным пигментом пятна и точности той же формы и цвета, что у божьей коровки с четырьмя точками, хотя во много раз крупнее. Механическую божью коровку можно было завести поворотом головки, и тогда ее суставчатые проволочные ножки начинали совершать короткие плавательные движения — в результате игрушка принималась шагать в произвольном направлении по полу, поворачивая головку из стороны в сторону, покуда не кончался завод. Продавать эту вещицу Бомонт не пытался, ведь он смастерил ее только для того, чтобы провести время, да и механизм часов не стоил ремонта.

На карлике высилась старая бобровая шапка, купленная в лавке скорняка на Пикадилли около десяти лет назад, когда он работал часовым мастером за хорошую плату. Бомонт обладал замечательно гибкими пальцами и зоркими глазами. С тех пор, однако, жизнь катилась под откос. Последним стало место кучера у доктора Игнасио Нарбондо — там ему тоже нравилось, потому что Бомонт любил лошадей. Бобровая шапка добавляла ему фут роста, делая его выше четырех футов. Дополняла картину борода той же формы и размера, как бы отражавшая шапку в удивительном, перевернутом виде, так что морщинистое лицо карлика казалось помещенным в центр мохнатого вытянутого яйца. Нынче удача отвернулась от Бомонта: год назад он лишился работы и пока не сыскал ничего подходящего. Нынче ему приходилось с трудом зарабатывать на жизнь ловкостью рук и жить в жалких углах Лаймхауса, что, впрочем, было лучше, чем спать на вонючих приступках в затхлых сырых переулках вроде этого.

Ростовщика Бомонту рекомендовали как надежного. Лавка была незаконной, судя по отсутствию обычных золотых шаров над входом, и это значило, что ему не станут задавать ненужных вопросов, когда он выложит часы — все трое, между прочим, самого лучшего качества. В уличной витрине лавки лежали сокровища нижайшего сорта: щербатые фарфоровые чашки, иностранные монеты, пыльные стопки, смесь всяких безделушек и корзинка фаянсовых кукольных голов — жутких изделий с неподвижными глазами.

Сквозь грязное стекло Бомонту удалось разглядеть, что внутри лавки в корзинах для хмеля кучами свалена обувь, а с деревянных реек, вделанных в потолок, свисают десятки фартуков, халатов, шалей и старых пальто. Покупателей в лавке вроде не было, а владелец согнулся над своей конторкой. Взгляд Бомонта вернулся к мешанине вещей в витрине. Там лежала девятиклапанная четырехчастная немецкая флейта, отделанная филигранью из серебра и слоновой кости. Ее твердое дерево было отполировано пальцами до глянца. Карлик с вожделением уставился на инструмент, ведь его собственный, пусть не такой роскошный, был заложен несколько месяцев назад. Немецкие флейты не являлись ни редкими, ни дорогими даже для человека со скромными средствами. Однако Бомонт не мог себе этого позволить, сколько бы ему ни предложили за часы, стоившие нескольких дней тщательной работы. Последнее время он голодал и мерз так часто, что стал вести себя подобно муравью из басни: за каждый потраченный шиллинг должен был назавтра отложить два, даже если это означало голод в двухшиллинговые дни. Как бы то ни было, сегодня он уже съел в «Родуэй Коффи-хауз» свою порцию сыра с хлебом (мясо оказалось слишком дорогим), так что голод пока маячил в отдалении.

До ушей карлика донесся стук и скрип расшатанных колес. Бросив взгляд на Лоуэр-Темз-стрит, он увидел мальчишку-торговца, катившего тележку с печеным картофелем. Бомонт поспешно поднялся на крыльцо лавки, пропуская передвижной лоток.

— Следи там за кошельком, — сказал парнишка, не глядя на него. У Бомонта возникло желание остановить мальчугана и купить картофеля, которого он на самом деле не хотел, но, заметив, что ростовщик повернулся к двери спиной, карлик бесшумно скользнул в лавку. Его рука, протянувшись за широкий ставень, мгновенно выхватила из хлама флейту, повернула ее вертикально и сунула поглубже в рукав пальто, поместив в потайной карман, пришитый именно для таких случаев. Когда владелец, угрюмый смуглый человек в кожаном фартуке и с лицом, напоминавшим сушеный французский чернослив, повернулся и уставился на Бомонта с явным неодобрением, флейта уже уютно и надежно легла в карман.

— У меня тут эти тикалки, сквайр, — сообщил ему Бомонт и, выудив часы из своего кошеля, аккуратным рядком разложил их на прилавке. Под грязным стеклом в беспорядке лежали маскарадные драгоценности (почти все — томпаковая ерунда) и полдюжины расписных табакерок. Без сомнения, настоящий товар хранился где-то еще — может быть, в другой лавке.

Увидев часы, ростовщик буркнул что-то в ответ. Взяв лучшие из трех, с щелчком откинул крышку, посмотрел на внутреннюю сторону, где, к несчастью, были выгравированы инициалы владельца. В сомнении покачав головой, осмотрел двое других.

— И как же такой мерзавец может ходить с тремя карманными часами? — спросил он. — Да тебе хватило бы половины каждых, я думаю.

— Мой старый дедушка вчера помер, — ответил ему Бомонт. — Так они мне и достались. От него.

— А как же его звали? Старик Царап, небось.

— Бартоломью Комптон, ваша честь, из Доувкорта в Сэвен-Дайлз. Он страсть как любил знать время и использовал одни часы, чтоб проверять точность двух других.

— А на одних часах выгравированы другие инициалы — «Ф» и «З». Это крайне любопытно — можно даже сказать, подозрительно.

— Ничуть, сэр. Он не умел ни писать, ни читать. Очень-очень жаль, а то он мог бы стать большим человеком.

Тут дверь лавки отворилась, и вошла неряшливая, худая женщина. Ее всклокоченные волосы немного прикрывали вытертый ворот заношенного ситцевого платья, зиявшего дырами на рукавах. По пятам за ней, опустив глаза, следовала маленькая белобрысая девочка. Обе явно переживали тяжелые времена. Женщина несла чугунный котелок без крышки, где лежал полосатый капор, которому к этому дню исполнилось лет сорок. В незапамятные времена полосы на нем были красными, но теперь приобрели цвет запекшейся крови, правда, различить их на грязно-белом фоне самого капора, когда-то сплющенного, а затем снова взбитого до прежней формы и закрепленного клеем и водой, удавалось с трудом. Протиснувшись мимо Бомонта, женщина попыталась поставить тяжелый котелок на прилавок.

— Оставьте его на полу, миссис Биллингс, — сказал ей лавочник, — и подождите своей очереди. И капор я сегодня не возьму, мэм, как и на прошлой неделе, и на позапрошлой. Ни единой живой душе в Лондоне этот капор не сдался, да и мертвой тоже — даже той, которая его носила.

Повернувшись к Бомонту, он сказал:

— Четыре кроны за все три. Лучшие испорчены гравировкой — мистер Филби Заундс может прийти сюда и потребовать их. Больше тебе нигде не дадут, но за воровство могут посадить, и ты знал это, когда сюда входил. Бери деньги или не бери, карлик. Мне все равно.

Ростовщик выложил четыре монеты на прилавок и, не дожидаясь ответа, смел часы в ящик, вставил ящик в бюро, а затем молча уставился на Бомонта. Тот посмотрел на монеты, прежде чем взять их. Его надували, но так всегда и было. Зато надувательство означало, что он расквитался за флейту и совесть его чиста.

Ссыпав монеты в карман, Бомонт услышал мокрый всхлип за спиной. Миссис Биллингс плакала, прижав худую руку ко лбу, чтобы скрыть глаза. Бомонт сказал:

— Не плачьте, леди. Я куплю ваш капор, если вы расстанетесь с ним.

Женщина глядела с подозрением, пока не увидела серебряную монету в его руке. Схватив монету с ладони Бомонта, пока тот не передумал, она зажала деньги в кулаке и, утирая глаза тыльной стороной ладони, сказала, подавая капор новому владельцу:

— Спасибо за вашу великую доброту, сэр. Вы маленький человек с огромным сердцем. Не то что некоторые, кого я не хочу называть, у кого сердце ссохлось, как яблоко, которое клиент забыл в бочонке, — женщина метнула в ростовщика злой взгляд, а тот не то хохотнул, не то фыркнул — трудно было сказать.

Хозяин лавки стал теперь Бомонту безразличен, а вот миссис Биллингс он оценил высоко — ведь она сказала ему добрые слова, что случалось редко. Видно, и для нее с дочерью затрещины и оскорбления были куда как привычнее. Коснувшись пальцами лба, будто отдав честь, Бомонт протянул девочке механическую божью коровку и, дважды повернув головку, собрался было отдать ей. Но игрушка соскочила с его ладони, упав спиной на половицу, ножки ее завертелись, изнутри раздался скрежещущий шум. Девочка взвизгнула и вцепилась в мать, а та шлепнула ее по голове. Бомонт подобрал жука и выскочил в мглистый вечер, кляня себя за то, что испугал ребенка. Конечно, он не хотел. Немецкая флейта постукивала карлика по руке, и это чувство на какое-то время просветлило его мысли. Он радовался, что стащил ее.

Позади снова раздался скрип и стук тележки уличного торговца, и тот же самый персонаж вновь материализовался в тумане, выезжая с противоположной стороны переулка. «Горячи-и картошки! — выкрикивал мальчишка. — Горячи-и поджарки!» Вечер становился все холоднее. Бомонт вытащил из кармана пальто три пенса и протянул их лоточнику, который подал ему картофелину, завернутую в треугольник сырой газеты.

— Никакой гнили внутрях, сэр, вдвое больше обычной. Чистый «Кинг Эдвардс». Все самое лучшее. И вот еще для вас, — добавил парнишка, вынимая из плотно набитого кармана лист бумаги с печатным текстом и протягивая ему что-то вроде бюллетеня. Запихав картофель в карман пальто, Бомонт бросил взгляд на афишку — всегда стоит посмотреть, что дают — может, «Пари-шоу генерала Клинки»? Так с афишкой можно получить двухпенсовую скидку у окошка кассы.

Но ничего подобного там не значилось, зато было кое-что поинтереснее. Заголовок гласил: «ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?» — а под ним имелся довольно посредственный поясной портрет джентльмена демонического облика, по-видимому, горбуна, с короткими прямыми волосами и пронзительным взглядом. Бомонт смотрел на изображение с растущим изумлением. «Я видел», — прошептал он в ответ на вопрос. А затем, не читая дальше, затолкал объявление в карман с картофелиной.

Мальчишка снова покатил тележку, вопя «Раскаленныи картошки!», быстро выехал из закоулка и исчез в потоке движения затянутой туманом Лоуэр-Темз-стрит. Миссис Биллингс и ее дочь вышли из лавки ростовщика и побрели прочь, оставив двери открытыми настежь. Владелец, торчавший внутри, наблюдал за Бомонтом с нескрываемым отвращением.

Бомонт сообразил, что капор все еще зажат у него под мышкой, и зашвырнул его в открытую дверь, весело крикнув:

— Да пошел ты, хрен старый!

Показав нос ростовщику, вытащил картофелину из кармана, развернул и откусил верхушку, мечтая о щепотке соли.

По переулку Бомонт дошагал до «Козла и капусты», толкнул дверь и заказал пинту простого с намерением сесть в уголке и мирно прикончить свою картофелину. Он размышлял о том, как мальчик посоветовал ему следить за кошельком, хотя никто его об этом не просил. Хороший парнишка, не подонок вроде некоторых, обходительный. К тому же дал Бомонту крайне интересный лист бумаги. Там было кое-что как раз по делу — не то чтобы удача, наверное, потому как назвать такое удачей значит отпугнуть, но мир завертелся теперь точно и ровно, и из такого вращения возникает возможность. Кто знает, что она даст человеку, который просит не больше, чем заслуживает?

«Козел» был почти заполнен, несколько завсегдатаев рыдали пьяными слезами, еще один человек с закрытыми глазами сидел на полу спиной к стене и храпел, открыв рот. Одежда у всех была засаленной, шапки воняли рыбой. Смрадный воздух наполняли запахи джина, пролитого пива, жареных устриц и общечеловеческой духоты. На соседнем столе лежала одна из афишек мальчишки-картофельщика, поверх стояли три стакана, а над ними трое мужчин, пригнувшись друг к другу, обсуждали что-то вполголоса. Бесполезные, низкие, ненавистные люди с низменными привычками. Бомонт чуял их по запаху — зловоние ядовитых мыслей; уродливые рожи говорили сами за себя.

Один из троицы — крупный рыжебородый мужчина — поймал его взгляд, и Бомонт сразу же отвел глаза, чтоб не привлечь его внимание снова: внимание не сулит добра, особенно если ты карлик. Он расслышал, как кто-то сказал: «Если это не чертов лепрекон, то я соленая треска…» А еще один добавил: «Слышь, запихаем его в мешок и заставим золотишко нам отдать. А то кинем в реку, как лягушонка».

Бомонт проглотил остаток картофелины и отхлебнул сразу половину пива из кружки. Похоже, насчет качества сегодняшнего вечера он ошибся. Подняв правую руку, карлик похлопал по своей бобровой шапке и почувствовал, как флейта выпала из кармана в рукав. Когда он опустил руку вдоль ножки стула, инструмент аккуратно скользнул ему в пальцы. Там он, полностью приготовившись к неизбежному, его и оставил.

— Да он глухой, этот мелкий паскудник, — сказал один из соседей голосом, не обещавшим ничего хорошего. — Что ты там у себя прячешь в шапке? Видать, Дюймовочку?

Не обращая внимания на гогот, вызванный шуткой, Бомонт разложил на столе и разгладил афишку, чтобы изучить как следует. Глаза художник схватил верно, как и изгиб плеча и накидку, завязанную на горле. Бомонт и вправду знал этого человека — доктора Игнасио Нарбондо, — на которого работал несколько месяцев, до того момента, как наниматель улетел вниз головой в бездонную дыру, открывшуюся в мраморном полу собора Оксфордских мучеников. В тексте говорилось и о награде в двадцать фунтов за сведения о местопребывании изображенного человека. У Бомонта они были. Внизу афиши значился адрес: «Лазарус-уок, 12», возле Темпла — очень роскошный адрес, если память ему не изменяет.

На стол упала тень, и Бомонт поднял глаза на рыжебородого, который высился над ним, пьяно раскачиваясь, но все равно являя собой угрозу. Гадко ухмыляясь, незваный гость протянул руку и неторопливо сбил бобровую шапку Бомонта с его головы, потом защемил нос Бомонта костяшками пальцев, сжал их и жестко крутанул под оглушительный взрыв хохота своих приятелей.

Едва хулиган разжал пальцы, Бомонт сунул афишку в карман, перехватил флейту покрепче и вогнал рыжебородому в горло. Затем мгновенно развернулся, схватил свою шапку и кинулся к дверям, слыша позади булькающий хрип, но не оглядываясь, пока не оказался на большой улице, промахнув за доли секунды половину переулка, где мог легко оторваться от всех троих, вздумай они его преследовать. Над тротуаром висел настолько плотный туман, что определить, есть ли погоня, удалось бы навряд ли, но тот же туман скрывал Бомонта куда лучше, чем преследователей. Карлик свернул на Лоуэр-Темз-стрит и зашагал в сторону Лондонского моста и того адреса, где мог получить свою награду, если его сведений окажется достаточно. Он вслушивался, не зазвучат ли шаги за спиной, но их не было.

— Этот холодный пунш — просто благодать, — сказала Матушка Ласвелл, когда они устроились у кухонного стола, на котором красовались тарелка бисквитного печенья и вазочки с джемом, взбитыми сливками и лимонным творогом. Гостья еще не перешла к цели своего визита, продолжая светскую беседу и, как показалось Сент-Иву, избегая важной для нее темы.

— Сироп для пунша сделан из вишни и апельсина, если не ошибаюсь? Очень славный! — сказала она.

— Из красного апельсина, — уточнила Элис. — Хасбро привез их из Лондона неделю назад. Возможно, под Рождество в сочетании с бренди было бы еще лучше, но для теплого вечера больше подходит ром.

— Полностью согласна, — ответила Матушка Ласвелл с улыбкой, которая, однако, быстро угасла. Женщина зачерпнула джем, а затем сливки и, украсив ими свое печенье, откусила. Закончив вдумчиво жевать, уточнила: — Кажется, бисквиты работы миссис Лэнгли?

— Да, верно. Миссис Лэнгли непревзойденный мастер по части бисквитов, — кивнула Элис. — Сироп тоже ее рук дело. Рецепт придуман еще ее бабушкой. Хотелось бы мне иметь хоть половину кухонных талантов миссис Лэнгли!

— А ей, несомненно, хотелось бы хоть половину вашей красоты. Мне самой хочется, хотя было время, когда я могла взглянуть в зеркало без содрогания.

— У вас нет причин вздрагивать перед зеркалом, — возразила Элис. — В вашем лице больше характера, чем у пяти женщин. Будь я художником, обязательно сделала бы набросок.

— Хотелось бы, чтоб это было правдой, — вздохнула Матушка Ласвелл. — Но я просто старая бестолковая тетка. Натворившая в прошлом кучу глупостей, которые возвращаются ко мне, словно фальшивый пенни, — гостья отложила надкушенный бисквит на тарелку и откинулась в кресле, перебирая крупные стеклянные бусины своего ожерелья — разнообразные версии человеческого глаза, некоторые до жути натуральные. Элис и Сент-Ив ждали продолжения, но внимание Матушки Ласвелл перешло к картине на стене — два орангутана, замершие на ветвях огромного, перевитого лианами тропического дерева, наблюдают за проползающим по нахоженной тропе аллигатором.

— Какая чудесно загадочная картина, — произнесла Матушка Ласвелл минуту спустя. — Обезьяны подобны ангелам, взирающим на мир с высоты, не боясь левиафана. Однако мы всего лишь смертные, обреченные земле…

Взглянув в окно, женщина задумалась на мгновение и сказала:

— Я ценю вашу дружбу, — она перевела взгляд с Сент-Ива на Элис и обратно. — И притаскивать свои неприятности в дом людей, о которых ты высокого мнения, мне кажется не слишком уместным…

— Напротив, — Элис, положив ладонь на руку Матушки Ласвелл, перебила женщину, — было бы неуместно поступить иначе. Мы не забыли, как вы спасли Эдди и вернули его нам, когда он оказался в беде. И никогда не забудем.

— Элис права, — подтвердил Сент-Ив. — Мы перед вами в огромном долгу, хотя это очень грубое определение. Пожалуйста, расскажите, что вас заботит.

— Расскажу, — согласилась Матушка. — Да пребудет Господь между нами и нашими бедами! Боюсь, на нас надвигается нечто ужасное. И я здесь, чтобы просить вас об услуге.

— Мы оба в вашем распоряжении, — ответил ей Сент-Ив.

— Тогда вам лучше поехать со мной. На фургоне отсюда полчаса пути. Мне до смерти боязно, что с моей подругой случилось нечто дурное, и я вынуждена позвать вас к ней. Билл еще не вернулся из Мейдстоуна, где ему позарез надо повидать человека насчет овец, а мальчик Симонидов слишком юн. А ехать одна я не хочу, профессор.

— Тогда вы попали по адресу. Куда, мадам?

— Домик в Боксли-Вудс. Его занимает моя подруга Сара Райт. У меня ясное предчувствие, что с ней неладно. Понимаете, ее считают ведьмой, и она пострадала из-за этого. Так случается с теми, кто видит то, что недоступно большинству людей.

— А мне знакомо это имя, — сказала Элис. — Тетя Агата время от времени упоминала Сару Райт.

— Ваша тетя Агата консультировалась у нее. Как и другие женщины, я это точно знаю, но они приходили тайком. Агата Уолтон подъезжала к дому Сары среди бела дня. И меня это радовало. Когда Сара появлялась в деревне, дети швыряли в нее палками и обзывали ведьмой, поэтому со временем она просто перестала туда наведываться и была почти забыта. Однако от ее дома через лес к нашему «Грядущему» ведет нахоженная тропа, и я много лет носила Саре Райт мясо, ржаной хлеб и зелень. Можно сказать, она жила отшельницей, хотя готова была поделиться, когда ей было что сказать, и никому не принесла вреда.

Тут Матушка запнулась, и на ее лице отразилась боль.

— Я не должна говорить «была». Со временем все больше дерзких мальчишек из деревни, наслушавшись сплетен о ведьме, совершали вылазки в Боксли-Вудс, чтобы взглянуть на нее, — из «Грядущего» нам было видно, как они крадутся по тропе. Но Билл, когда обосновался на ферме, отвадил их — не разрешал им откалывать свои штуки. А этим утром, когда Билл уехал в Мейдстоун, я увидела трех мальчишек, бегущих в деревню так, словно за ними гнался дьявол. Эти-то мальчишки и заставили меня насторожиться. — Матушка ненадолго смолкла, потом спросила: — Полагаю, вы встречали Клару, слепую девочку, которая живет на ферме?

— Та, что видит выставленным локтем? — уточнил Сент-Ив, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало подозрение или сомнение. Он видел, на что способна эта девушка, и поначалу считал ее ловким иллюзионистом. Однако со временем в корне пересмотрел свое мнение, хотя никаких объяснений феномену предложить не мог — это было выше разумения здравомыслящего ученого. Профессор в нем знал, что объяснение где-то есть, но все прочие части личности категорически отказывались это признавать.

— Именно. Клара — дочь Сары Райт. Она стала жить на ферме с восьми лет. Она была замкнута, что понятно, а Сара справедливо полагает, что девочка нуждается в компании, хотя самой Саре компания не нужна. К тому же Клара стала бояться леса. Мне приятно думать, что Клара благоденствовует в «Грядущем», и вы понимаете, мне не хотелось бы, чтобы с ней что-то случилось. А нынче девушка увидела перепуганных мальчишек и упала в обморок. Из-за… э-э… состояния Клары я решила обратиться к вам. Она видит то, что мало кому доступно. Девочка что-то увидела или почувствовала, и теперь я до жути боюсь заглянуть в коттедж одна. Может, конечно, это приступ паранойи. Я молюсь, чтобы так оно и было.

— Мне надо собраться, — сказала Элис. — Сейчас принесу сверху твой плащ, Лэнгдон. Погода меняется. Дай мне две минуты, и я к вам присоединюсь, — она встала и побежала на второй этаж.

Сент-Ив взял перо и написал Хасбро записку с просьбой подъехать к «Грядущему» и ждать их там, а затем снял со стены охотничью двустволку Элис и, прежде чем усесться обратно за стол, сунул в карман брюк четыре патрона. Ему очень хотелось, чтобы все окончилось поскорее и не нарушило бы всерьез их с Элис планы на вечер.

— Сара однажды оказала мне услугу особого рода, профессор, и я ей очень обязана. Рассказывать о тех событиях я не вправе, и меньше всего мне хотелось бы сделать их публичным достоянием. Я была абсолютно уверена, что все осталось в тайне, но если кому-то удалось… — увидев, что Элис спускается по лестнице, Матушка Ласвелл умолкла и заставила себя подняться из кресла. Они втроем вышли во двор, под вечерние небеса, а ее фраза так и осталась недоговоренной.

Они с трудом уместились на сиденье фургона. Правила Матушка Ласвелл. У Сент-Ива была с собой палка, служившая ему одновременно и оружием, и тростью для ходьбы, она лежала на полу фургона рядом с двустволкой Элис. Профессор не допускал и мысли о том, чтобы взять женщин с собой в домик Сары Райт, пока сам не осмотрит его, но и оставлять их в повозке в одиночестве тоже не хотел. Он высказал свои сомнения, едва они выехали, и получил поддержку в части посещения жилища Сары. А отвечать за безопасность обеих женщин взялась Элис.

Мысли профессора вернулись к Боксли-Вудс, который он меньше часа назад разглядывал в окно. Пару раз он бродил там, собирая грибы для миссис Лэнгли, но никогда не забирался достаточно глубоко, чтобы увидеть дом, где жила Сара Райт. Сейчас Лэнгдона и лес разделяла сотня ярдов — на опушке высились медные буки, а за ними на полторы сотни футов от земли поднимались верхушки старых деревьев. Что же нынче днем привлекло его внимание: багровые стволы буков или нечто совсем иное? Возможно, некое предчувствие… Это была нетипичная для Сент-Ива мысль. Еще четырнадцать месяцев назад — до того, как ему довелось познакомиться с Матушкой Ласвелл и погрузиться в ее жутковатые проблемы, которые обернулись и его собственными, — такая мысль рассмешила бы профессора до слез.

Фургон въехал под своды леса. Массивные стволы буков, почти седые сверху, зеленели мхом, негустая листва складывалась в мозаику из бурых, красных и желтых фрагментов. Подлеска почти не было — слишком густая тень губила молодую поросль, не способную расти при недостатке солнечного света. Лежавшие вдоль дороги валуны обросли мхами и лишайниками. Там, где в листве образовались просветы и солнечные лучи достигали земли, виднелись лоскуты травы. Сквозь опавшую листву и трухлявую древесину пробивались грибы — было особенно много рядовок, а на рухнувших стволах — вешенок. Сент-Ив пообещал себе на неделе вернуться сюда с корзиной. Грибная охота — веселое занятие для всей семьи.

Однако эта приятная мысль растаяла так же быстро, как возникла, а ее место занял какой-то невнятный страх, который нарастал по мере того, как они углублялись в лес. Сент-Ив задумался, не подцепил ли он от Матушки Ласвелл некую заразу вроде способности ощущать нечто за пределами привычного мира — или же предвидения существуют независимо от человека и могут завладеть мозгом кого угодно? Дохнул ветер, сдирая с деревьев листья. Грязный тракт, сужаясь все больше и больше, вывел к развилке: влево уходила натоптанная дорога, вправо — заросшая пожухлой травой и усыпанная палыми листьями тропа, по которой, похоже, никто не ходил с конца лета. Матушка Ласвелл направила лошадей по ней, и скоро деревья сомкнулись над фургоном, образуя сумрачный тоннель, завершившийся небольшой прогалиной.

Сент-Ив передал Элис ружье, слез на землю и ступил на еле заметную тропинку, которая через несколько минут привела его к домику. Дощатая дверь была распахнута. Профессор постоял, скрываясь за стволом дерева и прислушиваясь к шелесту ветра в кронах, но мало что расслышал. Никакого движения. И дым из камина или печи не клубится над шиферной крышей сложенного из камня домика с окошками в старинных ячеистых переплетах. Сент-Ив попытался уловить шум, который мог бы доноситься из жилища, выискивая признаки чьего-либо тайного присутствия, но ничего не заметил — ни единой живой души. Выйдя из своего укрытия, он ступил на доску, лежащую поперек ручья, и увидел, что от прогалины, где стоит дом, тянется наезженная колея — несомненно, путь на ферму «Грядущее». Из распахнутой двери выскочил белый цыпленок и побежал за дом.

Сент-Ив постоял у открытой двери, снова вслушиваясь в тишину, а потом заглянул под невысокую притолоку. В теплом воздухе чувствовался безошибочный запах мертвечины, ушей коснулось жужжание мух. Домик — одна комната, почти квадратная, с деревянным полом — был погружен во тьму, и лишь минуту спустя Сент-Ив заметил, что кто-то неподвижно сидит на стуле рядом с очагом. Безголовое тело, женское. Без сомнения, принадлежавшее Саре Райт. Тело было примотано к стулу веревкой в несколько оборотов, платье пропиталось кровью.

Прежде чем войти, Сент-Ив внимательно осмотрел доступную взгляду часть комнаты. Содержимое высокого буфета в стенной нише было выкинуто на пол — кругом валялись книги, посуда, кухонные принадлежности, — а сам буфет выдвинут, будто разбойники хотели что-то отыскать за ним. Кровать лежала на боку, из распоротого матраса на пол высыпались перья. Ткацкий станок возле очага был разломан на куски, в рамке остался сотканный наполовину коврик. Вывороченные половицы обнажали слежавшуюся грязь.

Кто-то разнес жилище Сары Райт в поисках чего-то. Возможно, и хозяйку убили, чтобы не мешала. Не исключено, конечно, что нападение связано с тайной, о которой упомянула Матушка Ласвелл, хотя кем же надо быть, чтобы лишить жизни человека таким ужасающим образом… В углу находилась совершенно пустая кладовка, дверца которой болталась на петлях.

Сент-Ив внимательно оглядел деревья по бокам от домика. Местность казалась совершенно безлюдной. Пара белок носилась возле ручья и по стволам, тараторя друг с другом, да петух вышел из-за поленницы и уставился на незваного гостя. Сент-Ив шагнул внутрь, поставил свою палку в угол возле двери. Теперь ему были видны ямы, выкопанные в глине там, где пол был сорван. «Интересно, нашли эти душегубы то, что искали?» — подумал он, подходя к телу, чтобы осмотреть его, когда глаза привыкнут к полумраку. Отчетливый запах морга говорил о том, что женщину убили вчера. А нынче утром деревенские мальчишки обнаружили тело.

На полу у очага валялась скомканная тряпка. Сент-Ив подобрал ее и, поднеся к носу, учуял присутствие хлороформа, впрочем, почти испарившегося. Кто бы ни совершил это зверство, он оказал Саре Райт последнюю услугу, лишив ее чувств. Возможно, женщина была отравлена насмерть этим веществом, хотя жуткое количество кровавых брызг доказывало, что ее сердце вытолкнуло их в последний миг. Срез на шее показался Сент-Иву крайне аккуратным — работа того, кто знаком со скальпелем и пилой.

Снаружи донесся перестук колес — чей-то фургон подкатил к домику заросшей дорогой. Сент-Ив шагнул к двери, подобрал палку и, осторожно выглянув, узнал седоков: доктор Ламонт Пулман, коронер, и деревенский констебль — славный, но туго соображающий парень по фамилии Брук. С глубоким облегчением Сент-Ив вышел наружу, под темнеющее небо, чтобы встретить представителей власти. Дверь он оставил открытой — такой же, какой нашел ее.

Дома на Лазарус-уок являлись образчиками архитектуры прошлого века — громадные здания со множеством комнат, бесчисленными каминами и парными окнами, сиявшими светом ламп сквозь туман. Бомонт заглянул во двор номера двенадцатого, отделенного от остального Лондона высокой стеной с гранитной облицовкой, через широкие ворота фигурной ковки. В отдалении виднелся старинный каркасный особняк, радовавший глаз цветными стеклами окон нижних этажей. Много лет назад кто-то вложил в его строительство огромные деньги.

Привратника нигде не было видно. На брусчатке возле арочной входной двери стояла позолоченная берлина[8], очень старая и очень элегантная, а перед большим каретным сараем, ярко освещенным внутри, переступали с ноги на ногу две терпеливые лошади. Минуту спустя из каретника вышел, дымя трубкой и смешивая вонь горящего табака с туманом, мужчина — видимо, кучер. Узкоплечий, с уродливо длинными ногами; «Паук-сенокосец», — подумал Бомонт. На нем был красный котелок с низкой тульей. Бомонт помахал мужчине афишкой, и тот воззрился на карлика с явным неодобрением.

Тут на Бомонта налетела толпа хохочущих людей, оттолкнув его на железные прутья ворот, а один весельчак, смеясь, сбил с него шапку. Только подбородочный ремешок не дал ей упасть.

— Пошел вон, карлик! — прикрикнул на Бомонта долговязый кучер, но тот снова поднял афишку и показал на картинку, напечатанную там. Человек с минуту рассматривал листок, затем шагнул к воротам и рявкнул:

— Тогда говори, что у тебя за дело!

— Я тут, чтоб востребовать свою награду, ваша честь: двадцать фунтов, как сказано в этом объявлении, что вы можете ясно здесь видеть.

— Скажи мне, что ты знаешь, и я принесу тебе твою награду. А если для мистера Клингхаймера оно того не стоит, я передам тебе от него пинок в задницу.

— Я сам принесу свое вознаграждение от мистера Клингхаймера, если вы не возражаете, сэр, — ответил Бомонт. — Ему будет лучше в моих руках, чем в ваших. Тот, кого вы здесь видите, нанял меня кучером — то же положение, что и у вас, без сомнения. Я протирал и начищал хозяйское черное ландо[9], и ухаживал за лошадьми. Почти год был конюхом и кучером.

— А где он теперь, этот твой хозяин?

— Прямо вот тут, под моей шапкой — и там останется.

— Ну тогда скажи мне, чем этот парень занимался. Какой работой?

— Всякими недобрыми делами поперед остального. Выбесекция, отравы, выкапывание трупов. Я-то ко всему этому отношения не имею. Это все не по моей части. Я следил за его лошадьми, а не за его делами.

— Ну тогда иди вон туда, — кучер кивнул в сторону улицы, где наверняка был сквозной проход, — до конца стены. Если ты решил нас надуть, пожалеешь! Красная дверь, подходишь к ней. Не стучи кольцом. Миссис Сцинк откроет, когда будет надо.

Он отвернулся и пошел назад к каретному сараю, где и исчез.

Шагая по узкой полоске мостовой к красной двери, которая теперь отчетливо виднелась сквозь пряди тумана, носимые ветром, скрывавшие и открывавшие предметы, Бомонт обдумывал, что готов сказать. Он понимал, что способен поведать мало такого, чего уже не сказал, разве что сообщить, что человека, которого они ищут, настигло проклятье — он стал пленником жаб. Вряд ли Бомонту много заплатят за новости о том, кто почти что мертв. Однако он решил пойти напролом и посмотреть, что из этого выйдет — может, обломится фартинг за труды, что вдвое лучше половины фартинга.

Как ему и велели, он подождал в нескольких шагах от крыльца, сняв шапку и держа ее на сгибе руки. Дверь была распахнута, зеленщик возился с корзинами овощей, передавая их кому-то невидимому в тени. Наконец торговец ушел в сторону реки, толкая перед собой опустевшую тележку, а дверь захлопнулась. Бомонт осмотрел ряд высоких окон, тянувшихся до узкого балкона четвертого этажа, карнизы и массивную лепнину, украшавшую стену под ним. Тому, кто уходит через такое окно, будет достаточно опоры для ног и зацепок для рук. Бомонту никогда не нравилось изображать обезьяну — еще с детских времен, — но он по-прежнему считал дома местами, откуда бывает нужно поспешно скрыться.

Изнутри донесся лязг отодвигаемого засова, и дверь распахнула морщинистая горничная с узлом волос на затылке и в длинном зеленом платье с обтрепанным подолом — без сомнения, миссис Сцинк. Ее потеснили двое выходящих мужчин. Оба мельком глянули на Бомонта — один явно с недобрыми намерениями — и неспешно зашагали туда же, куда ушел зеленщик. Тип с «тухлым» глазом был мерзавцем — худшим из всех, кого Бомонт мог припомнить. Он был известен по реке как Булыжник и подозревался в удушениях. За удушенных платили куда лучше, чем за выкопанные трупы, потому что они были свежими и теплыми. Как-то раз темной ночью Булыжник доставил два таких тела Нарбондо в старый «Тенистый дом» в Клиффской топи, возле Египетского залива.

Бомонт заметил, что миссис Сцинк осматривает его так, словно снимает мерку. Он поклонился женщине, когда та жестом пригласила его войти, и ступил в тускло освещенную прихожую. Почуял запахи и услышал шум близкой кухни, глядя, как горничная запирает дверь. Там был замок Чабба с поворачивающейся задвижкой, вделанный в дверь на фут от верха. Задвижка намертво защелкнулась, когда дверь уперлась в косяк, а это означало, что она будет оставаться закрытой, пока замок не отопрут и не застопорят в новом положении. Поперек двери миссис Сцинк опустила тяжелый засов и задвинула его. Что это означает, гадал Бомонт, когда дверь снабжена замками, которые не пускают ни внутрь, ни наружу? Ведь он-то теперь был внутри!

В стене обнаружился глубокий проем, закрытый черным занавесом, который на миг отдернулся. Внутри стояли кровать и стул, постельное белье было сбито в кучу — приют миссис Сцинк, которая всегда наготове. Надзирательница, подумал он. Она ему не понравилась — как, без сомнения, и он ей. И было что-то не то в самом воздухе дома — может быть, запах слабительного, перебивавший кухонные ароматы, или запах смерти, поднимавшийся сквозь щели в полу. Это был не просто запах — недавние призраки, потревоженные и несчастные. Вот дом, размышлял Бомонт, который хочет, чтобы его сожгли дотла. Бомонту хотелось понять, не вид ли того парня, Булыжника, так повлиял на него, но его раздумья прервал долговязый в красной шляпе, который вошел и сказал:

— Пошли.

Через прихожую они вышли к лестнице. Бомонт оглянулся и увидел, как миссис Сцинк прячет ключ от висячего замка в глиняный кувшин на полке у двери. Да его слепая мышь найдет — а это значит, что у них, так сказать, нет проблем со слепыми мышами. Усевшись на табурет у двери, женщина скрестила руки на груди и склонила голову, словно готовясь уснуть.

За лестницей открылся лабиринт узких коридоров, и Бомонт запоминал левые и правые повороты, отмечая, как выглядят предметы, на тот случай, если срочно придется отыскивать путь назад. Возня с дверными замками может потребовать времени, особенно если ему недостанет роста, чтобы дотянуться до кувшина с ключом и до задвижки самого верхнего замка. Может, удастся воспользоваться табуретом привратницы, который будет удобным оружием при затруднениях.

Лестница привела в другую гостиную — просторную, отделанную деревянными панелями, освещенную электрическими лампами, свисавшими с потолка, и украшенную турецким ковром, устилавшим пол. На стенах по обеим сторонам висели неразличимые портреты в массивных рамах, темные от времени. Перед Бомонтом отворилась дверь — похоже, сама собой, — и Красный Котелок провел его в большой кабинет с зачехленными стульями, кушетками и деревянными столами. Поначалу тот казался безлюдным, но потом Бомонт заметил крупного мужчину в жилете, сидевшего за столом у дальней стены и писавшего гусиным пером. Дверь за спиной тихо закрылась, Красный Котелок исчез, будто призрак. Казалось, что мужчина за письменным столом — без сомнения, мистер Клингхаймер — не ведает о присутствии гостя, что выглядело весьма неловко. Лучше подождать, пока он как-то отреагирует.

Бомонт по обыкновению быстро огляделся в поисках чего-нибудь некрупного, что можно прихватить; владельцы дома уж точно не пострадают, если вещичка-другая найдут путь к его карману. Его взгляд привлекло хрустальное пресс-папье с целым садом цветов внутри, стоявшее на ближнем столике и сверкавшее в сиянии лампы Арганда[10]. Французский хрусталь, точно. Тяжелое, но потому полезное — таким нетрудно разбить окно или раскроить чей-нибудь череп, если случатся неприятности. Бомонт подцепил шар, опустил его в карман пальто и прижал локтем, все время следя за затылком мистера Клингхаймера.

— Прелестная штучка, верно? — весело сказал хозяин кабинета, не отрываясь от дела. — Подарена мне женщиной, которую я с нежностью вспоминаю, ныне, увы, покойной.

Бомонт поклонился, вытащил хрустальный шар из кармана, протер его рукавом и водрузил обратно на столик. Оглянулся снова на дверь, чтобы выяснить, не заперли ли и ее на наружный засов. Можно было снова проделать трюк с флейтой, как в «Козле и капусте», но одно дело причинить увечье безымянной шпане в дешевом кабаке, и совсем другое — напасть на богатого человека в его особняке. К тому же сломать мистеру Клингхаймеру гортань не значит отпереть все двери. За Бомонтом мгновенно погонятся, и тут-то всему настанет конец.

Мужчина встал из-за стола и подошел к Бомонту. Хозяин кабинета был полным, рослым, с подстриженной седой бородой и длинными волнистыми седыми волосами — этакий троюродный брат Санта-Клауса; твидовые брюки держались на подтяжках. Воротничок был ослаблен, на рубашке виднелись чернильные брызги. Бомонт пожалел, что свалял дурака с куском хрусталя, потому что в этом человеке было нечто, противоречившее его улыбке, — нечто, отчего волосы на затылке Бомонта встали дыбом, хотя ничто в довольно приятной манере мистера Клингхаймера смотреть или говорить не предполагало такого эффекта.

Мужчина указал на круглый, покрытый чехлом стул того сорта, на каком сидят женщины, когда наносят на лицо косметику.

— Присаживайтесь, мистер э-э…

— Заундс, ваша честь, Филби Заундс из Доув-корт в Сэвен-Дайлз, — Бомонт устроился на стуле, не доставая ногами до пола. Мужчина остался стоять, возвышаясь над ним, как скала.

— Имею честь беседовать с мистером Клингхаймером? — спросил Бомонт.

— Воистину так, мистер Заундс. Посидите неподвижно с минуту, если нетрудно. Мне надо поглядеть на вас, — с этими словами мужчина достал из жилетного кармана очки — круглые стеклянные линзы, густо затемненные, прочная черная оправа, дополненная черной кожаной лентой, чтобы не пропускать свет. Надев очки, мистер Клингхаймер долго пристально смотрел на лампу, стоявшую на пристенном столике, а затем уставился на Бомонта, наклоняя голову из стороны в сторону.

— Ну вот, мы закончили, — сказал он, снимая очки. — Вы совсем не хотите знать, что я увидел сквозь эти крайне интересные линзы?

— Хочу, — ответил ему Бомонт. Ему не нравились всякие игры, а это явно была игра, хотя, быть может, смертельно серьезная игра.

— Я заглянул в глубины вашего сознания, сэр, которое занимает пространство в вашем черепе, но подобно светильнику. Эти хитроумные очки позволяют мне различить сияние этого светильника. Я увидел перед собой человека, собирающегося сообщить мне то, что он считает правдой — как он ее понимает, я имею в виду, — и для которого разглашение известных ему сведений может обернуться крупными неприятностями. Но в честной игре, говорят, должна быть возможность поменяться позициями. Взгляните сквозь эти очки, мистер Заундс, и скажите, что вы увидите во мне — после того, как сначала посмотрите на лампу на этом столике, досчитав до шестидесяти.

Хозяин кабинета протянул темные очки Бомонту, и тот надел их, пусть и без особой радости. Комната мигом засияла переливами лилового и пурпурного, хотя места, куда не падал прямой свет, оставались в глубокой тени. Потом, выполняя указание, Бомонт с минуту таращился на лампу Арганда, а после перевел взгляд на мистера Клингхаймера. Сквозь линзы он увидел вокруг головы хозяина кабинета кольцо, похожее на гало вокруг луны или фонарей, только сумрачное, темное, словно угольная пыль. Бомонту показалось, что голова мистера Клингхаймера торчит из какой-то бездонной ямы. Зрелище ему не понравилось. С чувством облегчения сняв очки, Бомонт вернул их владельцу.

— Что же вы увидели, мистер Заундс? — поинтересовался мистер Клингхаймер.

— Ничего, кроме тьмы, ваша честь. Наверное, у меня нет этой вашей способности.

Мистер Клингхаймер долго разглядывал Бомонта, затем улыбнулся еще шире.

— Наверное, — согласился он и спрятал очки в карман. — Итак, сэр, мне сказали, что вы были наняты человеком по имени Нарбондо, известным как кровожадный негодяй.

— Сущая правда, ваша честь, — и то и другое. Я был у него на службе, так сказать, около года, приблизительно говоря. Я правил его ландо.

Мистер Клингхаймер прищурился как-то иначе и склонил голову к плечу.

— Конечно, — сказал он. — Я же вас знаю! И в самом деле. Кучер Нарбондо! Скажите-ка мне, сэр, для проверки — где он жил в Лондоне, когда вы правили его экипажем? Там я вас мельком и приметил, хотя я полностью уверен, что вы меня не видели.

— На Аллее Ангелов, ваша честь, комнаты на самом верху. Около Флауэр и Дин-стрит.

— Верно. Тогда скажите мне: при каких обстоятельствах вы утратили свое положение? Может, из-за того, что переместили к себе в карман старую безделушку?

— Нет, сэр, — ответил Бомонт. — Все мы остались ни с чем, когда доктор провалился в дырку в земле и ушел из этого мира, или лучше сказать, глубоко в него.

— Провалился в дырку, вы сказали? В этот оплакиваемый собор, так ведь?

— Я видел, как он отбыл, ваше почтенство, — вниз головой, сэр, прямо через трещину в полу, как раз перед тем, как начали падать стены.

— Так значит, вы не уверены, что он мертв? Вы не видели тела?

— Нет, ваша честь, — отвечал Бомонт почти правдиво. — У него были все кошачьи жизни, у доктора, и он их к тому времени не израсходовал. Насколько я могу судить, он жив, вот как мы с вами, наверное, уже выбрался наверх и начал все снова, а прочие думают, что он отдал концы. Его не слишком любили.

Бомонт следил за лицом мистера Клингхаймера, пытаясь догадаться, способен ли тот поймать его на лжи, которая на самом деле была ложью наполовину.

Но мистер Клингхаймер кивнул и погладил бороду длиннопалой рукой.

— Как он мог это сделать, мистер Заундс? Выбраться «наверх», по вашим словам? То есть у вас есть какие-то знания о «внизу», если я позволю себе так выразиться? О нижнем мире?

— Можно сказать так, сэр, и не соврать при этом. Доктор время от времени бывал и там, а я ходил с ним. Ему, понимаете, нужен был проводник, а мне ведомы места, которые трудновато найти.

— В нижнем мире?

— Воистину, сэр, скажем так. В землях под нами.

— А как вы находите пути наверх? Ведь они не слишком известны, думается мне.

— Мой батюшка показал их мне, когда я был мальчишкой. Он спускался туда поохотиться на диких свиней и часто брал меня с собой. В те дни там можно было хорошо пострелять.

— Как далеко вы уходили под землю — вы и ваш отец?

— Мы ходили за свиньями и другой дичью, какую могли найти, по звериным тропам. Если вы про меня самого, то до Маргейтских пещер, ваша честь, добирался, хотя, может, мне это показалось. И как бы прямо под Темзой, в глубину, спускались довольно часто, — Бомонт заметил, как на лице мистера Клингхаймера проскользнуло легкое удивление, впрочем, быстро исчезнувшее.

— А вы познакомили Нарбондо с этим route[11], назовем это так? С route вашего отца под Темзой или в сторону Маргейта?

— Частью, когда он меня о том спросил, но не дальше Маргейта и не глубже нижних пределов. У него не было настоящего представления о том, что лежит в самом низу, да и отец мой тогда не знал. Эти места я нашел уже сам.

Тут до Бомонта дошло, что он слишком много говорит. Нечто в мистере Клингхаймере понуждало к этому.

— Я запамятовал половину того, что узнал в те годы, когда отец перешел на скотобойню, — сказал Бомонт в качестве защитной меры, но, еще не успев сомкнуть уста, понял, что это прозвучало фальшиво. Он бросил взгляд на округлое лицо мистера Клингхаймера, но не смог прочесть на нем ничего, как если бы смотрел на лик настенных часов.

— Понимаю, — сказал мистер Клингхаймер. — Ну что ж, вы счастливчик — и в том, что избавились от доктора Нарбондо, и в том, что пришли ко мне. Я слышал, что у вас есть экземпляр листовки, сделанной типографом.

Бомонт достал афишку из кармана пальто и протянул мистеру Клингхаймеру, а тот в ту же секунду извлек из кармашка жилета две десятифунтовые банкноты Английского банка и вручил Бомонту.

— Вы меня убедили, мистер Заундс, — сказал он, — хотя нам было бы полезнее узнать от вас, жив Нарбондо или мертв.

— Увы, сэр. Знай я наверняка, сказал бы. От всего сердца желаю ему оказаться мертвым, но желаньями пустой желудок не набьешь, как говаривал мой батюшка, когда стрелял свиней.

Бомонт упрятал банкноты во внутренний карман пальто. Мистер Клингхаймер явно хотел от него еще чего-то, в этом Бомонт был уверен. Но собирался ли он получить это силой или был готов заплатить? В хозяине кабинета чувствовалось что-то изломанное, фальшивое, как плачущий крокодил. Он словно все время носил маску, и Бомонт подумал о черном овале, который увидел сквозь темные очки. Ему доводилось встречать таких людей прежде — людей вроде Нарбондо, полных тьмы, — и он боялся их.

— Возможно, мы сможем продолжить наш бизнес, мистер Заундс, — наконец промолвил мистер Клингхаймер, пристально глядя в глаза Бомонту. — Я чрезвычайно желал бы знать более детально о тех путях, которыми путешествовал ваш отец, охотясь на свиней. Откуда он входил? В Хампстед-хите? Там, где Уэстберн поднимается возле Хайгейтских прудов? Наверное, возле старого пасторского дома? Если б вам пришлось отвести моих людей туда, где Нарбондо свалился в провал, вы вошли бы там?

Бомонт долго обдумывал вопрос, прежде чем ответить. Мистер Клингхаймер кое-что, без сомнения, знал. Врать не стоило.

— Не скажу «нет», ваша честь, но Хампстед вряд ли сгодится для спуска, все ж далековато расстояние. Лучше проход через Динс-корт, это ближе к месту, где доктора втянуло. Труп его или гниет сейчас внизу, или нет, если он не гниет, то и доктор тоже не мертв, если свиньи его не сожрали. Уж такие твари свиньи эти. Однако ворота Динс-корта наглухо заперты.

— Так случилось, что я знаю привратника, мистер Заундс. Запертые врата падут перед нами.

— И все же, — продолжал Бомонт, — человек, ищущий дорогу, если он оказался в туннеле Флита, сэр, — это все равно что любитель головоломок без справочника. Там железные лестницы и каменные камины для верного курса, будто вы спускаетесь в колодец, а кое-где слоями лежат черепа и сухие кости — так сказать, заплутавшие путешественники. Карты этих пределов нет — никаких, сколько мне известно, лишь то, что у меня в голове.

— Полностью убежден в этом, мистер Заундс.

— И тогда, понимаете, если доктор найдется и мы должны будем его вытащить, то через Хит, и никак иначе, и только после заката, когда все любопытные гуляющие улягутся в постельку, потому что нельзя вернуться через Динс-корт, волоча груз, — не с тамошними шахтами и лестницами.

— Воистину так. Обратное путешествие через Хит. Основательный план. Позвольте спросить вас о последней вещи, мистер Заундс. Можете считать, что это еще одна проверка, поэтому тщательно обдумайте свой ответ. Та-ак… под землей ведь абсолютно темно.

— В некоторых местах.

— Значит, вы брали с собой фонари — вы и ваш отец?

— Да, когда было нужно. Обычно были факелы.

— Но вам они были не всегда нужны? Почему это?

— Из-за жаб, сэр. Жабы-светляки. Мы охотились при свете жаб, ваша честь, потому что свет фонаря предупреждал бы свиней, что мы близко.

— Вы зовете их жабами, но, без сомнения, имеете в виду грибы. Поганки, если хотите. Пожалуйста, опишите их.

— Ну да, гриб-моховик, поганка, блевушка… Такие, вроде здоровых огромных кровососов, если попадетесь. Побольше меня будут некоторые, особенно в самой глубине.

Мистер Клингхаймер кивнул и снова огладил бороду.

— А не попадались ли вам такие, как вы их называете, жабы величиной с меня?

— Ну да, пожалуй, если знаете, где смотреть, так временами их там целые леса. Такие толстые ножки, круглые шляпки наверху, на ней мужчина свободно усядется, если б только не запах — словно конское дерьмо, прошу прощения вашей чести.

— Вы меня поражаете, мистер Заундс. Маленький человек с огромным запасом весьма таинственных познаний. А вы сообщали об этих огромных грибах своему прежнему нанимателю?

— Нет, ваша честь. Он же не спрашивал.

— Ага! Тогда я рад, что спросил, и с удовольствием делаю вам предложение, которое, полагаю, вы не отринете. Еще двадцать фунтов, если вы покажете нам «целый лес этих жаб», как вы поэтично их назвали, получите завтра утром на рассвете, когда мы отправимся. Еще двадцать, если мы найдем тело Нарбондо. Сорок, если найдем его живым. Это куча денег, мистер Заундс, целая куча. Не знаю даже, как еще сказать. Если вы верно послужите мне завтра утром, то пройдете третью проверку и окажетесь перед новой сделкой. Можете перенести свои вещи из вашего жилья в Сэвен-Дайлз и избавиться навсегда от этого соседства. Очень надеюсь, что вам это подходит.

Бомонт приложил два пальца к шапке и отвесил поясной поклон.

— Это мне очень даже подходит, ваша честь, — сказал он.

Удача была с ним, как он и надеялся меньше часа назад, когда продавец картофеля дал ему афишку. Ведь он сможет исчезнуть из мира мистера Клингхаймера, если тот начнет играть нечестно, когда только захочет, сказал Бомонт себе, и сможет захлопнуть за собой дверь парой галлонов пороха.

Камни старого дома, стоявшего посередине фермы почти сотню лет, отливали серо-синим. В сырую погоду прожилки синевы становились еще гуще, и стены начинали напоминать цветом яйцо малиновки. Некогда красную черепицу испещрили коричневые пятна. Сент-Ив, Элис и Матушка Ласвелл сидели в салоне на мягких стульях, глядя сквозь высокое французское окно на теплицу, внутри которой виднелись силуэты растений. Приятная погода бесповоротно ушла, небо затянули мрачные тучи.

Поблизости располагалась конюшня с голландской дверью, верхняя половина которой была распахнута, и оттуда выглядывала довольная морда серого мула Неда Лудда, с любопытством озирающего великий мир снаружи. У двери стояла Клара Райт и ласково поглаживала животное по шее. Мул слыл поразительно разумным и к этому времени освоил азбуку до буквы «Т». Предполагалось, что вскоре, когда он освоит весь алфавит, его научат складывать слова — и все это под руководством Клары.

До отъезда на ферму «Грядущее» Матушка Ласвелл настояла на том, чтобы Сент-Ив открыл ей причину смерти Сары Райт, однако его рассказ скорее озадачил ее, нежели добавил ясности. Дыры в полу явно ее взволновали. Матушка заставила Лэнгдона описать увиденное в мельчайших деталях, а затем покачала головой и сказала: «Они не нашли». От пояснений она воздержалась, а Сент-Ив не стал расспрашивать, что именно не нашли эти «они» и откуда ей об этом известно. По прибытии на ферму Матушка Ласвелл сообщила печальное известие Кларе, ограничившись, правда, неизбежным минимумом, но та лишь кивнула. Она со всей очевидностью уже знала о смерти матери и даже обозначила Матушке Ласвелл точное время предшествующего дня, когда у нее возникло чувство, что Сара испустила последний вздох.

Матушка Ласвелл разлила чай по чашкам, раздала молоко и сахар, а затем уселась в свое кресло.

— Клара потеряла зрение в семь лет, — сказала она. — Вскоре после этого Сара выставила своего мужа, мерзавца Клемсона Райта, из дому. Это было… очень скверно. Он бил Сару, понимаете? И отбирал деньги, которые она отложила, — те, что она получила еще от своей матери. Хвала небу, он так и не вернулся. Клара перебралась сюда несколько месяцев спустя почти восемь лет назад.

— Чем вызвана слепота Клары? — спросил Сент-Ив Матушку Ласвелл. — Она теряла зрение постепенно?

— Вообще-то это случилось внезапно.

— И имело физическую природу?

Матушка пожала плечами, будто вопрос не имел значения.

— А вы думаете, истерическую? Не очень удачная идея, профессор. Удивит ли вас то, что я переписывалась по этому поводу с самим месье Шарко[12]? Вы ведь слышали это имя, сэр?

— Выдающийся французский врач, хотя придерживается умеренно современных взглядов.

— Моя добрая подруга Мейбл Морнингстар была знакома с ним. Он дружил с покойным мужем Мейбл. Шарко предложил мне привезти Клару в Париж на курс гипнотерапии. Это означало, что нам придется провести какое-то время в французской столице. Клара отказалась ехать, и ни Сара, ни я не стали настаивать. Понимаете, в глубине души я убеждена, что Шарко шарлатан — второй Месмер, если угодно, — который хочет вынести на публику несчастье Клары, чтобы сделать имя себе.

— Ну что ж, — ответил Сент-Ив, — я полагаю, что этот вопрос пока остается открытым, хотя работы Шарко весьма занимательны. Я не собираюсь изображать инквизитора на допросе, но все же хотел бы спросить: не обращался ли Клемсон Райт с девочкой неподобающим образом?

— В том-то и дело… — вздохнула Матушка Ласвелл.

— Понятно. А теперь еще и этот кошмар, — Сент-Ив покачал головой и уставился в свою чашку, словно пересчитывая чаинки.

— И тем не менее Клара обладает силой духа, которой я завидую, — сказала Матушка Ласвелл. — Порой я чувствую себя такой слабой в ее присутствии!

Элис бросила взгляд в темное вечернее окно: Клара в освещенной лампой конюшне скармливала мулу яблоко. Ее поразило, что девочка, пережив такие несчастья, все же способна радоваться жизни. Матушка Ласвелл налила им еще чаю. «А вот она выглядит утомленной, — подумала Элис, — и не только невзгодами этого дня, но и прошлыми годами тревог и мучений — порочным, убийственно жестоким мужем, и сыном, который был еще хуже. Оба они теперь мертвы, и мир без них стал лишь лучше. Однако их злобные призраки до сих пор вторгаются в жизнь этой женщины».

— Хотите, расскажу кое-что занимательное? — спросила Матушка Ласвелл, нарушив молчание.

— Непременно, — откликнулся Сент-Ив.

— Открою вам, что Клара — водоискательница огромной мощи. Ее способность находить грунтовые воды и все, что связано с мертвецами, поразительна.

— Вы хотите сказать, что она освоила искусство лозохождения? — уточнила Элис.

— Нет, дорогая. Я имею в виду, что Клара сама и есть поисковая лоза — человеческий гидроскоп. С ней случается припадок, когда она оказывается над подземными водами, даже если протекают они на большой глубине. Девочка начинает крутиться волчком и не может совладать с собой. Если ее не увести оттуда, она впадает в ступор.

— Скажу вам правду, — вздохнул Сент-Ив, — я скептически отношусь ко всем этим жезлам и гидроскопам, позволяющим отыскивать погребенные человеческие тела, сокровища или что там еще… Эта идея была отвергнута давным-давно.

— Вы не были бы так категоричны, профессор, увидев, как Клара входит на кладбище. Честно говоря, мы держали ее на ферме почти как пленницу, потому что обыкновенная земля под ее ногами могла стать источником истинных кошмаров, стоило ей проявить неосторожность. Мать сделала Кларе пару башмаков с подошвами из свинцового листа — это ослабляет эффект, но девочке в них плохо. Понимаете, башмаки подавляют ее способность к ясновидению, потому что слой свинца изолирует ее от земли. Когда ясновидящий лишен обычного зрения, утрата способностей очень мучительна, она ощущается как увечье. Временами Клара справляется с эффектом гиперчувствительности, декламируя стихи или называя буквы алфавита в странном порядке, который придумала сама. Сара научила дочь стихотворению мистера Лира[13] «В страну джамблей», добиваясь, чтобы та запомнила его слово в слово, хотя произведение лишено всякого смысла — а может, именно на это и рассчитывая. Они использовали это стихотворение, чтобы вызывать друг друга — телепатически общаться, если описывать это в современных терминах. Хотя тем, кому ведомо такое искусство, вряд ли нужны термины.

— Клара, без сомнения, очень интересная девочка, — сказал Сент-Ив. — Понимаю, почему вы хотели держать ее подальше от месье Шарко и от любого другого, кто захотел бы изучать ее.

— Думаю, тогда вы поймете, почему мне, оставаясь в стороне от полицейского расследования, необходимо знать, что раскопал доктор Пулман, старающийся пролить свет на убийство Сары Райт. Если вам ясна моя мысль, вы сумеете догадаться, почему я стремлюсь оградить от всего этого Клару.

— Разумеется, — согласился Сент-Ив. — Вы несете огромное бремя, Матушка Ласвелл, и вам не следует делать это в одиночку. Нет бремени тяжелее, чем тайное знание.

— Тут вы совершенно правы. Проще говоря, я боюсь, что источник этого зла — мой мертвый муж. Помните, когда я впервые заговорила о нем с вами, то не могла произнести его имя — оно вызывало у меня ужас и омерзение. Но наши невероятные приключения в Лондоне и на болотах возродили меня, и это имя больше не властно над восставшей из праха женщиной. Его называли Морис де Салль. Теперь его имя известно вам обоим — на тот случай, если вы вновь его услышите. Когда его повесили за занятия вивисекцией и детоубийство, я записала его имя на полоске бумаги и сожгла ее на навозной куче, чтобы навсегда с этим покончить. С тех пор я его не произносила. Однако теперь это имя стало очень важным, потому что я знаю, что его… Что наследие Мориса де Салля имеет к убийству Сары прямое отношение.

— Наследие вашего умершего мужа, как бы его ни звали, это не ваше наследие, Матушка Ласвелл, — возразила Элис. — К тому же этот человек мертвее мертвого уже очень много лет.

— Да, это худо-бедно так. Но то, что он знал, не сгинуло вместе с ним, Элис, и, видимо, никогда не сгинет, а продолжит притягивать к себе тех, кому это знание нужно для достижения их собственных целей. Я вам кое-что рассказывала о нем, профессор, в нашу первую встречу той ночью, когда бедную Мэри Истман убили на кладбище, но многое я опустила, поскольку не придавала этому значения. Теперь я убеждена, что это важно. Когда моего мужа повесили, его тело погребли на перекрестке у старого моста, чтобы сбить дух мертвеца с пути, и вбили в тело кол, чтобы оно оставалось на месте.

— Но ведь от этой практики отказались еще в прошлом столетии! — заметила Элис.

— Не в особых случаях, дорогая, уверяю вас, а его случай был как раз особым. Гораздо хуже, чем вы можете себе представить. Тело-то и сейчас там, прибитое к месту, но не в том состоянии, в каком было погребено. Не хочу оскорбить ваши чувства тем, что сейчас расскажу, но, боюсь, поведать об этом я все же должна. Ночью после похорон некто раскопал могилу, пока земля была еще рыхлой, и забрал голову. Могила была снова зарыта, почву утоптали вровень с поверхностью, излишки размели, и все остается так и поныне. Несколько лет назад дорогу замостили, но, хвала Господу, тело погребено достаточно глубоко, чтобы его не потревожили. Это осквернение праха покойного было совершено по моей просьбе, и, скажу честно, я без колебаний сделала бы это снова.

Элис, прикрыв рот ладонью, изумленно смотрела на Матушку Ласвелл.

— Но почему? — спросила она. — Это же должно быть ужасно.

— Это было… необходимо, мадам.

— В некоторых странах Европы, — пояснил Сент-Ив, избавляя Матушку Ласвелл от необходимости погружаться в исторический экскурс, — до сих пор обычным делом бывает удаление сердца или отделение головы убийцы, расчленение его тела на куски и погребение кусков рядом с проточной водой, чтобы течение уносило фрагменты души прочь. Согласно расхожему представлению, тело должно быть разделено на части, дабы смутить дух, так же как его смутят несколько троп, сходящихся на перекрестке, не позволяющих вернуться домой. Закон, конечно, не одобряет подобную практику, но закон не одобряет и многое из того, чем бывают всецело поглощены невинные и благонамеренные люди, не имеющие привычки оповещать власти о своей приверженности традициям.

— Именно так, — подтвердила Матушка Ласвелл. — Мир, каким его видят законники, ничем не напоминает тот, что доступен духовному зрению. Помните, Элис, вы говорили мне, что своими глазами видели странные вещи, когда собор был в осаде, — вещи выше вашего понимания?

— Да, — ответила Элис. — Вы совершенно правы. Порой я наивна, как дитя, да и жизнь моя не омрачена заботами подобного рода…

— И это великолепно! Я молила бы небеса о возможности вытряхнуть все эти материи из головы и из сердца… Итак, как я уже сказала, отделение головы задумала я. Участия в процедуре я не принимала, но наблюдала с помощью театрального бинокля за тем, как все осуществлялось, из окна гостиницы «Чекерс-Инн», где поселилась на время суда над мужем, поскольку опасалась оставаться дома в одиночестве. И мало что могла разглядеть, кроме копошащихся силуэтов, потому что ночь, к счастью, была темной, но мои соучастники работали быстро. Копали двое могильщиков, которые утром зарыли тело. Мясник мистер Сарни, мой должник, перерезал шею трупа, чтобы отделить голову. Сарни вскоре скончался, могильщики, вероятно, смекнули, что дело нечисто, но помалкивали, поскольку сами были нарушителями закона и к тому же немало получили за работу. Потом один из этих парней тоже умер, но по причинам самым естественным, а второй еще неделю назад был жив… Он стал церковным сторожем и много лет трудился в соборе святых Петра и Павла, мы с ним часто беседовали на разные темы. Ему, старому мистеру Питти, недавно исполнилось девяносто лет, и все думали, что он отошел во сне, но у меня есть сомнения… А тогда рядом с ними был еще один человек — Сара Райт. Это она уложила в ящик голову Мориса де Салля и схоронила ее в качестве одолжения мне, положив на глаза фальшивые монеты, набив свинцовый короб омелой и залив слоями воска. Я понятия не имею, где закопана эта голова или, упаси нас Господь, где она находилась, если Сара действительно зарыла ее под полом собственного домика, в чем я сильно сомневаюсь. Мы никогда не обсуждали эту тему, чтобы не вызвать ненароком дух моего мертвого мужа.

Миссис Ласвелл умолкла. Поджав губы, покачала головой, словно отгоняя воспоминания. И веско сказала:

— Сару Райт убили, поскольку пытались чего-то добиться от нее. Она была совершенно нищей. Могла поделиться только своими знаниями. Когда вы станете беседовать с доктором Пулманом, профессор, окажите мне услугу — не говорите ему о том, что я вам рассказала минуту назад, хотя упомянуть мое имя, если это окажется уместно, можете. Я не прошу вас обманывать представителя властей, но мне важно знать, нашли полицейские голову Мориса де Салля в домике Сары или нет.

— Ничего не имею против благородной лжи или уместной выдумки.

— Я тоже, — сказала Элис. — Мы целиком с вами и сделаем для вас и Клары все, что сумеем.

Сент-Ив влил в горло остаток чая и глянул на карманные часы. Элис знала: он считает минуты, ожидая прибытия Хасбро. Доктор Пулман и констебль некоторое время назад проехали мимо — тело, укутанное в саван, лежало в фургоне, — и Лэнгдон коротко переговорил с ними, условившись нанести визит коронеру при первой же возможности.

Скрипнула дверь, и в комнату вошла Клара Райт с тремя детьми в обносках — сиротами, которых подобрала Матушка Ласвелл, — две девочки держали девушку за руки, а впереди бежал маленький мальчик. Клара — очень хорошенькая и очень печальная — была без обуви, в одних тонких чулках. Ее незрячие глаза, которые когда-то показались Элис бессмысленными, за что сейчас та искренне корила себя, закрывали очки с дымчатыми стеклами.

Дети мгновение рассматривали Элис и Сент-Ива, а потом, смеясь, побежали на кухню — мальчонка, потешно семеня, попытался обогнать сестер и протиснуться в дверь первым. Девочка повыше, схватив братика за ворот рубашонки, дернула его назад, обозвав «капустной башкой», и все трое исчезли в кухне, с радостным задором награждая друг друга обидными прозвищами.

Клара присела в неглубоком реверансе, а затем обхватила себя рукой, положив ладонь на левое плечо и выставив вперед локоть. Будто разглядев, где стоит кресло Матушки Ласвелл, девушка уверенно преодолела разделявшие их шесть шагов и ласково коснулась предплечья пожилой леди. Матушка Ласвелл прикрыла ладонь Клары своей.

Надеясь, что девушка узнает ее по голосу, Элис сказала:

— Рада снова видеть тебя, Клара, хотя лучше бы это случилось при других обстоятельствах.

Ей тут же пришло в голову, что эта фраза нуждается в улучшении, однако это был тот случай, когда словами не поможешь, сколько их ни подбирай. Клара повернулась к Элис и ответила на ее обращение кивком, а потом изящно опустилась на стул рядом с Матушкой Ласвелл. Элис вспомнила, как Матушка, рассказывая о Кларе, заметила, что та разговаривает крайне редко, разве что во сне, но иногда громко смеется, и это показалось Элис в равной мере и обнадеживающим, и вселяющим ужас.

Донесся шум подъезжающего к дому экипажа, и Клара, словно мысль о новых посетителях ее отпугнула, вскочила и, выставив вперед локоть, ушла в гостиную.

Сент-Ив поднялся и подошел к окну.

— Это Хасбро, — сказал он, забирая с вешалки пальто и шляпу. — Если поторопимся, есть шанс вернуться до полной темноты.

Путь к дому доктора Пулмана с моргом на заднем дворе пролегал вдоль реки Мидуэй с высокой, по сезону и из-за прилива, коричневой водой, а затем через деревню к «Чекерс-Инн» той самой дорогой, под которой был зарыт муж Матушки Ласвелл — убийца, сумевший занозой застрять в памяти людской, чье обезглавленное тело давно сгнило. Хасбро правил экипажем, а Сент-Ив рассматривал старую гостиницу, гадая, сквозь какое из окон Матушка Ласвелл, тогда еще сравнительно молодая женщина, следила за жутким процессом отделения головы. Он был совершенно уверен, что эта темная ночь запомнилась ей до мелочей и преследовала во снах. Призраков, укрывшихся в закоулках памяти, нелегко унять — Сент-Ив убеждался в этом не раз.

Теперь они ехали по старому мосту — небо клубилось тучами, и хорошая погода уходила в область воспоминаний. Воздух источал запах дождя, вызвав у Сент-Ива славные воспоминания о безмятежном детстве. Он распустил шнуры, удерживавшие складную крышу, и развернул ее над головами седоков — как раз вовремя, потому что, едва Хасбро свернул на дорогу к дому доктора Пулмана, стелившуюся мимо домиков с маленькими огородами, где висели зрелые конские бобы и зеленели побеги лука и зимнего латука, хлынуло как из ведра. Было что-то прелестное в осеннем дожде, в осеннем деревенском пейзаже — нечто такое, о чем Сент-Ив позабыл, когда возникший этим утром лоскут лета затуманил ему голову.

— Философский выдался день, — сказал Сент-Ив Хасбро, повысив голос, чтобы перекрыть цокот копыт и позвякивание сбруи.

— Воистину, — откликнулся Хасбро. — Я всю осень полагаю философским временем года, сезоном сожалений — в противоположность весне. А зимой, не будь Рождества, радости было бы совсем мало, хотя, конечно, уют домашнего очага особенно приятен, когда на улице метет снег и свистит ветер.

— Пессимистический взгляд на вещи, дорогой Хасбро! Я нахожу что-то радостное для себя в перемене времен года, которая так отчетливо заметна в дне вроде нынешнего. Сворачивая к зиме, мир одновременно сворачивает и к лету. У взгляда в перспективу есть преимущества — по крайней мере иногда.

Английские дубы здесь росли по обеим сторонам дороги, их почти оголившиеся кроны смыкались в вышине, но не заслоняли от дождя. Повозка снова выехала под открытое небо на краю имения доктора Пулмана. Сам доктор в перепачканном белом халате сидел на скамье веранды, глядя на дождь. В руке он держал стакан, который приподнял в приветственном жесте, увидев, кто подъезжает в экипаже.

Сент-Ив довольно хорошо знал Пулмана и не раз навещал его по разным поводам за те полтора года, что прошли с того момента, как они с Элис перебрались в Айлсфорд. Однажды они с Пулманом вскрывали обезьяну-гиббона, умершую от апоплексического удара. Пулман был превосходным анатомом, что стало подарком для Сент-Ива, ценившего возможность приобрести готовые знания. Труп обезьяны достался им от мистера Маршана, в прошлом владельца зоопарка, жившего в Мейдстоуне и все еще державшего разнообразных экзотических животных в своих весьма обширных владениях. Именно мистер Маршан продал Элис слона.

Пулман поднялся со скамейки и, спустившись на несколько ступенек, радостно поприветствовал гостей, а затем предложил им укрыться от сырости на веранде.

— Хотите по стаканчику виски? — спросил доктор, снова приподнимая свой стакан в качестве иллюстрации, но поддержки не нашел.

Сент-Ив пояснил:

— Мы тут по поручению Матушки Ласвелл с фермы «Грядущее». Думаю, вы ее знаете. Она крайне опечалена смертью своей подруги.

— Конечно, я ее знаю. Очень восприимчивая и одаренная женщина, несмотря на эксцентричность. Мне нечего сказать по поводу ее призраков и фей, но вот ее борьбе против того, что поэт назвал «черными Мельницами Сатаны»[14], я полностью сочувствую. Полагаю, вы имеете в виду, что ее встревожили обстоятельства смерти.

— Да. Я надеюсь, мы сможем сообщить ей что-то, что ее утешит — пусть хотя бы отчасти.

— Видимо, нет, — ответил доктор Пулман. — Это было грязное убийство самого изощренного и хладнокровного толка. Никогда не видел ничего подобного — бессмысленный, невообразимый ужас.

— Когда оно произошло? — спросил Сент-Ив.

— Вчера утром, думаю.

— Каким мотивом мог руководствоваться убийца, лишивший безвинную женщину жизни таким способом? — спросил Хасбро. — Вам не кажется, что это сумасшедший?

— Не уверен, что могу отчетливо провести границу между безумным убийцей и другими типами убийц. С моей точки зрения, холодное, обдуманное убийство — это в любом случае безумие, будь то временное помешательство или постоянное. Однако могу сообщить вам, что даже если злодей в момент совершения преступления был совершенно невменяем, навыков своих он не утратил. Это первоклассный хирург! И скорее всего, мужчина.

Поставив стакан на маленький деревянный столик рядом со скамьей, Пулман добавил:

— Вы можете провести осмотр, если пожелаете, но вряд ли найдете зрелище радующим взор. Правда, это единственный способ разобраться в сути случившегося. Впрочем, вы это знаете и без меня, профессор.

— Мои знания поверхностны, доктор. Мы очень хотим понять, что за чудовище бродит среди нас.

Доктор Пулман пригласил Сент-Ива и Хасбро в свой скромно обставленный дом, пропахший трубочным табаком, формальдегидом и жареным салом. Пол устилали домотканые коврики, на бесчисленных полках громоздились книги, многие с латинскими названиями. Анатомические таблицы занимали оставшееся на стенах место, на вешалке в углу болтался скрепленный проволокой человеческий скелет, а на крюке за ним висели зонтик и котелок.

В маленькой кухне топилась плита, дверца которой была распахнута — без сомнения, для того чтобы согреть дом, на который воистину сошла осень. На столе, покрытом клеенкой, стояла тарелка с початым кругом стилтонского сыра, а рядом мертвый пеликан делил разделочную доску с половиной хлебной буханки. Грудь птицы была вскрыта, растянутые крылья приколоты к столу.

— За завтраком я анатомировал, — пояснил доктор Пулман. — В желудках морских птиц можно порой найти прелюбопытные вещи.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, коронер вывел гостей через заднюю дверь к лесенке, спускавшейся в заросший травой двор. Ссутулившись под потоками дождя, они втроем быстро перебежали к каменному зданию под шиферной крышей — на его стену опиралась приставная лестница, под ней на земле кучей лежали обломки шифера, рядом стояло черное от смолы ведро, в котором навеки застыла кисть. Однако внутри морга царили чистота и порядок: оштукатуренные стены, по всей их длине — шкафы с выдвижными ящиками, маленькие и большие комоды, уставленные банками с разными человеческими органами и эмбрионами животных, и анатомические схемы в рамках. В дальнем конце комнаты, у окна, струившего послеполуденный свет, под водопроводными кранами стоял большой таз. Комната пропахла карболовой кислотой. К химическому амбре примешивался сладковатый аромат смерти — почти летняя погода, стоявшая с утра, ускорила процессы разложения в теле, которое лежало на хирургическом столе под испещренным пятнами покрывалом. Доктор Пулман приподнял край ткани и откинул ее на плечи покойной Сары Райт, открыв то, что осталось от шеи.

— Хотя убийца явно собирался прикончить жертву, он сначала усыпил ее хлороформом и только потом отделил голову, — сказал доктор. — Женщина ему была нужна без сознания, но живой. Одному богу известно зачем. Результатом, как вы знаете, стал кровавый фонтан.

— Вы говорите, умелый хирург? — переспросил Сент-Ив.

— Этот кошмар по силам и ассистенту хирурга — разумеется, достаточно опытному и готовому как следует поработать скальпелем и пилой. Как вы можете заметить, плоть аккуратно рассечена, а позвоночник разделен между третьим и четвертым позвонками. Сонная и шейная артерии перерезаны в последнюю очередь — полагаю, для того, чтобы оттянуть достоверную смерть до последнего момента. Тело, само собой, в эти последние секунды выбросило огромное количество крови.

— Тут явно кроется что-то еще, — сказал Хасбро. — Вряд ли мотивом было простое злодеяние. Слишком уж все системно и аккуратно.

— Так и есть, — согласился Пулман. — Недавно по Лондону прокатилась волна хирургических убийств: жертвам удаляли надпочечники и шишковидные железы, полностью извлекали из их черепов мозг, очень похожим образом отделяли головы. Лондон полон бродяг и сирот, которых никто не хватится, и такие преступления редко раскрываются. Так что это убийство совсем не уникально, джентльмены, если не считать того, что злодей приехал в Айлсфорд, а затем забрался в гущу Боксли-Вудс в поисках дома, о существовании которого многие даже не знали.

— Вот именно! — кивнул Сент-Ив. — Ясно же, что дом тщательно обследовали — мебель перевернута, содержимое шкафов выброшено на пол, половицы оторваны, земляное основание хижины перекопано. Там определенно что-то искали. Нет ли каких-либо свидетельств в пользу того, что искомое нашли? Полагаю, констебль Брук занимается этой загадкой.

— О да, с характерной для него… э-э… обстоятельностью. Он собрал массу улик, но не обнаружил ничего, что указывало бы на личность преступника.

— А есть у него идеи, что могло быть спрятано под половицами?

— Нет. Иначе он бы со мной поделился. Возможно, мерзавцы нашли то, что хотели, и забрали это с собой вместе с головой несчастной женщины.

Сент-Ив вдруг осознал, что по крыше барабанит дождь и что его тошнит от запаха карболки и гниющей плоти. Он задумался, не рассказать ли Пулману о страхах Матушки Ласвелл, связанных с ее давно покойным мужем и похищением его головы, но отбросил эту мысль. Матушка Ласвелл хотела остаться в тени — пусть так и будет.

— А не видите ли вы какой-нибудь связи между гибелью Сары Райт, — спросил Сент-Ив, — и смертью старого церковного сторожа, скончавшегося с неделю назад?

— Вижу, — ответил Пулман, закрывая останки Сары тканью. — Тут вы нащупали нечто крайне интригующее. Пойдемте отсюда!

Они торопливо вышли на свежий воздух и встали под козырьком, с трех сторон которого занавесом падал дождь.

— Их связывает то, что оба принимали внутрь белену, — сказал коронер. — Изо рта сторожа Питти и от стакана с остатком джина шел ее запах. Это могло послужить вероятной причиной смерти старика, хотя вскрытия не делали — ему было за девяносто. Мне это показалось странным, однако потом я отыскал в книгах, что белена порой входит в состав разных напитков как ароматическая добавка. На какое-то время это объяснение меня удовлетворило: я счел, что это было либо самоубийство, либо, при наихудшем раскладе, случайная смерть, а это все не мое дело.

— Но тут вы выяснили, что Саре Райт также дали белену, — встрял Хасбро, — и ваше мнение изменилось?

— Я обнаружил белену в чайной чашке на подоконнике в ее доме. Крепкий чай, оставшийся на донышке, отчасти заглушал запах. Я не обратил бы на это внимания, если бы не мысли о стороже. Теперь я подозреваю, что кто-то хотел и от Сары Райт, и от сторожа Питти одного и того же: сведений — и использовал густую настойку белены, чтобы добиться правды. Вполне возможно, со стариком Питти злодеи преуспели: он отправил их в лес, к Саре Райт. А вот там нашла коса на камень — женщина сопротивлялась, когда ее принуждали выпить отравленный чай: часть пролилась на ее одежду.

— Скорее всего, под половицами они ничего не нашли, — сказал Хасбро, — и тогда попытались вынудить ее сказать, где это спрятано.

— Не исключено, — согласился Пулман, — хотя такое предположение меня ничуть не радует. Есть еще одна странность, джентльмены. Вот это я обнаружил на некотором расстоянии от тела под обломками половицы, — коронер извлек из кармана жилета плоский кусок тонкого стекла, закругленного на уцелевшем конце. — Похоже, кусок какой-то линзы. Взгляните сквозь него, — предложил Пулман, протягивая осколок Сент-Иву. Тот поднял стекло на уровень глаз, посмотрел на небо и констатировал:

— Отчетливо фиолетовый. Закатный фиолетовый, если угодно.

Потом профессор передал хрупкую находку Хасбро, который, осмотрев сквозь осколок окрестности, вынес свой вердикт:

— Совсем темное стекло. Носить очки с такими стеклами не слишком удобно.

— Если бы их кто-то в самом деле носил, — кивнул доктор Пулман. — Но я, кажется, знаю, для чего предназначены такие очки, хотя факт их использования в этой хижине меня озадачивает. Вы слыхали о работах Уолтера Джона Килнера, профессор? Он электромедик в больнице Святого Фомы, в Ламбете.

— Нет, сэр, — сказал Сент-Ив. — Я очень мало знаю о так называемой электромедицине, а то, что знаю, малопривлекательно.

— Согласен. Однако мы с Килнером старые приятели. Учились вместе. Последний раз виделись год назад, когда я ездил в Лондон. Он был занят изготовлением очков с химическим покрытием линз, как у этой.

— Для чего? — спросил Сент-Ив.

— Работа в больнице привела его к исследованиям человеческой ауры — световой энергии. Мы все излучаем невидимый свет, как ни странно это звучит, и Уолтер Килнер напряженно искал способ сделать этот свет видимым и определить, что он означает — болезнь, здоровье или, например, нервное расстройство.

— Вы полагаете, это фрагмент одной из линз Килнера? — удивился Сент-Ив. — Но вы же не подозреваете его в преступлении, верно?

— Отвечу «да» на первый вопрос и «нет» на второй, — сказал Пулман. — Немыслимо, чтобы Уолтер Джон Килнер мог совершить такое преступление. Скорее я заподозрю собственную мать. Тем не менее, полагаю, убийца или скорее даже помощник убийцы владел килнеровскими очками для ауры, назовем их так, и эти очки разбились в пылу борьбы. Килнер изобрел эти линзы недавно, и они чрезвычайно редки. Ума не приложу, зачем их взяли в дом Сары Райт.

— Одной загадкой больше! — Хасбро покрутил головой. — А вот такой прагматичный, хотя и мрачный вопрос: если бы негодяй хотел сохранить голову свежей, доктор, что он сделал бы с ней? Лед?

— Лед или, возможно, бренди высокой очистки в большом резервуаре. Скорее, все же лед. Проблема в том, чтобы не дать ему растаять, — вчерашний-то день выдался на редкость теплым. Но при разумном подходе… Если злодеи знали, за чем идут, они могли заранее подготовиться — пусть это и звучит жутко. Только у меня уже голова трещит от этих размышлений. Очень надеюсь, что мерзавца поймают, джентльмены, и мне больше не придется иметь дело с его чудовищными выходками. Можете забрать этот осколок линзы, профессор, если придаете ему значение. Для меня он бесполезен.

— То есть это не… не улика, верно? Констебля Брука стекло не интересует?

— Констебль Брук был крайне озадачен. Он славный малый, но такого сорта вещи выше его разумения. Уолтер Килнер — вот кого вам надо расспросить, если доберетесь до Ламбета. Но я держу пари, что мой знакомец будет озадачен не меньше нашего констебля!

— Еще чаю? — спросила Матушка Ласвелл у Элис.

— Полчашечки, пожалуй, — улыбнулась Элис. — Если вы не сочтете мое любопытство неуместным, Матушка Ласвелл, я хотела бы задать последний вопрос о Кларе.

— Представить вас неуместно любопытной выше моих сил!

— У Клары, похоже, необычайные способности. То есть не просто редкие или выдающиеся, а необычайные в исходном смысле этого слова — ну, к примеру, она видит локтем.

— Да, это так. А еще она общается — вернее, общалась — со своей матерью на расстоянии. Впрочем, для детей это не такая уж редкость. Но дарования Клары представляются мне просто выдающимися. Она держит их при себе, и я не давлю на нее. К нам на ферму она попала через год после того, как ее поразила слепота, — будучи не в состоянии дальше сносить жизнь в лесу. Мы и думать не думали, что пребывание девочки здесь так затянется. Как-то вечером я навестила Сару, и та попросила меня передать дочери маленькую сову, вырезанную из мела и раскрашенную, — сущая безделушка, в прежние, лучшие дни такие продавались в прибрежных лавчонках. Когда я возвращалась на ферму, Клара встретила меня у перелаза на лугу. Она спросила, принесла ли я «это». Я спросила, что она имеет в виду, памятуя, что у меня «это» и вправду есть — но девочка-то об этом знать не может! «Сову», — ответила она. Я отдала Кларе безделушку, и она радостно умчалась прочь.

— А вы уверены, что она не могла об этом знать?

— В том смысле, какой имеете в виду вы, — нет, не могла. И однако же знала. Это было первое из множества подобных происшествий. Вас бы поразило их количество.

Взглянув в окно, Элис заметила за голландской дверцей амбара какого-то мужчину, вероятно, воспользовавшегося входом в дальней части строения, и узнала его, когда Матушка Ласвелл сказала, вставая со стула: «Это Билл». Затем пожилая леди глубоко вздохнула и разрыдалась, похоже, от облегчения.

— Ну, вот теперь все в порядке, — прошептала она. — Билл дома.

Помолвленный с Матушкей Ласвелл старый друг Сент-Ива Билл Кракен был высок и тощ. Его кожа, закаленная переменчивой лондонской погодой за то время, что Билл провел на лондонских улицах, продавая вареный горох и ночуя под открытым небом, и прокаленная австралийским солнцем на овцеводческой ферме, куда бедолагу ошибочно выслали за контрабанду, цветом и структурой напоминала голенище старого сапога. Билл почесал мула за ухом и что-то шепнул ему, а потом, пригнувшись, широкими шагами перебежал под дождем на веранду кухни.

— Мне нужно поговорить с Биллом, — сказала Элис, вскакивая с кресла и устремляясь на кухню. Лучше, если старина Кракен услышит скверные новости от нее, а не от Матушки Ласвелл, — пожилой леди и без того нехорошо.

Мальчонка, которого обозвали «капустной башкой», стоя на табуретке у кухонного стола, ловко колол каштаны на каменной плите — разбивал скорлупу одним ударом тяжелой деревянной скалки и складывал ровные половинки ядра в керамический кувшин с широким горлом. Девочек нигде не было видно. Похоже, пацан уже успел сказать что-то Биллу, поскольку тот замер, так и не сняв промокший плащ, с выражением тревоги и озадаченности на помрачневшем лице.

— Мальчишка правду говорит? — спросил он Элис. — Вы из-за этого приехали на ферму нынче вечером?

— Да, Билл, — кивнула миссис Сент-Ив.

— Я знаю, что говорю, — сказал пацаненок, раскалывая очередной каштан. Сунув обе половинки в рот и жуя, он поднял скалку, словно в подтверждение. — Это Кларина матушка, которая померла, сэр, как я и сказал. А я это слыхал от Джона Питерса, который видел ее своими глазами в то самое утро — сидит там совсем без головы. Кто-то с ней такое учинил.

— Притормози-ка, Томми, — одернул его Билл. — Так говорить неучтиво.

— Так я повторяю, что слыхал от Джонни Питерса, сэр. Это же он такое видел. Точно видел, констебль Брук сказал.

— А теперь ты передал это нам, Томми, — обратилась к мальчику Элис. — Но мистер Кракен прав: Кларе не захочется слышать такую грубую речь.

— Да, мэм, — ответил Томми.

— Тогда так и порешим, — распорядился Кракен. — Прихвати с собой этих орехов да набивай ими рот почаще, пока не научишься говорить как добрый христианин.

— Да, сэр! — Томми, прихватив полную пригоршню очищенных каштанов из кувшина, побежал на веранду, где, видимо, играли девочки.

— Лэнгдон и Хасбро уехали в деревню поговорить с доктором Пулманом, — сообщила Элис.

Кракен кивнул:

— Профессор во всем разберется. А от меня теперь проку мало. Сара Райт мертва, с этим ничего уже не сделаешь. Не надо было мне ездить в Мейдстоун. И ради чего — несколько старых овец… Дурацкая была затея. И вот что из-за этого вышло.

— Не стоит корить себя, Билл, — возразила Элис. — Преступление случилось, по всей видимости, вчера, до того, как ты уехал в Мейдстоун. В это время кого из нас только не было в полумиле от дома Сары Райт. Ни ты, ни кто-либо другой не смогли бы это предотвратить.

— Может, и так, — сказал он. — Ну да ладно… — он помолчал минуту, потом добавил: — Пойду взгляну на Матушку. Ей, должно быть, нелегко…

Элис вышла за ним в салон, жалея, что здесь нет Лэнгдона и Хасбро: это могло бы придать хоть какую-то видимость порядка наступившему после убийства хаосу.

Кракен обнял Матушку за плечи, неуклюже прижав ее к себе. Женщина стиснула его руку и проговорила:

— Со мной все в порядке теперь, когда ты дома, Билл.

Кракен тяжело вздохнул, ему перехватывало горло. Элис почувствовала себя неуместным свидетелем проявлений чужой любви, но напомнила себе, что ее чувства здесь — дело десятое.

Стремясь изо всех сил быть полезной, она вернулась в кухню и принялась лущить каштаны, работая усердно и размеренно до тех пор, пока ее не привлек к окну шум подъехавшего экипажа. Элис облегченно выдохнула: наверное, Лэнгдон и Хасбро вернулись раньше, чем она рассчитывала. Однако она ошиблась: черный брогам с белыми завитушками на медных фонарях привез двух человек в форме лондонской городской полиции.

Один из полицейских был высок и полон — пожалуй, даже преисполнен — глубочайшего достоинства: римский нос, массивные надбровья, пышные усы. Второй, правивший лошадью, был коренаст, невысок и порядком изуродован: его лицу не раз доставались тяжелые удары, а зубы были кривыми. Маленькие, близко посаженные глаза смотрели недобро, оценивающе. Мундир сидел на нем, как оболочка на сардельке, и он носил бороду, редкую и щетинистую. Мрачная усмешка выдавала в полицейском жесткого человека — хотя при его работе, подумала Элис, в этом нет ничего удивительного.

— Билл! — позвала она, но Кракен, оказывается, отворил дверь при первом же стуке и уже впустил прибывших в дом; тот, что пониже, нес кожаный саквояж.

— Вы, должно быть, Харриет Ласвелл, мэм, — обратился к Элис тот, что повыше, вваливаясь на кухню. — Детектив Шедвелл из городской полиции и сержант Бингэм, к вашим услугам.

— Харриет Ласвелл — это я, джентльмены, — сказала Матушка, выходя из салона. — А это Элис Сент-Ив, наша соседка.

— Мэм, — сказал Шедвелл, поклонившись Элис и взглянув на нее с особым вниманием.

Элис отошла в сторонку, пропуская хозяйку дома, а затем вернулась к двери. Она ощущала, что за ее спиной стоит Клара, намеревавшаяся, по всей видимости, услышать, что будут говорить, но не попасться при этом никому на глаза.

— Мы не ожидали, что лондонская полиция заинтересуется этим случаем, — сказала Матушка Ласвелл. — Полагаю, вы приехали из-за убийства Сары Райт.

— Да, именно так. Лондон в самом деле очень обеспокоен. Особенно нас тревожит благополучие дочери погибшей, которая проживает с вами, если я не ошибаюсь.

— Все верно, детектив. А вы уже поговорили с констеблем Бруком? Мы почти ничего не знаем об обстоятельствах убийства.

— Констебль Брук был очень полезен на свой скромный лад, но я опасаюсь, что обстоятельства этого случая требуют пристального внимания нашего ведомства. Местные полицейские пребывают в прискорбной растерянности касательно разгадки.

— Да поможет нам бог! — воскликнула Матушка. — Позвольте представить вам Билла Кракена, детектив. Мистер Кракен и я собираемся пожениться на Рождество. И я должна отметить, что супруг Элис — это тот самый знаменитый Лэнгдон Сент-Ив. Профессор Сент-Ив — высокоуважаемый член Королевского общества. Вы можете говорить свободно при этих людях.

— Разумеется, — сказал детектив Шедвелл, кивнув Биллу Кракену и снова поклонившись Элис. — Мы не отнимем у вас много времени. А если вы попросите эту девочку, Клару, собрать вещи, пока мы беседуем, то времени потребуется еще меньше. Мы должны взять ее под охрану и до часа пик привезти в Лондон.

Сент-Ив и Хасбро катили под летящими тучами, дождь сник от достойного ливня до раздражающей мороси.

Хасбро свернул на Фартинг-аллею, в конце которой стоял ледник — деревянное строение, на стене которого было написано «Лед Уинхэма Кроми», а ниже изображен капающий водой ледяной брус, зажатый в щипцах. У открытых дверей стоял фургон, куда двое мужчин загружали лед: один укладывал бруски, а второй, стоя в фургоне, засыпал их соломой и разравнивал ее. Мистера Кроми, добродушного старика, Сент-Ив и Хасбро отыскали в его конторе — тот сидел, опустив ноги в ведро с горячей водой.

— Подагра, — пояснил Кроми. — На перемену погоды. Каждый раз. Прям петардами взрывается, — он зычно хохотнул, но это не прошло ему даром, немедленно отозвавшись болью в ногах: старика скрючило, а лицо его утратило румянец. — Я опасен сам для себя, джентльмены, — простонал он. — Чем могу помочь? Может, выстроить эскимосское иглу[15]?

— Нечто попроще, мистер Кроми, — ответил Сент-Ив. — Меня зовут Лэнгдон Сент-Ив, а это мой ближайший друг Хасбро. Мы с женой недавно переехали в усадебный дом, принадлежавший покойной Агате Уолтон, тетушке моей жены.

— А, так это вы? Мисс Уолтон — достойная пожилая леди. Я был очень опечален, когда она покинула нас… Я так понимаю, вы пришли в ледоторговлю мистера Кроми вместе с вашим другом об единственном имени не затем, чтобы просто прикупить льда. Что же вас заинтересовало?

— Будьте так добры, скажите: не заходил ли к вам вчера за льдом человек или, быть может, два человека? — спросил Сент-Ив. — На вид чужаки…

— Нет, сэр, не было ни одного, ни двоих. Было трое, если держаться фактов. А почему вы спрашиваете?

— Ими интересуется констебль Брук. Трое, вы сказали?

— Верно. Чудной малый в желтом плаще вроде тех, что сейчас зовут рыбацкими. Здоровяк, говорю себе. Лицо обработано на ринге. Он оставался в фургоне, так что его я не очень разглядел, только в окно. А двое вошли купить немного льда. Первый — джентльмен, судя по виду. Очки в толстой черной оправе. Волосы до плеч. Иностранец, говорю себе. Средиземноморье, думаю. Понял, что прав, когда он заговорил. «Я хочу й-ето», — говорит. Конечно, я понял, что ему надо, но заставил его повторить три раза, как ласточку. Не понравился он мне. Вконец. Надутый, как филин. А другой был среднего роста, выглядел важной шишкой. Иностранец назвал его «доктор», и тому это не понравилось. Волосы темные, голубые глаза, прямо под левым шрам — близкий такой заход, точно. Не дурак насчет дам, похоже. Шотландец, говорю себе, но картавости их уже почти не слышно.

— Можете определить возраст покупателей? — спросил Хасбро.

— За сорок у иностранца, за тридцать у другого, хотя, может, и старше. Мальчишеское лицо и эти голубые глаза. Иностранец заказал лед.

— Было ли в заказе что-нибудь странное? — спросил Хасбро.

— Странное, говорите? О да, сэр. Он набил льдом ящик — обтесывал, чтобы уложить плотно. Размером с большую коробку для шляп, но луженный изнутри. В нем ящик поменьше, тоже луженый. Заплатил нам за вырубку брусков, понимаете? Должны были сидеть плотно, сказал он нам, всю дорогу. Уехали они в сторону Ротэм-хит, до конца улицы, но, видать, свернули к Лондону.

— А вас не заинтересовала такая покупка? — спросил Хасбро. — Эти луженые коробочки — разве это не странно?

— Правду говоря, ни чуточки. Я занимаюсь своими делами. А не как некоторые — я и имена могу припомнить, — что интересуются делами мистера Кроми прямо как своими собственными. Просветите-ка меня, если сможете: какого дьявола констеблю понадобились покупатели льда?

— Возможно, никакого, — ответил Сент-Ив.

— Однако он посылает вас двоих к леднику мистера Кроми, чтобы устроить допрос. У вас там иглы для подноготной в карманах не завалялось, позвольте спросить? Или растянете бедного мистера Кроми на дыбе?

— Ни в коем случае, — заверил старика Сент-Ив. — Дело очень простое. В аббатстве Боксли ограбили могилу, но труп вряд войдет в шляпную коробку, даже в большую. Похоже, мы съездили напрасно. Спасибо, что уделили нам время, мистер Кроми.

Мистер Кроми посмотрел на визитеров без всякого выражения, потом пожал плечами, по-видимому, удовлетворенный этим объяснением. Напоследок Хасбро оказал старику услугу, долив в ведро горячей воды из большого чайника, накрытого простеганным чехлом. На этом беседа и закончилась.

Фургона снаружи уже не было, и весь мир словно обезлюдел.

Сент-Ив с Хасбро забрались в свою повозку и отправились в обратный путь, на ферму «Грядущее», почти сразу свернув на улицу, ведущую к Айлсфорду. Сент-Ив напряженно размышлял, что же сказать Матушке Ласвелл — вернее, как сказать ей то, что им удалось узнать. Ведь все это не позволяло развеять опасения пожилой леди, а, напротив, могло только усугубить их.

— Собрать вещи? — переспросил Кракен детектива Шедвелла. — Вы хотите забрать Клару в Лондон?

Сержант Бингэм угостился парой каштанов, легко раздавив их пальцами и съев ядрышки. Он не проронил ни слова, но Элис заметила ухмылку на его уродливом лице и порадовалась, что разъяренный Кракен стоит позади прожорливого полицейского, вне его поля зрения, и не замечает покушения на плоды «Грядущего». Ни к чему усугублять и без того напряженную ситуацию.

— Речь не о том, хотим мы или не хотим что-то делать, дружище, — ответил ему детектив Шедвелл. — Мы получили приказ взять девочку под охрану для ее же блага. Ей грозит смертельная опасность. У нас есть основания думать, что она провидица, отмеченная десницей Божией, если угодно, и что есть те, кто хочет этим воспользоваться.

— Кто же вам такое сказал, сэр? — спросила Матушка Ласвелл.

— Ваш собственный констебль Брук и отец девочки, мэм. У нас есть стойкая уверенность, что убийство миссис Райт связано с ее… призванием, которое разделяет ее дочь.

— Отец?! Клемсон Райт? Этот мусор в человеческом облике?! Какое ему дело? Как он смеет вообще что-то говорить о Кларе? Я совершенно определенно знаю: он не видел дочь с тех пор, как скрылся с глаз много лет назад, и Клара его не видела с того же времени. Он гадюка, сэр. Навозная муха!

Матушка Ласвелл так раскипятилась, что Элис, всерьез опасаясь за безопасность полицейских, взяла пожилую леди за руку, намереваясь если не успокоить, то хотя бы удержать, если понадобится.

— Я абсолютно доверяю вам, мэм! — веско произнес детектив. — Но как бы то ни было, он отец девочки. И по закону у него есть определенные права. А натура мистера Райта закону безразлична до той поры, пока он не нарушит закон. Но он ничего не нарушает.

Элис заметила, как Кракен с каменным лицом, взяв с кухонного стола тяжелую деревянную скалку, стиснул ее рукоять в кулаке. Никто из полицейских, благодарение богу, не обращал на него сейчас внимания. Элис, расширив глаза, выразительно посмотрела на Билла, и тот, поймав ее взгляд, сконфузился. Кракен сбежал из Австралии, из ссылки, спрятавшись на торговом судне, следовавшем в Лондон. Ему удалось покинуть корабль, когда тот вошел в Темзу. Билл долго скрывался на топях Темзы, якшаясь с разными проходимцами, присматривал за чьими-то овцами, а потом случайно познакомился с Харриет Ласвелл — и только тогда его жизнь вернулась на нужный курс после многих лет непогоды. Он вряд ли мог сейчас позволить себе арест за нападение на полицейского или что-то еще и совершенно точно не хотел на виселицу. В итоге Кракен с несчастным видом положил скалку на место. То, что он страдает, было ясно для Элис, как божий день.

— Тут, на ферме, сэр, — сказала Матушка Ласвелл, — девочка в безопасности — куда в большей, чем с типами вроде Клемсона Райта.

— Мне жаль, мэм, но еще раз: у меня приказ. Отец мисс Райт обратился к нам с единственной целью — уберечь ее. Чтобы убедить вас, я приоткрою тайну следствия: несколько дней назад на Клемсона Райта вышел человек, предложивший ему продать дочь.

— Продать?! — воскликнула Матушка. — Словно она рабыня?

— В точности так, и за солидную сумму. Райт пришел в ярость, конечно, от самой подобной мысли, равно как и мы все. Он проводил человека крепким словом, но после этого задумался о дочери и о неисполненных отцовских обязанностях. А нынешним утром тот же самый человек подошел к мистеру Райту в кофейне «Туэйтс» и сообщил, что Сара Райт мертва и потому «папаше стоит поразмыслить о дочурке», которая пока жива-здорова. Ему снова предложили деньги, но на сей раз всего три пенса, и бросили эту монету в чашку, из которой Райт пил кофе. Это, как вы понимаете, была уже явная угроза. Если деньги не привлекли Клемсона Райта, найдутся более жесткие средства. Райт понял, что явившийся к нему тип и его сообщники настроены крайне серьезно, и попросил сутки на решение проблемы, поскольку подозревал, что дочь, скорее всего, от него отвернется и понадобится какое-то время, чтобы справиться с ситуацией. Согласие Клемсон Райт получил, а потом помчался прямо к нам в страхе за свою жизнь и жизнь дочери. Однако удача была на нашей стороне. Констебль Брук за десять минут до этого сообщил нам по телеграфу об убийстве Сары Райт. Сержант Бингэм и я были в экипаже, едва Райт завершил свой рассказ.

— И мы намерены вернуться в Лондон к ужину, — добавил сержант Бингэм. — Вам всем стоит принять это к сведению. А теперь отойдите-ка в сторону и дайте нам исполнить свой долг, — с этими словами он открыл находившийся при нем саквояж и достал из него смирительную рубашку. — Мы слыхали, что девочка подвержена припадкам.

Детектив Шедвелл пожал плечами.

— К несчастью, — сказал он, глядя теперь прямо в лицо Кракену, словно прочитав что-то особенное в его лице, окаменевшем от ярости, — сержант Бингэм крайне ревностно относится к своим обязанностям, когда понимает, в чем они состоят. Здесь он непреклонен.

— Девочка не в состоянии сделать ничего, что вам повредит, — негромко сказал Билл. А потом добавил: — Я вам вот что скажу, уважаемые представители лондонской полиции: привезите сюда констебля Брука. Он займется охраной фермы. Мы его подождем. И профессора, который сейчас разбирается в этом деле с доктором Пулманом, дождемся. Профессор Сент-Ив быстренько докопается до донышка — вот увидите! Пороть горячку тут ни к чему. Это всем понятно. Девочку не убьют, покуда тут с ней Билл Кракен. И к черту ваш ужин! — Билл свирепо посмотрел на сержанта Бингэма. — Эти твои баки смотрятся так, будто их сбрили с задницы беркширского борова! И засунь эту паскудную одежку назад в саквояж, или, богом клянусь, я тебя самого в нее обряжу!

— Полегче, приятель, — процедил сержант Бингэм, покачав головой.

Детектив Шедвелл предостерегающе поднял руку.

— Не будем кипятиться, джентльмены!

— Да, Билл, — нежно произнесла Матушка Ласвелл. — Ради бога, не кипятись. Ради меня, Билл. Мы все хотим Кларе добра.

Кракен изменился на глазах — сперва как-то обмяк, потом, устало покачав головой, сообщил:

— Пойду приготовлю Кларе сумку.

Эти слова Билла явно удивили Матушку не меньше, чем Элис.

— По уму так по уму, по закону так по закону. Я тут с вами чуток голову потерял, ребята, — покаянно бормоча таким образом, Билл сделал несколько шагов в сторону салона. — Мы же сможем следом поехать в Лондон первым утренним поездом и убедиться, что с Кларой обращаются по чести!

— В высшей степени разумно, — кивнул детектив Шедвелл. — Благодарю вас за сотрудничество, сэр. Мы это непременно учтем, заверяю вас. Клемсон Райт, возможно, мерзавец, но он приведет нас к преступной шайке, за которой, мы уверены, тянется целая нить убийств и увечий. Мы добьемся справедливости для девочки и ее матери.

— Точно, — сказал Кракен. — Так и сделаем. Забери малышню, — попросил он Матушку Ласвелл. — Дети не поймут, что тут происходит, испугаются. Уведи их.

Он протиснулся к двери в салон, Элис отступила, пропуская Билла, и поймала себя на том, что весь вечер стоит в дверях, наблюдая и почти ничего не делая, чтобы помочь. Краем глаза Элис увидела, как Кракен что-то шепнул Кларе на ухо, и та, глядя, как всегда, через сгиб приподнятого локтя, быстро пересекла комнату, открыла одно из французских окон и вышла во двор. Дождь превратился в легкую морось, но земля набухла водой, а ветер, задувавший сквозь открытый проем, нес с собой сырость и холод.

Содрогнувшись, Элис торопливо подошла к окну и, закрывая его, увидела, как Клара, приподняв юбку свободной рукой, мчится к голландской двери конюшни, где на посту замер мул Нед Лудд. Когда девушка скрылась за дверью, Нед развернулся и исчез в темноте. Элис, пораженная всем увиденным, поискала глазами Билла, но тот уже исчез в коридоре, ведущем в глубь дома. Оставалось только вернуться в кухню, что миссис Сент-Ив и проделала, молясь лишь о том, чтобы Лэнгдон поскорее оказался рядом.

Матушка Ласвелл вывела детей с веранды и, миновав кухню, пошла вместе с ними в дальнюю гостиную, оставив Элис в компании лондонских полицейских. Детектив Шедвелл молча созерцал нечто видимое ему одному, а сержант Бингэм, угощаясь каштанами, пару раз подмигнул Элис с таким похотливым видом, что ей захотелось со всей силы врезать этому недоумку. Впрочем, ответный ледяной взгляд отлично остужает пыл подобных проходимцев, в чем миссис Сент-Ив убедилась через пару минут. Вообще же ни один из незваных гостей гроша ломаного не стоил. Сержант Бингэм — обычный подонок, детектив Шедвелл — всего-навсего пустоголовый рупор власти. Элис подумалось, что городская полиция, должно быть, в прискорбном положении, если эти двое так образцово ее представляют.

— Я принес сумку, — громко возвестил Кракен где-то за ее спиной и вошел в кухню. И тут выяснилось, что вместо кофра с одеждой Билл принес — и держит наизготовку — ружье. — Сумку патронов, я имел в виду. Это винтовка Генри[16], — предупредил Кракен, опуская дуло на уровень груди сидящих у стола людей. — Вы, ребята, сейчас уходите и не забираете Клару Райт. Если констебль Брук скажет, что Клару нужно отвезти в Лондон, мы исполним его указание. Но с вами, ублюдками, она никуда не поедет. Можете принять это к сведению, шлюхины дети!

Сержант Бингэм полез было в карман шинели, но Кракен чуть поднял дуло, наставив оружие незваному гостю в лицо, и сделал шаг вперед, словно собираясь всадить ему пулю в глаз.

— Осадите, сержант! — рявкнул детектив Шедвелл. — А вы уберите ружье, мистер Кракен. Вы сбиты с толку развитием событий. Могу поставить себя на ваше место. Но вы посягаете на…

— Я собираюсь посягнуть на вас, мошенников, мистер Шкет-велл. Или я кусок дерьма! Давайте-ка выйдем втроем во двор и прихватим мистера Генри с собой. Матушка Ласвелл не одобряет пальбу в пределах дома. Так что если я пристрелю вас обоих, как паршивых шавок, лучше это сделать под открытым небом, чтобы кровь впиталась в грязь.

— Будьте благоразумны, сэр…

— Вон!!! — гаркнул Кракен на Шедвелла голосом, способным вызвать ураган, и незваные гости вскочили, повернулись и вышли, а Кракен — следом, что-то бормоча под нос.

— Держи себя в руках, Билл! — крикнула Элис ему вслед — без толку, поскольку тот уже дал себе волю. Потом ей попался на глаза саквояж Бингэма. Элис подобрала его, затолкала туда смирительную рубашку и пошла к распахнутой двери. Саквояж внезапно обозлил ее, и она ощутила глубокую симпатию к Биллу Кракену, который так рисковал собой. Из прихожей было видно, что оба полисмена уже забрались в свой брогам, сверкая глазами на Кракена и бормоча угрозы. Билл все еще держал винтовку у плеча, не отводя ствола.

Элис вышвырнула саквояж из дома как раз в тот момент, когда сержант Бингэм хлестнул коней и развернул экипаж во дворе между домом и конюшней. Кракен, обуреваемый желанием подстрелить хоть что-нибудь, дважды выпалил в ручную кладь сержанта, заставив ту подскочить и раскрыться, а затем уставился вслед брогаму, удалявшемуся в сторону Айлсфорда.

Сент-Ив обдумывал свои обязательства перед Матушкей Ласвелл, когда на полпути к ферме до него донесся отчетливый звук выстрела.

Мгновением позже навстречу им с Хасбро промчался, громыхая по булыжникам и едва не задев повозку, старинный брогам. Один человек сидел внутри, другой правил, оба были в полицейских мундирах, что с учетом непонятной пальбы вызывало множество вопросов. По крайней мере, у Сент-Ива. Человек в брогаме, лицо которого оставалось в тени, проносясь мимо, впился в профессора глазами. Сент-Ив парировал его взгляд — противник отвернулся.

— Матушка Ласвелл известила меня, когда я заглянула к ней этим утром, — сказала Элис, — что Билл готов забрать Клару на болота, если те двое сегодня вернутся. Он девочку не отдаст, и Матушка тоже, — Элис повернула наклонное зеркало и посмотрелась в него, закалывая волосы.

Сент-Ив кивнул.

— Очень правильный шаг — и для самого Билла, и для Клары. Эта выходка с ружьем была неосторожной, хотя и действенной. Надеюсь, они обдумают мое предложение тихо провести месяц-другой на севере.

Невысокая стопка одежды лежала на кровати Лэнгдона, а рядом стояла распахнутой большая дорожная сумка. В окна лился солнечный свет, погода снова была прекрасной, но принять ее за летнюю больше не получалось.

— Двух рубашек вполне хватит, я думаю.

— Двух? — переспросила Элис. — Мы проведем в Лондоне большую часть недели, Лэнгдон. Ты будешь спускаться в подземную дыру, залитую грязью из Темзы. По здравом рассуждении, четыре рубашки гораздо лучше, и прихвати свой пиджачный костюм и пальто.

— Конечно, — согласился Сент-Ив. — Костюм, пальто и монтичелловские сапоги[17], полагаю. Ни разу не надевал с той поры, как Табби привез их из Коннектикута! У этих сапог подошвы из вулканизированной резины — отлично должны держать на скользких поверхностях. — Присев на край кровати, Лэнгдон помолчал немного и перевел разговор на другую тему:

— Я безгранично чту Билла Кракена за его стойкость — ты это знаешь, — но мне кажется, что теперь он ступил на тонкий лед, Элис… Если эти двое в брогаме решат добиться своего.

— Конечно. Только рискнут ли они? Я задумалась: откуда эти двое могли узнать, что у Клары Райт бывают «припадки», как они это назвали? Они же только что приехали из Лондона! А еще вот о чем: как эта сомнительная банда убийц выяснила, что Клемсон Райт — муж Сары Райт? «Райт» ведь расхожая фамилия…

— Может, Клемсона Райта сюда просто приплели…

— Я склонна полагать, что так оно и есть, — Элис нахмурилась, — хотя мы не должны выдвигать неоправданные обвинения Шедвеллу и Бингэму. Особенно при Билле: он легко теряет самообладание.

— Я, безусловно, не рад этому, однако подобная черта характера — своего рода достоинство, впрочем, равно как и большая опасность.

— В любом случае Билл и Матушка решили сделать так, как ты предложил, — сказала Элис. — У нее есть подруга в Йоркшире — она живет в очень уединенной усадьбе в Уэст Райдинге, где можно укрыться от всех и вся. Чем скорее они туда отправятся, сказала я им, тем лучше, и они согласились уехать прямо сегодня.

— А был у того, что повыше — у этого типа, Шедвелла, — какой-нибудь намек на акцент? Может, бакенбарды позатейливее? Пенсне? Средиземноморские черты? Не говорил на другом языке?

— Ничего такого.

— Я видел его мельком, когда мы разминулись на дороге, хотя он оставался в тени. Он очень пристально разглядывал меня, словно беря на заметку. Или будто мы знакомы, но я абсолютно уверен, что никогда в жизни его не встречал.

— Боюсь, это Билл сгоряча выложил, что ты пытаешься пролить свет на убийство Сары и вот-вот вернешься, и тем самым привлек внимание Шедвелла. Он, наверное, захотел узнать, с какой стати ты вмешиваешься в это дело.

— Вполне вероятно, — пожав плечами, Сент-Ив поднялся на ноги и подошел к окну. — Взгляни-ка, Элис. Вон Финн Конрад едет на Докторе Джонсоне, читая на ходу книгу. Полагаю, возвращается с фермы «Грядущее» — ну или это Джонсон возвращается с фермы и везет Финна. Парнишка говорил мне, что собирается сегодня принести Кларе свои соболезнования.

Элис встала, присоединилась к мужу, и они вдвоем некоторое время наблюдали за тем, как плавно шагает Доктор Джонсон, несущий на спине Финна, — парнишка задумчиво жевал стебель сахарного тростника, позаимствованный в кормушке слона.

— Финн такой романтичный мальчик, — сказала Элис. — Я не имею в виду его литературные вкусы.

— Финн? Он скорее бодр духом, исполнителен и настойчив в достижении своей цели, но — романтичный?.. С чего ты это взяла?

— Женщины хорошо подмечают такие вещи. Знаешь, он старается почаще видеть Клару, оправдываясь всякими надуманными поручениями.

— Видеть Клару? Я поражен, Элис. Нет, я неверно выразился. Но кто бы мог подумать… Я хочу сказать, что просто понятия не имел… Женщины хорошо подмечают такие вещи, говоришь? А что женщины подмечают во мне? Я романтичен?

— Конечно, дорогой! Когда твой ум не занят карстовыми провалами и палеолитической летающей фауной. Только вчера ты сделал мне комплимент, сказав, что я похожа на лягушку. Это стоит целого сонета. Финн почти наверняка влюблен в Клару. Или, как мне говорила Матушка Ласвелл, чувствителен — и это так необычно! Он мог легко счесть, что и Клара влюблена в него, что она рассмотрела в нем то, чего не видно на поверхности. Ты же согласен, что мы любим тех, кто любит нас? Всех человеческих существ это касается. Матушка говорила мне, что Клара видит доказательства этого в «золотом гало» Финна, как она это называет.

— Мальчик носит «золотое гало»? У меня голова идет кругом от этого разговора, Элис. Моему рассудку не отыскать тут смысла. Но если Матушка Ласвелл говорит, что это правда, пусть так и будет, золотое оно или не золотое. Когда-то я сомневался в странных способностях нашей соседки и оказался болваном. Теперь я обладатель того, что можно назвать леопардовым скептицизмом.

— Матушка убеждена, что у всех нас есть такое — аура, как она ее называет.

— Убеждена? Аура, значит? А что еще она говорит?

— Только то, что Клара может видеть ауры, как могла и ее мать, хотя остальные на это не способны.

— Интересно, это правда или нет? — спросил Сент-Ив, наблюдая, как Доктор Джонсон с Финном на спине исчезает за дверями амбара. Потом с дороги на аллею, засаженную сплетенными глициниями и теперь ясно различимую сквозь оголившиеся ветви, трусцой съехал конный посыльный. Судя по куртке и фуражке, это был мальчик с телеграфа.

— Хасбро примет телеграмму, — решил Сент-Ив. — А мне лучше заняться сборами, пока ты не обвинила меня в праздности.

Вскоре прозвенел звонок, Сент-Ив подошел к переговорной трубке в стене и некоторое время слушал.

— Десять минут, — сказал он в раструб. — Я принесу.

Элис он сообщил:

— Нельзя терять ни минуты. Гилберт вместе с Джеймсом Хэрроу, который привезет нам для осмотра прославленную большую гагару, встретит нас на станции Кэннон-стрит в шесть. Видимо, старик приготовил для нас забавный сюрприз.

— Мои сумки уже на веранде, мистер Праздник, — ответила ему Элис, последний раз оглядывая себя в зеркале и поправляя капор из черной соломки. Оригинальный головной убор украшали пришитые к ленте засушенные цветы и рыболовная мушка, которую Элис вывязала вчера. — Сумка Финна тоже там. Я сказала ему, что мы возьмем ее с собой и что он совершенно свободно может приехать завтра, — спустя минуту она добавила: — Ты выглядишь задумчивым. Беспокоишься, что мы уклоняемся от обязанностей перед Матушкей Ласвелл и Биллом, сбегая в Лондон?

— Возможно, хотя надеюсь, что нет, — ответил Сент-Ив. — А оставшись дома, мы пренебрежем долгом перед Гилбертом и наукой, хотя, быть может, это обязательства низшего порядка. Однако я уверен, что Матушка и Билл сделают для Клары все, что смогут. И к тому же мы вернемся из нашего маленького лондонского путешествия за много недель до того, как они приедут из Йоркшира.

Финн Конрад с котом Ходжем на руках весело махал вслед экипажу, катившему по аллее глициний, разбрызгивая грязь из-под колес. Он опустил Ходжа на землю, и они вдвоем отправились к амбару, чтобы покормить и напоить Доктора Джонсона и вычистить его стойло, чем Финн занимался ежедневно. Джонсон, крайне разборчивый слон, любил чистое обиталище, как и Финн, который прибирал свой коттедж каждое утро, вытряхивая половики и подметая пол. Ходж немедленно исчез, едва они оказались в амбаре, — без сомнения, отправился искать мышей, — а Финн принялся вывозить навоз и грязную солому в кучу за пятьдесят ярдов от амбара, толкая тачку по тропке так быстро, как только отваживался. Три недели назад он перевернул тачку, споткнулся о ручку и приземлился прямо в навоз, и это событие было все еще свежо в его памяти, хотя все последствия с одежды он постарался удалить.

Было уже за два часа пополудни, и это означало, что рыба в Хэмптон-Брук вскоре проголодается. Элис научила Финна вывязывать мух, и парнишка, придумавший три новых варианта, горел желанием устроить им испытание.

Финн быстро наполнил водой из крана пятигаллонную бочку-поилку, засыпал в огромную кормушку яблоки, морковь, огурцы, сахарный тростник и сушеный хмель, а Джонсон, внимательно наблюдавший за всеми этими действиями, одобрительно посапывал хоботом ему в затылок. Слон ужасно прожорлив, и кормить его нужно досыта. Голодный слон — недовольный слон.

Вторую кормушку, поменьше, Финн наполнил булочками и хлебом — вчерашняя продукция городского булочника. Джонсон беззаветно любил выпечку. Парнишка пекаря приезжал ежедневно, как и зеленщик, последний еще и каждую неделю привозил из Лондона вест-индский сахарный тростник, а когда мог достать, то и тюки зеленого гороха. Морковь, яблоки, тыквы и прочие плоды росли по соседству, на ферме мистера Бингера, блистательного садовода, который научил Финна поливать, удобрять, подрезать розы, яблони и вишни поздней зимой. Мистер Бингер нынче отправился в Айлсфорд на обед к сестре, как поступал во второй половине дня каждое воскресенье, и вернуться должен был только вечером.

— Как видишь, все выложено, — сообщил Финн Джонсону, протягивая ему яблоко, которое слон деликатно взял хоботом. Откуда-то из мрака вынырнул Ходж с крысой в зубах, и Финн, оставив животных, каждого при надлежащем ужине, отправился через лужайку к своему домику, чтобы забрать удочки, корзинку для улова и экземпляр «Черной Бесс» — повести о налетчике Дике Терпине и его добром скакуне. Финн обожал истории о лошадях, и в его представлении истинным героем книги была Черная Бесс. Ему было совершенно понятно, почему названием книги стала кличка лошади.

На всякий случай Финн вытащил из ящика стола карманную записную книжку и половинку заточенного карандаша длиной в четыре дюйма — вдруг понадобится что-то записать. И подумал, что здорово рыбачить по дороге к «Грядущему» — можно как бы невзначай заглянуть на ферму и снова зайти попрощаться с Кларой. Устроившись на краю кровати, Финн попытался себе представить, каково будет не видеть Клару все то время, что она проведет в Йоркшире, и поразился силе тоски, поднявшейся откуда-то изнутри. Ему ужасно захотелось что-нибудь подарить девушке — что-то такое, что напоминало бы ей о нем. Это она вручила ему «Черную Бесс» — сама вложила в руки. То, что ему удалось поближе познакомиться с Кларой именно тогда, когда ей пришло время уезжать, Финн счел откровенной насмешкой судьбы.

Он вдруг подумал, что может подарить девушке сову, которую собственноручно вырезал устричным ножом, и положил вещицу в сумку рядом с парой сэндвичей и бутылкой имбирного пива. Посредственное изображение кричащей птицы, гнездившейся в дуплистом дереве за его домиком, было как раз тем, что Клара могла, так сказать, разглядеть руками. Когда она вернется, они вместе прокатятся на Джонсоне и навестят сову в ее дупле. Финн живо представил себе, как обрадуется Клара такому подарку — быть может, даже позволит взять ее за руку, — а сова будет смотреть на них сверху и разок или два громко ухнет к вящему удивлению девушки.

Вскоре, поглощая сэндвич и листая книгу, Финн с висящей на шее сумкой и удилищами под мышкой шагал той же дорогой, которой час тому назад проехал на спине Доктора Джонсона. Затем парнишка свернул к лесу, простиравшемуся вдоль южного края фермы «Грядущее», и устремился в чащу, туда, где в овраге, местами со скалистыми склонами, местами — с пологими, бежал широкий чистый ручей. В его тенистых заводях и прудах ловилась превосходная форель, на которую Финн и нацелился. Дальше ручей петлял по лугу, который обитатели фермы использовали в качестве пастбища, довольно близко подходя к воротам в изгороди «Грядущего», — оттуда к домику с печью для сушки хмеля убегала знакомая Финну тропинка. Словом, по дороге к «черному ходу» фермы он успеет вволю порыбачить и появится в «Грядущем» прежде, чем Клара уедет к восьмичасовому поезду.

— Настоящие каникулы, — сказала Матушка Ласвелл, обращаясь к Кларе, но стараясь убедить себя. — Ничего не будем делать — только читать романы и прогуливаться. Я взяла «Никльби», «Пиквика» и еще «Ведьму Лоис» миссис Гаскелл[18]. Заглянула в нее в прошлом году, но отвлеклась, да так и не закончила.

Клара кивнула, хотя трудно было сказать, с радостью или просто из вежливости. Она редко что-нибудь говорила — в компании просто не размыкала губ, — а теперь, когда ее ум, как ясно понимала Матушка Ласвелл, был занят смертью матери, и вовсе замкнулась в себе. Лучше всего было оставить девочку в покое. Пройдет немало времени, прежде чем они вернутся на ферму, а потому Матушка Ласвелл решила навести в комнатах и на кухне порядок. Оставлять дом неприбранным — дурная примета. Вечером они сядут в почтовый экипаж и поедут на юг, в сторону Тернбридж-Уэллз, а потом ночным поездом отправятся на север, в Йоркшир. Это была идея Билла — схитрить, перепутать направления. Из провизии они решили взять в дорогу корзинку изготовленного Элис печенья, сумку собственных яблок, сыр и бисквиты на четверых — с учетом молодого Симонида, который исполнял роль сопровождающего. Для мальчика это было небезопасно, но с тем же успехом могло вывести его из-под угрозы — никто не скажет наверняка.

Матушка Ласвелл вышла через французское окно на веранду и спустилась к амбару, размышляя о том, что мир перевернулся и никогда уже не станет прежним. В такие времена остается лишь довериться молитвам и компасу, ибо звезды часто пропадают из виду. В грязи во дворе, словно мертвое, застреленное в упор опасное животное, валялся саквояж, привезенный вчера этим типом, Бингэмом. Надо было отдать смирительную рубашку мистеру Талли, чтобы тот сжег ее на мусорной куче еще вчера вечером.

Матушка подобрала саквояж, заглянула в него и не обнаружила ничего примечательного. На дне лежала сплющенная сумочка из ткани с набором фальшивых бровей и чем-то вроде изрядно помятых театральных усов и несколько листков бумаги, тоже помятых и залитых кофе или чаем. Вытащив их и разгладив, Матушка увидела, что это объявления о пропавшем человеке, и в смятении уставилась на размещенный на них портрет. Это был четкий набросок лица мужчины, в котором она опознала своего сына — доктора Игнасио Нарбондо (имя было ненастоящим), — давно мертвого, за что следовало благодарить Господа, хотя это, без сомнения, грех. Последний раз Матушка видела мерзавца в Лондоне, в трущобах рядом с Флауэр и Дин-стрит, где размещалось его логово. Тогда она попыталась застрелить Нарбондо, чтобы избавить светлый мир от его тени, и потерпела неудачу, что, скорее всего, помогло ей сохранить рассудок. А злодей, избравший свою судьбу, погиб несколько дней спустя. В объявлении обещали награду за сведения о его местонахождении. Там даже был указан какой-то адрес, но для Матушки смысла это не имело. Сент-Ив рассказал ей, что Нарбондо рухнул в провал, открывшийся в полу собора Оксфордских мучеников, когда тот начал рушиться. Элис это подтвердила. Других доказательств Матушке не требовалось. Однако выходило, что некто, не имея представления о смерти Нарбондо, бог весть по каким причинам заинтересовался ее канувшим в небытие сыном…

Особенно Матушку беспокоило, что листовки обнаружились именно в этом саквояже. Конечно, столичные полицейские вправе озадачиться тем, что нынче поделывает Нарбондо — при таком-то криминальном прошлом! — если им неведомо о его кончине. Единственное совпадение, единственное, что всерьез настораживало, — то, что листовки попали сюда, на ферму «Грядущее». Матушке отчаянно захотелось, чтобы рядом оказался Сент-Ив. Уж он-то пролил бы свет на эту странность! Только ни с профессором, ни с Элис в ближайшее время поговорить не удастся…

Матушка раза четыре сложила оба обнаруженных листка, пока не получился маленький квадратик, а потом, достав из кармана платья матерчатый кошелек, в котором держала деньги на дорогу, положила его туда. Нет, у нее не возникло ни малейшего желания держать при себе изображение сына, просто все происходившее выглядело очень странно. Надо будет показать объявление Биллу, когда у них выдастся минутка для себя. Остальные вещицы Матушка вернула в саквояж и, обогнув конюшню, швырнула его в костер, который развел мистер Талли. Постояла, глядя, как старик ворошит полыхающие срезанные ветки, и вернулась в дом. Клара в очках с дымчатыми стеклами сидела на своем стуле в гостиной. Лицо ее не выражало ровным счетом ничего, а на ногах красовались туфли со свинцовыми подошвами. Понять, радует Клару перспектива на какое-то время покинуть Айлсфорд или ей все равно, было совершенно невозможно. Поразительно стойкая девочка.

Мимо торопливо прошла миссис Талли, жена садовника, спешившая на кухню, где готовился ужин. Они с мужем пообещали приглядеть за детьми. И полагали, что Матушка Ласвелл и Билл отправляются в Тернбридж-Уэллз, чтобы пожить у старого друга, которого на самом деле не существовало. Матушка Ласвелл написала адрес воображаемого пристанища на клочке бумаги, чтобы любой, кому это потребуется, мог отыскать ее там — если, конечно, он сумеет найти дом, которого в реальности не существовало — улица как раз в этом месте заканчивалась тупиком.

— Десять минут — и мы отбываем в Айлсфорд, чтобы успеть к поезду, — сказала Матушка Кларе и, получив в ответ кивок, отправилась во двор через дверь в боковой стене дома, путь к которой лежал через прихожую и ее собственную спальню. В эту часть двора редко кто заглядывал, но именно там, на пригорке, где любило задерживаться послеполуденное солнце, стояли горшки с бегониями, которые Элис подарила Матушке летом. Здесь растения были надежно укрыты от разрушительных детских забав, но, правда, меньше защищены от белокрылки и личинок жуков. Мистер Талли пообещал побрызгать их мыльным раствором. Перед отъездом Матушка попросила Билла полить бегонии, а сейчас намеревалась сообщить ему, что все собрано и готово. «Так много хлопот, — подумала она, — когда отправляешься отдохнуть». Она не покидала дом с тех пор, как полтора года назад ей пришлось съездить в Лондон — и то был совсем не отдых.

Распахнув дверь, Матушка вышла на маленькое деревянное крыльцо и увидела, что Билл лежит ничком на земле, вытянув вперед руки, словно до падения он собирался нырнуть в некий невидимый водоем. На его виске виднелась открытая рана, а на булыжниках возле уха — лужица крови, которую пораженная Матушка Ласвелл заметила далеко не сразу. Она бросилась к Биллу, выкрикивая его имя и вытаскивая платок из-за корсажа. И тут ее запястье поймала рука — мужская рука — и рванула, останавливая. Зажав рот Матушки другой рукой, мужчина шагнул ей за спину — и она поняла, что совершила непростительную ошибку, а Билл ранен или мертв.

«Убийцы», — подумала Матушка и дернулась в сторону в тщетной попытке вывести нападающего из равновесия. Она видела, как с мужчины слетела шляпа, но он не ослабил хватку, и тогда она впилась зубами ему в пальцы, услышала проклятье и лягнула пяткой, попав в голень, хотя и несильно, потому что на ней были всего лишь матерчатые шлепанцы. Нападавший зажал ей ноздри, и Матушка начала задыхаться. Он дернул ее назад, подсекая колени, — и она села, жестоко ударившись копчиком. Он вырвал из ее руки платок, накинул ей на рот, стянув между зубами, и связал концы на затылке. Матушка попыталась встать, но мучитель уперся сапогом ей в бок и толкнул, перевернув, а затем наступил сверху и связал запястья куском веревки. Это был детектив Шедвелл.

Ну конечно, горестно подумала она. Она еще вчера почувствовала, что это дурной человек, но на свою беду не поверила чутью. Лицо Шедвелла выглядело иначе: нос уменьшился, брови сузились, волосы отступили до темени. Но глаза — вот что выдавало его. Он подобрал шляпу — изящную вещицу зеленого фетра — и вернул на голову.

Матушка Ласвелл проклинала себя за бестолковость. Ведь Элис же советовала уезжать в Йоркшир немедленно, но она провозилась, по-дурацки пытаясь привести все в порядок перед путешествием, — и вот…

В этот миг из дома вышел второй, Бингэм, держа за руку Клару. Жакет девочки был перекинут через руку, в которой он держал ее сумку. Матушка Ласвелл поймала себя на мысли, что им незачем забирать сумку Клары, если они собираются убить ее, как убили ее мать — а это, очевидно, сделали именно они. Шедвелл поднял Матушку Ласвелл на ноги и потащил в лес по узенькой звериной тропке, чтобы их не увидели из дома. Конец веревки, стянувшей запястья Матушки, он держал в кулаке, обмотав излишек вокруг руки. Клара шла, держась за плечо Матушки. Это было хорошо: если повезет, насильники могут решить, что Клара беспомощна и слепа, хотя шанс скрыться от них, рванувшись в сторону, очень мал. Кларе надо улучить момент. Матушка вспомнила о Билле, который был не то жив, не то мертв. Она молилась: пусть будет жив, пусть придет в чувство, чтобы…

Чтобы что? Биллу будет даже невдомек, куда они делись. Очевидно, никто не видел, как появились эти двое, и никто не видел, как отбыли все четверо. Матушка споткнулась о корень и наверняка упала бы, но Шедвелл — или как его там на самом деле — дернул веревку и удержал ее. Она опять потащилась рядом, еще беспомощней, чем даже бедная Клара. Слабый свет низкого солнца проникал сквозь ветви, по большей части оголившиеся под натиском ноября. Тропа вела за ферму — Матушка Ласвелл неплохо знала этот маршрут: за хмелесушилку, на месте которой много лет назад находилась лаборатория ее покойного мужа, сгоревшая, когда Матушка своими руками предала ее огню, пытаясь положить конец вивисекторским экспериментам супруга, объектом которых под конец послужило тело их собственного сына. Неужели это она устроила здесь пожар пару десятков лет назад? Неужели это она пыталась убить спящего человека?

Похитители и жертвы обогнули овечье пастбище, углубляясь в лес там, где ручей разливался по лугу. Земля становилась неровной, тропа виляла между валунами, уходя в бурелом под рухнувшие стволы деревьев. Шлепанцы Матушки Ласвелл не предназначались для ходьбы по камням, а платок, перетягивая пересохший рот, причинял все больше страданий. Женщина попробовала ослабить веревку на запястьях, но та не поддавалась.

После утомительного перехода, полностью скрывшего их от остального мира, они остановились. Ручей здесь становился большим, более пятидесяти футов длиной, прудом с песчаными берегами. Когда польют зимние дожди, берега скроются под водой, и лишь к середине лета появятся вновь. У самой кромки, подмытой несущейся водой, росло стройное дерево. Шедвелл подвел Матушку к нему и привязал к стволу, несколько раз обмотав веревку вокруг ее туловища, прежде чем завязать узлы.

— Говорил я тебе, Дик, отрежь еще фатомов пять, — ухмыльнулся Бингэм. — Она что в ширину, что в высоту.

— А лишний жир мы сейчас вытопим, — ответил Шедвелл, отошел за кучу булыжников и сухих веток, достал заступ с длинным железным лезвием, упер его и песчаную почву и вогнал до конца, надавив сапогом. Вытащив из кучи две вязанки хвороста, он уложил их к ногам Матушки Ласвелл, затем набрал пару охапок сухих прутьев и листьев и проложил ими хворост.

— Ну и хватит, — сказал он. — Когда огонь разгорится, пламя рванет, как факел, — и эта ведьма зажарится целиком.

Клара начала стонать, едва слышно, раскачиваясь взад и вперед, видимо, пытаясь справиться с охватившим ее ужасом. «Что это с нею?» — подумала Матушка Ласвелл. Назначение вязанок и смысл жуткого комментария Шедвелла были очевидны для зрячего человека, но Клара не могла видеть эту кучу без помощи локтя. Было что-то еще, что она чувствовала, — возможно, что-то, погребенное на берегу. Клара ощущала это, несмотря на свинцовые подошвы туфель.

Матушка Ласвелл была уверена, что знает, что там: то, что эти двое искали под половицами домика Сары, но не смогли найти. В конце концов Сара все им сказала. Матушка закрыла глаза и сосредоточилась. Ей не спасти Клару и себя. Сара Райт была вынуждена открыть свою тайну, и то, что она сообщила, Шедвелл счел правдой. И что бы Матушка теперь ни сказала, даже если бы могла говорить, не разубедит его. Голова зарыта под ложем ручья, и эти двое намерены ее откопать. А Клара — их путеводная звезда.

Женщина осознала, что дышит часто и неглубоко и оттого голова идет кругом. Она упала бы, если бы не веревка. Зажмурившись, чтобы успокоиться, Матушка вообразила гладкую воду пруда на ферме, где жила девочкой, водоросли, растущие в глубине, серебристых рыб, проносящихся сквозь них, появляющихся и исчезающих, поблескивающих на солнце… Дыхание замедлилось, голова прояснилась, и женщина открыла глаза, готовая наблюдать за происходящим.

— Клара, дорогая, слышишь меня? — обращался к девочке Шедвелл. — Я совершенно уверен, что ты не глуха. Мы хотим, чтобы ты нашла то, что спрятано под ручьем, — то, что твоя мать зарыла своими собственными руками: живую голову мертвого человека, если такое можно вообразить. Поэтому снимай свои железные ботинки, девочка, и иди вдоль берега. Твоя старуха сказала нам, что здесь похоронено, прежде чем отправилась в преисподнюю, и я уверяю тебя, она была просто счастлива туда отправиться. Толстуха пойдет той же дорожкой, если ты не сделаешь то, о чем мы просим. Мы ее просто сожжем заживо, но только если ты доставишь нам хлопоты. Ты можешь спасти ее жизнь, если пожелаешь, ну и свою собственную заодно.

— Послушайся его, девочка! — добавил Бингэм. — Толстуха сгорит быстрее, чем выхлоп из задницы, — мясо у нее жирное, и его в достатке. Куда тут смитфилдским ведьмам! — похититель опустил жакет и сумку Клары на сухую землю и потер руки.

Клара заплакала, словно пытаясь остановить угрожающий разговор, потом, сбросив туфли, босиком ступила на песок и пошла к ручью. Ощутив холод воды, мигом промочившей тонкие чулки, сделала шаг назад, повернулась и направилась к купе деревьев, росших в нескольких футах от воды, совсем рядом с тем местом, где была привязана Матушка Ласвелл. Резко остановившись, Клара принялась медленно вращаться на месте, воздев руки к небу и закинув голову. Очки слетели на землю, когда она закрутилась еще быстрее — рот открыт, волосы летят, — потом зашаталась и рухнула руками и коленями прямо в мелкую воду; платье вздулось куполом парашюта.

Бингэм принес Кларе очки и, оттащив девочку на берег, уложил в пятне солнечного света. А Шедвелл принялся копать там, где ноги Клары что-то напророчили, разбрасывая по сторонам песок, грязь и мусор. Бингэм расслабленно наблюдал за ним. Клару била дрожь, девочка зажмурилась и зажала ладонями уши. Очки валялись рядом.

— Не откажите в помощи, мистер Бингэм! Если не возражаете, конечно, — сказал Шедвелл, протягивая сообщнику заступ и рукавом отирая пот со лба.

— Да легко, Дик, — ответил Бингэм, принимая заступ и спускаясь в яму. — Я, как всякий любой, охотно внесу свой вклад — уж сейчас-то, когда награда почти в руках!

И мужчина принялся усердно копать, расширяя и углубляя яму. Шедвелл взирал на него с жадным предвкушением. Лезвие звякнуло о что-то твердое как раз в тот момент, когда подземные воды с бульканьем полились в яму, превращая песок в густое тяжелое месиво. Бингэм поспешно воткнул заступ под предмет, но не сумел его вывернуть.

— Вот, возьмите, мистер Бингэм! — Шедвелл отыскал на берегу солидный валун и скатил его в яму. Бингэм снова вонзил заступ в песок и опер его о камень, выдавливая с чавкающим звуком из грязи предмет — черный ящик высотой дюймов двенадцать с кожаными ручками.

— Он самый, — весело сказал Бингэм, протянув лопату Шедвеллу, и смахнул ладонью песок и глину с поверхности ящика. — Тяжелый, — добавил он, оскалившись, как пес. — Свинец — точно как у девчонки в туфлях, и залит пчелиным воском. Взгляни-ка.

Бингэм, обхватив находку обеими руками, подал ее Шедвеллу, который, взявшись за одну из кожаных ручек, с натугой потянул ящик на себя и быстро опустил его — почти уронил — на берег.

— Эта штука принесет нам кучу денег, — удовлетворенно произнес Шедвелл. — Поздравляю вас, мистер Бингэм. Будете теперь жить со вкусом, как заслужили.

Держа заступ в правой руке, он протянул левую Бингэму. Тот ухватился покрепче и попытался выбраться из ямы, но это оказалось непросто: мужчина стоял в песчаной жиже, погрузившись по колени, а когда он попытался высвободить одну ногу, край ямы обвалился. Бингэм рванулся вперед и вверх, но успеха это не принесло — более того, он окончательно увяз в плотной каше глинистого песка. Шедвелл отдернул руку, крепко стиснул рукоять заступа обеими руками, замахнулся и со словами: «Прощайте, мистер Бингэм!» — обрушил импровизированное оружие на макушку сообщника, заставив того согнуться к самой воде. Затем снова ударил — раз, другой, третий, — словно вбивал кол для палатки.

Бингэм, прикрывая голову руками, судорожно пытался высвободиться из ловушки, но его ноги крепко увязли в песчаной трясине, заполнявшей теперь всю яму. Шедвелл опустился на колени, промочив брюки, и занес заступ над собой. Бингэм выбросил руки вперед, чтобы отвести удар. Лезвие разрезало воздух и, отрубив Бингэму два пальца, вонзилось в шею. Бингэм завизжал и упал лицом вперед, захлебываясь песком и водой и отчаянно пытаясь запрокинуть голову.

Матушка Ласвелл зажмурилась, чтобы не видеть этого ужаса, но звуки, с которыми лезвие врезалось в плоть и кости, продолжали терзать ее слух. Наконец все смолкло, и тогда она снова разлепила веки. Застрявшее в песке тело Бингэма плавало вниз лицом над обрушившейся ямой, алая кровь била ключом. Заступ валялся на берегу. А Шедвелл, присев на корточки, надевал на ноги Клары туфли. Потом он подал девочке очки, поднялся, поставил на ноги и ее и, крепко держа похищенную дочь Сары Райт за запястье, подошел к Матушке Ласвелл, прихватив по пути свинцовый ящик.

— Мне сказали, что в этом ящике хранится отделенная голова вашего покойного прославленного мужа, мэм. Если бы он сумел разомкнуть уста, то, не сомневаюсь, поведал бы нам чудовищную историю своей кончины. Но он не может ничего сказать — примерно как и вы. Однако, вероятно, когда-нибудь он заговорит.

Шедвелл выразительно потряс ящиком и, повесив его на плечо — кожаные ручки оказались на диво крепкими, — подобрал освободившейся рукой жакет и сумку Клары. А потом снова уставился на Матушку.

Та глядела похитителю в глаза с самым невозмутимым видом. Да, он легко может убить ее, связанную, но она не позволит, черт возьми, отобрать у нее то немногое, что еще осталось, — достоинство.

— Поджечь я вас, похоже, не смогу — увы, утопил свои люциферы в сражении с покойным мистером Бингэмом, к тому же мы пообещали девочке позволить вам жить, если она выполнит наши указания, и сдержим слово. По крайней мере, я сдержу, раз мистеру Бингэму слегка неможется. Однако и вынужден оставить вас тут в вашем нынешнем состоянии глубокой благодарности. Впрочем, боюсь, завтра ваша благодарность несколько ослабнет, а послезавтра и вовсе пойдет на спад — такая своего рода убывающая доходность. Возможно, вы захотите обдумать собственную глупость. Ах, если бы вы отдали девочку нам вчера… — Шедвелл печально покачал головой. — Но вы этого не сделали. Я пригляжу за Кларой, можете быть уверены, мэм. Я отдам ее своему нанимателю, и он решит ее судьбу. Как ни грустно мне это говорить, но я не могу дать вам никаких гарантий касательно ее будущего. Все будет зависеть от ее уступчивости. Прощайте, мэм.

Матушка Ласвелл изо всех сил старалась сохранить рассудок, размочаливая зубами ткань платка и глядя, как Шедвелл ведет Клару по тропе в сторону фермы, мягко направляя ее, словно заботясь о благополучии девочки. Та уже почти успокоилась. Хорошо, подумала Матушка Ласвелл. Клара отлично соображает. И для таких, как Шедвелл, она остается загадкой, а это дает крохотную надежду на благоприятное завершение этой истории, которая ни в коем случае не подошла к концу — по крайней мере до тех пор, пока в Матушке Ласвелл теплится жизнь.

Однако время шло, и эта мысль начинала казаться женщине горькой насмешкой. Тонкий жгут хлопковой ткани, никак не желая поддаваться, крутился на сухих зубах. Еще долго после того, как две фигуры исчезли из поля зрения и слуха Матушки, она старалась смочить его слюной и перемолоть…

Поезд, окутанный облаками клубящегося пара, вполз на станцию Кэннон-стрит, истошно скрипя пневматическими тормозами. Элис глядела в окно на толпы людей, снующих туда-сюда с праздничным, как ей казалось, видом, смутно подозревая, что таковыми их делало ее собственное приподнятое настроение.

Впервые Элис ступила на Кэннон-стрит юной девицей, с трепетным недоверием глядевшей на гигантскую арку из стекла и стали — крышу станции почти в семьсот футов длиной, — и от громадности пространства у нее перехватило дыхание. В те времена она сопровождала свою тетю Агату Уолтон на заседание Королевского общества, где та намеревалась сделать доклад об особенностях чешуи лососей, что с успехом и проделала.

В поезде Элис оказалась тогда рядом с молодым человеком, чьи угловатые манеры были по-своему притягательны. Он увлекался естественными науками и являлся, как выяснилось, студентом Ричарда Оуэна — знаменитого натуралиста, приятеля тети Агаты. Звали молодого человека Лэнгдон Сент-Ив… Элис вспомнила вопрос, который муж задал ей сегодня: романтик ли он? Тут как посмотреть. Скажем, ухаживание в представлении Лэнгдона состояло в том, чтобы время от времени сопровождать Элис на лекции. Да, еще однажды, под присмотром тети Агаты, в Кент-Даунс, они вдвоем извлекали из песчаника древние раковины. Шло время. Элис, чувствуя себя просто случайной знакомой, загрустила. Однако, прислушиваясь к совету тети Агаты, продолжала поощрять Сент-Ива в его естественнонаучных устремлениях.

Вскоре Сент-Ив уехал в Эдинбургский университет. Они писали друг другу от случая к случаю, а когда тяга к странствиям увлекала Лэнгдона в глухие уголки планеты, что происходило довольно часто, он напрочь исчезал из жизни Элис. Спустя какое-то время она обнаружила, что за нею ухаживает человек по имени Бенсон Уинн, унаследовавший поместье и доход в Эбби-Вуд. Уинн был приятно весел и красив, с завидным тенором — участник не менее трех хоров. Элис уже исполнилось двадцать четыре года — груза лет она не чувствовала, но и желания оставаться одной, как ее тетя Агата, которая была совершенно и счастливо самодостаточна, не испытывала.

Однако как-то раз в послеобеденное время Сент-Ив, нагруженный сетями и большими банками для образцов, возвращаясь то ли из Эдинбурга, то ли из очередного путешествия, без предупреждения постучался в двери ее дома в Пламстеде. Лэнгдон разыскивал в окрестных заболоченных прудах молодых гребневидных тритонов, которых намеревался изучить, а через месяц, ко времени метаморфоза, вернуть в естественные условия, и нуждался в компании. Элис обожала тритонов, особенно гребневидных, которых держала дома еще девочкой.

С корзинкой для пикника они отправились на Пламстедские болота к пруду, который Элис хорошо знала, изловили там четыре экзотического вида особи, а также массу улиток и головастиков, чтобы их кормить. Вдвоем они наблюдали, как тритоны снуют среди водорослей в отведенных им стеклянных контейнерах. Вечер был теплым и безмятежно тихим — голоса птиц и легкий ветер, что-то шепчущий в ветвях деревьев, являлись частью этой тишины, — и Элис, решив, что условия подходят как нельзя лучше, поцеловала Лэнгдона потрясающе смелым поцелуем. Обоим это так понравилось, что потребовало повторений. На следующий день Элис принесла извинения мистеру Уинну. Все и в самом деле сложилось превосходным образом — благодаря объектам естественнонаучных исследований, то есть тритонам.

Поезд дернулся и затих, Сент-Ивы в компании Хасбро спустились на платформу и тут же увидели пробиравшихся к ним Табби и Гилберта Фробишеров, которые выглядели счастливыми и безмятежно раскормленными. На черном атласе двубортного смокинга Гилберта сверкали серебряные пуговицы размером в полкроны. Табби, мало заботившийся о моде, надел коричневый фланелевый пиджак и клетчатые брюки очень просторного кроя. Вместе Табби и его дядюшка потянули бы на весах далеко за тридцать стоунов[19], но выглядели они бодрыми, приветливыми и готовыми с радостью отколошматить хоть самого черта.

На руке Гилберта повисла светловолосая женщина лет тридцати, удивительно миниатюрная и пышущая здоровьем. На ней красовалась шляпка с чем-то вроде небольшой вороны, прикрепленной сбоку булавкой невероятной длины. На конце булавки светился шар из полированного янтаря. Птица, полураскрывшая крылья, выглядела готовой взлететь. Шляпа казалась невероятно эксцентричной, но Элис подумала о том, что и ее собственный головной убор декорирован искусственной весенней мухой.

— Позвольте представить вам мисс Сесилию Бракен, — сказал им Гилберт. — Сисси, это мои давние и добрые друзья, Лэнгдон Сент-Ив, его жена Элис и неподражаемый Хасбро, именно так друзья зовут его.

Мисс Бракен сделала книксен, словно школьница.

— Очарована, мистер Неподражаемый, — сказала она Хасбро, после одарила Сент-Ива взглядом на удивление сладострастным — прямо-таки положила глаз, а затем быстро зыркнула в сторону Элис, смерив ее с головы до ног.

Табби, как заметила Элис, глядел в сторону, и в его манере среди прочего сквозили подозрение, отвращение и нетерпение.

— Сесилия… встретила моего дядю на Ямайке, — сообщил он. — Это было настоящее чудо…

— В самом деле чудо! — перебив племянника, воскликнул Гилберт, обращаясь к Сент-Иву. — Я, кажется, уже рассказывал вам о моей мисс Бракен — сразу после нашего приключения с гигантским осьминогом…

— Любовь вашей юности, насколько я помню?.. Я про мисс Бракен. Вы ее отыскали?

— Она скончалась несколько лет назад, увы… Но Сисси — дочь этой прекрасной женщины, мисс Бракен от мисс Бракен, если угодно. Не заслуженное мной счастье! Найти ее — поразительный поворот судьбы. Родилась и выросла в Кингстоне и оставалась бы там, если бы мы с Табби не увезли ее в Лондон, — старик посмотрел на мисс Бракен с нескрываемой гордостью.

— Как вам Англия? — спросил у миниатюрной женщины Сент-Ив.

— Холоднее, чем у матроса в заднице, — ответила та и громко расхохоталась, а следом от души засмеялся и Гилберт, приобнимавший ее за плечи.

— Иисус, Мария и Иосиф, — пробормотал Табби. — Какие места ей, однако, ведомы!..

Заметив, что Элис услышала его, он шепнул: «Прошу прощения, мэм…» — впрочем, без особого раскаяния.

Мисс Бракен тем временем сурово воззрилась на Элис и сказала:

— А у вас на шляпе, мэм, — неужели это муха? Я имею в виду, искусственная муха? Ну конечно, да, — она осклабилась. — Мы рыбачим и охотимся — мы с вами, ха-ха!

Она вскинула руку и потрепала воронье крыло.

— Слышал, Табби? Рыбачат и охотятся! — воскликнул Гилберт, чрезвычайно обрадованный этой остротой.

— Мой муж, ныне, слава богу, покойный, ловил кефаль в Блуфилдсе на что-то вроде вашей мухи, только вывязанной из козьей шерсти. Черная коза, хотя и не чернее его сердца, осмелюсь заметить.

— Есть не так много вещей, на которые вы не осмелитесь, — отозвался Табби. — Поведайте им прискорбную историю о кончине вашего мужа, мисс Бракен.

— Ему перерезали горло, — равнодушно ответила маленькая женщина, не сводя взгляда с Табби. — От уха до уха, довольно глубоко, так что у него голова сдвинулась, — а затем она сообщила уже остальной компании: — В преступлении никто не признался. Я понимаю — я бы тоже не призналась. Но случись мне встретить его убийцу — ей-богу, не пожалела бы гинеи. Он — если это был мужчина — оказал мне услугу. Хотя это могла сделать и женщина. Мой муж был редким ублюдком, который причинил женщинам много зла, как и мне. Он умер смертью, которую заслужил.

— И однако вы, должно быть, преданно любили этого человека, пока были в браке с ним, — обронил Табби, сочувственно покачивая головой. — Вы ведь были с ним обвенчаны, мисс Бракен?

— Мы тут наняли человека, который проследит за сохранностью вашего багажа, — поспешно вмешался Гилберт, жестом подзывая грустного мальчишку в ливрее и скверно сидящих штанах, явно купленных в лавке старьевщика на Тауэр-хилл. — Мой кучер ждет нас с припасами: шампанское, птифуры и канапе — то, что французы называют amuse-bouche[20], сладкие и пикантные сразу, ха-ха! Это предотвратит каннибализм в ожидании прибытия Джеймса Хэрроу. Он рвется спуститься в пещеру завтра после полудня. Возможно, пока мы тут беседуем, он уже ждет нас где-то на полпути. Он везет целый вагон снаряжения из Чизвика, где живет со своей сестрой. Ужасный стыд, что многим из нас не удастся присоединиться к этому предприятию, но Бюро здесь тверже алмаза. Они такие упрямые — боятся нового обрушения и стремятся избежать массовой гибели.

Они вышли из здания вокзала — багаж несли следом — и зашагали туда, где их ждала карета Гилберта, запряженная четверкой лошадей. Кучер-кокни, Боггс, был занят перевязыванием вожжей, одна из которых почти оторвалась, и Гилберт пошел к нему, чтобы дать парню совершенно необходимые советы. Мисс Бракен поспешила следом. Элис, Хасбро, Сент-Ив и Табби забрались в экипаж, а мальчик в ливрее принялся крепить сумки на запятках.

— Это вот там, — сказал Сент-Ив, показав в сторону Темзы, где виднелся целый ряд рухнувших зданий, ярдах в двадцати вдоль береговой части Аппер-Темз-стрит.

Сам провал был скрыт ограждениями, возведенными Бюро работ. Невдалеке за ними, очень близко к Суон-лейн, у подножья лестницы горела куча мусора, и в отсветах огня можно было разглядеть пылающие обломки фургона, который каким-то образом сорвался с набережной выше по реке — еще до начала опасного участка.

— Гилберт и мисс Бракен, похоже, собираются прогуляться, — заметила Элис, наблюдая, как упомянутые персоны неторопливо идут вдоль ограды. Боггс все еще возился с вожжами, а Джеймс Хэрроу не появлялся. Элис взяла с подноса с набором канапе кусочек хлеба с пастой из копченого лосося. Она решила есть не больше, чем остальные четверо, ибо через час им предстоит насладиться одним из обильных ужинов Генриетты Биллсон.

— Мне не помешал бы бочонок этого шампанского, — вздохнул Табби, отпивая сразу полбокала. — Но еще чуть-чуть — и я скажу что-нибудь, что выставит меня неблагодарным ничтожеством, посему я буду практиковать умеренность.

— Ни в коем случае, — возразил приятелю Сент-Ив. — Позвольте мне долить ваш бокал. Вы среди друзей. И вы совершенно неспособны быть ничтожеством.

— Ох уж эта так называемая мисс Бракен… — помрачневший Табби покачал головой.

— Вы не уверены, что она дочь старой приятельницы Гилберта, да? — спросила Элис.

— Да, — ответил Табби. — Я — не уверен. Я без колебаний поставил бы пять сотен фунтов, что это не так. Я из надежного источника знаю, что она была обыкновенной проституткой, трудившейся в Кингстоне и окрестностях, но стоило мне заикнуться об этом, как дядя Гилберт пришел в ярость. Он так побагровел, что мне пришлось отказаться от этого утверждения, прежде чем его голова взорвется. А что касается мужа этой дамочки, то он, по-видимому, и вправду мертв — его убили именно так, как она рассказывает: горло было располосовано, и голова висела на полоске сухожилия. Эту лже-мисс Бракен допрашивали по подозрению в преступлении, но явных доказательств не было, а раскапывать их ни у кого не возникло желания. За неимением лучшего ее признали невиновной, но всё говорит за то, что горло мужу перерезала именно она.

— Гилберт упоминал мисс Бракен, когда мы были на Карибах, — сказал Сент-Ив, — прежнюю мисс Бракен. Я не любитель сплетен и досужих вымыслов, но достаточно ли у нас уверенности в том, что нынешняя инкарнация мисс Бракен — не биологическая дочь Гилберта? Не кроется ли тут некая скандальная история?

— Нет, — затряс головой Табби, — никакого скандала — по крайней мере в этом смысле. Прежде всего, она чрезвычайно молода — слишком молода. К тому же Гилберт заверил меня, что это невозможно, хвала Господу.

— Тогда существуют две мисс Бракен? — уточнила Элис.

— Вопрос спорный, — ответил ей Табби, — но мой дядя верит, что их было две, подразумевая, что одна мисс Бракен — матушка второй. Старшая мисс Бракен — подлинная — якобы вступила в брак после того, как тридцать пять лет назад они с моим дядей расстались, а вторая мисс Бракен, дескать, плод этого союза.

— И она носит фамилию матери? — спросил Хасбро. — Как же это получилось?

— Кажется, муж первой мисс Бракен был карточным шулером, — принялся рассказывать Табби, — и его застрелили года через два после рождения дочери. Как видите, там собралась благородная компания… Первая мисс Бракен презирала своего порочного супруга и, овдовев, отказалась от его имени. Когда мы месяц назад были на Ямайке, дядя Гилберт случайно повстречал ее дочь, вторую мисс Бракен — или особу, которая себя за нее выдает, — в кингстонской «Таверне». А теперь, как видите, она разъезжает по Лондону в экипаже дяди Гилберта. По моему мнению, она низкая обманщица. Вот, собственно, я и выказал ту вопиющую неблагодарность, которой вам угрожал… Удостойте меня еще одним бокалом шампанского, Хасбро, если нетрудно, чтобы я мог смыть этот привкус.

— Но почему вы в этом убеждены? — спросила Элис, беря свой бокал. — Возможно, они обе настоящие мисс Бракен?

— Мой дядя разыскивал свою первую любовь, мисс Бракен своей юности. Он принялся рассылать запросы по всему округу Кингстон, а я, как дурак, пожелал ему удачи и отправился в Монтего-бей половить тунца, который в этой части мира нередко бывает величиной с небольшую корову. Когда в конце недели я вернулся в Кингстон, старик просто швырнул мне в лицо эту вторую мисс Бракен. «Она красавица, — заявил он, — настоящая богиня. Это чудесная случайность, сказочная удача! Обычно такое происходит только на театральных подмостках». Я согласился с дядей: подобного рода истории хороши для сцены, поскольку полностью противоречат здравому смыслу. Затем я обнаружил, что старик в своих розысках не проявил ни толики сдержанности — он объявлял о своих намерениях любому, кто соглашался слушать, и, пока я тщетно ловил тунца, поймал эту… эту сухопутную акулу, бодро сиганувшую в его сети! А теперь он — совершенно против моего желания, впрочем, я и не ожидал, что мой собственный дядя будет считаться с моими желаниями, — привез эту дамочку в Англию. Но мало того, он еще намерен на ней жениться, господи помилуй! — Табби сокрушенно покачал головой. — Мне не следовало оставлять его в Кингстоне одного, — добавил он. — Я бы ее как-нибудь сплавил.

— Может, ты сумеешь разубедить Гилберта, Лэнгдон? — спросила Элис. — Табби, скорее всего, прав. Человека с состоянием и положением Гилберта такие мисс Бракен поджидают под любым камнем. Удивлена, что он не вернулся с гаремом.

Карета закачалась — Боггс взобрался на козлы. Элис посмотрела в окно, выискивая Гилберта взглядом, и увидела, что они с мисс Бракен поднимаются по лестнице над по-прежнему полыхающим мусором, возвращаясь из своей, по всей видимости, бесплодной вылазки.

— Это выше моих сил, — ответил Сент-Ив. — Слишком длинная будет речь. Мне жаль это говорить, Табби, но вы же прекрасно знаете: если Гилберт что-то решил, он ведет себя подобно Джаггернауту[21]. Это его собственный выбор. Пока почтенному старцу ничто явно не угрожает, мы не вправе лезть в его дела.

— Разумеется, вы правы, — признал Табби, — но от этого не легче.

Элис любила Табби Фробишера. К тому же он дважды спасал Лэнгдону жизнь, второй раз — совсем недавно во время схватки в притоне между Флауэр и Дин-стрит, где, говорят, свалил человека с пистолетом, который едва не сделал Элис вдовой. Табби был отличным другом в любом смысле слова. Состояние его дядюшки с годами крепло, как вино из жимолости, и сейчас Гилберт был богаче королевы. Покамест Табби являлся единственным наследником старика, и ему, естественно, было трудно принять матримональные устремления Гилберта. Жадным выглядеть недостойно, однако желание Табби не позволить какой бы то ни было мисс Бракен обмануть дядю было вполне понятным.

— Возможно, Табби, вы просто ошибаетесь, — сказала Элис.

— Возможно, — мрачно ответил Табби. — Виновный бежит, когда никто не гонится за ним, как учит нас Писание[22]. Я прослежу за переменами и поведении мисс Бракен. Если она решит удрать, я с радостью дам ей убраться к дьяволу.

Тут дверца кареты распахнулась, являя седокам Гилберта — бледного, с расширенными от ужаса глазами. Мисс Бракен выглядывала из-за его спины, и Элис показалось, что женщина потрясена не меньше. Гилберт держал бурый фетровый котелок, жестоко промятый и забрызганный кровью.

— Это фургон Джеймса Хэрроу — там, у реки, — сказал Гилберт севшим голосом. — Он проломил ограждение на краю провала, керосиновый фонарь разбился, фургон загорелся. Лошадь утонула в Темзе, большая часть оборудования — тоже.

— А где сам Хэрроу? — спросил Сент-Ив.

— Мертв. Мертв напрочь, — Гилберт беспомощно указал на котелок, как на подтверждение своих слов. — Полиция сообщила мне, что лошадь при крушении лягнула его в голову. Тело забрали в морг.

Первую из своих уникальных мух Финн потерял почти сразу. Плохо навязал — и рыба сорвала ее, даже не тронув леску. Тогда парнишка приладил вторую муху, как следует затянув узел, и перебрался за каменистый выступ к тихой тенистой заводи, покрытой быстрой рябью, где, по счастью, не было низко нависающих кустов. Забросил лесу, выпустил чуток, и рыба клюнула раньше, чем Финн успел хоть что-то сообразить. Форель пометалась на мелководье, затем сорвалась с крючка и скрылась. Это была почти удача, но Финн столько времени потратил на чтение, что сейчас рисковал опоздать, а потому, скрепя сердце, покинул заводь и бодрым шагом отправился к ферме «Грядущее».

Чуть ниже по течению был открытый кусок берега, испещренный звериными следами — барсучьими, лисьими и еще какими-то мелкими, похожими на ежиные. Судя по всему, многообразное зверье выходило из леса на водопой по узенькой тропке, которой Финн и решил воспользоваться. Он шел по склону холма — слева внизу поток перекатывался через камни — и вдруг услышал чей-то крик. Финн остановился и навострил уши: точно, женский голос.

Услышав его снова, парнишка помчался вперед: несомненно, это был крик о помощи. Пробравшись через нагромождения камней, он очутился на пологом берегу широкого пруда и огляделся. У противоположного берега течение плавно покачивало окровавленное тело мужчины, погруженного лицом в воду, а к дереву, росшему недалеко от воды, была привязана Матушка Ласвелл собственной персоной, у ее ног лежал валежник, а рядом валялся заступ.

Зрелище было обескураживающим, но места для сомнений не оставляло. Финн поудобнее перехватил сумку и, балансируя рукой с зажатыми в ней удилищами, поскакал по полузатопленным камням, стараясь попадать носком на самый край, чтобы тут же оттолкнуться, даже если опора подастся под его весом. Не замочив ног, он пересек стремнину и на последнем прыжке бухнулся по щиколотки в холодную воду. Выругался и, отшвырнув удилища и сумку — предварительно из нее был извлечен устричный нож[24], который Финн носил с собой с первых дней на реке, — кинулся к Матушке. Оттаскивая прутья и связки валежника, он пытался разобрать поток слов, рвавшийся с губ пожилой леди, но из сказанного понял очень мало.

— Погодите, мэм, — остановил ее Финн, разрезая веревку. — Теперь вроде все в порядке.

Матушка Ласвелл, шатаясь, дошла до ручья, напилась из сложенных ладоней там, где вода текла по чистым камням, а затем, тяжело дыша, плюхнулась на ближний валун и уронила руки на колени.

— Клара! — выдохнула она. — Тот, Шедвелл, забрал ее в Лондон. Тот самый, что убил ее мать. Фальшивый полицейский. А там в пруду — сообщник злодея. Шедвелл прикончил его у меня на глазах.

— Да, мэм, — сказал Финн. — Я собирался в Лондон завтра, но могу с тем же успехом отправиться сейчас. Я готов сию минуту. Этот Шедвелл — как он выглядит?

— Давай-ка поговорим на ходу, — сказала Матушка, поднявшись на ноги и постояв, чтобы восстановить равновесие, а затем захромала вдоль берега. Финн собрал снасти, подхватил сумку и бросился догонять. По дороге пожилая леди рассказала парнишке о том, как убили Сару Райт, как появились Шедвелл и Бингэм в черном брогаме, переодетые в лондонских полицейских, о чем Финн уже слышал, и о том, что Билл Кракен ранен, если не хуже.

— Этот Шедвелл — чудовище в людском обличье, Финн. Не подпускай его к себе. Употреби весь свой ум, но не подпускай. Он убийца, но с даром убеждения, подобный змию-искусителю. Клара пока в безопасности, потому что он собирается ее использовать, но ты под угрозой, Финн!

Матушка шла все медленнее и все сильнее хромала: от шлепанцев окончательно отодрались подошвы. Вдали Финн увидел перелаз, за которым должна была быть ферма. Его разрывало от желания перейти на бег: если он хочет догнать Клару и Шедвелла на пути в Лондон, скорость важна как никогда.

— Я сделаю, как вы сказали, мэм. Вы-то в порядке? Не пострадали?

— Устала и проиграла, Финн, но не ранена. Шедвелл тебя не знает, и в этом твоя сила. Не раскрывай свои карты — или…

— Да, мэм, а вы держите в голове, что профессор с Хасбро и Элис тоже в Лондоне или скоро окажутся там, и будет странно, если они не помогут.

— Да. Я и забыла. Мой ум в смятении, Финн. Предупреди профессора и Элис, что Шедвелл переодет. Когда мы впервые его увидели, у него был крючковатый нос и парик, а сегодня он наполовину лыс, как яйцо, и на нем фетровая шляпа с плоской тульей, зеленая, которая…

— Простите, мэм, но я должен бежать, если хочу быть кому-то чем-то полезен.

— Подожди, Финн! В Лондоне тебе понадобятся деньги. У тебя они есть?

— Нет, мэм, — честно ответил парнишка, и Матушка достала кошелек, в котором держала всё отложенное для поездки в Йоркшир, которой не суждено уже состояться.

— Трать, сколько нужно, — сказала она Финну, отсчитывая половину банкнот и монет разного достоинства. — И вот объявление о розыске человека, — в кошелек отправился один из сложенных листков. — Если ничто не поможет и тебе придется заняться поисками, тут есть адрес. Пригодится он или нет, ведает Господь, но у злодеев было много таких бумажек — скорее всего, они собирались найти им какое-то применение.

Финн не глядя затолкал кошелек в карман и торопливо сказал, пытаясь оставаться вежливым, однако думая только о Кларе, чье лицо стояло перед его глазами:

— Спасибо, мэм!

Он ни секунды не сомневался, что будет искать похищенную девушку, пока не добьется успеха. Но день уходил, и расстояние между Финном и Кларой росло с каждой минутой промедления.

Матушка Ласвелл махнула парнишке рукой, воскликнув: «Не мешкай!» — и добавила вслед:

— Возьми коляску, Финн! Шедвелл, надо думать, поедет в экипаже — черном брогаме с белыми узорами. Отошли доктора на ферму, если застанешь его дома!

Финн, который был уже на полпути к перелазу, помахал удочкой в знак того, что услышал просьбу Матушки. Проскочив за ворота, он свернул за хмелесушилкой к лесу, на дорогу к ферме. У заднего крыльца на каменных плитах виднелись брызги крови, валялись черепки и разбитые цветочные горшки. Прислонив удочку к стене, Финн постучал в дверь, не дожидаясь ответа, отворил ее и, прокричав приветствие, пробежал через спальню Матушки в гостиную. Там на диване на боку лежал Кракен, тяжело дыша и закрыв глаза, а перед ним стояли мистер и миссис Талли. Финн пробормотал слова извинения и поинтересовался у мистера Талли о коляске.

Но коляски не было: юный Симонид забрал ее, чтобы привезти доктора. Он уехал полтора часа назад, сказал мистер Талли, сразу, как Билл Кракен, шатаясь, вошел в дом и упал. Вернется мальчик через полчаса, а если доктора нет дома, то как пойдет — никто не знает. Они опасаются за Матушку Ласвелл и Клару, добавил мистер Талли, на что Финн ответил, что пожилая леди в полном порядке и скоро появится, а вот фургон — можно ему взять фургон? Он сейчас не на ходу, отвечал мистер Талли. Утром налетел на камень, отвалилось переднее колесо, две спицы пополам и пока что не починены. Два часа — и будет как новое, если Финн поможет.

За окном сгущался вечерний сумрак. До темноты оставалось полчаса, и вот-вот здесь будет Матушка Ласвелл с новыми советами — очень полезными, конечно, но…

— А седло для Неда Лудда есть? — спросил Финн и, едва дождавшись утвердительного кивка мистера Талли, выскочил через французское окно и помчался к конюшне, радуясь, что в открытую верхнюю створку двери светит фонарь.

— Куда ты на нем? — крикнул вслед ему мистер Талли.

— В Лондон! — отозвался на бегу Финн.

Фургон стоял в конюшне — без переднего колеса, на подпорках. Сломанные спицы лежали на земле, новые ждали, пока их вобьют в ступицу. На перекладине висели три седла, и Финн тщательно осмотрел каждое. Седло для мула, более плоского в холке, чем лошадь, не должно быть выгнутым. Парнишка, имевший богатый опыт езды на разнообразных животных, от зебр и верблюдов до слона, быстро нашел нужное седло и снял его с перекладины. Набросив потник на Неда Лудда, Финн погладил его по шее и пошептал в ухо. За мулами он ухаживал, когда работал в цирке Хэппи, умел обращаться с ними и знал их строптивый нрав. Очень важно, чтобы мул был доволен.

Седлая мула, Финн подумал о Докторе Джонсоне — о том, что так внезапно собирается покинуть слона. Пожалуй, не стоило утром, засыпая в кормушку Доктора бобы, рассуждать о скором отъезде. Финн был уверен, что слоны отлично понимают человеческую речь, особенно если речь идет о еде. И еще они все помнят. В общем, оставалось полагаться на то, что мистер Бингер приглядит за Доктором до возвращения Финна.

Финн засыпал в мешок овса, взял торбу, проверил, хорошо ли затянута подпруга, и подвел Неда Лудда к воротам. Мул стоял, вглядываясь в сумерки, пока Финн сдвигал засов и распахивал створки, и, казалось, совершенно не собирался на ночь глядя покидать родное стойло. Но едва Финн взобрался в седло, Нед Лудд пошел ровным шагом, словно знал, что время дорого, — через несколько минут ферма «Грядущее» скрылась из виду. А вскоре, оставив позади спящую деревню, парнишка и мул выбрались на лондонскую дорогу, где указатель известил их, что до Ротэм-хита шесть миль. Финн почувствовал облегчение: ему открыты все пути, и отвечать ни за кого, кроме себя самого и Клары, не нужно.

Коляска из «Грядущего» с Симонидом на козлах пролетела Финну навстречу — видимо, прямо от дома доктора Пулмана. Позади в полицейском фургоне мчались доктор и констебль Брук. Симонид изумленно оглянулся, когда они разминулись на полном ходу, и Финн крикнул: «За Кларой!» — подумав, что смысл этого восклицания станет ясен Симониду или констеблю Бруку, только когда те доберутся до фермы и услышат рассказ Матушки Ласвелл. Возможно, стоило бы вернуться на ферму и пуститься в погоню за похитителем Клары на коляске, но на это ушло бы не меньше часа, а дальнейшее промедление Финн позволить себе никак не мог.

Теперь, когда он покачивался на спине Неда Лудда, появилось время подумать — и мысли Финна вернулись к Кларе. Она была самой красивой девушкой из всех, кого он знал, и порой, хотя бы изредка — парнишка надеялся на это, но не очень сильно, дабы не искушать судьбу, — думала о нем. И тут Финн вспомнил о том, что случилось с ее матерью — то, о чем ему рассказал Томми сегодня в «Грядущем», — но тут же вытряхнул из головы всплывшие образы. В его уме такому мраку просто не хватило бы места — он занял бы чрезмерное пространство, набросил бы темную пелену на здравый смысл и скрыл бы настоящее. Кстати, что до непосредственного настоящего, то Финн полагал, что было бы недурно, если бы ему хватило времени взять куртку потеплее. Ночь предстояла холодная, а правый ботинок еще не высох после погружения в пруд. Затем парнишка вспомнил, что в его кармане лежат деньги Матушки Ласвелл в неизвестном количестве. Впрочем, от них мало толку, пока он не увидит выставленную на продажу куртку. Лучше запихать под рубашку вчерашнюю газету, чтобы защититься от ветра.

В положенное время над деревьями взошла луна, за что Финн был ей благодарен: несколько раз мимо пролетали то экипаж, то коляска, но фонарями была оснащена только почтовая карета. Он хотел видеть и быть заметным, чтобы их с мулом не сшибли в придорожную канаву. Впрочем, Неда Лудда наличие упомянутой канавы радовало бесконечно — он мог вволю напиться в любой момент, что и проделал пару раз.

Скорость продвижения оставляла желать лучшего. Если негодяй Шедвелл ехал на коляске или в брогаме, на котором прибыл вчера, он, конечно, окажется в Лондоне задолго до того, как туда доберется Финн, и они с Кларой просто растворятся в огромном городе. Финн разыщет профессора в «Полжабы Биллсона», как они и планировали, но прибудет туда в постыдном неведении — как простой горевестник. А еще ему теперь подумалось: нет ведь никакой уверенности, что Шедвелл и Клара вообще опережают его, что они направляются в Лондон.

Ум Финна бесполезно метался среди различных неопределенностей, пока он не вспомнил, как однажды мать ему сказала: «Если бы да кабы, да Париж весь во гробы», и заставил себя отодвинуть все «если» в сторону. Он ехал в Лондон, и пока серьезные причины не заставят его изменить направление, сворачивать и сомневаться смысла нет. А изменится ли что-то и когда это произойдет, бог весть! Финн узнает это в должное время, как всегда бывает в таких случаях, — к добру или к худу.

В Ротэм-хите парнишка насыпал Неду Лудду овса в торбу, себе в «Отдыхе королевы» купил пирог с мясом, съел его, усевшись под газовым фонарем, освещавшим дорогу перед гостиницей, а затем развязал кошелек, полученный от Матушки Ласвелл. Монет и бумажных купюр вполне хватило бы на безбедное существование в те шесть месяцев, когда Финн болтался по лондонским трущобам, пытаясь добыть хоть пенни в день. Он развернул бумажку, лежавшую между банкнотами, и искренне удивился силе и реалистичности портрета доктора Нарбондо. Однако все деньги мира не смогли бы поднять горбатого демона оттуда, где он исчез, так что значения это не имело.

Часом позже Финн был уже далеко от городка, на дороге, с двух сторон обсаженной деревьями. Пастбища тянулись вдаль под лунным светом, маяча в просветах между стволами. Он выехал на вершину холма и заметил справа ферму. Ярко освещенная, уютная, с вьющимся над трубой дымом. Вид ее вдруг напомнил Финну, как одинок он в этой ночи и как много всего ему противостоит. Он наклонился вперед, чтобы взбодрить себя и Неда Лудда напоминанием об их священном долге перед Кларой. Уши мула подергивались, будто он внимал каждому слову. Нед Лудд, хвала Господу, не умел впадать в отчаяние.

В сотне ярдов от них замерцал огонек: кто-то выходил из-за поворота. Через минуту Финн разглядел паренька примерно своих лет, несущего фонарь перед собой так, чтобы освещать дорогу как можно дальше. В другой руке тот держал за уши пару кроликов, а на плече нес ружье. Одет юный охотник был в толстую шерстяную куртку.

— Привет тебе, — сказал Финн, натянув повод, когда они поравнялись.

— Привет и тебе, дружище, — ответил парень. — Ты на скачки, что ли? — он улыбнулся — то ли Нед Лудд показался ему забавным, то ли Финн, едущий на муле.

— Ага, прямо в Лондон! А у тебя, гляжу, есть обед? Ты ведь с фермы, да? — Куртка юного охотника, хотя и толстая, была местами проношена и заляпана чем-то похожим на кровь — без сомнения, его рабочая одежда.

— И то и другое верно, — кивнул паренек. — А ты?

— Из Айлсфорда. А скажи: тебе не попадался экипаж, которым правит мужчина в зеленой фетровой шляпе — такой низенькой, со сплющенной тульей? Если он был без шляпы, тогда наполовину лысый. С ним могла быть девушка, едет внутри, слепая девушка в очках с темными стеклами.

— Попадался, где-то час назад, на этой дороге, фонари зажжены, оттого и знаю, что это тот самый. Я девушку приметил — она в окно выглянула, а фонарь экипажа ей лицо осветил, смекаешь? На ней были очки, ровно как ты сказал, хотя она смотрела прямо на меня и прижимала локоть к окну, так что не знаю, слепая ли она. Глаз под очками я не разглядел.

— Ты говоришь, час назад? И ехали туда?

— Ага. Только ты их до Лондона не перехватишь — не на этом муле, разве что он поскачет, будто кровный жеребец. Если хочешь поужинать, пошли со мной. На полный желудок путешествовать сподручнее.

— Не представляешь, как бы хотел — но не могу… Слушай, перед рассветом крепко похолодает, и если ты расстанешься со своей курткой, я заплачу за нее вдвое.

— Правда? И сколько?

— Кроны хватит?

— Хватит, — сказал юный охотник, стащив с себя куртку и протянув ее Финну, тот расплатился и, одевшись, упрятал кошелек во внутренний карман.

— Ну, удачи тебе, — сказал парнишка, отправляясь дальше бодрым шагом.

Финн снова тронулся четкой, размеренной иноходью, преисполненный благодарности за куртку. Теперь он знал, в каком положении находится. Догнать брогам не выйдет, разве что Шедвелл остановится по дороге, а на это шансов мало. Похоже, негодяй передохнул в «Отдыхе королевы» — этим можно объяснить, что экипаж видели поблизости так недавно. Отсюда следует вывод: Финну следует возложить все надежды на адрес на объявлении, а если это ни к чему не приведет, то он возьмется за что-то, к чему придет в надлежащий момент, — всегда так было, и так будет.

На какое-то время Финн полностью погрузился в себя, а когда очнулся, то попробовал высчитать время по луне. Потом завел разговор с Недом Луддом, который слушал Финна с большим интересом. Затем задремал — и проснулся, ощутив, что падает с седла, а после осознал, что они взобрались на вершину холма, а впереди сияют огни. Большой город, а внизу мерцает Темза, большие корабли скользят по течению с приливом. Гринвич, подумал Финн. Нед Лудд сам нашел дорогу, пока всадник спал, — как Черная Бесс, которая донесла Дика Терпина за две сотни миль от Лондона до Йорка за одну-единственную ночь.

«Серый Нед, — подумал Финн. — Героический мул». Мул, которого точно можно славить в стихах. Финн еще никогда не пробовал себя в поэзии, и сейчас было самое время начать. Для проверки он решил подобрать рифму к «Клара», что казалось вполне легко. Но на ум не приходило ничего, кроме «Сара» — так звучало имя матери девушки и совсем не годилось. «Сахара», — произнес про себя Финн с некоторым удовлетворением — великая пустынная страна. Но что Кларе делать в арабской пустыне? Не придется ли спасать ее еще и там?

Потом из памяти всплыл рассказ о Джордже из Доброй Старой Англии, верхом на скакуне Байарде въезжающем в Египет[25]. Финн представил себя в облике рыцаря, который верхом на Сером Неде скачет в город Лондон, чтобы поразить дракона Шедвелла, и снова попробовал себя в рифмах — дракон, сифон, фургон. Получившиеся строфы парнишка выкрикивал, развлекая Неда и пытаясь запомнить лучшие варианты, чтобы вызвать их из памяти потом, когда обстоятельства позволят воспользоваться припасенной записной книжкой.

Задолго до рассвета они с Недом миновали Гринвич и влились в густеющую толпу торговцев, фермеров и разнорабочих, которая текла в Лондон. Пеший люд обгоняли тяжелогруженые тележки и фургоны, направлявшиеся в сторону Ковент-Гардена, Брик-лейн и Портобелло-роуд. Когда небо на западе посветлело, а звезды поблекли, Финн уже ехал по Боро-Хай-стрит, мимо церкви Святого великомученика Георгия, перед которой приподнял кепку. Он свернул во двор Джордж-Инн», где служил знакомый конюх — дряхлый валлиец по имени Арвин, прежде, незадолго до смерти матери Финна, служивший в цирке Хэппи. Долго искать знакомца не пришлось: во дворе весело пылал костер, у которого старик полировал кожаное сиденье катафалка — черная краска с красной каймой сверкала отблесками огня.

— Что, Финн, снова в Лондоне? — невозмутимо поинтересовался Арвин. — Вроде, слышал, ты устрицами промышляешь с Квадратным Дейви?

— Я теперь в Айлсфорде, живу у хороших людей. Ухаживаю за слоном.

— Всегда мне слоны нравились, — кивнул Арвин. — Хорошие звери, когда с ними правильно обращаются.

— Странная повозка, — заметил Финн. — Что, сама Смерть останавливается у «Джорджа»?

— Можно сказать и так! Но вообще-то церковь Святого Георгия рядом. Навожу вот блеск в ожидании рассвета… А это что за парень?

— Нед Лудд. Один из самых замечательных цирковых мулов. Лучшего еще не рождалось. Арвин, можешь подержать его пару дней?

— Еще спрашиваешь, сынок! А деньги свои убери, ни к чему они.

Финн потряс руку старику и заверил Неда, что скоро вернется за ним.

Когда Арвин повел мула в стойло, парнишка закинул в костер объявление, что лежало в кошельке Матушки Ласвелл — адрес он запомнил, а попадаться с такой штукой себе дороже, — и зашел в гостиницу. Десятью минутами позже он уже шагал по Лондонскому мосту, на ходу завтракая хлебом и сыром.

— Вот она — пещера Аладдина! — воскликнул Гилберт Фробишер. Они с Сент-Ивом стояли на деревянной площадке длиной футов тридцать, настеленной на импровизированных лесах, возведенных над провалом. К настилу вела деревянная же лестница. Мусор обрушения — фрагменты здания, камни и грязь, принесенная Темзой, — круто сползал вниз, в темноту подземелья. Сент-Ив различал раскрошенную мебель, переломанные строительные леса, куски кирпичной стены и камина — следы катастрофы, которые надлежит поскорее засыпать и забыть.

Позади Фробишера и Сент-Ива возвышались опоры берега Темзы — дубовые балки шестидюймовой толщины, укрепленные глубоко вбитыми сваями. Ниже бурлила река. Надвигался прилив, ручьи струились между досками, и помост был мокрым и скользким. Запах тут стоял неописуемый — тухлая вода, мокрое дерево и усиливающийся смрад тел, заваленных месивом из песка, битого камня и смолы, которое скоро заполнит дыру. Каменные плиты, предназначенные для мощения отремонтированной набережной, станут и надгробиями безвременно погибшим людям.

Из-за смерти Джеймса Хэрроу Бюро работ радикально сократило программу экспедиции и число участников. Сент-Иву и сэру Гилберту, которые получили разрешение на использование снаряжения, пригодного для увеселительной экскурсии, но не для настоящей исследовательской работы, вдвоем предстояло спуститься и подняться, уложившись в шесть часов. Табби Фробишер и Хасбро, освещенные фонарем, висевшим на шесте в конце помоста, перетаскивали к входу в бездну остатки оборудования — лампу Румкорфа с полагающимися к ней индукционной катушкой и батареями, компасы, бухту троса и прочие вещи, спешно отобранные из массы всего того, что Гилберт надеялся взять с собой. Лампа с хрупкой трубкой Гейслера была упакована в корзину и переложена матерчатыми мешочками, набитыми сосновыми иглами. Многоцелевой ранец Сент-Ива вмещал в себя индукционную катушку и батарею, полностью занявшие центральное отделение. Для сбора образцов оставались только наружные карманы рюкзака — часть из них были обработана натуральным каучуком, что позволяло помещать туда влажные или условно опасные предметы и объекты.

Сент-Ив от всего сердца желал, чтобы Табби и Хасбро пошли с ними, поскольку Гилберт Фробишер — очень щедрый и весьма достойный человек — был уже немолод и временами опасно порывист. Весил он где-то около восемнадцати стоунов и легко начинал задыхаться. Однако нынче рано утром мистер Льюис, агент сэра Гилберта в Бюро работ, предупредил его, что начальство грозится вообще запретить экспедицию в связи с гибелью бедняги Хэрроу. Недовольное ворчание исходило от самого Джеймса Мак-Нагтена Хогга, главы Бюро, невероятно чувствительного к любому намеку на скандал или дурное мнение после недавних обвинений в коррупции. Провал унес множество жизней, и экспедиция могла усугубить эту дурную славу. Льюис предложил Гилберту отправиться пораньше, чтобы не попасть под полный запрет, которым чревато промедление.

— Если солнце все же покажется из-за этих инфернальных облаков, — сказал Фробишер-старший, стаскивая шлем с мягкой набивкой и вытирая лоб носовым платком, — вы сможете различить нечто похожее на слегка выгнутую кровлю галереи, уходящей вниз и налево, ниже по склону, — природного, полагаю, происхождения, с узким входом. Именно там нашли гагару, великолепно сохранившуюся, хотя и облепленную мерзко вонявшими грибами, которые пристали к птице повсюду и, возможно, медленно ее поедали. По крайней мере, так предположил Хэрроу, когда Льюис отдал ему эту птицу. Что находится за тем темным порталом, не ведает никто, хотя Божией волей нам двоим скоро удастся это узнать.

— Грибы должны были поедать гагару очень медленно, — заметил Сент-Ив, — если только она не погибла недавно, а это может означать, что ее собратья не вымерли, а каким-то образом счастливо проживают внизу. Сама птица не нашлась после гибели Хэрроу?

— Нет, сэр. Если только она не провалилась гораздо ниже Темзы. Должен сказать, я скорблю об утрате этого образца… И конечно же, об утрате этого человека.

— Что-нибудь было… э-э… не так, когда тело обнаружили?

Гилберт поднял бровь.

— Не так? — переспросил он. — Ну, у Хэрроу были вышиблены мозги — по крайней мере, мне так сказали. На лбу остался отпечаток лошадиной подковы. Я нахожу, что это весьма «не так» для большинства из нас.

— А полиция не обнаружила каких-нибудь следов ненадлежащего обращения — назовем это черной магией? Вы ведь сказали, что труп увезли довольно поспешно?

— Черная магия? — Гилберт пристально посмотрел на Сент-Ива, явно не в силах принять эту мысль. — Если вы предполагаете убийство… — он покачал головой. — Тела я не видел и потому решительно ничего не могу сказать. Но не думаю, что полицейские стали бы смотреть сквозь пальцы на чью-то нечистую игру, правда, они могли придержать часть информации… Нет, сэр, это несовместимо со здравым смыслом. Парки[26] сыграли скверную шутку с Джеймсом Хэрроу на самом пике величайшего из его приключений.

— Да, так и есть, — согласился Сент-Ив. — Помолимся, чтобы к нам они были добрее.

— А вот и наш солнечный свет! Видите его — устье галереи?..

— Вижу, — кивнул Сент-Ив. Он только что разглядел начало некоего тоннеля — дальше все терялось во мраке. Но как бы то ни было, темный проход был прежде всего полон обещаний и тайн, и Сент-Ив ощутил вдруг тот же азарт, что и сэр Гилберт, — острое желание очутиться внизу. Будет чертовски стыдно, если они лишатся своего шанса по собственной вине.

Табби и Хасбро поднялись на помост, одолев лестницу. Табби явно нервничал.

— Я не думаю, что это хорошая идея, дядя, — начал он. — Вы уходите в сплошную тьму всего лишь вдвоем. Если один из вас пострадает, второй, черт подери, почти ничего не сумеет сделать, чтобы вытащить пострадавшего.

— В таком случае уцелевший поспешит наверх и вызовет на подмогу вас двоих, — сердито сказал Гилберт. — Это же величайшая удача, Табби! Такой шанс выпадает раз в жизни. Ты ведь не испортишь мне этот праздник?

— Конечно нет, дядя. Я просто…

— Тогда позволь нам больше ничего об этом не слышать, — ответил Гилберт с нарастающим нетерпением. — Ты примечательно настойчиво меня опекаешь, Табби, и причины мне ясны. Если хочешь оказать мне настоящую услугу, присоединись к мисс Бракен на моей яхте и подружись с ней. Она ведь, скорее всего, однажды станет твоей тетей, понимаешь? Тетя Сесилия. Ты осознал это?

Это известие лишило Табби дара речи. Пока он собирался с мыслями, три крикливые чайки сели на перила за спинами участников экспедиции, мгновение помедлили, затем, мелькнув в солнечном свете, спикировали в провал и, метнувшись к началу неведомой галереи, пропали во мраке, отправившись в собственную экспедицию. Сент-Ив обменялся рукопожатием с Хасбро, повернулся и решительно зашагал во тьму, а Хасбро направился к лестнице, оставив Фробишеров наедине.

Сент-Ив слышал, как Табби возражает своему дядюшке — в равной мере сердито и увещевающе, — но вслушиваться в их обмен репликами не стал. Это не мое дело, сказал он себе, отметив, впрочем, что проблема «сторожа брату своему», как и неуравновешенность сэра Гилберта, задевала и его. Старший Фробишер — человек возбудимый, в огорчениях противоречащий сам себе, что может серьезно осложнить их путь под землей. Лучше, решил Сент-Ив, было бы идти одному.

Площадка в конце деревянного настила находилась дальше основной массы сокрушенной породы, и отсюда Сент-Ив отчетливо рассмотрел очень крутой, неровный участок пути, который им придется преодолеть, продвигаясь к непосредственной цели. Еще две чайки влетели вместе с холодным ветром от реки, и одна из птиц, прежде чем нырнуть в пещеру, обильно испражнилась на плечо Лэнгдона — хорошая примета, если вы верите в них. Сент-Ив надел ранец на спину, повесил на плечо моток веревки и продел согнутую в локте руку в ручку корзины с лампой Румкорфа. Оглянувшись назад, на настил, где Табби и Гилберт наконец-то закончили общение, он увидел, что старик медленно, словно под тяжким грузом, шагает к провалу.

Паровая яхта Гилберта Фробишера с бортовыми гребными колесами, построенная в Шотландии, носила затейливое название «Хеджпиг». Два года назад старик привел ее из Данди к причалу в Истберне. Теперь она стояла у берега Темзы на двух якорях, носовом и кормовом, в броске сухаря от огромного провала. Яхта — роскошное судно шестидесяти футов длиной — была построена для ленивого времяпрепровождения. Большую часть палубы занимали большой салон и кухня, а внизу располагались спальни. Элис стояла под разноцветным навесом возле стенки салона, укрывавшей ее от недавно поднявшегося южного ветра — холодного, сулившего дождь, и смотрела в провал. Прилив был в высшей точке, и потому картина перед ней открывалась отчетливая и ясная — бастион из камня и дерева, перекрывавший край обрушения, совершенно не мешал. Более того, с этого выгодно приподнятого наблюдательного пункта Элис могла различить кое-что даже внутри темного пространства. Она смотрела, как Лэнгдон и Гилберт, видимо, беседуют, причем Фробишер-старший указывает на что-то примечательное. Элис глядела на мужа в театральный бинокль, что делало все предприятие похожим на какой-то спектакль, и чувствовала себя странно далекой.

Идея оставить женщин на борту яхты принадлежала сэру Гилберту — отличная возможность наблюдать за всей затеей без грязи и суеты. Элис надеялась, что сможет обследовать провал и пещеру вместе с мужем, заняв место Джеймса Хэрроу. Но все шло не так. Да еще с того момента, когда вчера вечером они узнали о несчастном случае с представителем музея, в груди Элис поселился непонятный всеобъемлющий ужас, терзавший ее до утра. Запах тел, погребенных в провале, только усилил тревогу. Ужас был не вполне рационален, однако понимание этого ничуть его не ослабляло.

Барлоу, дворецкий Гилберта, вышел из дверей салона с серебряным подносом, на котором возвышался серебряный же цилиндрический кофейник. Кофе был поджарен и смолот этим утром самой мадам Лесер, французской поварихой Гилберта, которую Фробишер-старший брал с собой во все путешествия. Гилберт был рабом своего желудка.

Барлоу налил кофе в большую фарфоровую чашку, украшенную гербом Фробишеров: две яркие звезды над дикобразом, стоящим на задних лапах, с извивающимся красным чертом в зубах. Элис с благодарностью приняла кофе, отказавшись от молока и сахара, и вернулась на свой наблюдательный пост.

Табби и Хасбро, тащившие ранцы и мотки веревки, скрылись в провале. А среди валунов несколькими футами выше реки на глаза Элис попался какой-то мужчина, полускрытый каменным валом, который образовался в первые дни катастрофы. Человек явно подглядывал. Элис заинтересовало, давно ли он там сидит, — она так напряженно следила за Гилбертом и Лэнгдоном, что почти не замечала творившегося вокруг них.

Теперь соглядатай — тощий, маленького роста, с узкой мордочкой хорька, облаченный в какую-то форму, — свернувшись в три погибели, подполз ближе, видимо, изо всех сил стараясь одновременно заглянуть в пещеру и остаться незамеченным. Элис пришло в голову, что это может быть кто-то от Бюро работ — хотя с чего ему прятаться?

Внезапно Элис решила, что ей нужна компания, так сказать, еще одна пара глаз. Мисс Бракен сидела в салоне, подальше от различных атмосферных явлений, и Элис, повернувшись к окну, подняла руку, чтобы постучать в стекло и позвать ее, но увидела, как в этот самый миг миниатюрная дамочка опускает три серебряных кофейных ложечки в свою вышитую сумочку и тут же защелкивает ее.

Это была отчаянно храбрая кража, потому что Барлоу непременно установит, что ложки пропали, — разве что от сообщения Фробишеру-старшему воздержится, приняв во внимание открытую стычку Гилберта с Табби по поводу мисс Бракен. Дамочка отлично знала, что выкрутится. Однако что проку воровать такую мелочь — ложки Гилберта, — если впереди свадьба? Возможно, она не рассчитывает на брак с дядюшкой Табби. И, вероятно, планирует сбежать с сумкой наворованного серебра — затеряться в Лондоне, а потом исчезнуть.

Элис опять повернулась к провалу и глянула в бинокль. Хасбро и Табби выбрались наверх, а Лэнгдон двигался в темноту, быстро исчезая из виду, — от фонаря в конце помоста его отделяли уже несколько ярдов. Гилберт и Табби, казалось, отчаянно спорили. Через минуту Табби воздел руки к небу и решительно зашагал прочь. Но внезапно остановился, повернулся и обхватил дядю за плечи, явно собираясь проститься. Однако Гилберт высвободился и, не оглядываясь, последовал за Лэнгдоном. Все это было одновременно печально и тревожно, и неясное беспокойство Элис усилилось.

Соглядатай теперь вскарабкался на вершину насыпи — похоже, для того чтобы лучше видеть двоих там, внизу. Перегнувшись, он нашаривал что-то в камнях. «Да кто же ты такой?» — прошептала Элис, слыша, как мисс Бракен выходит из дверей салона, надевая свою птичью шляпу. Элис помахала ей, подзывая, но как только она привлекла внимание мисс Бракен к неизвестному мужчине, донесся приглушенный звук взрыва — и человек бросился бежать, мелькая между камнями.

На мгновение все застыло, а потом, как в кошмарном сне, свод пещеры медленно обвалился. Вниз полетели тонны земли и камней. Насыпи и ограждения рушились одно за другим, словно части занавеса, вздымая вверх облака пыли и мусора.

Мисс Бракен завизжала, а у Элис перехватило горло и дыхание пресеклось. В этот момент хлынул дождь, подхваченный ветром, и пыль быстро улеглась. Только миг назад за защитной стеной зияла темная дыра, а теперь Темза хлестала туда сквозь пролом, разбиваясь о то, что стало холмом битого камня. На него карабкались Табби и Хасбро, безрезультатно выискивая какой-то вход внутрь. Не в состоянии оторваться от картины разрушения, Элис смотрела в театральный бинокль, пока дождевая вода не залила линзы.

— Где же мистер Фробишер? — слабым голосом спросила мисс Бракен; мокрая птица свисала ей на ухо. — Я не про этого Табби. Где мой Гилберт?

Дважды ударил гром и дождь усилился.

— Исчез, — ответила ей Элис. — Они оба исчезли.

Услышав это, мисс Бракен в обмороке рухнула на палубу, ее шляпа откатилась в сторону, под проливной дождь. Элис выискивала глазами соглядатая, но того нигде не было видно.

Придя в себя, Сент-Ив обнаружил, что лежит на спине, распростершись на том, что сперва показалось ему светящимся клевером, а на деле оказалось густой порослью какой-то разновидности грибов. В воздухе висел мерзкий запах лошадиного стойла, и Лэнгдон чувствовал, что растения под ним движутся, словно песчаные черви на морском дне. Он сел, глубоко огорченный этим и болью в боку — болело ушибленное или, может, даже треснувшее ребро.

Он принялся шевелить кистями, руками, ногами и шеей, чтобы подсчитать травмы, обнаружив при этом, что потерял защитный шлем. Потом Сент-Ив вспомнил, как его снесло с конца настила, словно жестоким ударом в спину, как, приземлившись на ноги, он перевернулся через голову и побежал, чему изрядно способствовало тяготение. Однако склон был слишком крутым для бега, и у него возникло стойкое ощущение, что его несет вперед какая-то необузданная сила, а его собственные ноги лишь успевают молотить по стремительно надвигающейся земле, не в силах управлять этим полубегом-полуполетом. Спотыкаясь то и дело, он отчаянно стискивал лямки своего ранца… Но теперь руки были разжаты. Когда он потерял сознание от удара, долго ли падал и сколько провалялся в забытьи, было неизвестно.

По крайней мере, его не парализовало. Конечности действовали, пальцы рук сжимались и разжимались, пальцы ног в ботинках шевелились. Голова раскалывалась от боли, над правым ухом Сент-Ив нащупал припухлость, волосы там слиплись от крови, но головокружения он не чувствовал и ощущения пробитого черепа тоже не было. Видимо, кровь из раны на голове больше не шла, ее закрыл ком кровавой грязи. Травмы не особенно опасны, говорил он себе: ломота и боль, как, скажем, у побитого или свалившегося с лошади — такое ему в прошлом приходилось переживать не раз.

Тогда Лэнгдон приказал своему рассудку попытаться вспомнить, что произошло. Уши заполнил скрежет и треск, всепроникающий гул движущейся земли. Он только наполовину сознавал этот шум, пока его несло и крутило, будто ветряной мельницей, а затем швырнуло вниз по крутому склону. Но прежде, чем он успел оглянуться на Гилберта, сверкнула вспышка.

Что видела Элис с палубы яхты? За несколько минут до катастрофы, когда Гилберт начал спускаться в пролом, он помахал ей. Без сомнения, Элис хочет знать, жив он или нет.

Тут Сент-Ив сменил направление мыслей и снова задумался о Джеймсе Хэрроу, которого лягнула собственная лошадь, и о противоречивых распоряжениях городского Бюро работ; особенно странным Лэнгдону казался отказ в проведении полноценной экспедиции. Не перехватила ли бразды правления чья-то незримая рука? Скажем, сыграла роль какая-то старая вражда? Или, вдруг подумал Сент-Ив, здесь явили себя могучие силы, которым нужно держать подземный мир в секрете по своим собственным причинам?

Уловив слабое движение на земле неподалеку от себя, Сент-Ив осторожно повернул голову и, вглядевшись, увидел членистоногих, боровшихся с хваткой грибов, недвусмысленно намеревавшихся во что бы то ни стало пожрать свою добычу или парализовать некими токсинами. Грибы явно состояли в близком родстве с лепистами-рядовками, хотя отвратительно воняли и фосфоресцировали ядовито-зеленым. И это были крепкие, мясистые создания. Конечно же, они — гагаровые грибы Джеймса Хэрроу — никогда не попадались на глаза ботаникам-микологам.

Волосатый белый паук шириной с ладонь Сент-Ива яростно сражался с грибами рядом с его коленом, и это зрелище заставило Лэнгдона вскочить. Его отвращение к паукам было и иррационально, и бесспорно.

Теперь он разглядел темное пятно своего ранца, что было кстати, — тот лежал на мерцающем зеленом ковре футах в двадцати отсюда, а рядом виднелась корзина, куда была упакована лампа. Крышка выглядела надежно закрытой — падение, очевидно, смягчил ковер грибов. Мотка веревки нигде не было видно. Сент-Ив ощутил, что вполне твердо стоит на ногах, и потащился к ранцу. Подобрав по пути корзину, открыл ее и, убрав мешок с набивкой, обследовал лампу. На взгляд и на ощупь та была в полной сохранности, трубка Гейслера, очевидно, уцелела.

Осторожно поставив корзину и подтащив к себе ранец, Сент-Ив достал из наружного кармана компас в медном футляре и переложил его в карман куртки. Затем вытянул провода от индукционной катушки и, перед тем как просунуть руки в лямки и взвалить рюкзак на спину, накинул концы проводов на плечи. Затем сел, осторожно придерживая лампу на коленях, и, сощурившись, нащупывая детали пальцами, присоединил провода к лампе. Повернул ключ — и газ в трубке Гейслера замерцал. Сияние, высвечивающее детали мира вокруг, усиливалось, пока не стало ярко-белым. Повесив лампу на шею, Сент-Ив вставил жесткую металлическую сбрую в гнезда толстого кожаного пояса, чтобы зафиксировать источник света, а затем осторожно поднялся на ноги.

— И отделил Румкорф свет от тьмы, — произнес он вслух и огляделся, дабы получить картину видимой части ландшафта. Угол наклона покрытого обломками холма, который высился прямо перед ним, по расчетам оказался более пятнадцати процентов. Подниматься напрямик будет трудно, скорее всего, даже невозможно, если учесть, что он будет с каждым шагом соскальзывать назад. А если упадет, повредив лампу, то окажется в полной темноте. Очень скверно. Однако именно в том направлении — к югу — течет Темза, и именно туда ему надлежит двигаться, если он намерен искать Гилберта.

Сент-Ив сложил ладони рупором у рта и крикнул: «Эгей!» — а затем вслушался в ответ, который пришел незамедлительно. Только это был крик чайки, а не человека. Птица вылетела из мрака и уселась неподалеку, привлеченная светом и, наверное, голосом. «Доброе утро», — сказал ей Лэнгдон, размышляя, не та ли это вестница счастья, что недавно почтила его подарком. Он крикнул снова, и еще раз, но ответа не было. Голос звучал до странности глухо, словно не мог преодолеть большое расстояние.

Сент-Ив достал из кармана компас и открыл футляр. Перед катастрофой он находился на северном берегу реки в точке обрушения набережной и, если падение не перевернуло его мозг окончательно, сейчас оказался где-то ниже по течению от того места, хотя, видимо, не слишком далеко. Что до поисков Гилберта, лучше всего будет кричать через равные промежутки времени, как на корабле звонят в колокол при густом тумане. Поразмыслив еще, Сент-Ив решил, что надо обходить препятствие с запада, а не пытаться подниматься напрямик, и стараться как можно точнее отслеживать пройденное расстояние, если он надеется отыскать дорогу назад к провалу навигационными методами.

Чайка вспорхнула и исчезла во мраке наверху. Вероятно, с высоты птичьего полета ей отлично был виден Сент-Ив, замерший в круге света, но ему-то пернатое создание было не разглядеть, разве что оно снизится опять. Лэнгдон внезапно ощутил себя довольно заметным, словно высвеченным театральным прожектором, и ему захотелось двигаться. Осторожно, выбирая, куда поставить ногу, Сент-Ив пошел по склону вдоль холма, оставляя позади поля грибов и время от времени останавливаясь, чтобы поправить ношу и выкрикнуть имя Гилберта. Идти приходилось чуть согнувшись вперед, чтобы не упасть. И с каждым скользящим шагом Сент-Ив опускался чуть ниже. Обходной маневр мог занять сколько угодно времени, причем определить, как далеко он ушел от места падения, было нереально; только лампа сияла во мраке. Земля под ногами внезапно стала надежнее, ее усеивали неподвижные минеральные образования, торчавшие сквозь песок, словно сильно согнутые колени, — сталагмиты в разных стадиях развития.

Почва здесь местами была покрыта подвижной щебнистой осыпью пещерных полостей, и Сент-Ив, принявшийся карабкаться наверх и мимо них, за короткое время продвинулся довольно далеко. Его окружал, простираясь на целые мили, лес зрелых сталагмитов, и он петлял между ними, то и дело замечая конические вершины сталактитов, свисавших сверху, призрачно тянувшихся из темного пространства.

Какое-то движение во мраке впереди заставило Лэнгдона резко остановиться — крупное животное или человек, ползущий на коленях! На миг он затаил дыхание. Из-за сталагмита показался пятнистый козел, тряхнул головой и опрометью кинулся прочь.

Неужели ему это почудилось? Ему отказывает разум? Бесполезные размышления. В любом случае козел вряд ли бродит по подземному миру просто так, как и гагара; у него даже еще меньше резонов. Разумно предположить, что раз козел спустился сюда, то Сент-Ив может выйти отсюда на свет божий. Однако очень скоро путь оказался перекрыт почти вертикальной стеной известняка, мучнисто-белого в свете лампы. Стена была глубоко проточена маленькими ручейками, и только благодаря сапогам-монтичелло Сент-Ив не грохнулся оземь на опасно скользкой поверхности.

Стена, уходившая куда-то во мрак, вынудила его пройти дальше к западу по узкой каменной тропе, выглядевшей так, словно ее выровняли и расширили очень давно. Были заметны даже борозды словно от кирки или зубила — работа предприимчивых римлян или даже, возможно, представителей более древних цивилизаций. Жаль, что с ними в провал не пошел человек Гилберта из «Таймс» — шесть приличных фотографий были бы крайне убедительны. А вот свидетельство самого Сент-Ива отметут как следствие помешательства, вызванного падением.

Он обогнул какой-то выступ и оказался на узкой площадке, откуда виднелась теснина с крутыми стенками, прорезанная водопадом, рушившимся шестьюдесятью футами ниже. Вниз вдоль расщелины вели каменные ступени. Это явно были ступени, а не просто каприз геологии: некоторые вырублены в твердом известняке, другие укреплены искусно уложенными обтесанными камнями, так плотно пригнанными друг к другу, что Лэнгдон мог различить соединения с большим трудом. Он огляделся — тропа уходила не только вниз, но и наверх. Ему надо было выбрать направление.

Далеко внизу Сент-Ив заметил обширное поле странных грибов, свет которых напоминал тот, что испускают самки светлячков или тела люминесцирующих кальмаров. Он вытащил медную ахроматическую подзорную трубу — инструмент тонкой работы, из четырех сегментов — и приник к окуляру. Перед ним предстало дно ущелья, пейзаж, изобилующий некими объектами прямоугольных очертаний: то ли могильные плиты, то ли склепы, то ли каменные хижины.

Некоторое время изумленный до глубины души Сент-Ив вглядывался в этот феномен. Он был убежден, что знает, где находится: где-то под Блэкфрайарз. Такие сооружения он уже видел прежде — не похожие, но именно эти, — когда под полом собора Оксфордских мучеников разверзлась земля и Игнасио Нарбондо пал навстречу своей участи. Расщелина приоткрыла ясную картину подземного мира, которая исчезла через мгновение, но мгновенный образ ее запечатлелся в памяти Сент-Ива. Проходили месяцы, и он начал сомневаться: не примерещилось ли ему это — не был ли тот долгий вечер только кошмарным сном? Сейчас никаких сомнений не осталось.

Медленно, считаясь со своими ребрами, он потянулся назад и достал из ранца флягу с водой и газетный сверток с едой. Сел, прислонившись к сухому участку известняка, развернул сэндвич с ветчиной, горчицей и маринованным луком и ощутил, что хочет пить и голоден. Чайка тут же объявилась снова: спланировала из мрака и жадно уставилась на сэндвич. Потом подскакала поближе, и Сент-Ив, отломив кусок корки, бросил ей; птица поймала его на лету и мгновенно проглотила.

Сент-Ив жевал, осматривая расщелину, — ему казалось, что он ест свой бутерброд на втором или третьем уровне огромного дома с частично отсутствующей крышей. Крутой проход между этажами был, без сомнения, проточен за бесчисленные тысячелетия потоком воды, растворившей пласт известняка. Похоже, все это пространство под Лондоном так и возникло: поверхностные воды, беспрестанно пополнявшиеся благодаря прорезавшим столицу рекам и бесконечному числу дождливых сезонов, просачивались сквозь известняк, терпеливо выедая твердый камень. Сент-Ив оказался на пороге чудесной страны, подготовившей к его приходу удобную лестницу. Очевидным долгом ученого было разглядеть в этом возможность, а не неудобства, и пробраться дальше в подземный мир.

Он бросил чайке крошку ветчины и потянулся за промасленной газетой, валявшейся на земле рядом с ним. Чайка, схватив мясо в полете, сглотнула, приземлилась на газету, схватила ее и бешено забила крыльями, унося свою засаленную добычу. Чайки — воры птичьего мира, подумал Сент-Ив, что, увы, полностью объясняет их мимолетные акты дружелюбия.

Он встал, убедился, что с равновесием все по-прежнему в порядке, бросил последний взгляд в подзорную трубу, и, выкрикнув имя старшего Фробишера — вновь без ответа, — принялся спускаться, считая шаги и одновременно мимоходом размышляя о том, как иррационально стремление приписывать животным человеческие эмоции — «верный пес, загадочный кот, мудрая сова». Возможно, жадность тоже числится среди основных опор человеческого поведения, думал он, любовь просто биологична по происхождению, а самоотверженность — иллюзия, призванная прикрыть обычное своекорыстие. Соображения эти не слишком радовали и были немедленно вытряхнуты из головы, когда на глаза Сент-Иву попался черный револьвер с толстым стволом — он лежал на скальном уступе за краем лестницы двадцатью футами ниже.

Сент-Ив готов был поклясться, что видел его прежде. Нарбондо носил такое же неприятное на вид смертоносное оружие — оно скользнуло в бездну за миг до того, как то же самое случилось и с самим дьявольским доктором. Сент-Ив прикинул, разумно ли попытаться забрать револьвер, и отбросил идею как слишком рискованную. Еще дюжина ступеней — и свет лампы выхватил темное пятно, хорошо заметное на белом известняке. Спустившись еще на три ступени, Сент-Ив развернулся и, встав коленями на камень, присмотрелся — почти наверняка это была кровь, давно, впрочем, высохшая. Иного объяснения в голову не приходило. Осторожно выпрямившись, он возобновил спуск и вскоре обнаружил еще кровь — на этот раз изрядную лужу, — а потом кровавые следы тремя ступенями ниже. Один из отпечатков обуви являл узор гвоздей со шляпками, который складывался в пентаграмму.

Спорить тут было не о чем: Игнасио Нарбондо, раненый, спускался по этому куску лестницы чуть больше года назад. Сент-Ив сомневался, что злодей сумел выбраться наверх, потому что тогда он искал бы случая отомстить Сент-Иву и его семье. В Нарбондо не было почти ничего человеческого, им двигала кровавая радость, которую он извлекал из людских страданий. Сент-Ив почувствовал, что его научное любопытство в отношении подземного мира сильно поубавилось. То, что Нарбондо мог выжить или, в самом оптимистичном варианте, скончаться где-то тут, стало вдруг серьезным препятствием.

Но все-таки Сент-Ив добрался до пола гигантской пещеры, разделенной высокими известняковыми стенами и прудами стоячей воды. Скопления грибов росли, уходя в глубину и подсвечивая ее. Воздух полнился их зловонием. Кое-где на грибах висели огромные, по колено, гроздья гифов, дававшие яркий свет. Геометрические формы, которые были видны сверху — вероятно, какие-то руины, — на глаза не попадались, но находились явно где-то неподалеку. Искушаемый ими Сент-Ив постоял минуту, но подавил соблазн. Если он найдет выход на поверхность, то сможет вернуться и тщательно обследовать подземный мир — к черту Бюро работ! А вот если выбраться отсюда ему не удастся, он станет обитателем этого мира и получит шанс обследовать его на досуге — или пока не сойдет с ума, подобно многим из тех, кто оказался на необитаемом острове.

Хорошо различимая тропа, основательно исхоженная, обильно испещренная отпечатками копыт и отметинами, напоминавшими следы обутых ног, вела вбок и вверх, к северо-западу, и Сент-Ив раз меренным шагом направился в ту сторону. Он припомнил все, что было ему известно о подземных реках Лондона, которые, скорее всего, служили источником здешних грунтовых вод, изобилие которых явственно считывалось вокруг. Флит, он знал, брал свое начало возле прудов Хайгейт в Хампстед-хите, а Уэстберн и Тайберн — очень близко к Западному Хэмпстеду. Ему доводилось бывать в тоннеле, через который протекал Уэстберн, и видеть железные двери и лестницы, ведущие к боковым притокам и сточным тоннелям на нижних уровнях.

Продвигаясь вперед, Сент-Ив миновал несколько озер, покрытых коврами фосфоресцирующих грибов, совершенно явно хищных, ибо тут и там они удерживали в плену слепых подземных рыб или молочно-белых саламандр, причем все жертвы были явно живыми или впавшими в оцепенение. Сент-Ив задумался о том, не вступают ли грибы в своего рода симбиоз с пленниками. Если так, то грибы в этих отношениях пребывали в гораздо более выгодном положении, поскольку выглядели омерзительно полными жизни, тогда как пойманные ими животные прозябали на грани небытия. В окружении грибов бурно плодилась ряска, как если бы их свет был достойной заменой солнечному. Прибрежная грязь изобиловала следами козьих и кабаньих копыт.

Заметив в нескольких футах от тропы матерчатый лоскут, Сент-Ив опознал в нем широкий пояс от рясы, в которой Нарбондо вошел в собор, неся дьявольское устройство, предназначенное для того, чтобы отправить их всех на тот свет. Немного поодаль обнаружилась и сама ряса, заляпанная запекшейся кровью, хорошо заметной на черной ткани. Похоже, владелец сбросил это стесняющее движения одеяние, когда его силы стали иссякать.

Сент-Ив продвигался вперед, в местность, где грибы достигали значительных размеров — их круглые шляпки напоминали теперь столы в пабе. Отдельные экземпляры подступали почти к самой суше, причем часть из них ярко светилась — явно по той причине, что грибам удалось разжиться свежим мясом: по большей части в ловушки попадались птицы, летучие мыши и крысы. И вновь почти все животные были в каком-то смысле живы — или, по крайней мере, не подвержены разложению. А дальше начинался настоящий лес из грибов — создававшие его плодовые тела были куда выше взрослого человека. Они испускали очень яркое сияние — в нем терялся даже свет лампы. Сент-Иву казалось, что грибы тянутся и склоняются к нему, когда он проходит мимо, — весьма тревожное чувство, — поэтому шел он осторожно, неукоснительно придерживаясь тропы, проторенной за многие годы бесчисленными животными.

В порядке эксперимента коснувшись пальцем окрашенных в цвета жадеита пластинок огромного гриба, Сент-Ив получил подтверждение своим умозаключениям: гриб мигом присосался, как морская анемона, к коже и отвел края шляпки назад, будто пытаясь втянуть добычу поглубже. Сент-Ив спешно отдернул руку, но прильнувший к его плоти лоскут пластинки просто оторвался от шляпки. Появились неприятные ощущения — отчетливое покалывание, как при надвигающемся онемении. Пришлось быстро очистить палец от остатков грибной мякоти — энергично потереть о металлический фиксатор лампы, которым та крепилась к поясу. Затем Сент-Ив извлек лупу и принялся тщательно изучать пластинки. К своему удивлению он обнаружил, что они усеяны крошечными присосками, напоминавшими круглые ротовые отверстия, — хищники, совершенно верно!

Пройдя еще немного, он замер, увидев странную картину: широкий участок грибных зарослей был выкошен почти под основание. Прокос имел четкую прямоугольную форму, около фатома шириной с каждой стороны. Сент-Ив стоял и размышлял, что бы это могло значить. Следы Нарбондо на тропе попадались редко, ибо в основном были затоптаны зверьем, которое пробегало там после. Здесь же всё перекрывали многочисленные отпечатки обуви, причем совсем свежие: группа людей спустилась сюда сверху. Виднелись и вмятины от колес, как если бы эти люди прикатили с собой тележку, чтобы забрать отсюда свое сокровище. И сокровище это состояло из плоти, костей и сияющих грибов, догадался Сент-Ив.

Жилье Бомонта находилось в мансарде — самое удобное помещение, каким он когда-либо довольствовался, с видом на Темпл и свободным доступом на крышу через чердачное окно. Комнату часто освещало солнце, ветер продувал ее через открытые оконные переплеты, унося прочь вонь снадобий, смерти и боли, наполнявшую нижние этажи здания. Бомонт вылезал в окно и усаживался на крыше, покуривая трубку и разглядывая стаи облаков, надвигавшихся с юга. Его надежно защищала от ветра широкая кирпичная дымовая труба с полудюжиной колпаков. Голуби и городские воробьи сидели или скакали вокруг, осторожно приглядываясь к нему в ожидании, когда он поделится с ними корками и крошками от полусъеденной ковриги, засунутой в карман жилета. Самый толстый воробей слетел ему на плечо и клюнул верх ковриги. Чтобы не спугнуть его, Бомонт замер. Решительный воробей ему нравился.

Когда тот упорхнул, карлик выбил трубку, сунул ее в карман, затем, разломив оставшийся хлеб, разбросал крошки по черепице, наблюдая, как дождавшиеся птицы устраивают радостную свалку вокруг еды, а с неба спускается подкрепление. Он сыграл на флейте мелодию — простенький мотив, который придумал сам, — и с удовлетворением отметил, что птицы, кажется, слушают с удовольствием, особенно голуби: эти прервали свое непрестанное насыщение и смотрели, как он играет. Некоторое время спустя Бомонт раскланялся перед публикой и спрятал флейту в куртку, из другого кармана достал мешочек и встряхнул его, вслушиваясь в веселое звяканье соверенов.

Он обменял банкноты Английского банка от мистера Клингхаймера на монеты, потому что любил золото куда больше бумажных денег, шелестевших, словно крылья насекомых, и сгоравших в пепел, если огонь пожирал их. Соверены делили мешочек с испанскими дублонами и рубиновой булавкой из галстука Нарбондо. Последнюю Бомонт засунул в каучуковую трубочку, чтобы уберечь от повреждений. Он подумал о своем кладе, спрятанном под землей, — достаточном, чтобы когда-нибудь он смог ездить в карете. Жить один он тоже не собирался. С дамами обращаться Бомонт не умел, увы, — тут он был не мастер и получал отповеди, когда набирался храбрости заговорить с ними. Но, быть может, когда-нибудь ему и в этом улыбнется счастье.

Он отогнал последнюю мысль как ненужную и стал думать о том, чем заплатит ему за услуги мистер Клингхаймер теперь, когда Нарбондо упакован в ящик для перевозки. Давным-давно Бомонт решил для себя не быть обязанным ни единому человеку, особенно богатому. Его старик велел сыну-гному иметь обязательства только перед самим собой. Клингхаймер заставил Бомонта отвечать за жаб и головы, что, в общем, было не хуже того, чем он занимался многие годы, хотя означало работу в подвале, в воздухе, вонявшем смертью, в самой гуще несчастья. Но как долго еще Клингхаймер будет нуждаться в нем? Для людей вроде этого типа снять Бомонту голову с плеч, если понадобится, легче, чем рукой взмахнуть, — и тогда конец бедняге Бомонту.

Что сказал бы его отец о мистере Клингхаймере? «Смотри, куда лезешь», — примерно то же, что буркнул торговец картофелем, когда Бомонт шел сдаваться на милость ростовщика. Это был хороший совет — и он стал только лучше, когда удача улыбнулась Бомонту, — особенно в доме, полном негодяев, вроде дома Клингхаймера.

Карлик упрятал мешочек монет в куртку и достал карманные часы — те самые, что продал ростовщику с Пич-аллеи: серебряные часы с выгравированными на корпусе инициалами «Ф» и «З». На выкуп ушли три из четырех крон, вырученных за все часы. Однако эти часы явно приносили удачу, и Бомонт собирался держать их при себе столько, сколько «мистер Филби Заундс» будет его именем.

Придерживая шапку, он полез обратно в окно и, затворив его за собой, услышал, как щелкнула задвижка. Затем стал тихонько спускаться в полумраке по узким чердачным ступеням к верхней площадке, где лестница приобретала парадный вид — особенно Бомонта радовали широкие перила, опирающиеся на толстые балясины, и горевшие днем и ночью масляные лампы, которые нравились ему больше, чем электрические. Масло — это что-то такое, что человеку понятно.

Навстречу Бомонту качнулась чья-то тень, и карлик проворно поднялся на пару ступенек чердачной лестницы, чтобы его не заметили. Решив выяснить, кто это и куда направляется, он, сняв шапку, пригнулся так низко, как только сумел, и уставился вниз. И был очень удивлен, увидев незнакомую девушку, видимо, слепую — в темных очках. Лицо ее было лишено выражения, а глаза ничего не могли ему сказать, поскольку были скрыты за дымчатыми стеклами, однако Бомонт ощутил в ней глубокое горе и изрядную долю страха и смятения. Следом показался бандит Шедвелл, странный крючконосый тип с безграничным, плавно переходящим в лысину лбом и злобным взглядом. Они повернули к прихожей, и Бомонту хватило храбрости проползти дальше, чтобы увидеть, куда они пойдут — как оказалось, недалеко. Шедвелл остановился перед картиной в раме, что висела на стене рядом с дверью в некое помещение, и, сдвинув ее в сторону, снял спрятанный за нею ключ. А потом отпер ту самую дверь. Злодей действовал открыто — его спутница ничего не видела. Да и дверь, скорее всего, можно было открыть изнутри только с помощью собственного ключа. Шедвелл ввел девушку в комнату, что-то негромко бурча, потом рассмеялся, вышел, захлопнув дверь, и запер ее. Бомонт скрылся на чердачной лестнице, надел шапку и принялся спускаться так, будто проделывал это нынче вечером впервые. Однако, оказавшись вновь на площадке, карлик обнаружил, что Шедвелл уже исчез. Бомонт прокрался к картине и заглянул за нее — ключ, словно дитя в колыбели, лежал в маленькой нише в штукатурке.

Клара сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и ее сознание было полно движущихся во мраке образов, а уши — звуков. Ее привезли в больницу доктора Пиви утром, и она чувствовала, что к концу дня смертельно устала. В госпитале она познакомилась с мистером Клингхаймером. Он был стар, мистер Клингхаймер, очень стар, хотя скрывал свой возраст и свои мысли под маской. Он сказал Кларе, что очень хорошо ее знает, хотя она не знает его. Но скоро это упущение будет исправлено, говорил он, называя себя ее добрым другом. Он взял Клару за руку и бесстыдно поклялся ей в своей честности. Это было последнее, чего она ожидала услышать от похитителя и убийцы. Еще Клингхаймер сказал, что зайдет повидать ее позже вечером, когда ее поудобнее устроят в его особняке. Им обо многом надо поговорить, пояснил он.

Старый дом скрипел и вздыхал. Двери открывались и закрывались. Этажом выше кто-то ходил по комнате. Этажами ниже было много людей. Клара могла почувствовать их — они представлялись ей скоплением зла. Она потрогала свой локоть, который болел под повязкой, наложенной там, где доктор Пиви вколол толстую иглу, чтобы влить в ее вены кровь Клингхаймера.

Клара остановила круговорот мыслей и вслушалась в себя — в шум крови в ушах, в биение сердца, — выискивая какое-нибудь свидетельство того, что кровь мистера Клингхаймера осквернила ее собственную, что его тень залегла в ней. Но неожиданно ощутила присутствие матери, хотя это было невозможно, немыслимо — мамин голос что-то шептал ей, только шепот был словно ветер за стеной, и Клара не могла уловить смысл слов. Но ведь мама умерла и исчезла! Она не могла присутствовать, не могла говорить каким бы то ни было голосом — уж точно не в этом бесконечно далеком от родного дома месте. Однако же голос явственно звучал.

Воздух, который просачивался через окно, пах дождем, и Клара задышала глубже. Мысль о дожде вернула ее в настоящее, и она поняла, что комната — это ее тюрьма. Пахло яблоками, а еще слежавшейся пылью и старостью. Клара встала и ощупью пошла вокруг комнаты, начав от запертой двери. Возле двери стояла невысокая парта, поверхность которой говорила о том, что ею пользовались годами. Кто-то — наверное, мальчик, представила Клара, — вырезал на столешнице свои инициалы: «Дж.» и «Б.». Интересно, как его звали? Был ли он узником, как она, — или, может, пользовался партой при более благоприятных обстоятельствах? Клара нашла свою сумку и поставила ее на парту.

Дальше обнаружился шкаф с кольцом в дверке. Он был пуст, если не считать одеяла на верхней полке, пахнувшего сырой шерстью, и ночного судна внизу. Рядом находился комод с зеркалом, на нем — тяжелый кувшин, полный воды, и стеклянный стакан. Клара понюхала воду и только потом рискнула наполнить стакан и попить. Яблоки, числом два, лежали на тарелке рядом с кувшином. Не съесть ли одно? Вряд ли мистер Клингхаймер привез ее в Лондон для того, чтобы отравить. Это лишено смысла, если исходить из заверений мистера Клингхаймера. Клара надкусила яблоко, оказавшееся очень вкусным, и пошла дальше по комнате — ощупала высокие дубовые стенные панели, кусок ковра на полу, стеганное, с атласным верхом, покрывало кровати, набитое пером. Ей захотелось прилечь.

Когда они с Шедвеллом пересекали мост, направляясь из Айлсфорда в Лондон, она сидела в экипаже, горюя по Матушке Ласвелл, и в ее голове возник отчетливый образ Финна Конрада. Счастливый Финн читал книгу, которую она дала ему, и ее сердце возрадовалось — прилив надежды хлынул в нее. В ее видении Финн сидел возле чистого потока, где в ясном вечернем свете играла рыба. Это был тот самый ручей, где Шедвелл заставил Клару найти под песком тот ужасный ящик.

Она знала, что ручей тот самый, потому что достаточно часто видела его девочкой — когда еще могла видеть мир, а не призрак мира, который различала сгибом локтя. А потом они проехали мимо мальчика, шагавшего по обочине с фонарем и парой кроликов. Сердце Клары забилось от мысли, что это Финн, что он пришел за нею, но, присмотревшись — в ярком свете фонаря она видела довольно ясно, — поняла: это кто-то другой. Мальчик скоро исчез из виду.

Теперь присутствие Финна снова возникло в ее разуме, как и мамино. Может, это просто ее горячее желание — желание, которое обрело форму и цвет? Пока Клара размышляла об этом, заиграла флейта — так красиво, что это совершенно не вязалось с атмосферой старого дома. Музыка доносилась откуда-то сверху, оттуда, где раньше ей слышались шаги. Потом раздался удар грома, словно флейта вызвала его с неба, и Клара услышала, как застучал по ставням дождь — звук, который убаюкал ее.

Финн Конрад, толкая перед собой тележку, нагруженную пирогами со смородиной и с мясом, купленную целиком у разносчика на Флит-стрит, возле таверны «Олд Белл», медленно продвигался по Уайтфрайарз-стрит к Лазарус-уок. Он нашел дом двенадцать и, проходя мимо, быстро поглядел сквозь его широкие, кованого железа ворота: особняк, четыре-пять этажей, много комнат, обилие украшенных труб и фронтонов. Обширный передний двор с мощеным подъездом был безлюден, по крайней мере, пока Финн туда заглядывал, а за распахнутой дверью большого каретного сарая виднелись элегантная берлина и черный брогам, понизу расписанный белыми завитками. Именно про этот экипаж говорила Матушка Ласвелл.

Финн дошел до конца улицы по проезжей части, игнорируя мощеную дорожку, тянувшуюся вдоль облицованной гранитом стены. Дом неприветливо глядел на парнишку дюжинами окон — некоторые были забраны декоративными железными решетками. Финн задумался, что это могло бы значить — зарешеченные окна. В любом случае ничего хорошего. Он продолжал размышлять, оценивая, насколько опасна попытка пробраться в дом богатого человека, где его могут изловить, приняв за обычного вора, и отправить на виселицу, в сравнении с кошмаром не сделать ничего для спасения Клары, когда есть шанс. Да он скорее умрет, чем упустит его!

Зарешеченные окна свидетельствовали, что в прошлом в особняке содержались узники, а это означало, что они могут быть там и сейчас. Финн описал петлю по узкому переулку — мимо галантерейных витрин, табачных лавок и аптеки, — затем, выйдя за пределы видимости дома, прошел по Миддл-Темпл-лейн, снова сделал круг по Уайтфрайарз-стрит и Лазарус-уок и вернулся. «Пироги мясные, смородиновые, два пенни штука!» — выкрикивал он время от времени для приличия и даже остановился, чтобы продать пару.

Финн еще раз прокатил тележку мимо больших ворот — заперты, сомнений нет. Посмотрел, не попробовать ли перелезть через стену — достаточно легко, но рискованно при дневном свете. Потом заметил, что двор особняка начали мести, и остановился на тротуаре, вознамерившись, как сказал бы военный, занять пост наблюдения. Хорошее место для торговли, по крайней мере, пока не приказали убираться.

Он подпер колеса тележки и угостился одним из пирогов, который оказался первосортным. Мимо по мостовой шли люди, утро тянулось своим чередом Лазарус-уок соединял Тюдор-стрит и Темпл коротким перешейком, так что торговля шла бойко, и Финну скоро стало казаться, что он сумеет возместить часть денег Матушки Ласвелл, потраченных на тележку. Однако низкие тучи, летевшие по небу под южным ветром, не оставляли сомнений в том, что скоро начнется дождь. На улице становилось все меньше народу. Финн порадовался, что выбрал место у стены и купил ночью куртку, которые неплохо прикроют его от дождя.

Посыпались капли, а затем двойной удар грома распорол небо — и дождь полил всерьез. Финн втиснулся между стеной и тележкой, укрываясь под прилагавшимся к ней зонтом. Неторопливо сжевал второй пирог, гадая, что же делать дальше, а затем и третий — стоит набить живот перед потенциально очень длинным днем. Час назад притвориться торговцем выглядело отличной уловкой, но сейчас, когда риск промокнуть существенно вырос, Финн предпочел бы какой-то другой вариант.

Ветер крепчал, угрожая унести зонтик в соседнее графство, и парнишке пришлось вцепиться двумя руками в ручку и выставить купол против мощного воздушного потока. Из-за края зонта Финну было видно, как по улице медленно тащится крытый фургон, запряженный парой лошадей. Видом фургон походил на маленький деревянный домик на колесах с плоской односкатной жестяной крышей. Шаг за шагом, и вот уже видна надпись на стенке — «Уолхэм: товары и доставка». Возница прятался от дождя под холщовым навесом, являвшимся продолжением крыши и стенок фургона, но, когда лошади встали у ворот особняка, вынужден был вылезти наружу. Это оказался долговязый малый в красном котелке, похожий на паука — сплошь локти да колени; двигался он проворно. Открыв замок ворот извлеченным из кармана ключом, возница распахнул створки, угрюмо глянув на Финна — похоже, с удовольствием прогнал бы пинками на соседнюю улицу, — и снова залез на облучок, чтобы загнать фургон во двор.

Когда экипаж проезжал мимо, Финн вдруг понял, что лучшего шанса не будет. Он должен немедленно сделать что-то для Клары — или вообще все будет без толку. «Смерть или слава», — прошептал он себе под нос, видя, что улица почти пуста.

Скрытый фургоном, Финн выпустил зонтик, который тут же унесло ветром, в два прыжка вскочил на подножку, вцепился в задвижку на деревянной дверце, распахнул ее и нырнул внутрь. Пол перед ним неожиданно скользнул вперед на пару дюймов, и Финн, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, все же упал. Затем пол остановился и покатил назад, будто на колесах, что было совсем странно. И еще фургон был освещен бледно-зеленым светом. И пахло тут, как в нечищеном стойле, хотя увидел Финн не животных, а человека! Перед ним предстал сам доктор Нарбондо, которого Финн впервые встретил полтора года назад в Айлсфорде и которого несколько дней спустя видел в последний раз падающим в расщелину на полу собора Оксфордских мучеников. Обнаружить его здесь, в плоском металлическом ящике, лежащим на чем-то, что напоминало огромные светящиеся грибы, было немыслимо. Веки Нарбондо были полуоткрыты, однако глядел он в никуда.

Финн, отдышавшись после первого потрясения, сообразил, что Нарбондо угрозы не представляет. Правая рука злодея была пленена грибами, толстый пласт мерцающих гифов разросся по верху головы, буквально слившись со скальпом. Зеленая плоть грибов пульсировала, словно сердце, перекачивая какие-то соки.

Финн прижался к дверце, отчаянно борясь с желанием открыть ее и выпрыгнуть наружу. Он слышал, как жуют и топчутся лошади, как возница спрыгнул на землю, как уводят лошадей. Наступила тишина, и парнишка воспользовался случаем приотворить дверцу и выглянуть. Они находились в каретном сарае. Финн заметил черный брогам, высокую стену, на которой висела сбруя, завесу дождя в дверном проеме — правда, дверь очень быстро скользнула в пазы, отгородив каретный сарай от внешнего мира. Финн оказался в ловушке.

Он закрыл дверцу и посмотрел на Нарбондо, который тяжело заворочался, словно собираясь проснуться. Окутавшие злодейского доктора гифы содрогнулись — казалось, они ожили, ощутив движение пленника. Шляпка гриба — величиной с тарелку — приблизилась к плечу Финна и медленно потянулась к нему, видимо, ощущая присутствие еще одной потенциальной жертвы; внешняя кромка гриба сморщилась и скривилась, будто губа человека. Финн, заметив на ней тысячи крохотных присосок, которые вытягивались и сокращались, попытался отступить к двери, но что-то удержало его ступню: шляпка другого гриба приникла к носку ботинка. Парнишка отдернул ногу, вырвав полумесяц зеленой плоти. Вокруг заклубилась вонь промокшей навозной кучи.

Финн выхватил устричный ножик и сдернул с него ножны, прикидывая, станут чудовища защищаться, если он полоснет их, или нет и насколько быстро они могут двигаться. Носок ботинка с куском гриба все еще светился. В этот миг послышались чьи-то голоса, и Финн с удивлением почувствовал, что фургон снова тронулся вперед, покачиваясь на рессорах, а затем остановился с приглушенным лязгом, поскольку достиг некой цели. Все внимание Финна сейчас занимали грибы — нож парнишка держал в правой руке, а левая лежала на задвижке дверцы. Фургон еще раз дернулся, после чего донесся звук заработавшего механизма, а чувства сообщили, что сомнительное убежище едет куда-то вниз.

«Более чем странно», — подумал Финн и снова на мгновение приоткрыл дверцу. Оказалось, что они в самом деле опускаются в освещенную шахту, облицованную деревом. Поклажу фургона — большой деревянный ящик-футляр, в котором доктор Нарбондо покоился, словно в склепе, на ложе из грибов, — вкатили в лифт и запустили его на спуск. В какой-то момент шум мотора затих — прибыли! Финн продумывал разные виды лжи, которые объяснят, что он делает в этом ящике, но ему не пришло в голову ничего лучше, чем говорить, что он укрылся в фургоне от дождя.

Теперь до него донесся скрип откручиваемых болтов или запоров, и одна стенка начала складываться, одновременно поднимаясь наверх. Помещение снаружи заливал кроваво-красный свет, который, взаимодействуя с зеленым мерцанием грибов, окрасил все внутри футляра в болезненно-желтые оттенки.

Финн сжал устричный ножик за спиной и присел в готовности к прыжку, вслушиваясь в странный набор звуков — шипение мехов, бульканье исполинского котла, тиканье огромных часов или метронома.

Парнишка перебрал имевшиеся у него варианты — их оказалось немного. Однажды Финну довелось пустить нож в ход, что ему очень не понравилось, хотя и спасло жизнь. Лучше убежать, если выпадет шанс.

Складная стена с громким стуком легла на крышу ящика. И прямо перед Финном оказался стоявший на короткой стремянке карлик. У него была длинная борода, высокая бобровая шапка, выглядевшая перевернутым близнецом бороды, и грязный кожаный фартук. Он смотрел на Финна безо всякого удивления, а затем странным высоким голосом — голосом, который парнишка слышал прежде, — спросил:

— У тебя есть имя, молодой «подай-принеси»?

Вопрос был произнесен совершенно деловым тоном, без тени гнева, удивления или подозрения.

— Финн Конрад, сэр, — ответил Финн, вылезая из ящика на пол и пряча нож.

— Финн, точно? Хорошее имя, в нем есть какая-то фишка. А я повсюду известен как Бомонт-гном, соответственно своим размерам. Матушка была француженка, упокой ее душу. В этом доме злодейства, как бы то ни было, я ношу имя мистер Филби Заундс.

— Могу я тогда звать вас Бомонт — или вы предпочитаете мистера Заундса? — до Финна вдруг дошло, что эта встреча — невероятное стечение обстоятельств, — и ему стало интересно, что затевает карлик.

Тот долго рассматривал Финна, а потом сказал:

— Можешь звать меня Бомонт, но не в компании. Я ведь тебя знаю, милейший, а ты знаешь меня. Подумай хорошенько. Ты ехал зайцем в фургоне Нарбондо все то время, пока мы по болотам пробирались в «Тенистый дом». Я заметил тебя, когда ты забирался сзади и прятался там, в Сент-Мэри-Ху, и снова увидел тебя, когда ты принес мне завтрак на следующее утро. И не кто иной, как ты, въехал в том громадном воздушном корабле в собор и спустился по веревочной лестнице искусно, словно кастрированный кот. Да, это я водил экипаж доктора, понимаешь, и это я играл на органе, когда рушились стены собора. Моя музыка разнесла церковь на куски. Большой орган — скопление труб, звуки которых обрушили стены, и снова пал Иерихон. Это сделала «Маленькая фуга». Помнишь? Ты же был там. И слышал ее, без сомнения.

Финн потерял дар речи, но сумел кивнуть. Каждое слово карлика было правдой, хотя о «Маленькой фуге»[27] Финн не знал ничего. Все это дело было таинственным, как и присутствие бывшего кучера Нарбондо в этом месте.

Первый раз Финн отчетливо разглядел карлика в Лондоне, на Ангельской аллее подле Джордж-ярд — тот управлял повозкой Нарбондо. Финн забрался тогда в багажное отделение и соскочил размять кости, когда они добрались до деревушки Сент-Мэри Ху на болотах, как и сказал карлик. Потом Финн залез обратно и доехал до «Тенистого дома», считая, что его не заметили. Но, как оказалось, ошибся на этот счет. Карлик видел его, но не выдал. Финн не знал, что и думать. Конечно, сейчас карлик не проявляет враждебности — Финн умел это чувствовать, даже если человек это старательно скрывал. Более того, Финну казалось, что он встретил старого друга, когда тот был очень нужен… Хотя почему карлик так себя ведет, Финн понять никак не мог.

Теперь он позволил себе осмотреться: в нескольких футах позади его старого нового знакомого на залитой красным светом широкой каменной скамье стояли несколько цирюльных тазиков, где бурлила зеленая жидкость. В двух тазах на столбиках светящейся плоти, похожих на шеи, стояли отрубленные головы, мужская и женская. Финн с изумлением осознал, что «плоть» — это толстый пласт грибной ножки. Глаза мужчины были открыты, а рот двигался, будто тот пытался одновременно жевать и говорить. Женская голова казалась то ли спящей, то ли мертвой — разобрать было трудно. Над скамьей нависала геометрически правильная сеть медных трубок с крошечными отверстиями, через которые некая аэрированная жидкость капала в тазики, омывая грибы и головы. За скамьей раздавалось шипение, вдохи и выдохи пузыря величиной со среднего гиппопотама. Его придавливала стальная пластина, которая снова подымалась, когда пузырь сплющивался полностью, и тогда гигантское легкое надувалось вновь, всасывая воздух.

Финн вдруг подумал, что женская голова принадлежала матери Клары. Скорее всего, так. Томми говорил, что голова Сары Райт исчезла, и Финн догадывался, что убил и изуродовал несчастную Шедвелл — злодей, который доставил в этот самый дом и Клару! Глаза женщины задвигались, поворачиваясь за сомкнутыми веками, а потом послышался печальный звук, что-то между вздохом и стоном. Потом она моргнула и уставилась на Финна, который в ужасе отвернулся. Пожалуй, ничего более жуткого ему видеть не доводилось.

— Они живые, видишь, — сказал Бомонт, — хотя они только головы. Это жабы делают такое и зеленая кровь, которая тоже из жаб. Время от времени одна из них произносит что-нибудь, и можно даже разобрать слова, если подойти очень близко, но это ничего не значит. Мне говорили, что есть и третья голова — в свинцовом ящике, который стоит вон там; его откроют нынче вечером, чтобы поставить голову на слой жаб. Она мертва уже очень давно, хотя может же соленая свинина стоять в бочке сто лет.

Карлик взял кусок резинового шланга, тянувшийся от медной панели, усеянной циферблатами и кранами, и надел его на носик похожего крана, вмонтированного в боковину тюрьмы Нарбондо. Повернул рукоять — и Финн услышал бульканье жидкости, лившейся в металлический ящик на полу.

— Они могут оставаться такими довольно долго, — продолжил Бомонт, — мозги у них работают за счет грибной крови. Мистер Клингхаймер тоже заливает ее в себя, ну, так говорят, и живет много дольше своего земного срока. Мистер Клингхаймер богат, как Кризис — ну, тот греческий парень.

— Великое чудо! — выдохнул Финн. — Хотя головы были бы счастливее, будь у них тела.

— Мистеру Клингхаймеру нужен их мозг, а не тело. С мозгом грубо нельзя, понимаешь. А как это ты уехал с доктором? — карлик мотнул головой в сторону ящика Нарбондо.

Лгать было без пользы, и потому Финн сказал правду:

— Ждал за воротами и забрался внутрь, когда фургон въезжал.

— А зачем? Ты не воришка, — Бомонт пристально посмотрел на Финна. — У тебя честное лицо.

Финн взглянул в глаза стоявшему перед ним бородатому уродливому человечку и не нашел в них ни потаенной злобы, ни хитрости.

— Девушку, которую я знаю, похитили на ферме «Грядущее», в Айлсфорде, — отважно сказал Финн. — Я приехал забрать ее, если она в этом доме. А еще злодеи убили ее мать. Я уверен, что вон и той миске находится ее голова, — парнишка мотнул головой, показывая.

Бомонт заметно помрачнел.

— Слепая девушка, да? — спросил он. — Та, что утром приехала с этим негодяем Шедвеллом?

— Да, сэр, — ответил Финн, и сердце его забилось. — Не кто иной, как Шедвелл, убил ее мать. Так вы видели Клару, да?

— Ага. Я видел эту девушку, а она меня не видела, но тут никакого неуважения, не подумай. Ей не следует быть тут. Ты пришел в страшный дом, Финн. В нем есть вещи, от которых выворачивает наизнанку, — карлик показал для наглядности на булькающие тазы. — Эти двое не всегда были головами, как ты уже понял. Их освободили от тел. А моя участь теперь сохранять их живыми, так сказать, что очень по-христиански.

Финн кивнул. Несмотря на странную манеру изъясняться, Бомонт говорил по делу. И смысла в его словах было побольше, нежели в речах иных ораторов.

— А где держат Клару? Вы знаете?

— Ага, на четвертом этаже. Я живу на чердаке, над нею. Видел человека, что запирал ее, вторая дверь от лестницы.

— Мы сможем отпереть эту дверь?

— Сможем, юный сэр, если никого не будет поблизости. Хотя в доме мистера Клингхаймера это исключительно редко случается: все коридоры проверяют день и ночь напролет, четыре часа один ходит, а на следующие четыре его сменяет другой. Я уже свои два дня отходил, когда был мой черед, но меня очень скоро поставили сюда, на это дело с головами, потому что я кое-что умею и знаю про жаб. Короче говоря, Финн, если тебя заметят, то ты все равно что мертвый. Мистер Клингхаймер такой приятный на вид мужчина, но там внутри, под кожей, живет сущее чудовище, так что не обманывайся.

— Он же главный, да, этот мистер Клингхаймер?

Бомонт кивнул.

— А если я захочу выйти отсюда? Как мне это сделать?

— Так же, как вошел. Может, есть и другие способы, но только когда ты знаешь, где ключ. Каждая дверь запирается, видишь ли.

— А вы знаете, где ключи?

— Бомонт смотрит в оба, когда дело касается не его обязанностей, выискивает свой главный шанс, можно сказать. Но то, что он знает, он держит под своей шапкой, пока не понадобится. Помни это. Я живу наверху, как уже сказал, а окнами в сад за домом. Дверь свою запирать не буду, пока ты здесь, но если тебя поймают, ты меня не знаешь — или нам конец обоим.

В этот момент зазвенел звонок, и Бомонт, схватив Финна за руку, потащил его за дверь — похоже, что в кладовую, где было полно корзин и тюков, наставленных штабелями, мешков с мукой, ящиков с вином — дюжина мест, где спрятаться. Комнату освещали электрические лампы, свисавшие с потолка на шнурах. Мгновение — и карлик исчез без единого слова.

Напряженно вслушиваясь, Финн различил голос, говоривший:

— Заундс, мы тут охотимся за одним парнем — должны привести его к мистеру Клингхаймеру. Если он мертв, надо притащить его голову в мешке. Через десять минут у красной двери. И пока ты тут, гляди в оба! Его величество на редкость не в духе. Если мы не будем начеку, ему наши головы отнесут в мешке — к гадалке не ходи.

— Я бы не пожалел фартинга, чтоб поглядеть на голову величества в мешке, — проворчал Бомонт.

— Держи свои мысли при себе, Заундс. Тут тебе не Либерти-холл. Ну, снаружи, через десять минут.

Финн услышал, как хлопнула дверь, и Бомонт сейчас же вернулся в кладовую.

— Оставайся тут, Финн, — сказал он. — Я похожу с Артуром Бейтсом. Сиди тихо. Когда вернусь, просигналю так, — и он засвистел дроздом — поразительно чисто. Затем приставил палец к носу и подмигнул.

После крутого подъема тоннель, которым путешествовал Сент-Ив, резко свернул направо и приобрел облицовку из тесаного камня, но не того вида, что покрывал ступени древней лестницы в расщелине. И стыки между отдельными плитами были надежно замазаны. Словом, стены напоминали средневековые. Учитывая, что шел Сент-Ив размеренным шагом, все время сверяясь с компасом, можно было предположить, что сейчас он находится где-то под северным Лондоном или, точнее, под Хампстед-хитом, хотя следовало признать, что повороты, изгибы, спуски и подъемы сильно мешали сориентироваться.

Лэнгдон подошел к арочному дверному проему; тяжелая створка двери висела на старых бронзовых петлях, прикрепленных к стене массивными болтами. Удерживал ее в запертом положении деревянный брус, насаженный на железный стержень, — там, где его двигали вверх-вниз или же поворачивали, на створке протерлась дуга в четверть окружности. Немного поэкспериментировав, Сент-Ив отыскал «открывающее» положение запора — брус следовало поднять вверх — и, распахнув дверь, понял, что достиг или почти достиг конца пути. Впереди простирался ровный коридор, заканчивающийся короткой лестницей. На полу виднелись свежие лепешки грязи, размятые колесами повозки.

«Зачем нужно было забирать из подземного мира мертвого Нарбондо?» — размышлял Сент-Ив, шагая по коридору. Но, если так рассуждать, то зачем забирать живого Нарбондо? Вырвать его из хватки грибов? Чего ради? Жалость тут ни при чем: у Нарбондо нет ни приятелей, ни родни, кроме Матушки Ласвелл, которая попыталась застрелить сыночка при их последней встрече — скверное деяние, но только в теории. На деле не существовало человека, который огорчился бы при виде мертвого Нарбондо.

Воспоминание о Матушке Ласвелл вернуло мысли Сент-Ива к убийству Сары Райт. Матушка опасалась, что источником новых бед стал ее собственный мертвый муж, и ее беспокоило, что отсеченная голова этого вивисектора могла быть выкопана из-под пола домика Сары Райт в Боксли-Вудс. Другими словами, пожилая леди полагала, что кто-то активно ищет голову Мориса де Салля, отчима и дяди по отцу угодившего в плен грибам Игнасио Нарбондо. С высокой долей вероятности можно предположить, что именно этот «кто-то» забрал и голову Сары Райт. А теперь, похоже, ему понадобилось включить в дело самого Нарбондо. Конечно, не следовало забывать об игре случая, об удивительных совпадениях, но, похоже, не в этот раз.

«Кто же ты такой?» — думал Сент-Ив, поднимаясь к маленькой передней, заваленной обломками древней мебели: деревянные церковные скамьи, алтарь, шкаф с отвалившейся дверцей, болтавшейся на петлях. На полках шкафа лежало что-то похожее на священническое облачение, аккуратно сложенное и убранное туда много лет назад, а рядом — потир, накрытый покровом для чаши, уже больше сеткой, чем тканью; тут же с крючка свисало кадило. Без сомнения, Лэнгдон оказался в ризнице — напоминании о вековой войне Англии против католичества. Интересно, сколько священников пряталось тут? И приходилось ли кому-то из них, спасаясь от солдат, мчаться по коридору к арочному проему и скрываться в подземном мире? Посреди комнаты высилась каменная лестница, завершавшаяся площадкой. Над нею в потолке виднелся большой люк с потемневшей от старости деревянной крышкой, укрепленной железными скобами.

Взобравшись по ступеням, Сент-Ив поставил ранец и лампу на площадку, встал на колени под люком и, упершись спиной, приподнял его, невзирая на протесты ребер. На волосы посыпались пыль и мусор. Рука, просунутая в щель, нащупала тяжелую плотную ткань ковра, видимо, придавленного мебелью. Лэнгдон поднажал — люк сдвинулся, таща за собой ковер; загрохотали, падая, какие-то увесистые предметы. Встав на ноги, Сент-Ив убрал угол ковра с головы, протолкнул свое оборудование в открывшийся проход и протиснулся сам.

Комната, очевидно, была тайной часовней. Ветхие вышитые ковры, украшенные лозами и цветами, сохраняли изображения гербовых щитов непокорного рода, которому угрожало преследование. Люк, изготовленный из двухдюймовых дубовых планок, был так искусно украшен тесаными каменными плитками, что казался частью пола, правда, слишком чистой по краю, поскольку все остальное было засыпано меловой крошкой. Сент-Ив потратил несколько минут, втирая ее в щель вокруг закрытого люка, чтобы восстановить маскировку, прежде чем вернуть на место ковер и заставить его скамьями.

Потом он вышел из комнаты в коридор, вдыхая чистый ночной воздух, и немного потерял бдительность, из-за чего, завернув за угол, едва не упал в глубокую яму. Взмахнув руками, чтобы устоять, Лэнгдон выронил лампу, и та, грохнувшись вниз, разбилась. Свет погас. Минуту он стоял, переводя дыхание и сознавая, что различает предметы и без лампы. Слабый лунный свет просачивался сверху. Футах в пятнадцати над головой в каменной расщелине виднелась железная решетка, увитая вьющимися стеблями. Сквозь переплетение ветвей виднелись две звезды и краешек сияющего спутника земли. Внизу, на дне ямы, лежали осколки его лампы, а среди них — веревка с привязанным к ней блоком. Люди с повозкой подняли ее с помощью талей, что проделать довольно легко, если есть из чего сколотить деревянную оснастку.

К стене напротив была прислонена высокая лестница. Сент-Ив дотянулся до нее с края ямы, поставил так, чтобы ее конец уперся в стену под решеткой, и полез наверх, размышляя о том, что потом, оттолкнув лестницу к дальней стене, убережет тайную часовню от любопытных. Решетка легко подалась под нажимом, и Сент-Ив, выбравшись наружу, решил оставить лестницу на месте. Она может понадобиться, если они вернутся на поиски Гилберта.

Вставив решетку обратно в углубления и убедившись, что вокруг нет ни души, Сент-Ив, покинув укрытую тенью лощину, поднялся на вершину ближнего холма. Ему казалось, что он знает, где находится, и надеялся увидеть знакомые места. С учетом времени года он мог рассчитывать даже на встречу с друзьями, конечно, если те, будучи истинными перелетными птицами, не перебрались куда-нибудь на зимовье. С вершины холма он вглядывался вниз, где на северном краю Хита под луной мерцала вода двух маленьких прудов — Вуд-понда и Таузенд-Паунд-понда. На высоком берегу у Вуд-понда стояло около дюжины цыганских кибиток. Полыхал костер, пуская в небо искры, горело множество фонарей, так что лужайка была ярко освещена. Мужчины, женщины и дети носились по траве, толпа явно собирала пожитки, готовясь двинуться дальше. Кони — дюжины две — были привязаны на краю табора.

Сент-Ив был уверен, что одна из кибиток ему хорошо знакома — ее занимала семья Лофтус, которая останавливалась на лугу рядом с айлсфордской фермой всего два месяца назад; цыгане собирали хмель и работали в сарае, помогая сушить урожай. Их фургон был ярко-красным, с выгнутой зеленой крышей. Сент-Ив весело подумал тогда: «Рождество на колесах». Умеренно недалеко к западу отсюда находилась гостиница «Спаниардс-Инн», где они с Элис останавливались на несколько суток пару лет назад. Элис была уверена, что их сын Эдди был зачат в «Спаниардс», и Сент-Ив не имел причин сомневаться в этом. Собственно, поэтому они оба испытывали к старому отелю нежные чувства.

Проносившиеся по небу тучи скрыли луну, поэтому Сент-Ив спускался с холма ощупью, ориентируясь на свет костра. И добрался-таки до цели! Глядя счастливыми глазами на красный фургон с зеленой крышей и желтым днищем, он стоял на краю табора и с изумлением ощущал себя призраком — никто не замечал его присутствия, кроме двух пацанят, странно посмотревших на него и убежавших, вместо того чтобы выпрашивать монетку или активно лезть в его карманы. Пахнуло скипидаром, и Сент-Ив заметил двух девушек, подновлявших краску на колесах кибитки Лофтусов при свете керосиновых фонарей. В одной Лэнгдон узнал Теодосию Лофтус — прекрасную художницу, которой он подарил иллюстрированную книгу об английских садовых птицах, а та в своей манере нарисовала для Элис чудесного черно-золотого карпа.

— Теодосия! — воскликнул он, но прозвучало это неразборчивым карканьем. Обе девушки повернулись на звук, и та, что не была Теодосией, взвизгнула, отпрянув, и умчалась прочь, унося горшок с краской. Теодосия же внимательно посмотрела на него взглядом, полным изумления и интереса, а потом вскрикнула:

— Да это же профессор!

Она подбежала к Сент-Иву, схватила его за руку и потащила к бочонку, стоявшему перед фургоном.

— Мама! — крикнула она, а затем твердым тоном велела: — Садитесь, сэр! — и заставила Сент-Ива послушаться, дернув его за руку.

Кто-то шумно выбирался из фургона — показалась Черити Лофтус, матушка семейства. Она несколько секунд разглядывала Сент-Ива, а потом сказала:

— Посидите-ка смирно, профессор, — и распорядилась, повернувшись к Теодосии: — Ведро чистой воды.

Сама Черити, исчезнувшая на пару минут в недрах фургона, вернулась со стаканом бренди и с кусками чистой ткани.

— Выпейте до дна, — сказала она Сент-Иву. — Это приведет вас в чувство.

Тут прибыло ведро, и женщина, намочив в воде тряпки, принялась оттирать Лэнгдону лицо.

— Адамина перепугалась, сэр, когда увидела вас, — сообщила Теодосия. — Выглядело так, словно вы выкопались из могилы. Вас что, избили?

— Избили? — переспросил он, повернувшись к ней. — Нет. Вовсе нет, и я этому рад.

— Сидите смирно, профессор, пожалуйста, — попросила Черити. — Вы в кровавой грязи по самую шею, а ваша бедная рубашка не обретет свой цвет, что с нею ни делай, — женщина помолчала, вглядываясь в его лицо. — У вас сотрясение головной посудины. Вижу по глазам. Голова болит?

— Нет, мэм, — сказал Сент-Ив, солгав самую малость. Он осознал, что лицо его, должно быть, покрыто кровавой коркой. Только теперь, увидев свои руки при свете лампы, он понял, насколько грязен. Его одежда была перепачкана землей и известковой пылью. Он и не подумал о своем виде. Немудрено, что люди убегают, едва завидев его.

— Мистер Лофтус тут? — спросил Сент-Ив.

— Он в Уайлдес-Фарм, — ответила Теодосия, выполаскивая и выжимая окровавленную тряпку, пока Черити взялась за него со свежей. — Мы там зимуем, отправляемся завтра утром. У человека по имени мистер Карпентер там такое общество, и они предоставляют нам место, где можно пожить на наш собственный лад, и открывают амбар, когда идет снег.

— Эдвард Карпентер, вы хотите сказать? «Товарищество новой жизни»?

— Ага, так они себя зовут, — кивнула Черити, — хотя для нас и прежняя жизнь вполне хороша. Не скажу, как Карпентера зовут. Лофтус говорит, что у них полно тараканов в головах, точно, но они народ миролюбивый, верят, что все равны, если вы меня понимаете, не такие кровожадные фанатики, каких у нас полно, — цыганка окинула взглядом лицо Сент-Ива и поинтересовалась: — А женушка ваша знает, что с вами стряслось? — потом, не дожидаясь ответа, поймала за рукав бежавшего мимо пацаненка и велела: — Шиптон! Беги на ферму в Уайлдес и приведи отца, если он еще не вышел. Скажи, что тут у нас профессор, и здорово побитый.

Цыганенок тут же умчался, будто кролик, по залитой лунным светом тропе меж деревьев.

— Я упал в самом начале дня, а потом долго выбирался, — попытался прояснить ситуацию Сент Ив. — Элис не знает.

— Ага, — кивнула Черити. — И после того как вы упали, вы задумали дошагать до Вуд-понда? — она взглянула на Сент-Ива так, словно это подтверждало ее опасения насчет состояния его рассудка или она догадывалась о какой-то затее, которую он не намерен раскрывать. — И упали, значит, случайно?

— Возможно, нет, — поморщился Сент-Ив. — Но мне лучше рассказать все только один раз, когда прибудет мистер Лофтус. Признателен за вашу доброту, мэм. И бренди у вас первосортный.

— Брат Лофтуса привез бочку с той стороны пролива, в лодке. Ее владельцы были так добры, что высадили его с бочкой в удобном месте, в Шелмерстоне, где мы стояли недолго прошлой весной. Он поделился бренди, брат то есть, и с тех пор все остальное для мистера Лофтуса стало просто «пойлом». Ему позарез нужен настоящий французский бренди, к которому он привык. «Попробуешь новое, забудешь про старое», — верно говорят. Ну вот, сэр. Теперь вы меньше схожи с покойником. А вон и мистер Лофтус с Шиптоном возвращаются. Лофтус вам поможет разобраться.

Это и вправду был мистер Лофтус, который взглянул на ночного гостя без особого содрогания, но довольно быстро Сент-Ив обнаружил в руке свежий стакан бренди, а на тарелке перед собой — холодный мясной пирог, сыр и хлеб, и только благодаря высшим силам он сумел оставаться в сознании достаточно долго для того, чтобы поведать свою историю в кратком варианте, опустив многие детали и скупо намекнув на взрыв. Через полчаса он уже шагал к «Спаниардс-Инн», а сопровождавшие профессора Лофтус и Теодосия несли мешок с одолженной Лофтусом одеждой и другими нужными вещами.

Наконец Сент-Ив устало опустился в кровать, ощущая, как ноют ребра. С пустоши доносилась перекличка козодоев, по оконным шторам струился лунный свет. Лэнгдон подумал об Эдди и Клео, которые в уюте и безопасности спят в своих кроватках в Скарборо, и в те несколько мгновений, которые занял переход ко сну, успел послать беззвучное «спокойной ночи» Элис, вспомнить те полные счастья часы, что провели они в этом самом номере, и поразмышлять о необходимости помнить благодеяния друзей. Проснувшись некоторое время спустя от шума дождя, он ощутил глубокую благодарность судьбе за то, что находится сейчас под крышей и в постели.

Финн вынырнул из глубин сна и огляделся: он лежал в кладовой у стены на весьма удобном мешке муки. Он не помнил, как уснул, и не имел представления, сколько часов провел в объятиях Морфея, теряя время, которого и так было невозможно мало. Пошарив по карманам, Финн нашел ломоть хлеба и кусок сыра, съел их, потянулся и решил, коли уж он встал, обследовать место своего временного заточения. Подвал был велик, с несколькими хранилищами. В ближнем Финн заметил свисавшие с потолка кожаные ремешки, которые включали электрический свет, когда за них дергали. Он попробовал сделать это и поспешно отпустил ремень, поразившись тому, как стеклянные шары вспыхнули, словно солнце, вышедшее из-за туч. Электричество и его жужжание были Финну подозрительны, он слышал, что оно может за секунду изжарить человека, словно рождественского гуся. Газ дружелюбнее. В примыкающем помещении с высоким потолком оказался склад мебели — там стояли платяные шкафы, обеденные столы и тяжелые резные деревянные стулья с точеными ножками. Некоторые были очень старыми, темного пыльного дерева, и все отбрасывали глубокие таинственные тени.

Пробравшись между ними к следующей двери, Финн обнаружил за нею маленькую комнатку с узкой койкой, канделябрами на стенах, толстыми сальными свечами в них и спичками в нише у двери. На кровати лежал матрас, набитый пером, который парнишка прощупал, потом, обратив внимание на шкаф, полный старых книг, заглянул туда и с интересом полистал переплетенные в кожу манускрипты на латыни, на одном значился год издания — «1712». Похоже было на келью отшельника. Финн чиркнул спичкой — просто чтобы посмотреть, годятся ли они, и горящая головка отлетела, вспорхнув, точно комета, приземлилась на напольный ковер и затлела. Парнишка наступил на нее, чтобы затушить. Ему показалось, что в этой комнатке лет сто никто не жил, но пристанище было комфортабельное, даже роскошное для отшельника или, скажем, для разбойника.

Финн решил, что займет эту комнату, если понадобится — если придется провести в этом доме ночь, или две, или сколько там дней и ночей пройдет, прежде чем он уйдет, забрав с собой Клару. Потому что он решил, что не уйдет из Фелл-хаус — Дома ужаса, как Финн теперь называл особняк, — без девушки. Судьба Клары станет его собственной судьбой. Финн был почти уверен — по крайней мере, очень надеялся, — что Бомонт его не предаст, и ни секунды не сомневался, что никто не зайдет в эту комнату, раз не проделывал этого прежде, судя по нетронутому слою пыли на половицах.

С этим парнишка вернулся в кладовую и принялся передвигать корзины и ящики, чтобы посмотреть, какая тут есть еда; обнаружились банки с наперченным окороком, мармелад, маринованные устрицы и бекон, плотно завернутые рождественские пудинги, сахарные головы. Финн подобрал пустой мешок и, наполнив его провизией, вернулся в комнату, которую отныне считал своей. Другой пустой мешок он подсунул под дверь, чтобы в будущем скрыть свет свечей. Удовлетворенный, выключил свет на складе мебели и, перед тем как покинуть кладовую, внимательно осмотрел помещение, оценивая, все ли в порядке, не может ли что-то выдать его присутствия.

Оказавшись снова в комнате с тазами, Финн вспомнил, что сказал Бомонт, когда он спросил карлика, как выйти из этого дома. «Так же, как вошел», — был ответ, данный без промедления.

Он остановился возле контейнера Нарбондо — доктор выглядел так, словно беспокойно спал. Заглянул в лифтовую шахту — та уходила ввысь, похоже, до самого чердака. Обитатели Фелл-хаус могут поднимать из кладовых все, что угодно. Даже ящик с Нарбондо, что достаточно легко: ведь он на колесиках и его можно вкатить в клеть. На всю высоту шахты тянулась деревянная вертикальная лестница. Шахта хорошо освещалась, и это было удобно, хотя Финн задался вопросом, не будет ли кто-либо карабкающийся по лестнице — скажем, он сам — отбрасывать слишком заметную тень.

Лестница была углублена в стену так, чтобы подъемник скользил мимо нее, не задевая. На каждом этаже выходившие к лестнице и к шахте коридор или комнату перекрывала кованая решетка — что-то вроде ажурной двери или калитки. И тот, кто окажется подле любой из решеток, сможет в течение долгого времени наблюдать за субъектом, решившим вскарабкаться по лестнице. Финн размышлял над этим на протяжении десятка секунд, а затем решил, что лучшего времени для осмотра не будет. Риск оказаться замеченным можно свести к минимуму, если вести себя осторожно, а узнать, как тут все устроено, чтобы как-то пригодиться Кларе, необходимо.

Парнишка нырнул в лестничную нишу и, ловко перебирая руками и ногами, очень быстро добрался до первой калитки, за которой лежала тьма. Напротив располагались ворота, которые вели в каретный сарай. Смутный свет проникал между створками. Финн учуял запах лошадей, корма и кожи и решил попробовать, заперты ли ворота.

Он оттолкнулся от перекладины лестницы, на которой стоял, прыгнул и, схватившись, как обезьяна, за канаты, на которых поднимали и опускали лифт, перелетел на другую сторону шахты. Там уцепился одной рукой за консоль, примостился на узеньком карнизе и по очереди толкнул каждую из створок ворот. Заперты. Этот выход закрыт.

Вернувшись тем же манером на лестницу, Финн добрался до следующего этажа, где за кованой решеткой виднелась освещенная комната. Остановившись, прислушался, прежде чем лезть дальше, но, не уловив ни звука, продолжил подъем, пока не увидел решетку, перекрывавшую вход в широкий, залитый светом коридор, где никого не было. Потрогав засов, Финн с радостью обнаружил, что этот вход не заперт — хотя вряд ли все время остается таким.

Теперь до него доносились смутные голоса, кажется, приближавшиеся, и парнишка быстро метнулся вверх по лестнице, к другой освещенной комнате, совершенно явно занятой, потому что из нее доносился властный мужской голос — голос адмирала, подумал Финн, привыкшего к повиновению.

Финну были видны широкие плечи оратора и часть его головы с длинными седыми волосами. Похоже, старик, хотя находится в очень неплохой форме — осанка под стать голосу, адмирал на мостике фрегата. Возможно, это и есть мистер Клингхаймер, который потребовал мешок с головами. Его собеседник отвечал, отрицая, что допустил какую-то глупость, в которой его недвусмысленно обвиняли. В следующий миг Финн услышал голос Бомонта — карлика трудно было не узнать.

— Все как сказал мистер Шедвелл, ваша честь. Мы дошли глубоко, до самых Декановых врат. Но чем ниже уходили, тем шире была дорога, словно перевернутый тоннель, пока все не стало похоже на то, что мы ищем человека просто на улицах Лондона. Идешь на север, пока он, может, двигается на восток. Дорога сменяется дорогой, понимаете меня?

— Совершенно в этом убежден, мистер Заундс. Будьте так добры вернуться на чердак и посмотреть, все ли в порядке. Нарбондо завтра утром снова посетит доктора Пиви, так что вы на время избавитесь от него. А в промежутке можете предоставить жаб, как вы их зовете, самим себе. Головами займусь я. Так что завтрашний день в вашем распоряжении — у вас отпуск. Однако оставайтесь в границах владения, будьте любезны, — на случай, если понадобитесь.

Донесся звук захлопнутой двери, и человек, которого Финн счел Клингхаймером, веско произнес:

— Итак, вместо головы профессора Сент-Ива вы доставили мне этот обрывок засаленной газеты, воняющий маринованным луком и смитфилдской ветчиной.

— Его сэндвич был завернут в эту бумажку, мистер Клингхаймер. Откуда ей еще взяться? Есть живой человек, который съел сэндвич. Вот и немного корки на ней.

— А что с толстяком? У вас есть теория?

— Мертв, я готов поручиться.

— Вы готовы поручиться? Вы же доверенное лицо, мистер Шедвелл, зачем вам ручаться передо мной? Заметьте, я не беру от вас ручательство в виде фунта вашего мяса. Не могло ли быть так, что сэндвич съел толстяк? Среди живых существ толстяки больше всех склонны есть сэндвичи — во всяком случае, именно к такому выводу приводит нас разум.

— Если бы этот дурак Льюис взял медленный запал, а не быстрый, мы бы уже нашли их и сделали все, как обычно, — уклончиво сказал тип по имени Шедвелл. — Он обрушил навес даже раньше, чем они тронулись.

— Глупость мистера Льюиса не имеет отношения к этой дискуссии, по крайней мере сейчас. Меня интересует ваша глупость, мистер Шедвелл. Эта девица, Клара, отказывается говорить и есть и тем разочаровывает меня. Мои усилия не убедили ее, хотя, полагаю, со временем она уступит. Мне представляется, что ее замкнутость — ваша заслуга.

— Она немая, сэр.

— И вы в это верите, мистер Шедвелл? Она просто сознательно упорствует. Она явно испугана и считает, что находится среди людей, которые намерены нанести ей урон. Мы не собираемся вредить ей. Это понятно?

— Да, сэр. Я обращался с нею по-доброму. Честное слово.

— Вас просили действовать в Айлсфорде от имени государственной полиции. Вам следовало и первую очередь помнить об интересах девушки — любая помощь ее приемной семье, глубокое сочувствие всем и прочее. Требовались некоторая тонкость и хорошие манеры. Что пошло не так?

— Олух Бингэм разозлил мужчину этой Ласвелл, его фамилия Кракен. Тот попытался пристрелить нас обоих из ружья, и на этом всем уловкам с полицией пришел конец. Нам пришлось перейти к более убедительным методам.

— Очень неудачно. Уловка с полицией, как вы это назвали, была проста для исполнения. Стала ли Клара свидетельницей ваших убедительных методов?

— Мы всеми силами старались уберечь ее от этого зрелища.

— Неужели? Нас с вами, похоже, со всех сторон окружают некомпетентные люди: дурак Льюис, олух Бингэм. Видно, мы нуждаемся в тщательном отсеве, домашней уборке. Что вы об этом думаете, сэр? — Шедвелл, видимо, не слишком об этом задумывался, так как повисла длительная пауза, а затем Клингхаймер продолжил: — Вы помните, что я выразил сомнения насчет мистера Бингэма еще несколько недель назад? Вы настояли, что сможете держать его в узде. Насколько помню, ваши слова звучали именно так.

— Этот тип, Кракен, совсем слетел с катушек, мистер Клингхаймер!.. Они сцепились — и Бингэм потерял терпение.

— Мистер Бингэм мог бы потерять терпение, если бы оно ему принадлежало! Но его терпение принадлежало мне, поскольку я его наниматель. Надеюсь, вы управились с Бингэмом сами, как я вас и просил?

— Он мертв.

— А та женщина, Ласвелл?

— Тоже мертва.

— И никакой ураган не принесет их призраки в Лондон теперь, когда вы посеяли семена бури в Айлсфорде? Свидетелей их смерти нет, я имею в виду?

— Нет, сэр, — без запинки ответил Шедвелл. — Я спрятал тела в лесу.

— Где-то вы лжете, мистер Шедвелл. Может быть, даже везде. Мне это хорошо заметно. Но вы определенно уверены, что лгать сейчас полностью в ваших интересах, а действовать в своих интересах — совершенно понятное желание человека, уверенного в своих силах. Вместе с тем уверенный в своих силах человек должен быть достаточно крепок, чтобы вынести бремя своей самоуверенности. Увы, дело в Айлсфорде выполнено из рук вон плохо, однако, если вы верно описали ситуацию, неприятностей можно не опасаться, по вашим заверениям. И все же я буду благодарен, если вы сегодня же поговорите с мистером Льюисом. Еще раз прошу вас действовать со всей деликатностью, мистер Шедвелл, если только вашему характеру хоть сколько-нибудь присуща эта черта. Просто напомните мистеру Льюису о его долге и необходимости думать, а затем уже действовать. Попросите мистера Льюиса прислать ко мне юного Дженкинса, если будут какие угодно новости, но, как обычно, посоветуйте не вдаваться в объяснения. И помните, что мы не хотим, чтобы мистер Льюис впал в отчаяние. Мы хотим, чтобы он оставался управляемым. Вы меня поняли? Не удаляйте ему отростки и придатки, не угрожайте насилием его жене. Боюсь, мистер Льюис пал духом.

— Да, мистер Клингхаймер, — ответил Шедвелл. — Однако за двое суток я не спал ни часу, и…

— Сон очень похож на смерть, мистер Шэдвелл. Сам я практикую по возможности отказ от него. Буду признателен вам за то, что вы отыщете мистера Льюиса незамедлительно. Затем спите сколько угодно, если этот приступ не пройдет. И еще одно: Элис Сент-Ив и ее окружение сошли на сушу возле «Полжабы Биллсона» в Смитфилде. Отправьте Пенни и Смайти в гостиницу под видом разъездных торговцев. Им следует держать глаз и ухо востро, но оставаться незаметными — не разговаривать, пока с ними не заговорят. Миссис Сент-Ив и племянник Фробишера, без сомнения, в опасном состоянии ума. Удостоверьтесь, что Пенни и Смайти это понимают. Короче, если Сент-Ив выберется из ямы, он неизбежно свяжется с женой. А когда он это сделает, я должен об этом узнать. Если не сделает, значит, он не выбрался, и вам с карликом придется спуститься еще раз, чтобы отыскать его.

Через секунду раздался стук закрываемой двери и воцарилась тишина. Финн услышал шаги мистера Клингхаймера и скрип стула, придвигаемого по половицам. Финн обдумывал то, что сказал Клингхаймер, — этому типу зачем-то понадобилась голова профессора! Но с чего ему вообще интересоваться профессором, который, скорее всего, погиб или заблудился под землей?

Затем раздалось чириканье дрозда — сигнал Бомонта, и Финн испытал порыв спуститься и присоединиться к нему. Но Клара занимала комнату прямо над ним. Она была одна, горевала по своей бедной матушке, отказывалась от еды, не ведая, что друг неподалеку. Решившись, парнишка быстро полез дальше, к самому верху лестницы. Оттуда глянул вниз и увидел Бомонта, смотревшего на него. Жизнь Финна была в руках карлика. Да будет так. Парнишка помахал Бомонту в знак приветствия. Тот махнул ответно и исчез в комнате с тазами. Если он нечисто играет с Финном, Финн узнает об этом очень скоро.

Парнишка отодвинул задвижку решетки четвертого этажа и, распахнув ее, оказался в длинном коридоре с несколькими дверями. В дальнем конце виднелась лестница, о которой говорил Бомонт. Подойдя к первой двери, Финн долго напряженно вслушивался, но оттуда не доносилось ни звука — ни из самой комнаты, ни из соседних помещений. Шпионить парнишке было противно, но он подавил это чувство и прильнул к замочной скважине. В скважину было видно лампу, горевшую в комнате, и, хотя Клары в поле зрения не обнаружилось, Финн заметил ее башмаки со странными подошвами на ковре возле кровати.

— Клара! — позвал он вполголоса.

Показались ноги Клары в чулках — она молча спрыгнула с кровати и замерла.

— Это Финн. Я пришел за тобой, — сердце юного влюбленного заколотилось, когда он сказал это и с радостью услышал, как Клара подбежала к двери и опустилась на колени рядом с ней. По ее шумному вздоху он понял, что девушка плачет.

— Тебе не надо говорить, пока не захочешь, Клара, — сказал Финн в скважину. — Я только на секунду, а потом мне надо спрятаться. У нас есть друг в доме — по крайней мере, мне так кажется. Если через минуту за мной придут, значит, меня предали, и тогда я тебе ничем не помогу. Если нет, то помни, что в доме есть бородатый карлик по имени Бомонт, по-настоящему добрый человек. Мы должны доверять ему. Профессор Сент-Ив и Элис с Хасбро в Лондоне, и я надеюсь получить их помощь, если не сумею освободить нас обоих. Просто хочу сказать, что ты не одна. Нам нужен ключ и выход отсюда, но я найду и то и другое. Я ехал за увозившим тебя экипажем с фермы «Грядущее» на старом Неде Лудде, и не вернусь в Айлсфорд без тебя. Я это обещал Матушке Ласвелл.

— Матушка жива? — спросила Клара.

— Именно так, — ответил Финн, счастливый тем, что впервые слышит голос девушки. Ни разу прежде такого не случалось. «Прекрасный голос», — подумал он. — Я перешел через ручей и отвязал ее.

Он понял, что Клара снова плачет, и этот звук заставил его смолкнуть.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она наконец. Убежденность в ее голосе сделала Финна счастливее, чем когда-либо. Однако это длилось лишь миг, потому что где-то громко хлопнула дверь — видимо, в другом коридоре того же этажа. Клара, очевидно, тоже услышала это, потому что сказала: «Беги, Финн!»

Финн тенью метнулся по коридору, скользнул за решетку и, прикрыв ее за собой, стал спускаться по лестнице, скорее скользя, чем опираясь на ступеньки, и тормозя руками, которые быстро начало жечь. Мимо комнаты мистера Клингхаймера парнишка пролетел, как падающий камень: прокрадываясь, он ничего не выигрывал. Через секунду Финн приземлился в подвале. Глянув вверх, не обнаружил никаких следов погони и не услыхал суматохи и криков.

Он подумал о Кларе, чьи рыдания обернулись счастьем. Она знала, что помощь рядом. Она заговорила с ним, и это придавало ему уверенности. Финн был рад, что оказался добровольным заключенным этого дома, а потом вдруг понял, что рад и тому, что Клара здесь, и тут же отмел эту мысль как недостойную, однако целое мгновение был сбит с толку мешаниной чувств.

Пробираясь мимо контейнера доктора Нарбондо, парнишка заглянул туда и увидел, что зеленые грибы ярко сияют, излучая собственный свет. Нарбондо возлежал на них, как на диване, так что открытый ящик выглядел экспонатом цирка уродов мистера Аффнера в Пикадилли-холл. Зеленая слизь сочилась из уголков рта Нарбондо на его бороду, которая слабо светилась, как и волосы. Открытые глаза доктора были не такими безжизненными, как прежде. Однако смотрел он в бесконечность, и Финну стало любопытно, работает мозг злодея-вивисектора или же пуст. Конечно, доктор был парализован. Финн поднес палец к лицу Нарбондо так близко, как посмел, и поводил им вправо-влево. Мгновение казалось, что лежащий его не видит, но потом он моргнул, и глаза его последовали за движущимся пальцем. Финн отдернул руку и рванул в кладовую, жалея, что привлек к себе внимание.

На него навалилась настоящая усталость, отчего дневной сон в кладовке показался лишь кратковременным отдыхом. Тихонько пробравшись сквозь свалку темной мебели к двери в потайную комнату, парнишка шмыгнул внутрь. И, оказавшись в безопасности, решил до того, как уснет, хорошенько набить рыбацкую корзинку — съесть один из сливовых пудингов мистера Клингхаймера.

Элис Сент-Ив сидела за столом в общей гостиной «Полжабы» на Ламбет-корт, в Смитфилде, в очаге горели дрова, ночной ветер завывал в вязах. Комната была отделана панелями старого дуба, по стенам крепились газовые канделябры, а рядом висели изображения кораблей на море, заключенные в тяжелые рамы. Справа от очага располагались две гравюры с видами старого Смитфилда. Считалось, что они изготовлены Хогартом полтора столетия назад. Несмотря на все эти уютные детали, тревога пропитывала все помещение — или так казалось Элис, едва притронувшейся к стакану портвейна, который стоял перед ней бог весть сколько времени. Она, как и весь день до этого момента, думала о муже — о том, где он, ранен ли, о его твердом духе и силе ума. Элис в очередной раз прогнала мысли о его возможной смерти: не было никаких причин думать, что он мертв.

Однако она понимала, что удерживает эту мысль в глубинах сознания силой, и задумывалась, надолго ли хватит ее линий обороны. Она уверяла себя, что Лэнгдон выбирался десятки раз из куда более трудных положений. Отхлебнув из стакана, Элис посмотрела сквозь стекло на пламя в очаге.

Катастрофу у реки она видела совершенно отчетливо. Слава богу, Лэнгдон был уже глубоко внизу, а вот Гилберт, бедняга, почти у входа. Элис не сомневалась, что взрыв, вызвавший обрушение, произошел там, где потолок пещеры был относительно тонким, где-то у поверхности. Не исключено, совершенно не исключено, что ее муж оказался достаточно глубоко, чтобы не попасть в завал и выжить, и в таком случае причин предполагать, что… Вообще думать об этом не стоило.

Элис перевела взгляд на мисс Бракен, которая за столом раскладывала пасьянс, жульничая с картами. Элис вспомнился ее задыхающийся голос: «Где мой Гилберт?» В ее тоне не было ничего нарочитого, только искренний испуг. Элис снова вспомнила о краденых ложках и предположила, что мисс Бракен, как ворона с ее потрясающей шляпки, просто обречена хватать и прятать блестящие предметы. Миниатюрная женщина изрядно перенервничала днем, после обвала, и сейчас выглядела подавленной. Впрочем, казалось, что она не столько убита горем, сколько опасается Табби — возможно, думает, что он способен вышвырнуть ее в бурную ночь. Это маловероятно: ум и сердце Табби были всецело заняты утратой дяди и разладом между ними. Сейчас Фробишер-младший находился наверху, где присматривал за тем, как выносят багаж сэра Гилберта из номера, который ему больше не понадобится. К тому же комнату эту уже зарезервировали двое мужчин, расположившихся у огня и потягивавших вино в ожидании, пока там приберут.

Поразительно, что газетный бюллетень, извещавший о смерти Гилберта Фробишера и «знаменитого естествоиспытателя и исследователя Лэнгдона Сент-Ива», продавался на набережной и по всему городу уже через несколько часов после обвала и изобиловал изображениями карстовой воронки и дискуссиями о взрывчатых газах, наверняка воспламенившихся от горящей лампы. Теория была вполне разумной — более разумной, чем подозрения Элис о том, что причиной беды стала адская машинка, приведенная в действие суетливым подрывником, — но ничем не помогала вернуть ее Лэнгдона. Да и взрыв произошел не там, где находилась лампа, что видели все, находившиеся на яхте, а не только Элис.

Сент-Ив был всего лишь примечанием к зловещему счету трагедии, потому что Гилберт Фробишер, чье богатство было неисчислимо, недавно доставил в Лондон огромного карибского осьминога, которого намеревался поместить в виварий над церковью Всех Святых в устье Темзы, и благодаря этому стал весьма знаменит.

Генриетта Биллсон, владевшая вместе с мужем, Уильямом, заведением «Полжабы», сейчас убирала остатки их ужина. Гилберт сам заказывал перемены блюд, включая ягненка с Ромнейских болот и огромных скальных устриц из Уитстейбла. Но самого Гилберта, который помог бы съесть все это, не было, и даже Табби горестным образом не справлялся. Хасбро исчез, заглотив необходимый минимум, поскольку стремился поскорее вернуться к воронке, чтобы выяснить, не нашли ли там что-нибудь полезное.

Миссис Биллсон, передав стопку тарелок Ларсу Хоупфулу, мальчику-подручному, застыла у стола, поглядывая на одного из новых гостей — низенького человека лет сорока с вкрадчивыми манерами, мускулистого и жилистого, с желтыми курчавыми волосами. Пальто этот тип не носил, зато вырядился в голубые гетры. Он скорее напоминал жокея, нежели коммивояжера. Его партнер, покрупнее и потяжелее, с широким лицом, время от времени отрывался от своей газеты и рассматривал мисс Бракен. Генриетта Биллсон не терпела нахалов, и в ее глазах появилось опасное выражение. Внезапно лицо хозяйки трактира изменилось, она повернулась и исчезла в кухне. Элис не заметила ничего, что могло бы вызвать такую реакцию Генриетты.

Минутой позже миссис Биллсон вернулась, возникнув у стула Элис с бутылкой портвейна, намереваясь наполнить ее стакан, хотя Элис ничего не заказывала и напитка у нее было более чем достаточно. Вполголоса Генриетта сказала:

— Не можем ли мы переговорить в кухне, мэм, прошу простить меня за беспокойство?.. Через минутку или около, если позволите, просто для виду.

Она подмигнула, давая понять, что это вопрос конспирации, а потом, прежде чем уйти, ткнула пальцем в сторону тех двоих у камина.

Элис пригубила портвейн и попыталась читать юмористическую книжку, обнаруженную на столе. Но шутки ее не забавляли, и через несколько минут, отложив изданьице, миссис Сент-Ив прошла на кухню, где ее ждали Биллсоны.

— Про этих двоих, мэм, — сказал ей Уильям. — Может, они невинны, как младенцы, а может, и нет. Не нам о том судить. Этим вечером они заявились поездом из Манчестера, ну или они так говорят, сказали, что путешествуют по коммерческой части. Я отдал им номер бедного мистера Фробишера — думал, он пустует. Но багаж сэра Гилберта находился все еще там. Табби принялся выносить вещи, а эти джентльмены спустились в зал. Их комната рядом с вашей, мэм, дверь там смежная.

— Дело-то в чем, — вмешалась Генриетта, — Билл никак не решается об этом сказать: один не из Манчестера, а если он коммивояжер, я съем свою воскресную шляпку. Головорез — на это больше похоже. Не знаю, приехал он поездом или притопал пешком — как добрая христианка, лжецом я назвать его не могу, — но только что распознала в нем братца Джека Пенни.

— Джека Пенни? — переспросила Элис.

— Вожака «Парней с Чипсайда», которых прикончили в прошлом сентябре тут, в Смитфилде, — пояснил мистер Биллсон. — Джека утопили в поилке для лошадей, а семерых его дружков покрошили тесаками на кусочки.

— Резня на Сноу-хилл?

Генриетта мрачно кивнула.

— Плюгавый парень, который там пьет наше красное вино, — родной братец Джека Пенни, а он никак не из Манчестера, вот ни на столечко, и он назвался фальшивым именем, потому что свое запачкано. Он из Колдхарбора, тут, в Лондоне, и он надул мою двоюродную сестру несколько лет назад, когда был мясником на рынке в Смитфилде. Когда это было, мистер Биллсон?

— Вроде как четыре года назад, а может, пять, после этого Пенни убрался с рынка.

— Меня он не знает, — добавила Генриетта, — но я его лица никогда не забуду — уж никак не после того, что он забрал у Бетины, и я говорю не только про ее деньги.

— Вот мы спрашиваем у вас, что нам сделать, — сказал Биллсон. — Я могу их отсюда выкинуть, но мне понадобятся еще один или два парня, чтобы все было как надо. Они точно могут сгрубить. Странно вообще, что они заявились в «Полжабы», понимаете?

— Да, странно, мистер Биллсон, — согласилась Элис. — Но нет острой необходимости выкидывать их. Они, как я заметила, заняты собой, а последнее, что нам нужно, — новые неприятности, в том числе неприятности для вас. Меня мало заботит, откуда они приехали, лгут они или говорят правду. Мне нет до этого дела.

Биллсон кивнул, а Генриетта сказала:

— Тем не менее я буду на них посматривать, мэм, и у меня наготове железная сковорода в два стоуна весом, чтоб приложить их, если допросятся. У этого парня, у Смайти, глаз блудливый. Его сальные намерения относительно вашей мисс Бракен, хотя сама она тоже далеко не новорожденный младенец, написаны на его противной роже.

— Подмету в номерах наверху, — сказал Биллсон и с этим вышел.

Вернувшись к своему портвейну, Элис обнаружила, что мисс Бракен уже сидит с теми двумя, а рука Смайти лежит на ее колене — правда, тот убрал ее, когда Элис вошла. Настроение мисс Бракен явно улучшилось, что, в общем-то, было совсем не плохо. Вскоре Элис поняла, что все трое говорят об утреннем обрушении. Брат Джека Пенни слушал то, что рассказывала мисс Бракен, и сочувственно кивал головой. Потом повернулся к Элис, посмотрел на нее долгим жалостливым взглядом и прочувствованно произнес:

— Могу ли я выразить свою скорбь, мэм, по поводу трагедии с вашим мужем… нет, вашей трагедии? Меня зовут Хиллман, Эллис Хиллман.

— Нет, мистер Хиллман, не можете, — ответила Элис, воздерживаясь от обращения «мистер Пенни». — Пока что нет трагедии, о которой следует скорбеть, и меня не слишком занимают незнакомцы с необъяснимой скорбью по любому поводу. Я уверена, что вы желаете добра, но я бы лучше побеседовала о чем-нибудь еще или вообще ни о чем. Предпочтительнее ни о чем.

— Как вам угодно, мэм, — сказал мужчина, касаясь пальцем лба. — Рискну все же представить вам моего близкого друга мистера Смайти.

— Польщен, — мистер Смайти кивнул Элис.

Парочка вернулась к своему вину и к мисс Бракен, и в наступившем коротком молчании Элис услышала дождь, поклевывавший окна, и треск огня. Голова пульсировала болью, усталость звала лечь в кровать. Обязана ли она поддерживать компанию мисс Бракен? Нет, решила Элис. Эта глупая женщина может поступать как угодно — как поступала всю свою жизнь и как будет поступать, одобрит это Элис или нет. Элис допила портвейн и уже ставила стакан на стол, когда на ступеньках лестницы появился Табби Фробишер, решительно сжимая трость.

Его лицо — Элис хорошо это видела — окаменело от гнева, и он, целеустремленно прошагав к стулу мисс Бракен через весь зал, сказал этой дамочке ясным, четким голосом:

— Я попрошу вас вернуть собственность моего дяди, мэм, как бы вас там ни звали. Разумеется, не Бракен.

— Что такое? — спросила мисс Бракен. — Какая чертова собственность, ты, мешок сала?

— Драгоценности Гилберта Фробишера. Все. Они были в шкатулке слоновой кости, инкрустированной золотом. Я видел, как вы в начале дня выходили из его комнаты. Отрицайте это на свою пагубу.

— Да боже, и не подумаю отрицать. Мои перчатки и шарф были в чемодане мистера Фробишера, если вы не забыли. Я взяла то, что мне принадлежит.

— Шкатулка для драгоценностей содержала бриллиантовую галстучную булавку, запонки для манжет, запонки для воротничка, брошь — все с фробишеровскими дикобразовыми крестами, все массивного золота, с бриллиантами, очень ценными, как и сама шкатулка работы Кастеллани. Вы забрали шкатулку и ее содержимое из дорожной сумки сэра Гилберта, мэм. Нет никакого смысла отрицать это. Этим вечером вы увидели замечательную возможность поправить свои дела и забрали драгоценности. Если вы вернете их немедля и обещаете утром уехать, я выплачу вам двести фунтов и предам все забвению. В знак уважения к моему дядюшке я не выставлю вас на улицу в такую ночь, но если вы не уберетесь завтра утром, я вызову полицию.

Элис оцепенела, хотя ее первым порывом было предложить Табби смягчить тон его обвинительной речи. Конечно, мысли Фробишера-младшего были искажены гневом, ибо мисс Бракен являлась источником его огорчений — клином, вбитым между ним и Гилбертом. Табби считал миниатюрную дамочку порождением ада, и, если она в самом деле украла драгоценности Гилберта, его гнев можно было понять. Но так ли это? Элис снова вспомнила о серебряных ложках — о той бесстыдной манере, в которой мисс Бракен бросила их себе в сумку. Только ложки — ничтожная добыча в сравнении с драгоценностями, и упоминание о них лишь еще сильнее разъярит Табби.

— Давайте, мадам, — сказал Табби. — Сознавайтесь, если только не хотите висеть.

— Считаю оскорбительным ваше сквернословие при этой доброй женщине, — сказал мужчина, назвавшийся Хиллманом. — Какие у вас доказательства для такого обвинения? Полиция задаст тот же вопрос, понимаете? Есть ли у вас свидетельства, сэр? Одной только вашей неприязни к этой бедной женщине недостаточно.

— Нет у него ничего, — заявила мисс Бракен, смерив Табби презрительным взглядом. — Он вопит на меня, потому что его дядя, хороший человек, любил меня больше, чем его. Этот чертов кит, который зовет себя человеком, просто сам штаны мочит при мысли, что я могла когда-нибудь получить чуток стариковских денежек. Но я ведь теперь ни грота[28] не получу, так ведь? Не сейчас. Ну как я могу, когда хороший человек мертв? И ты ведь все равно меня ненавидишь, да, мистер Задница? Женщину, у которой один медный фартинг, улетевший с домом, где она была счастлива. Вот вам правда. Вы и ваше постыдное предложение — двести фунтов, когда в вашем кармане десять миллионов! Что мне сказать? Я скажу, что драгоценности взяли вы сами, если там вообще были драгоценности. Почему? Потому что хотите использовать их против меня. Вы ревнивая, низкая свинья, которая только и может куражиться над бедной, одинокой женщиной вроде меня. Позор нам. Весь позор мира!

Здесь мисс Бракен ударилась в слезы, выдернув платок из корсажа и промакивая им глаза. Табби стоял, утратив дар речи. Почти весь его гнев вышел вместе с обличительной тирадой.

— Ну успокойтесь. Вы выбрали нас обоих в друзья, мисс, — сказал ей мистер Смайти. — Никогда не забывайте об этом. Мы, конечно же, вступимся за вас.

Элис увидела, что Генриетта Биллсон замерла у входа в гостиную с огромной чугунной сковородкой — на ней можно было приготовить рождественского гуся целиком. Однако выглядела хозяйка трактира смущенной, будто испытывала сомнения, чью голову расплющить первой.

— Клянусь богом, я разберусь в этом, — ответил Табби, обретая рассудок. — Но предупреждаю, мадам, мое предложение вот-вот испарится. Я намерен обыскать ваши сумки. Любой, кто захочет, может пойти в качестве свидетеля.

— Никто не захочет идти с таким дерьмом, — ответила ему мисс Бракен и гулко высморкалась в платок.

После легкой заминки Табби повернулся к лестнице, а компания продолжила сидеть в молчаливом ошеломлении. Элис заметила, что дождь кончился, и увидела светящиеся ореолы вокруг газовых фонарей на Фингал-стрит. Генриетта Биллсон исчезла, ушла и усталость Элис, хотя головная боль осталась. Про себя миссис Сент-Ив решила, что защитит мисс Бракен, если понадобится, — хотя бы для того, чтобы избавить Табби от горечи раскаяния, ведь спустя какое-то время Фробишер-младший, продолжающий преследовать женщину, которой был так увлечен его дядя — дядя, который в любой момент может войти в трактир, — осознает чудовищность своих поступков и станет презирать себя до конца своих дней.

Табби вновь появился на ступенях, сжимая что-то в кулаке, хотя это явно была не шкатулка слоновой кости. Он выглядел скорее озадаченным, чем разгневанным. В нескольких футах от мисс Бракен он резко остановился и вытянул вперед открытую ладонь, на которой лежали три серебряные ложки.

— А это что такое? — спросил Хиллман, жестко глядя на Табби.

— Это три серебряные ложки, на которых вы можете видеть герб Фробишеров, сэр. Я прощу вас за наглые вопросы, сэр, но вам лучше оставить эту тему. Повторяю: это не ваше дело.

— Наглые? Я наглый? Сначала вы обвиняете эту бедную женщину в краже драгоценностей, а теперь швыряете ей в лицо три ложки? Поддельные ложки, если я могу судить.

— Цельное серебро, и не вам судить. Итак, что эти вещи делают в вашем имуществе, мэм?

— Я их сперла, вот что, жирный ты черт. Я видела, как мой Гилберт умер сегодня, и все, что я знаю наверняка, — что его проклятый племянничек вышвырнет меня на улицу, как и угрожал, потому что ты просто грязный кусок собачьего дерьма с сердцем с сушеную горошину. Я любила мистера Фробишера, свинья ты толстая, и взяла эти ложки просто на память о нем, вот и все. Сейчас они у тебя. Голодать не будешь — теперь у тебя есть чем хлебать свои помои.

— Да, теперь они у меня. Ваш Гилберт, это точно.

— Тогда тебе лучше вызвать полицию, чтобы меня повесили. Богом клянусь, уж лучше пусть меня повесят, чем продолжать разговоры с такими, как ты.

— А что же с драгоценностями? — спросил мистер Смайти.

— Пока отсутствуют, — начал было Табби, но тут как раз раздалось шарканье ног по ступенькам — и появился Уильям Биллсон, державший в вытянутых вперед руках шкатулку для драгоценностей, сделанную из слоновой кости, инкрустированной золотом.

— Я нашел это за кроватью, сэр, когда мы с Хоупфулом подметали. Выпала из сумки мистера Гилберта Фробишера, никаких сомнений.

Табби долго смотрел на шкатулку, пока мисс Бракен рыдала в голос. Потом разжал ладонь и выронил ложки на ковер, взял шкатулку у Биллсона и устало зашагал вверх по лестнице, ничего не говоря и не оглядываясь, пока мистер Хиллман не сказал:

— Ха! И это я наглый!

Табби повернулся и уставился на него, и несколько мгновений казалось, что в глазах у Фробишера-младшего полыхает жажда крови, но он взял себя в руки и пошел дальше. Когда Табби скрылся из виду, Элис поднялась со стула, подобрала три ложки и задумчиво посмотрела на мисс Бракен, которая умела так ловко лгать. Положив ложки на стол поверх юмористической книжки, она тоже пошла к лестнице — прискорбный конец слишком долгого дня.

— Ваши комнаты в полном порядке, джентльмены, — услышала она Биллсона, пока поднималась наверх, а потом до нее донесся голос Смайти, заказавший бутылку шампанского для леди. В своем номере Элис придвинула платяной шкаф к двери, соединявшей ее с номером Хиллмана и Смайти. Она переоделась на ночь, встала на колени у кровати и помолилась, чтобы Лэнгдон был жив и здоров. Дождавшись, пока молитва проникнет в сознание, она уснула.

Элис проснулась в залитой лунным светом комнате, не зная, который час и что разбудило ее. Потом услышала тихий стук, выскользнула из постели и подошла к двери, заметив на полу ключ, который, очевидно, выпал из замочной скважины — странное событие, но не более странное, чем ночной посетитель. Раздался новый осторожный стук. Она подняла ключ, отперла дверь и, чуть-чуть приоткрыв ее, выглянула в темный коридор, где увидела девушку в длинной черной юбке и в расшитой бархатной шапочке, на запястье ночной гостьи поблескивали стеклянные браслеты. Узнав ее, крайне озадаченная этим визитом Элис распахнула дверь, и девушка, поднеся палец к губам, проникла в номер.

— Теодосия Лофтус! — прошептала Элис. — С чего вдруг вы… — но внезапно поняла, с чего, и сердце ее радостно заколотилось. — Он жив?!

— Да, мэм, — ответила Теодосия с улыбкой гонца, принесшего добрые новости.

Элис опустилась на краешек кровати и разрыдалась. Теодосия положила ладонь на плечо Элис и сказала:

— Профессор нашел нас в Хите, мэм, возле Вуд-понда, после ужина. Он вышел через подвал старого епископского дома из колодца, скрытого рощей. Ему пришлось пройти через некоторые трудности под землей, в пещерах, куда он попал — ушибленное ребро, содран лоскут кожи на голове, но мы его залатали, перевязали, накормили и доставили в «Спаниардс» — место, которое, думаю, вам знакомо. Он велел сказать, что это тот же самый номер, мэм, — мол, вы поймете, что он имел в виду…

— «Спаниардс»? Ну конечно, я понимаю!.. Я отправлюсь туда сейчас же. Только подождите меня, пожалуйста, Теодосия! — Элис вскочила с кровати, но Теодосия замотала головой и удержала ее за руку.

— Вам не следует этого делать, мэм. Он боится, что за вами следят, а ему нужно оставаться невидимым, пока он не разберется, что к чему. Только вы и его друзья должны знать, что он жив. Вам надо потерпеть, сказал он, потому что он приедет в эту самую гостиницу в два часа пополудни, если вы его дождетесь.

Элис была сокрушена этими новостями. Она снова села на кровать.

— Завтра, говорите?.. То есть сегодня? Хвала Господу!.. Я увижу его в этот самый день!

— Да, мэм, — улыбнувшись, ответила девушка. — Сейчас уже сильно за полночь.

— Скажите мне, Теодосия, а мужчина постарше, мистер Фробишер, — он был с профессором?

— Нет, мэм. Профессор пришел один. Он упоминал человека, о котором вы говорите, но они разделились, и профессор выбирался в одиночку. Он хотел передать вам, что если они мистера Фробишера захотят искать, то можно спуститься тем же путем, каким он вышел наверх. И еще он сказал, что больше чем наполовину убежден, что это не случайность — все подстроено с какой-то целью, и он намерен выяснить, кем именно, если сможет, конечно. Его ведь считают мертвым, вы видели?

— Да, — сказала Элис, — именно так.

— И еще одно, последнее, что мне надо вам сказать, мэм: профессор интересовался, можете ли вы узнать у полиции, был ли убит этот мужчина, Харри.

— Может быть, Хэрроу?

— Да, точно, так и есть. Вот теперь все…

Тут в коридоре раздался приглушенный голос — голос Табби.

— Подглядываете в скважину, мистер Хиллман? — спросил Табби тихо, но отчетливо, словно не желая никого разбудить.

Элис и Теодосия застыли. Элис вдруг осознала, что ключ был у нее в руке, и вспомнила, как он таинственным образом нашелся лежащим на полу. Кто-то — Хиллман, скорее всего, — вытолкнул его из скважины, чтобы подглядывать за Элис.

— Полагаю, нам с вами стоит отойти в сторону для короткого моциона, — сказал Табби. — Предупреждаю: лучше не звать никого. У меня для вас есть предложение, при котором один человек полезнее, чем двое, если вы улавливаете, о чем я.

— Не улавливаю, — ответил мистер Хиллман, — но я человек деловой и выслушаю вас. Однако ведите себя достойно, если улавливаете, о чем я, иначе словите мой нож.

Шаги стихли вдалеке. Элис встала, подошла к двери и вернула ключ в замок. Они с художницей поговорили еще несколько минут, а потом Элис спросила:

— Где ваш отец, Теодосия?

— С мистером Биллсоном, на кухне.

— Они знакомы — мистер Лофтус и мистер Биллсон?

— Нет, мэм. Профессор передал записку с моим стариком, понимаете ли, — так что мистер Биллсон будет нас знать. Нам повезло, что он еще не спал, поэтому мы легко и тихо пробрались внутрь. Мистер Биллсон, он знает кое-что из того, мэм, что я вам сказала.

— Понимаю. Тогда идите, Теодосия. Вам с отцом долго добираться назад, в Хит. Благодарю вас от всего сердца. Если увидите моего мужа, передайте ему мою любовь целых десять раз и скажите, что мы со своей стороны сделаем все, что можем, включая вопросы о смерти мистера Хэрроу. Скажите ему, что я боюсь — что-то затевается, и что я видела взрыв, обрушивший своды пещеры, из-за чего он и попал в подземную ловушку. Пусть будет настороже.

— Да, мэм. Скажу ему все это, если смогу.

— Теперь идите. И приезжайте навестить нас в Айлсфорде. Я заказала раму для картины, которую вы написали, и повесила ее в гостиной. Очень ею дорожу.

Теодосия кивнула и встряхнула руку Элис, будто они только что заключили сделку. Элис отперла дверь, чтобы выпустить гостью. Коридор был пуст, и она проследила, как Теодосия скрылась на лестнице, затем закрыла и снова заперла дверь, крепко обмотала шарфом дверную ручку и ключ и подставила под ручку двери стул. Вернувшись в постель, она натянула одеяло до подбородка — все ее страхи исчезли. Элис быстро произнесла благодарственную молитву, закрыла глаза и поняла, что мысленно возвращается в «Спаниардс», в то чудесное время, которое они с Лэнгдоном провели там, — несколько часов безбрежного счастья. И, благодарение небу, подобное повторялось и будет повторяться впредь.

На полпути между сном и бодрствованием Элис услышала звук, похожий на сдавленный визг, и насторожилась. Но ночь снова затихла. Спустя несколько минут кто-то прошел по коридору. Открылась и закрылась дверь — ей показалось, что это дверь комнаты Табби. Элис вспомнила, что он был в ужасном настроении весь вечер, буквально терял терпение. Она видела Фробишера-младшего раздраженным и прежде, и ей стало любопытно, не лежит ли мистер Хиллман без чувств в переулке. Потом она поняла, что судьба мистера Хиллмана ей совершенно безразлична, и уснула.

Спустя два часа после рассвета Бомонт выбрался из своей комнаты и спустился по лестнице в коридор четвертого этажа. Ночной охранник закончил свой обход, и дом был тих. Раннее утро — лучшее время, чтобы выйти и войти тайком, подумал Бомонт: и слишком поздно, и слишком рано.

Теперь он знал устройство дома и привычки многих его обитателей, хотя никак не мог выяснить наклонности мистера Клингхаймера, которого можно было увидеть выходящим из любой двери в любую минуту, спускающимся или поднимающимся по лестнице днем и ночью. Бомонт тихо прошел по застеленному ковром коридору к картине, за которой был спрятан ключ к замку в двери Клары, вытащил из кармана двухстворчатую форму для отливки ключей, наполненную глиной, и раскрыл ее в ладони. Сдвинув картину, достал ключ из ниши, положил на нижнюю половину формы и закрыл верхнюю створку, вдавливая ключ в глину, пока излишек последней не выступил из щели между половинками формы. Бомонт скатал шарик лишней глины и, спрятав его в карман, раскрыл коробочку. Вынуть ключ, вытереть его о штаны и положить обратно в нишу — секундное дело. Сдвинув картину на место, он прислушался на мгновение к молчавшему дому, а потом, надежно упрятав форму в карман куртки, затопал вниз. Бомонт давно собирал ключи и знал человека у реки, который мог сработать отличную медную копию так скоро, как надо. Человек не возражал, чтобы его поднимали с постели в такой час, если ранняя побудка и беспокойство щедро оплачивались.

Добравшись до нижней площадки, Бомонт постоял, снова вслушиваясь в тишину. До него донесся звук шагов — кто-то вышел в свободную от ковра часть коридора. Карлик снял шапку и выглянул из-за столбика перил, чтобы разглядеть полуночника. Это оказался мистер Клингхаймер, неспешно направлявшийся к лестнице в подвал. Возможно, шел поболтать к доктору Нарбондо — односторонняя беседа вполне устраивала мистера Клингхаймера, которому весьма нравился собственный голос. Бомонту уже доводилось слышать его говорившим за двоих с огромным увлечением, даже смеявшимся, — доктор при этом безмолвно пялился на мистера Клингхаймера зелеными глазами.

Путь был свободен, и Бомонт, свернув за угол, зашагал дальше — к красной двери, выходившей в переулок. Топая по длинному коридору, он снова продумал ту ложь, которую собирался выложить миссис Сцинк, но той нигде не было видно. Занавеска чулана в паре шагов от заветной двери была задернута, и оттуда доносился заливистый храп. Будить охранницу было бы верхом бесстыдства, да и стоящей причины написать мелом на доске букву «З», что означало — мистер Филби Заундс вышел, — не нашлось.

На то, чтобы влезть на табурет, вынуть ключ из кувшина, сделать его оттиск на второй глиняной плитке, а затем открыть чаббовский замок и засов, вернуть ключ на место и выйти, беззвучно затворив за собой дверь, у Бомонта ушло меньше минуты. Он услышал, как щелкнул замок — возможно, достаточно громко для того, чтобы разбудить миссис Сцинк, — и торопливо засеменил по переулку в сторону реки.

Скоро он затерялся в тумане и сумраке раннего утра, радуясь, что покинул кошмарный дом, пусть и ненадолго.

Финн быстро очнулся от крепкого сна и сел, выпрямившись на своем ложе в полной тьме; сердце его колотилось. В голове царила суматоха после гаснущего сна о цирке Хэппи, где он в детстве был акробатом. Такой привычный кошмар, в котором он не успевал поймать трапецию и падал, всегда помня, что проснется в момент удара оземь.

Он услышал совсем рядом чей-то голос. Сообразил, что сейчас раннее утро и что это может быть Бомонт, спустившийся в подвал. Но голос принадлежал не Бомонту. Мистер Клингхаймер упоминал, что Нарбондо этим утром следует забрать к таинственному доктору Пиви, и это могло все объяснить: какие-то люди собираются погрузить тележку Нарбондо в фургон. Странно только, что в такую рань — весь дом явно спал. Ни из кухни этажом выше, ни из шахты лифта не доносилось никаких звуков — тишину нарушал только голос мужчины, говорившего, похоже, с самим собой.

Финн поднялся, надел рубашку, жилет и ботинки, а потом чуточку приотворил дверь. На складе мебели было темно, но дверь в противоположной стене, та, что вела в кладовую, была открыта. Подобрав сумку, парнишка надел и куртку, чтобы иметь все свое с собой на случай, если придется уносить ноги. Он вышел, прикрыв дверь в потайную комнату, и, двигаясь вдоль кучи мебели, вслушивался в бодрый, воодушевленный голос пока невидимого болтуна — почти наверняка мистера Клингхаймера. Тот был в лаборатории, где жужжали и щелкали механизмы. Мерзкий запах грибов переполнял воздух. Финн остановился у старого платяного шкафа. Осторожно потянул дверцу, надеясь, что петли не скрипнут, забрался туда, где когда-то хранились вещи, и закрылся изнутри. Даже если Клингхаймер войдет в эту комнату, он не увидит ничего неуместного. Финн напряг слух.

— Я просто уверен, что вы издали бы радостный возглас, если бы только смогли, доктор, — говорил мистер Клингхаймер, — и я прошу прощения за столь необходимый эксперимент доктора Пиви. Будьте уверены, этот человек — электромедик высокого класса. Он получил строжайший приказ не повредить ваши… дарования, в которых я так нуждаюсь. Сейчас будьте так добры, мигните мне в знак того, что поняли. Движения век будет довольно. — Пауза, а затем мистер Клингхаймер продолжил: — Вы не хотите мигать, я понимаю, хотя полагаю, что вы меня слышите и видите достаточно хорошо. Вы мрачно косились на меня минуту назад, и ваши глаза были полны явного отвращения, и тем не менее я тот самый человек, что освободил вас от вашего грибного рабства под землей. Хочу заверить вас, что не намерен причинить вам вред. Напротив, сэр: мое единственное желание — чтобы вы были, жили и пребывали в полном здравии ума. Вы и я очень скоро станем духовными братьями, так сказать, поскольку я намерен не просто заглянуть в ваш разум. С этой выгодной позиции я намерен видеть все так, как видите вы, и знать то же, что известно вам. А вы получите такую же выгоду в отношении меня, и ощутимая разница будет лишь в том, что я могу прекратить нашу общность, а вы нет. Я буду, так сказать, действующим лицом, а вы будете подвержены воздействию.

Затхлый шкаф был тесным, а Финн обливался потом в шерстяной куртке, которую он купил у мальчика на дороге — давным-давно, казалось ему. Да еще и нога затекла. Парнишка стал переносить вес на другую — и тут пол шкафа неестественно громко скрипнул. Финн застыл, как был, задержав дыхание, вслушиваясь в тишину и неистово желая, чтобы мистер Клингхаймер продолжил свою речь.

Но мистер Клингхаймер спросил голосом, который не предполагал возражений:

— Кто это? Кто там? Покажитесь!

Финн не шелохнулся, ожидая развития события.

— Ну что ж, — сказал наконец мистер Клингхаймер, — будем играть в прятки, не так ли? Дайте мне минуту, чтобы закончить мое дело, а затем я вас найду.

Он снова заговорил с Нарбондо:

— То, что я вам предлагаю, сэр, это возможность объединить ваш разум с разумами ваших друзей — не назову их пленниками, — ваших попутчиков, скажем так, этих живых голов, которые вы видите перед собой и которые поддерживаются кровью грибов. Одна из них вам, наверное, знакома — та, скрытая газовой вуалью. Она прибыла только вчера, отыскав дорогу в Лондон после длительного пребывания в Кенте в качестве речного божества. Ответственные лица заверили меня, что вы с ней знакомы очень давно. Сейчас я отдерну вуаль, чтобы вы могли взглянуть друг на друга.

Финн подумал, не сбежать ли ему. Однако ящик Нарбондо стоял слишком близко к двери, и мистеру Клингхаймеру понадобился бы лишь миг, чтобы заступить Финну дорогу. Этот Клингхаймер был крупным мужчиной — слишком крупным, чтобы сбить его с ног. Можно рвануться наверх. Но сначала надо как-то ускользнуть от хозяина особняка… Похоже, Финн запер судьбу Клары в этом шкафу вместе с собой — но ничего не мог теперь с этим поделать.

— Как оживилось ваше лицо, доктор! — воскликнул мистер Клингхаймер. — Как взволновалась ваша плоть, словно ее пожирают маленькие проворные насекомые. Ну-ну. Вы не пытаетесь взглянуть в лицо своему отчиму, хотя вряд ли узнаёте его. Но его черты прекрасно сохранились под плотью, а плоть, как мы знаем, есть лишь вещество. Личность обитает глубже. Через очень краткое время вы сможете заглянуть в его разум, а он в ваш. В этом смысле вы станете богом, на ваш скромный манер. А ту харкотину, которой вас стошнило, вытрут начисто, доктор Пиви проследит. Хорошего вам дня, сэр.

Минуту стояла тишина, а затем Финн услышал обескураживающе близкий звук шагов, потом остановка, затем снова шаги. Он не мог понять, где мистер Клингхаймер. Потом услышал, как открылась и закрылась дверь — несомненно, в той комнате, где он спал. Шаги вернулись, на этот раз остановившись совсем близко. Ему надо было бежать. Он упустил шанс.

Голосом школьного учителя мистер Клингхаймер позвал:

— Выходи, вор.

Финн молчал, размышляя, что можно сделать.

— Нет, — сказал мистер Клингхаймер после долгого молчания. — Не вор! Вот прекрасная возможность проверить мои силы. Перед моим мысленным взором встает мальчик в зеленых носках и с твердым сердцем. Вижу… сову. Вижу… куртку, запятнанную кровью. Ты что, такой отчаянный головорез? Или это кровь животного?

Затем раздался тихий скрежет поднимаемого запора, и Финн изо всей силы бросился вперед; отлетевшая дверца врезалась в мистера Клингхаймера, отбросив и опрокинув его через скамью. Тот рухнул, зарычав. Финн метнулся вбок, рука Клингхаймера попыталась поймать его за щиколотку, но промахнулась. Клингхаймер заворочался, пытаясь подняться. Финн почти не смотрел на Нарбондо, мчась по лаборатории — ему и не хотелось, — но зацепил стремянку сумкой, висевшей на руке, глянул на доктора и полетел стремглав — куда быстрее, чем Клингхаймер.

Было все еще очень рано, когда Бомонт по затянутым туманом улицам возвращался к дому Клингхаймера, взвешивая в уме разные дела. Он позавтракал в «Родуэй» — полфунта поджаренного бекона на тосте, и достаточно горячего кофе, чтобы утопить кота. Заглатывая еду, карлик вдруг понял, что его пребывание у Клингхаймера, видимо, будет недолгим — теперь, когда в дом привезли Нарбондо, а этот мальчик, Финн, явился спасать слепую девушку. А тут еще вся эта дребедень и суета вокруг карстовой норы и человека под землей. Что-то сдвинулось, начало меняться, какая-то чертовщина, в которую Бомонт не желал втягиваться. Как бы то ни было, сказал он себе, теперь ключ от замка красной двери лежит у него в кармане, так что он сможет ускользнуть, когда захочет. Например, когда найдет несколько вещичек, пригодных, чтобы прихватить их с собой. Особой спешки пока нет.

Он срезал угол по набережной Виктории, где воздух пропитался дымом от котлов, в которых разогревался битум. За мостом Блэкфрайарз множество людей сновали в дыму, заделывая дыру, пока в нее не провалилась и не исчезла остальная часть Лондона. Баржи, нагруженные асфальтом и щебнем, приставали и отплывали, вовсю пользуясь приливом. Бомонт свернул на Темпл-авеню, а затем в узкий проулок, тянувшийся позади нескольких просторных старых домов, реликтов прошлого Лондона, чьи дворы были невидимы за высокими каменными стенами с арочными деревянными воротами для карет.

Один из этих домов он отлично помнил, поскольку тот принадлежал самому доктору Игнасио Нарбондо и Бомонт провел в его стенах изрядное количество недель, если сложить все дни в Лондоне вместе. А еще он провел некоторое количество времени под ним, ибо дом был снабжен скрытыми подвальными переходами, которые вели под город и вдоль реки, — благодаря им можно было скрыться в потайном убежище на крайний случай или незаметно проскользнуть наружу либо внутрь. Нарбондо, человек скрытный, вовлеченный во множество преступных затей, владел несколькими зданиями в самом Лондоне и в его окрестностях — два из них были полностью отданы под притоны — и перебирался по тайным ходам из одного в другой, так что его видели выглядывающим из окон, словно Крошка Бо Пип[29], везде и нигде, но никогда — на улице.

Этот дом мог бы стать уютным пристанищем для человека вроде Бомонта, если бы ему пришлось спешно покинуть мистера Клингхаймера: достаточно большой, чтобы никто не заметил свечей или ламп, зажженных в укромных уголках, и даже заметив, скорее всего наплевал бы. Два крюка на концах двухдюймового троса сгодятся, чтобы перелезть через стену, нижний крюк поможет втащить следом корзинку со съестным.

Тут карлик замедлил шаг, разглядев, что створки ворот на задах бывшего дома Нарбондо приоткрыты на несколько дюймов. Изнутри доносился шум усердно работающих мастеровых, а потом ворота распахнулись, и два мула вывезли телегу с низкими бортами. Бомонт резко остановился и метнулся с глаз долой за угол стены. Он знал кучера — его звали Уилсон, он работал на мистера Клингхаймера и не далее как вчера уходил под землю на поиски какого-то человека. Это он нашел кусок газеты, чем, по всей видимости, спас большинство обслуги мистера Клингхаймера от гнева их нанимателя. И работы в доме Нарбондо начаты по указанию мистера Клингхаймера, без сомнения. Укатившая телега была нагружена землей и камнями, а ехала она к провалу — явно вклад в ремонт набережной и сокрытие следов: занято у Петра, чтобы расплатиться с Павлом.

Ворота оставались открытыми, и Бомонт отправился к ним, поглядывая по сторонам, чтобы понять, что к чему: раскопки, вот что — очень похоже на шахту. Она уходила в грунт под углом куда-то под дом — изрядная дыра, достаточно большая, чтобы фургон вошел в нее целиком. Ближний к воротам угол здания был укреплен прочными балками, и еще больше балок и досок были сложены аккуратными штабелями поблизости, а за ними высилась пирамида тесаного камня. По трем сторонам шахты имелись зачатки фундамента — вероятно, вскоре вход в тоннель окажется внутри новенькой будки привратника. Все создавалось основательно, на годы, если не на века.

Из тоннеля вышел человек, пересек двор и принялся затворять ворота. Бомонт покосился на него и пошел своей дорогой, не оборачиваясь, абсолютно уверенный, что прежде не видел этого малого и не будет узнан.

«Что ты затеваешь, старый хрен?» — беззвучно спрашивал он, обращаясь к воображаемому мистеру Клингхаймеру, а затем, отчаявшись, задал вопрос вслух, и вероятный ответ мигом пришел на ум: Клингхаймер собирается устроить в брошенной усадьбе Нарбондо склад, где будет хранить все, что найдет внизу. В Динс-корт попадать труднее, а Хампстед-хит слишком далеко. Но вот тут, в броске камня от дома самого Клингхаймера, негодяй может заниматься своим вонючим бизнесом, укрывшись за высокими стенами, — лучше не придумать! Когда Бомонт служил у Нарбондо, ни один из ходов под домом не обеспечивал доступа в нижние пределы. Что-то должно было открыть путь туда — наверное, обрушение собора или взрыв, образовавший гигантскую трещину в полу.

Неужели этот пес Клингхаймер собирается закрыть остальные двери? Запрет ли он тут Бомонта, полноправного властителя нижнего мира, того самого, кто провел Клингхаймера к жабьему лесу, поработившему Нарбондо? Карлику вдруг показалось, что он продал свое первородство за пригоршню червонцев — раскрыл подонку тайну отца из-за собственных жадности и глупости и навлек на себя вечный позор. Внезапно разъярившись, Бомонт стиснул кулак и ударил себя по лбу достаточно сильно, чтобы шапка свалилась, хотя на шее ее удержал ремешок, на котором она и повисла. Он порывался было сорвать ее и растоптать, но все же слишком любил свой головной убор для подобной экзекуции. К тому же это не шапка обманула его. Обманул его Клингхаймер, или, по крайней мере, направил события таким чередом, чтобы это случилось.

На деле все могло быть еще хуже. С чего бы человеку вроде Клингхаймера позволять Бомонту оставаться в живых, когда тот ему больше не нужен? Бомонт слишком много знал о подземном мире и слишком многое видел из того, что происходило в доме Клингхаймера, в подвале с живыми головами. Осторожный человек не стал бы возвращаться в дом Клингхаймера теперь, когда все это обнаружилось. Осторожный человек забрал бы свой мешок соверенов и посчитал бы себя счастливчиком, что его шкура не стала частью сделки. Он бы отправился подземельем на восток, к морю — сначала к Маргейту, где открывался проход в восточные пределы нижнего мира, а затем дальше, через морские пещеры — и никогда больше в глаза не видел мистера Клингхаймера.

Однако оказавшись рядом с переулком, куда выходила красная дверь, карлик отбросил всякие мысли о немедленном побеге. Прежде всего, мальчик Финн и слепая девушка Клара пока оставались в доме. Бомонт подружился с парнем, которого не интересовал рост Бомонта и который явился в Лондон, подобно герою, чтобы спасти свою милую от негодяев. Клингхаймер не мог знать, что Бомонт увидел тоннель. Бомонт знал о враге больше, чем враг о нем, что было очень хорошо. Но это скоро может измениться, и вот тогда ему лучше, не мешкая, убраться и забрать Финна и слепую девушку с собой.

Туман густел, хотя небо над головой стало белесым, будто солнце прорывалось сквозь клочья облаков. Он увидел, что кто-то бежит к нему — сам Артур Бейтс — и машет рукой.

— А ну стой, Заундс! — велел он. — Мистер К велел всей команде собраться на улице для поиска.

— Я вроде уже собрался, — ответил Бомонт. — Что за поиск?

— Тут мальчишка шпионил в доме, скорее всего вор, и он сбежал. Когда старик отправился к Пиви, его впору было связать.

— Как он выглядит, мальчишка этот?

— Среднего роста, лет пятнадцать. Русые волосы. Черная рубашка и зеленые чулки над ботинками. Проворный — шмыгнул мимо старой миссис Сцинк, отпер дверь и выскочил наружу. Старая ведьма только его и видела. Ты пойдешь вдоль реки и поглядишь вокруг Блэкфрайарз. Я обыщу Темпл, хотя если он проскочил так далеко, то тем лучше.

Бейтс повернул туда, откуда только что пришел Бомонт. Бомонт видел, как он уходит, заново обдумывая положение. Забрал ли Финн девочку? Ясно было, что сбежал именно Финн. Если он забрал девочку с собой, тогда служба Бомонта в доме Клинтхаймера кончилась. Нет серьезных причин оставаться. Если же Финн не сбежал, то девочка все еще в плену, и Финну конец, если его найдут. Бомонт, ни секунды не собиравшийся обыскивать Блэкфрайарз, пошел к красной двери. Она была распахнута, на крыльце стояла старуха миссис Сцинк, лицо кислее уксуса, волосы — будто гнездо безумной птицы.

— Поискал вдоль реки, как было велено, — сказал ей Бомонт. — Никакого мальчишки.

Охранница уставилась на него.

— А я не видела, как ты выходил, карлик, и твоей метки на доске нет.

— Тогда вам лучше держать глаза на физии, а не в кармане. Мистеру Клингхаймеру не нужны слепые старухи у ворот, особенно когда в доме воры. Я оказался под рукой, когда разнеслась новость, а вы этого не знаете. А дверь не была заперта, потому что мальчишка ее отпер. А вы, без сомнения, спали с дверью нараспашку, так что я вышел легко и без помех, как и мальчишка, а теперь возвращаюсь. Вы уродливая, никчемная, бесполезная карга, миссис Сцинк, но имя у вас подходящее[30].

Бомонт оттолкнул охранницу, потому что та принялась орать на него, и поднялся по лестнице на чердак. Зрело ощущение, что события развиваются слишком быстро. Удача, что утром он оставил дверь незапертой, так что Финн смог выбраться — если только мальчик сбежал, — а вторая удача в том, что незапертую красную дверь повесят на Финна, а не на Бомонта, пусть даже у миссис Сцинк есть свои подозрения. Он видел это по лицу старухи. Но, так или иначе, обвинить Бомонта она не сможет, потому что яснее ясного, утром ее на посту не было.

Бомонт вошел в свою комнату и порадовался, что там все в полном порядке. Нарбондо привезут из клиники самое раннее в полдень, а в промежутке можно полежать и обдумать дела. Сняв шапку, Бомонт положил ее на стол, сбросил куртку и, повесив ее на спинку стула, подошел к окну, намереваясь задернуть занавеску. А за стеклом виднелось лицо Финна Конрада, и ветер раздувал его волосы.

Когда на следующее утро Элис спустилась в зал, Табби и Хасбро сидели за столом, а перед ними стояли чашки с кофе и фарфоровый кофейник. Мисс Бракен нигде не было видно — очевидно, она еще спала. Ни мистера Хиллмана, ни мистера Смайти тоже не наблюдалось. У камина сидел человек, опустошавший тарелки с едой с той же скоростью, с какой проглядывал утреннюю газету.

— Я бы попросила чашечку кофе, если джентльмены не против поделиться, — сказала Элис, присаживаясь рядом с друзьями.

— Биллсон купил бобы у человека, который только прибыл с Суматры, — сообщил ей Табби, наливая чашку. — Он поджарил бобы этим утром и, увидев нас на лестнице, сварил целый кофейник. Лучше вы еще в жизни не пили — гарантирую, хотя кофе уже остывает. Должен сказать, что вы, похоже, сегодня утром в отличном настроении. Что случилось?

— Через минуту скажу, — ответил Элис, видя, что у Табби рассечена бровь и ее стягивает кусочек пластыря. Из-под манжеты рубашки выступал край окровавленной повязки, очевидно, наложенной на запястье. — Есть новости, Хасбро?

— Мне жаль говорить, что нет. Бюро работ вовсю заканчивает засыпать провал. Факт, что два человека все еще там, внизу, не возымел на них никакого действия, равно как и все мои протесты. Я отыскал мистера Бейхью, как вы попросили, и он заполнил бумаги, требующие прекратить работы, пока пропавшие не найдены, но Бюро отказало. По мнению Бейхью, это бесполезно. Бюро напрямую отвечает перед народом, сказали нам, а не перед индивидуумами, достаточно безрассудными, чтобы спускаться в бездну.

— Мистер Бейхью отличный адвокат, и он совершил юридические чудеса, когда нас обвинили в разрушении собора, — сказала Элис, — но если ликвидация провала почти завершена, будет другим чудом, если он одолеет Бюро работ. Попытаться стоит, но я не питаю особых надежд.

На столе появилось блюдо с беконом и дюжиной жареных яиц, Биллсон добавил к нему еще кофейник и тарелку с тостами. Элис осознала, что все это время голодала. Вчера у нее не было аппетита. А сегодня он вернулся во всей своей мощи. Человек, сидевший у огня, отложил газету, расплатился с Биллсоном и вышел в ветреное утро, закрыв за собой дверь.

— Рассказать вам, что случилось? — спросила Элис.

— Немедленно. Мы настаиваем, — сказа Табби, намазывая тост джемом и откусывая сразу половину.

— Лэнгдон жив, — тихо сказала Элис. — Прошлым вечером он вышел наверх у Хампстед-хит и пробрался в цыганский табор, где его узнали наши друзья — семья Лофтус, которая совсем недавно помогала нам с урожаем хмеля. Вы их помните, Хасбро. Они проводили Лэнгдона в «Спаниардс».

Табби изумленно смотрел на нее.

— Наверх, вы говорите? Блестящие новости. А что с дядей?

— Лэнгдон ничего не знает о Гилберте. Во время взрыва, который произошел за их спинами, их разбросало, и сила была такова, что Лэнгдона отшвырнуло далеко во мрак. Скорее всего, нечто похожее произошло с Гилбертом. Я очень на это надеюсь. Лэнгдон как-то поранился при падении, но обвалом его не засыпало. Он сказал мистеру Лофтусу, что нижний мир очень просторен, особенно в самой глубине. Лэнгдону не удалось разыскать Гилберта, но дорогу наружу он нашел, отсюда разумно заключить, что и для Гилберта есть надежда.

— Клянусь богом, надежда точно есть! — воскликнул Табби. — Ставлю приличную сумму, что старик жив. Нет никого и вполовину такого боевого, как Гилберт Фробишер. Нам лучше перенести свое внимание с набережной и сосредоточиться на Хампстед-хит, Хасбро. Но откуда вы все это узнали?

— Теодосия, старшая из детей Лофтуса, пришла ко мне вчера вечером.

— Так это она стучалась в вашу дверь! — Табби подскочил на стуле. — Вот с чего эта трюмная крыса, Хиллман — фамилия, конечно, вымышленная, — болталась вчера в коридоре, подслушивая у замочной скважины.

— Я слышала, вы вчера придержали его, Табби, — улыбнулась Элис. — Мне кажется, вы ушли вдвоем.

— Да, совершенно верно. Меня осенило, что шкатулка с дядиными драгоценностями вообще не выпадала из его сумки, но была вынута и неуклюже припрятана этими двумя мошенниками, проникшими в номер прежде. Я перекинулся словом с мнимым мистером Хиллманом в переулке и обнаружил, что эти два типа просто шпионы, посланные приглядывать за нами. Он, кстати, признался в попытке кражи драгоценностей и поведал еще много интересного, прежде чем я с ним закончил. Жду, когда мистер Смайти явится к завтраку. Полагаю, что вы найдете нашу с ним беседу очень забавной, хотя совсем не такой восхитительной, как те известия, что вы нам сообщили.

— Нам следует хранить их в тайне, — предупредила Элис, — даже от мисс Бракен, хотя, возможно, ей это дало бы чуточку надежды. Наши враги пока считают Лэнгдона мертвым, и какое-то время так будет лучше.

— Они в любом случае станут следить за нами, — вздохнул Хасбро. — В конце концов, мы ведь не уехали, что случилось бы, поверь мы на самом деле, что профессор мертв или завален.

— Кто этот мистер Хиллман? — спросила Элис у Табби. — Или, скорее, что он такое? Мне сказали, его настоящее имя Пенни. Он не из Манчестера, я знаю. Биллсоны узнали в нем местного.

Но до того, как Табби успел ответить, в дверях возник мистер Смайти, выглядевший несколько расстроенным, как показалось Элис.

— Мой дорогой мистер Смайти! — радостно воскликнул Табби, подцепляя тостом желток, откусывая громадный кусок и жуя, словно довольный барсук.

— Что такое? — спросил мистер Смайти. — Я вообще-то спешу.

Табби проглотил дожеванное и сказал:

— Уверен, что спешите. Восхитительный мистер Клингхаймер ожидает вас, без сомнения. Не передадите ему мои наилучшие пожелания? Скажите, что Табби Фробишер нанесет ему небольшой визит самой темной ночью в самом ближайшем будущем.

Смайти уставился на Фробишера-младшего, полностью утратив дар речи. Потом попытался собраться и выдавил:

— Не понимаю вас, сэр.

— Думаю, что понимаете, — сообщил ему Табби. — Этим утром я отправил записку с посыльным вашему мистеру Клингхаймеру, извещая его, что мистер Смайти и человек, именующий себя Хиллманом, хотя на самом деле его зовут Пенни, предали его. Мистер Пенни не имел большого желания открыть мне полностью свой разум по части местонахождения доброго мистера Клингхаймера, но поменял свои убеждения, когда его уши облетели, точно осенние листья. Все оба уха — других у него не было. Человеческие существа почти как облетающие деревья в этом смысле. Он совершил ошибку, размахивая кинжалом перед моим лицом, после того как я дал ему отведать увесистой дубинки. Ему не следовало так поступать, понимаете? Я избавил его от оружия, убедился, что оно и вправду очень острое, опробовав на его собственных ушах, и уговорил его отныне примириться с этим, как полагается джентльмену.

— Ты мертвец, — ровно сказал мистер Смайти. Затем без единого слова повернулся и вышел за дверь, и ветер занес в нее стайку опавших листьев, прежде чем она захлопнулась.

— Вы серьезно его обеспокоили, — отметил Хасбро.

— Чего я и хотел. У меня состоялся очень любопытный разговор с Хиллманом-Пенни.

— Пожалуйста, скажите мне, что вы на самом деле не отрезали ему уши, Табби, — попросила Элис.

— Не до конца, нет — хотя убедил его, что сделаю это с огромным энтузиазмом и не нуждаясь в уговорах. К несчастью, во время нашего разговора он изъяснялся несколько неразборчиво из-за вбитых внутрь зубов, но чтобы спасти то, что оставалось от его ушей, он подтвердил, что обрушение набережной вчера утром не было случайностью. Это сделано по приказу таинственного мистера Клингхаймера. Совершенно преднамеренная успешная попытка закрыть проход в нижний мир. Я узнал, что за всем этим стоит какая-то мощная сила, понимаете? Все подтверждается. Тогда я начал действовать, точно терьер-крысолов, и тряс крысу Пенни, пока он не выложил имя.

— Но было ли это направлено против Сент-Ива и мистера Фробишера? — спросил Хасбро. — Или они просто стали нечаянными жертвами?

— Этого сказать не могу. К несчастью, наш друг сбежал прежде, чем я успел уточнить этот аспект, а я был не склонен гнаться за ним.

— Сообщил ли он еще что-то существенное? — поинтересовался Хасбро.

Табби взял кофейник и наполнил чашки.

— Он открыл местонахождение резиденции Клингхаймера — совсем рядом с Темплом. Видимо, человек богатый.

— Что ж, — сказала Элис, — я не собираюсь наносить визит Клингхаймеру. И надеюсь, что Смайти не расшевелит осиное гнездо, когда доложит своему господину об этом разговоре. Мне бы хотелось, чтобы мистер Клингхаймер считал, что его попытки успешны, и перешел к другим преступлениям.

— Хасбро совершенно прав, утверждая, что этот человек следит за нами, — потряс вилкой Табби. — Если бы он перешел к другим преступлениям, то не отправил бы Смайти и Пенни по нашему следу. Мы ступили в змеиное гнездо, нравится нам это или нет, и не можем бездействовать. Мы теперь знаем имя негодяя, а он знает наши имена. Можем перенести бой в его расположение, как только решим.

Входная дверь распахнулась, и все трое уставились на входящего человека. Это оказалась всего лишь подгоняемая порывом ветра Генриетта Биллсон, тащившая большую корзину яиц и всякой зелени. Затворив дверь ногой, она пожелала всем доброго утра и прошла на кухню, пообещав, что Биллсон приготовит свежий кофейник. Прежде чем было сказано что-нибудь еще, дверь снова распахнулась и, к вящему изумлению Элис, в «Полжабы Биллсона» вошла Матушка Ласвелл, укутанная в большую шаль, а следом за ней — Билл Кракен, чьи торчавшие из-под шляпы волосы были взлохмачены, а лицо сурово, как камень. Элис вздрогнула, осознавая, что случилась беда: они, раз оказались тут, не отбыли на север, как планировали, и Клары с ними нет, а из-под шляпы Кракена виднеется повязка с кровавым пятном.

— Хвала Господу, мы вас нашли, — сказала Матушка Ласвелл, тяжело дыша и стягивая с себя пальто. — Мы тут, чтобы отыскать Клару Райт и доставить ее домой.

Они перебрались за большой стол, где нашлось место для яиц, тостов, ломтиков жареного бекона, бобов, пудингов, полных кофейников и чайников, немедля возникших из кухни. Табби принялся за второй завтрак, а Элис налила себе еще чашку кофе, слушая, как Матушка Ласвелл рассказывает о вероломном нападении на ферму и о том, как Финн Конрад последовал за Кларой и этим типом Шедвеллом в Лондон верхом на Неде Лудде и должен был прибыть еще вчера.

— Он знает, что мы должны остановиться в «Полжабы», — сказал Элис. — Мы привезли его саквояж, потому что он собирался появиться сегодня. Почему он не пришел?

Матушка Ласвелл мрачно покачала головой. Открыв маленький кошелек, она достала смятый клочок бумаги, который положила на стол для всеобщего обозрения.

— Финн искал этот адрес, — ответила она. — Он мог найти его — и обнаружить нечто, задержавшее его.

Элис горестно взглянула на портрет Игнасио Нарбондо, а Табби воскликнул:

— Лазарус-уок, боже мой!

— Вы знаете эту улицу? — спросила Элис.

— Да, хотя… В самом деле любопытно. Мистер Клингхаймер там и проживает, как я говорил минуту назад. Мерзкий Пенни открыл мне это, и мне было интересно, лжет ли он. Похоже, не соврал, потому что улица та же, и связана она с нечистыми сделками.

— Шедвелл, лжеполисмен, принес эту бумажку — несколько экземпляров, — сказала Матушка Ласвелл. — Финн взял одну с собой. А что это за дом?

Элис изложила историю с обрушением свода провала, которое, возможно, устроил таинственный мистер Клингхаймер, с подозрительной смертью Джеймса Хэрроу, с подземным миром под Лондоном, с Сент-Ивом, вышедшим из этого мира на Хампстед-хит. Она сделала паузу в рассказе, мгновение подумала и сказал Хасбро и Табби:

— Значит, взрыв точно был направлен против Лэнгдона и Гилберта. Это было не просто уничтожение прохода в тайные пещеры.

— Вы совершенно правы, — кивнул Хасбро. — Пусть в совпадения верят слабоумные. Мне кажется, мистер Клингхаймер создал далеко идущий заговор со всеми этими лжеполисменами и адскими машинками. Но откуда такой интерес к доктору Нарбондо, который, бесспорно, мертв?

— Возможно, Клингхаймер не знает о смерти Нарбондо, — пожал плечами Табби. На лице Элис было написано сомнение. — Ведь в газетах об этом не сообщалось, потому что тело не нашли, а сам он был человеком скрытным. Просто исчез — вот и все.

— Но он же мертв?.. — спросила Матушка Ласвелл. Недавняя решимость покинула ее, и теперь пожилая леди казалась очень усталой старухой. — Он же был совершенно точно мертв, мой сын. Кто-нибудь видел тело?

— Нет, — ответила Элис. — Но я своими глазами видела, как он провалился под землю и земля снова сомкнулась над ним.

Элис замолчала, осознав, что это просто утверждение, а Матушка Ласвелл сказала:

— Профессор упал в подобную дыру — и, однако, вышел живым.

— Верно, и все же эта листовка доказывает лишь то, что Клингхаймер упорно ищет Нарбондо, — заметил Хасбро. — Нет никаких доказательств того, что он его нашел.

— С тех пор как мой сын перестал быть… человеком… и стал существом, называющим себя Нарбондо, — произнесла Матушка Ласвелл, — его разыскивают только отпетые негодяи, и если находят, то очень часто себе на погибель, как нам известно. Этот Клингхаймер не будет исключением, уверяю вас. Если он заинтересован в Нарбондо, тогда его интересует злодейство. А сейчас в его лапы попались Клара и, видимо, Финн.

Они посидели молча несколько минут, за которые Генриетта Биллсон унесла тарелки и принесла свежий кофе. На лестнице раздался звук чьих-то шагов. Элис глянула вверх и увидела Ларса Хоупфула, выносившего сумки мисс Бракен, сама дамочка шла позади, уже в шляпе. Ей удалось вернуть ворону в рамки приличия.

— О! — ухмыльнулся Табби. — Вот и Мадемуазель Налегке собственной персоной, отбывающая, судя по виду, насовсем, благослови ее господь.

Мисс Бракен со стоическим видом подошла к столу, и Элис представила ее Биллу и Матушке Ласвелл.

— Очарована, — чирикнула мисс Бракен с неопределенной улыбкой. — Мальчик, Хоупфул, проводит меня до кеба. Я намерена остановиться в «Мидленд-Гранд», на Сент-Панкрас. Мистер Смайти очень рекомендовал. Когда… Когда мистер Фробишер вернется — потому что он вернется, помяните мои слова, — будьте так добры, попросите его навестить меня там.

— Вы платежеспособны, мисс Бракен? — спросил Табби, сунув руку в карман пиджака за своей записной книжкой. — Я имею в виду, можете ли вы потратить на себя за неделю десять фунтов? Я прошу прощения, мэм, за то, что обвинил вас в пропаже шкатулки с драгоценностями моего дяди. Оказалось, что ее утаили ваши друзья, Смайти и Хиллман.

— У таких, как вы, я ничего не возьму, — отрезала мисс Бракен. — Свои медоточивые извинения можете оставить для тех, кто готов их слушать, а я не из таких, — затем она кивнула с театральной грацией. — Ваш дядя, сэр, щедрый человек — я не скажу «был», — и мне достаточно того, что он дал мне. Если он не вернется ко мне в двухдневный срок, я намерена отбыть пароходом в Кингстон, где снова окажусь среди друзей. В этом случае скажите ему, пожалуйста, когда увидите, что я жду его там, где он нашел меня, в горе и тоске.

— Передам в точности, — сказал Табби, а затем пробормотал что-то, чего Элис не расслышала, да и не хотела.

— Если будут хоть какие-то новости о Гилберте, — сказала Элис, — мы найдем вас в «Мидленд-Гранд». Положитесь на нас.

Мисс Бракен благодарно кивнула, театрально промокнула глаза платочком, последний раз смерила Табби уничтожающим взглядом и вышла в ветреное утро. Ларс Хоупфул тащился позади.

— Какую необыкновенную шляпку носит эта женщина, — сказала Матушка Ласвелл.

— Мне она скорее нравится, — сказала Элис, — хотя не знаю, хватило бы у меня духу такую носить.

— Так что же с Финном? — спросил Табби, словно желая избежать дальнейшего обсуждения мисс Бракен. — Без сомнения, дом на Лазарус-уок он нашел, но что потом? Вы уверены, что Клара там?

— Нет, — покачала головой Матушка Ласвелл. — Мы ни в чем не уверены. Но у Клары со мной есть… связь, если можно так сказать. Обе мы физические существа, однако я могу чувствовать, когда она поблизости. Ее способности необычайно сильны. Я собираюсь этим утром отправиться на разведку — прогуляться возле дома и попробовать понять, не будет ли присутствие Клары где-то ощущаться сильнее.

— Полагаю, что Финн пытается спасти ее, — сказала Элис. — Если мальчик еще жив, то он либо в этом доме, либо ищет путь в него.

Матушка Ласвелл горестно покачала головой.

— Мальчик уже дважды спас мне жизнь. Без преувеличения. Теперь, когда мы набили животы, лучше заняться делом. Терпеть не могу ждать.

— Я тоже, — Табби вскочил. — Отправляюсь в Хит, чтобы поискать этот тоннель под развалинами.

— Я неплохо знаю те места, — заметил Хасбро. — Я рос в Хайгейте, и мы часто играли в комнатах полуразрушенного дома, когда я был мальчишкой. Он уже тогда был заброшен. У него печальная история. И какой-то ход в подвале.

— Поможете мне искать дядю? — спросил Табби.

— С радостью, — сказал Хасбро. — Раз уж нас теперь целый отряд, выглядит разумным разделить наши силы, потому что сделать надо много. К тому же толпа всегда привлекает внимание.

— Совершенно верно, — кивнула Элис. — Я жду, что Лэнгдон появится тут, в гостинице, часам к двум пополудни. Теодосия говорила, что в противном случае он пришлет записку. Можем снова встретиться в это время?

— С огромным удовольствием, — улыбнулся Табби. — У меня к нему много вопросов.

— В промежутке я намерена заглянуть в полицию, чтобы пролить какой-то свет на тайну смерти Джеймса Хэрроу. Лэнгдон не верил, что это несчастный случай, и теперь у нас есть резон согласиться с ним.

— Одна вы никуда не пойдете, мэм, — заявил Билл Кракен, прервав долгое молчание.

— Иди с нею, Билл, — сказала ему Матушка Ласвелл. — А мы отправимся на Лазарус-уок, и я там пущу корни, пока не выясню чего-нибудь о Кларе.

Кракен посмотрел на нее долгим взглядом, потом попросил:

— Никаких фокусов, Матушка. Держись ниже травы, так сказать, и только так. Мы должны встретиться в этой самой комнате, чтобы перекусить и поговорить с профессором. Расскажем, чего нашли, и заявимся туда вместе, если будет зачем заявляться.

— Заявляться куда, Билл? — спросила его Матушка.

— Да в этот чертов Клингхаймеров дом, забрать Клару и Финна Конрада, Господом клянусь, простите за святотатство. И эта тварь Шедвелл пусть не надеется, что я не возьму его прямо за кишки.

Сент-Ив высадился утром из двухколесного кеба у Тауэр-гарденс, сделав по дороге короткую остановку у лавки портного в Хэмпстеде, чтобы дополнить одолженную у мистера Лофтуса одежду несколькими важными в плане удобства элементами. Хотя было абсолютно немыслимо, чтобы за ним следили от «Спаниардс», профессор все же несколько минут посидел на скамейке, словно наслаждающийся хорошей погодой человек — чем он, впрочем, и занимался на самом деле. Он чувствовал себя на удивление гибким после вчерашних мучений. Боль в ушибленном ребре почти унялась, напоминая о себе лишь тогда, когда он, забывшись, совершал резкие движения. Рана на голове, после того как смыли кровь и грязь, оказалась пустяком. Сент-Ив тронул жилетный карман и нащупал завернутый в ткань осколок линзы, благополучно переживший подземные испытания. Развернув его, посмотрел на небо, мигом окрасившееся в густой пурпур, а потом снова надежно упрятал в карман.

Люди, оказавшиеся неподалеку, без сомнения, занимались своими делами: няни катили коляски, случайный пешеход целеустремленно шагал вдаль, полисмен регулировал движение на перекрестке, проделывая это с изрядной долей изящества: руки его двигались так, будто он танцевал. С полдюжины оборванных мальчишек пробежали мимо по тротуару, последний, скорчив Сент-Иву рожу, зашелся хохотом, а потом дернул за хвост понурую дворнягу, семенившую в противоположном направлении. Пес остановился, позволив Сент-Иву почесать себя за ухом, и затрусил прочь. Если не считать мальчишки и пса, никто не обратил на Лэнгдона никакого внимания.

Дул резкий ветер, но небо прояснилось, сияло солнце, и Сент-Ив ощутил, что солнечный свет и свежий воздух очень ему по душе после вчерашнего подземного перехода. Он задумался о везении, веру в которое всегда считал глупым предрассудком, если судить рационально, однако в это утро чувствовал, что быть живым — удивительная удача и в этом нет ничего глупого.

Одежда, одолженная у мистера Лофтуса, выглядела слегка пышновато, но маскировкой не являлась. Сент-Ив отказался от этой мысли сразу: никаких фальшивых бакенбард, усов или нищенских лохмотьев. По Лондону он будет ходить свободным человеком. Он намеревался разыскать приятеля доктора Пулмана — Уолтера Килнера из больницы Святого Фомы.

Если он не узнает ничего полезного, то переберется в Смитфилд, чтобы присоединиться к Элис и друзьям в «Полжабы».

Вчера вечером ему казалось отличной мыслью немного побыть сыщиком — заглянуть в замыслы людей, пытавшихся его убить, если они действительно пытались. Но когда он проснулся этим утром, понял, что лучше послужит своим друзьям, участвуя в поисках Гилберта Фробишера. Что бы Сент-Ив ни сделал в Лондоне, он не сможет вернуть к жизни бедную Сару Райт, а препятствовать туманным заговорам, которые никак не связаны с ним и его друзьями, профессору совершенно не хотелось. Он был кроликом, попавшим в капкан, и Гилберт тоже, потому что оба они оказались на пути, который вел в этот капкан. Вырваться на свободу ему, Лэнгдону Сент-Иву, удалось по чистой случайности. Умный кролик отряхнулся, пересчитал благодеяния и вернулся к себе в норку под холмом.

Сент-Ив прошел по мосту Ламбет и вдоль Палас-роуд, удрученный своими легкомысленными, кроличьими выводами. Подумал о смерти Сары Райт и о том, что Клара сохранит память об этом ужасе до конца дней. Подумал о Табби, который наверняка потерял своего дядю. Гилберт был ему скорее отцом, чем дядюшкой, после того как отец Табби умер. Не было здесь ничего похожего на кроличий капкан. Метафора забавная, но недостойная его друзей. Сент-Ив сознательно отодвинул ее, увидев башенки больницы Святого Фомы, их кованые витые решетки и узкие стрельчатые окна — видимо, просто декоративные, сделанные для десятков голубей, шумно вылетавших и влетавших обратно.

Отыскав без особого труда дорогу к отделению электротерапии, Сент-Ив представился седовласой драконице за маленьким столиком, выглядевшей воплощением запрета. Он убедил ее, что является партнером доктора Ламонта Пулмана, доброго друга доктора Килнера. Доктор Килнер, сообщила ему суровая дама, работает в своем кабинете и обычно остается там за полночь. Кабинет тут, совсем рядом. Сент-Ив нашел его, постучал в дверь и, войдя, представился. Кабинет был завален бумагами, книгами и множеством деталей электрической машинерии — настоящее рабочее место человека, не знающего отдыха в совершенствовании вещей.

— Профессор Сент-Ив? Конечно же, — сказал Килнер, пожимая его руку. — Знаю ваши работы — или по крайней мере часть их. Читал с огромным удовольствием недавнюю статью о пиповых лягушках.

— Так вы натуралист? — спросил Сент-Ив.

— Не дерзну назвать себя так, — ответил Килнер. — Боюсь, слишком много времени отнимает у меня моя собственная работа. Я просто дилетант, сэр, когда это касается мира природы. Но чем могу быть вам полезен сегодня? Вы ведь, без сомнения, добирались сюда из Кента с некоей особой целью.

— Мне бы действительно хотелось спросить вас об этом необыкновенном осколке цветного стекла, — Сент-Ив достал тонкий кусочек лиловой линзы, найденный доктором Пулманом в домике Сары Райт.

Доктор Килнер поднес его к электрической лампе и стал изучать.

— Могу я спросить, где вы его нашли?

— Он был обнаружен доктором Пулманом на полу скрытого в лесах жилища, в Кенте — точнее, в Боксли-Вудс. В доме была убита женщина, а это одна из загадочных улик.

— Каким образом убита, сэр?

— Голову отделили хирургически, операция проведена явно при ее жизни. У нее была репутация колдуньи, доброй колдуньи, если точнее — женщины колоссальных экстрасенсорных способностей. Пулман обнаружил этот осколок стекла под вскрытым полом в очень труднодоступном месте. Я полагаю, убийца сам нашел бы его, имей он достаточно времени для поисков.

Килнер спокойно, но очень внимательно смотрел на Сент-Ива.

— Но ведь рядом не нашлось никаких очков, так? Только этот осколок разбитой линзы?

— Именно так. Если очки имелись, их наверняка забрали. Вы ведь узнаёте это, не правда ли?

— Конечно. Ее изготовил я.

— Пулман так и решил. Он рассказал мне о ваших экспериментах с человеческой аурой, которые еще два дня назад казались мне умеренно эксцентричными.

— Ничего эксцентричного в них нет, уверяю вас. Человеческое тело вырабатывает энергию в форме невидимого света. Такие линзы дают возможность увидеть этот свет. Свойство его, проще говоря, в том, что он позволяет судить о телесном и духовном здоровье индивидуума, по крайней мере, я так полагаю. Моя идея в том, что можно разработать набор линз, которые дифференцируют различные состояния: болезнь и здоровье, преступные намерения, или то, что обычно именуют любовью, или творческие способности. Колодец очень глубок, профессор, а я промерил только поверхностные воды. Сказать, что многое еще предстоит изучить, означает сильно преуменьшить проблему. Сложность человеческой ауры легко может оказаться родственной сложностям человеческого разума.

— Сталкивались ли вы когда-либо с человеческими существами, имевшими врожденную способность видеть эти ауры и получать к ним доступ? Людей, которым очки не нужны?

— Мне не приходилось, и я не верю, что такие существуют. Почему вы спрашиваете?

— Дочь убитой женщины — девочка, очевидно слепая в обычном смысле слова, — считается способной видеть эти ауры и понимать, что они означают. Она может… видеть и другими способами, чему нет научных объяснений.

— Мне бы крайне хотелось встретиться с нею.

— Она очень редко говорит, и только с теми, кому особенно доверяет. Меня уверяли, что она немая, пока мне не сказал иное человек, с которым она постоянно беседует. По-видимому, она может общаться с животными, как ни фантастично это звучит. Она также считается человеком-водоискателем невероятной мощи — крайне чувствительная девочка Она защищается от земных эманаций, надевая обувь со свинцовыми подошвами.

Теперь Килнер пристально вгляделся в Сент-Ива.

— Вы ведь разыгрываете меня, сэр, с этими колдуньями и лозоходцами?

— Ничуть, — отмел подозрение Сент-Ив. Разумеется, я не видел все это своими глазами, но того, что я видел, довольно, чтобы утратить дар речи.

— Тогда я повторяю, что очень хотел бы побеседовать с нею, если она будет склонна к этому. Она может добавить многое к тому малому, что я знаю о человеческой ауре.

— Вы уже опубликовали свои результаты, не так ли? — спросил Сент-Ив.

— Нет, сэр. Результаты предварительны — вероятно, понадобятся годы, чтобы созрели объективные плоды. Сами эти линзы в процессе постоянного совершенствования. Химические ванны, которыми они окрашиваются, часто крайне ядовиты, а химикалии для них раздобыть трудно. К тому же следует принять во внимание, что сами эти исследования никак не связаны с больницей, так что они представляют собой едва ли больше, чем разновидность хобби. Мне лишь недавно удалось рассчитать линзы, которые хоть как-то пригодны.

— Кто-то надел пару линз, чтобы воспользоваться ими, когда совершал убийство, — это факт. Видимо, сначала он провел допрос, вероятно, предварительно одурманив свою жертву беленой, и, похоже, воспользовался линзами, чтобы обследовать ее во время допроса. В любом случае я предполагаю, что он либо изготовил собственные линзы, либо одолжил пару у вас.

— Украл у меня, если быть точным. Я, конечно, никогда не одолжил бы ему их, и он это прекрасно знал. У него не было никакого права использовать их.

— У «него», говорите вы? Так вы его знаете?

— Разумеется. Когда-то он был моим помощником. У него был патологический интерес к электрической стимуляции мозга, особенно шишковидной железы и разных слоев коры, включая зону памяти. Он убедил себя, что шишковидное тело — это центр второго зрения. В мистических учениях его часто называют «третьим глазом». По-моему, он остро заинтересовался вашей так называемой колдуньей и ее дочерью. Его эксперименты над человеческим мозгом — извращения, равноценные дьявольщине. Я не могу поддерживать грязное дело трепанирования черепов живых пациентов просто для того, чтобы тыкать в ткани мозга электродами. Он уверен, что экстрасенсорные способности, как вы их охарактеризовали, — результат повреждений мозга, а значит, электрохирургия способна создать их. Это уже выходит за любые мыслимые пределы. Честно говорю вам: это я сделал так, чтобы он покинул больницу. Сожалею лишь, что не располагаю достаточными свидетельствами его недозволенной деятельности, чтобы привлечь Скотланд-Ярд.

— Вы сказали, он украл пару очков для ауры? Вы в этом уверены?

Килнер поднял осколок линзы к свету и внимательно его изучил.

— Да, полностью уверен. Он украл несколько пар — нескольких разных типов. Разные химические ванны, понимаете? Но именно эти, густо-фиолетового окраса, дают сейчас наиболее интересные эффекты. Еще он стащил мои записи из того самого стола, что вы видите перед собой, — те, до которых смог добраться. И доказать я этого не смог. Просто однажды вечером значительная их часть исчезла из моего кабинета. Я разгневался и обвинил его, однако ему хватило наглости расхохотаться, признавая это, и лицо у него было совершенно сатанинским. Он заверил меня, что отныне будет все отрицать.

— Способен ли он на убийство?

— О да. Возможно, что он неспособен не убивать. Этот человек глубоко порочен.

— Вы назовете мне его имя?

— Назову, хотя он ни в чем не признается, если вы надавите на него. Он управляет частной лечебницей на Уимпол-стрит. Называет себя доктором, хотя не является таковым. Он хирург с поддельным дипломом — возможно, даже с несколькими, хотя со скальпелем обращается весьма искусно. Имя его Бенсон Пиви.

Мисс Бракен шагала по Фингал-стрит вниз, в самое логово ветра, цепко придерживая шляпку. Она вспоминала Ямайку с ее теплыми бризами, где в любое время — по ночам, весной ли, зимой — не нужно ничего теплее тонкого одеяла, и, проклиная свое невезение, перебирала свои приобретения и потери, случившиеся чуть больше чем за сутки. Гилберт Фробишер был хорошим стариканом и относился к ней по-доброму. Ни один мужчина не поступал так прежде — разве что мальчуган, с которым она играла много лет назад, в лучшие времена. Но мальчик умер от желтой лихорадки, когда ему было семь, оставив ее без друзей. Сейчас она снова осталась без друзей, да еще в этом холодном климате.

— Тебя выбросили на помойку, — решительно заявила она сама себе. — Пока не знаешь наверняка, не знаешь вовсе ничего, и только дурак думает иначе, — она утерла слезу, хотя ее мог выбить и ветер.

Она осознала, что Ларс Хоупфул больше не ковыляет за нею, оглянулась и увидела, что тот разговаривает с кучером двуколки, запряженной тощей клячей, которой побрезговали на живодерне. Богатой она больше не была, но в кошельке оставались деньги, и будь она проклята, если поедет в роскошный отель вроде «Мидленд-Гранд», сидя в курятнике на колесах, запряженном мешком костей. Сунув пальцы в рот, она свистнула Хоупфулу, и тот ответил взглядом как раз тогда, когда другой кучер осадил коляску на мостовой рядом с нею. Дверца распахнулась — и на тротуар шагнул мистер Смайти.

— Могу ли услужить вам, мэм? — спросил он с непринужденным поклоном. — Признаюсь, отбыл рано утром позаботиться о кое-каком бизнесе, но вот вернулся, чтобы обеспечить вашу безопасность. Не понравились мне глаза того толстяка, что вывалил на вас ложные обвинения прошлым вечером, и не верю я, что вам следует путешествовать по городу одной, когда такой негодяй где-то поблизости.

— Благодарю вас, сэр, — ответила мисс Бракен, в мгновение ока растеряв остатки горя. — Этот северный ветер забирается под любую одежду. Эй! Парень! — рявкнула она на Хоупфула, который призывно махал ей, загружая ее чемодан на запятки экипажа.

Мистер Смайти сбегал туда, где Хоупфул поднимал портманто[31] мисс Бракен, плечом оттолкнул Хоупфула с дороги, перекинулся словом с кучером и дал тому монетку. Кучер сдвинул шапку набекрень, опустил чемодан и тронулся в путь. Смайти вернулся, ведя за собой Хоупфула с двумя чемоданами, и очень скоро мисс Бракен уже сидела рядом с мистером Смайти в катившей по Фаррингтон-стрит элегантной коляске, которой управлял долговязый малый в красном котелке. На секунду она поразилась, как круто и мгновенно может измениться судьба.

Открыв сумку и заслоняя ее собой, она заглянула внутрь, чтобы увидеть свой приз — шкатулку слоновой кости, взятую из кармана дорожной сумки Табби Фробишера в то самое время, когда он сидел внизу и пачкал физиономию салом жареного бекона. Золото сияло тонкой полировкой, и ей хотелось посмотреть на лежавшие там же бриллианты, но осторожность удержала. Гилберт не поскупился бы на них для нее. Она была в этом уверена.

Мисс Бракен закрыла сумку и улыбнулась мистеру Смайти, который оглядел ее с головы до ног и уточнил:

— Так вы остались без поддержки? Ни друзей, ни семьи во всей Англии — так, кажется, вы сказали?

— Это очень близко к правде, сэр, хотя я верю, что могу рассчитывать на вас, с тех пор как вы оказались так добры, что предложили мне дружбу прошлым вечером. У меня было намерение остановиться в «Мидленд-Гранд» на Сент-Панкрасе. Мне говорили, что стены там украшены золотым листом и что там потрясающий гидравлический лифт. Я собираюсь дожидаться мистера Фробишера там, в номере с видом на вокзал, наблюдая, как прибывают и отбывают поезда.

Мистер Смайти молчал, лицо его было мрачным; он смотрел в окно на оживленное утреннее движение. Мгновение спустя он покачал головой и ответил:

— Вам придется ждать изрядное время, мэм. Тело мистера Фробишера обнаружено под землей этим утром вместе с телом профессора Сент-Ива. Оба они изуродованы. Мне горестно сообщать вам об этом, потому что они были хорошими людьми, особенно мистер Фробишер, оставивший свой след в этом городе. О нем будут горевать.

Мисс Бракен едва поняла эти слова, а когда они дошли до ее разума, не сказала ничего — лишь начала всхлипывать. Смайти стал утешать ее, обхватив за плечи и притянув к себе.

— Полагаю, мне не следует ехать в отель, как я собиралась, — сказала она. — Слишком уж дорого, если я и вправду одинока и лишена надежды. Вы не возьметесь посоветовать мне маленькую гостиницу? Буду счастлива, если там будет чисто, а других требований у меня нет.

— Не возьмусь, — отрапортовал Смайти, когда кучер поехал по Флит-стрит. — Я не могу с легким сердцем позволить вам остаться одной в этом крайне опасном городе. Предлагаю вам свою защиту, мэм, если вы согласны принять ее.

— Н-ну… — сказала мисс Бракен, пристально оглядывая его… В общем-то, не уродлив — просто, может быть, чуть суров; подбородок отвис, глаз косит. В утреннем костюме и рубашке с рюшами он выглядел совсем джентльменом. Мисс Бракен уже была у него в долгу, и было бы неприлично отвергнуть его предложение.

— Я буду счастлива под вашей защитой, сэр. У меня была мысль при первой возможности вернуться на Ямайку, если меня не переубедят.

— Тогда я сделаю все возможное, чтобы переубедить вас.

Они свернули на Уайтфрайарз-стрит, а затем в переулок, тянувшийся сквозь квартал богатых домов, скрытых высокими стенами и железными воротами. Кучер подкатил к одному из самых богатых — многооконному особняку, где могли бы разместиться десять семей. Большинство окон были задернуты шторами — не слишком приветливый дом, как показалось мисс Бракен, хотя она не смогла бы сказать, чем вызвано это чувство.

— Что это за место? — спросила мисс Бракен, видя, как двое мужчины выходят из темных глубин каретного сарая. Один остановился, и она потрясенно узнала в нем мистера Хиллмана — или, по крайней мере, того, кто мог им быть, хотя и с перевязанной физиономией.

— Место моего проживания, — ответил мистер Смайти. — Элегантно, правда?

— Вы сказали мне, что вы торговый агент, — упрекнула мисс Бракен, — из Манчестера.

Хиллман вышел к въезду и отпер ворота, заглянув в окно экипажа с широкой ухмылкой, видной даже сквозь повязки. Двух зубов у него теперь не хватало. Мисс Бракен услышала, как он громко хохочет.

— А это моя маленькая шалость, — сказал Смайти, усмехаясь. — На самом деле я некоммерческий джентльмен из Шордича.

— А этот великолепный особняк, смею предположить, еще одна ваша маленькая шалость? Прошу вас выпустить меня из экипажа, сэр. Я переменила решение и все же доберусь до отеля.

— Да неужто? А я вам скажу на это, что вы наконец-то дома. И этот дом лучше любого отеля. Осмелюсь заметить, что вы найдете его забавным. В доме мистера Клингхаймера, мэм, всё не то, чем кажется. Если вы не принадлежите к его постоянным обитателям, всё будет выглядеть для вас сплошной неразберихой. Но со временем вы научитесь это ценить, уверяю вас, и вам лучше поверить мне. Или мне придется заставить вас образумиться!

Хиллман распахнул створки ворот, и коляска тронулась. Мисс Бракен рванулась вбок, толкнула дверцу и попыталась выскочить из экипажа, но Смайти, ухватив ее за руку, помешал, а Хиллман кинулся к дверце и захлопнул ее снова. Тогда мисс Бракен начала визжать и попыталась вырваться от Смайти, видя, что ворота все еще открыты, хотя ситуация может быстро поменяться. Однако Смайти навалился на нее, прижав ее к сиденью и закрывая ей рот ладонью, а кучер быстро въехал во двор особняка.

Дотянувшись до шляпки, мисс Бракен выдернула длинную булавку, державшую ворону, и изо всех сил вонзила ее в живот Смайти. Очень острая булавка легко проткнула рубашку и вошла в живот. Выдернув ее, мисс Бракен стала вонзать булавку снова и снова, наваливаясь на нее, чтобы всадить глубже, в надежде проколоть что-нибудь жизненно важное. Конечно, лучше бы сердце, если уж хочешь кого-то убить, вот только ребро отведет булавку в сторону или сломает…

Она нырнула вперед, втянув голову в плечи, чтобы сделаться менее уязвимой, когда Смайти сгреб ее за воротник, осыпая ругательствами и брызжа слюной в лицо. Отпустив ее, он схватился за бока, задыхаясь от боли и ярости, а мисс Бракен в последней отчаянной попытке всадила иглу ему в правую кисть, жестко наткнувшись на кость. Рот Смайти распахнулся в хриплом выдохе, мисс Бракен снова завизжала, и тогда левой рукой он сильно ударил ее в висок — так, что слетела шляпка. Потом рука Смайти сомкнулась на ее горле, отводя назад голову и пресекая крики. Кучер остановился, ворота каретного сарая затворились, и мисс Бракен, отчаянно борясь за вдох, успела увидеть, как нога Смайти вышибла ворону на пол и раздавила — из вороньей головы вылетел клок ваты.

Сент-Ив выбрался из кеба на Кэвендиш-сквер и зашагал по Уигмор-стрит, размышляя, что может дать визит к нечестивому доктору Пиви, если вообще может хоть что-то дать. Упоминать что-либо связанное с Сарой Райт, вероятно, смертельно опасно, особенно, так сказать, в собственном логове Пиви — после беседы с Килнером это было совершенно ясно. Сент-Ив задумался, не отправиться ли в «Полжабы Биллсона» и взять с собой Табби и Хасбро. Табби способен достаточно убедительно изобразить душевнобольного, чтобы сделать их визит правдоподобным, а беседовать с Пиви с двумя спутниками за спиной куда проще.

Но о чем он собирается расспрашивать нечестивого доктора? Здесь определенно понадобится деликатность. Пиви будет меньше расположен к откровенности, да и вообще к беседе, если перед ним окажутся три человека, а вот в разговоре один на один этот тип, будучи, очевидно, самонадеянным до беспардонности, может отпустить поводья и совершить какую-нибудь оплошность.

Сент-Ив свернул на Уимпол-стрит, шагая с напускной беспечностью, пересек Куин-Энн-стрит и ближе к углу Нью-Кэвендиш-стрит увидел впереди лечебницу «Элизиум» — элегантный ландшафт пустынен, ворота заперты. Это было строгое кубическое трехэтажное каменное строение, в окнах с железными рамами — прочные средники, видимо, выступающие в роли решеток. Под сенью дерев стоит домик привратника с распахнутым окном, и во внутреннем полумраке виднеются очертания человеческой головы. В том, чтобы поболтать с привратником, точно никакого риска нет. Сент-Ив подавил робкие увещевающие голоса в своем сознании, пропустил экипаж и фургон с сеном, а затем целеустремленно пересек улицу. Теперь ему удалось рассмотреть лицо привратника: коренастый, невысокий лысеющий человек в очках, лет семидесяти — очевидно, никакой угрозы собой не представляет.

— Добрый день, — сказал Сент-Ив в окно, на что человек поднял глаза и доброжелательно улыбнулся.

— Я бы решился даже назвать его великолепным днем, сэр, — ответил он. — Что есть, то есть. Чем я могу служить вам, мистер…

— Бродбент, — подсказал ему Сент-Ив.

— Что привело вас в «Элизиум», сэр?

— Мы с моей женой несколько отчаялись обеспечить уход за братом жены. Он совершенно безумен, видите ли, хотя и безвреден. Мы держали его у себя год, полагая, что это в его интересах — быть среди родных лиц, так сказать, — и что мы в состоянии способствовать улучшению состояния его рассудка. Но мы начинаем уставать от этого. Безнадежная затея. Похоже, что заботиться о нем — это не в наших интересах, если сказать откровенно. Боюсь, я утратил способность отыскивать подходящие банальности и эвфемизмы. Мы на пределе наших возможностей.

— Такое часто случается, — кивнул со знанием дела привратник. — Люди в большинстве своем весьма добры, насколько я могу судить, но в случаях, подобных описанному вами, эта доброта не спасает при плохой осведомленности. В итоге безумец просто потащит близких вниз за собой. Плыть против прилива невозможно, увы.

— Теперь я совершенно в этом убежден.

— Поэтому вы хотели бы взглянуть на клинику?

— Да, снаружи и внутри, если позволите, хотя я уже могу сказать, что наружный вид прекрасно отражает название лечебницы.

— Все дело в четкости планировки, сэр, без сомнения. Ее целительное действие на смятенный рассудок иногда молниеносно. Я вызову кого-нибудь из персонала, мистер Бродбент, — привратник надавил на кнопку дверного звонка, взял переговорную трубку, секунду вслушивался, затем попросил своего собеседника подойти к воротам. В молчании прошла минута, а затем человек в белом лабораторном халате вышел из центрального входа лечебницы. Прикрыв за собой дверь, он прогулочным шагом одолел расстояние до ворот, которые отпер железным ключом, висевшим у него на шее.

— Входите, мистер Бродбент, — учтиво пригласил привратник. Сент-Иву старик даже понравился. В нем не было совсем ничего подозрительного, а вот служитель показался Сент-Иву смутно знакомым — будто бы где-то в далеком прошлом их пути уже пересекались.

— Мы не встречались прежде? — спросил сотрудника клиники Сент-Ив, пока тот запирал за ним ворота. — Ваше лицо мне знакомо.

— Нет, сэр, — ответил мужчина в белом халате, взглянув в лицо Сент-Иву. — Кажется, я слышал, как Лестер назвал вас Бродбентом?

— Именно так. А ваше имя?

— Уильям, сэр. Я никогда не встречал никого по имени Бродбент, хотя знал мистера Нерроуза[32], когда был мальчиком. Это был мой школьный наставник на протяжении многих месяцев — и моего брата тоже, — пока не удрал с кухаркой, то есть, я имею в виду, это мой наставник удрал. А брат помер.

Сотрудник клиники повел Сент-Ива гравийной дорожкой через сады, попутно рассказывая, что те были заложены самим Кэйпэбилити Брауном[33] в самом конце его жизни. Многие деревья были просто гигантскими, два огромных бука с желтыми листьями отбрасывали тень на крышу лечебницы. Рощицы невысоких кленов, полыхавших красным, стояли среди клумб лиловой вербены и бархатисто-коричневых гелениумов. Под внезапным порывом ветра буки сбросили с ветвей лавину листьев, а цветы затрепетали на стеблях.

При этом, отметил Сент-Ив, клумбы были по большей части чисты от палой листвы, словно их полчаса назад прочесали граблями.

Парковые угодья были так чудесны и живописны, что Сент-Ив задумался, был ли доктор Килнер честен в своей неприязни к Бенсону Пиви. А если это профессиональная ревность, обостренная успехом соперника? У Килнера мог быть на Пиви зуб, который остался и воспалился, если рассуждать про подобного рода зуб позволительно в терминах стоматологии. Пока они шагали вдоль боковой стены здания, Сент-Ив отметил, что низкие окна подвала упрятаны в глубоких амбразурах, а все здание построено из одного материала. Из трубы над дальней частью поднимался густой столб темного дыма. Внизу труба начиналась от уровня подвала, куда вела широкая железная дверь — без сомнения, угольный люк. На задах клиники располагался мощеный полукруг, достаточно просторный для разворота повозки с четверкой лошадей, высокие ворота в наружной стене выводили, очевидно, на объездной путь.

На полукруге стояли фургон и берлина; надпись на боку фургона возвещала: «Уолхэм: товары и доставка». Возница, тощий тип в красном котелке, сидел на каком-то ящике, покуривая трубку, а двое сотрудников клиники выгружали из кузова содержимое. Один из них тащил накрытую тканью полусферу высотой около восемнадцати дюймов — очевидно, клетку для птиц или для маленького животного. Его сотоварищ закрывал задний борт фургона, перекидываясь словами с возницей. Сент-Ив проследил, как тот, с накрытой клеткой, вошел в заднюю дверь здания. Возле двери было расположено подвальное окно с тяжелой решеткой, в помещении, которое просматривалось за видимой частью окна, горел свет. В общем-то ничего особенно подозрительного в подвале — его наличии вообще и в том, как выглядели его окна, — не было, и решетки на проемах в лечебнице тоже вещь обычная, но…

Эта цепочка мыслей оборвалась, поскольку ум Сент-Ива принялся вновь отыскивать обстоятельства его знакомства с сопровождающим работником клиники. Ответ дразняще маячил где-то на границе сознания. Профессор совершенно точно знал этого человека. Лицо, густо изъеденное оспинами, маленькие глаза, которые смотрят с зеленоватого лица так хитро, что наверняка вызывают у людей подозрение… Следом за умолкшим сотрудником доктора Пиви Сент-Ив поднялся по нескольким ступеням к передней входной двери, которая оказалась заперта. И тут же рядом с ними появился неизвестно откуда взявшийся человек с ключом. Он отпер замок, деликатно отошел в сторонку, пропуская Сент-Ива и сопровождающего его типа, и, снова закрыв дверь и опустив ключ в карман пальто, присел к столику, на котором лежал развернутый журнал.

Обстановка просторного вестибюля выглядела хаотичной: стулья и столы были расставлены как попало среди растений в горшках и небольших книжных шкафов. На стенах, в окружении картин менее значительных, висели по крайней мере два полотна Ричарда Уилсона, стоившие приличных денег; всю экспозицию освещали лучи осеннего солнца, без труда преодолевавшие изящную решетку и тонкие занавески. У дальней стены, вдоль окон, выходивших на запад, стоял длинный обеденный стол, уставленный свечами. Он был обильно сервирован тарелками, стаканами и столовыми приборами. За ним сидели, подремывая, читая или делая вид, что читают, несколько мужчин и женщин.

Один джентльмен внезапно визгливо захохотал, увидев что-то в газете, затем порвал ее пополам и, уронив на пол — это оказался номер «Таймс», — принялся рыдать. Сент-Ив обратил внимание на женщину лет восьмидесяти, игравшую в кубики на широком библиотечном столе. В опасной близости от ее весьма проворного локтя стояли чайник и чашка. Пожилая леди раз за разом выстраивала кубики как попало, рушила их и, жеманно прикрывая рот ладонью, наблюдала, как они падают и рассыпаются. Устроившийся напротив нее сухопарый старик, облаченный в ухоженную форму армейского офицера, переставлял колонну оловянных солдатиков и миниатюрную пушку по столешнице, свободной рукой удерживая на переносице пенсне.

— Здравствуйте, майор, — приветствовал старика Сент-Ив. — Надеюсь, вы сегодня в добром здравии.

— Майор Джон Инглиш Скарлет Лэнсерз, сэр, — отставной военный свирепо глянул на Сент-Ива. — Шестнадцатый полк, битва при Гуджарате. Были там?

— Я чуть моложе, чем надо, — ответил Сент-Ив. — Но я читал об этом. То был день великой славы.

— И нет им конца — ни славе, ни смерти, — утратив интерес к Сент-Иву, майор, вернувшийся к своей артиллерии, занес руку над пушкой в конной упряжке.

Прочие господа и дамы почти не обратили на Сент-Ива внимания. Так мог бы выглядеть полный чудаков вестибюль приморского отеля. Сент-Ив пересек комнату, следуя за провожатым, который сообщил, что мужчины проживают в южном крыле, а женщины в восточном, а встречаются только в вестибюле и исключительно под надзором. Далее они вступили в южное крыло — перед Сент-Ивом простирался коридор, куда выходило множество комнат. Двери некоторых были открыты, за ними на кроватях или на жестких деревянных стульях сидели люди. Обитатель одной из этих келий здравомыслия, носивший турецкую феску, курил трубку, безостановочно крутя большими пальцами. Откуда-то издалека донесся хриплый вопль, перешедший в громкое рыдание. Когда звук стих, крутивший пальцами человек посмотрел на Сент-Ива и медленно и многозначительно кивнул, хотя понять, что это могло значить, было невозможно.

— Тут позволяют курить в кроватях? — спросил Сент-Ив своего спутника. — Нет ли риска, что белье загорится?

— Они под бдительным надзором, сэр, курить разрешено при открытых дверях, а в более тяжелых случаях так и вовсе нет.

— Тут всегда была лечебница? — поинтересовался Сент-Ив, пока они шли по коридору.

— Нет, сэр. Дом перестроили под больницу после закона о сумасшедших сорок пятого года. Прежняя дурная практика прекратилась, те лечебницы снесли, возникла нужда в более благородных помещениях. Доктор Пиви содержит клинику уже восемь лет, он постоянно работает над улучшением содержания и лечения больных.

Дверь перед ними оказалась заперта. Больше смотреть было не на что.

— Мы дошли до конца, мистер Бродбент, — сказал сотрудник клиники, отвернувшись. — По крайней мере, в этом крыле. Хотите осмотреть кухню?

— А интересно, тут ли доктор Пиви? — спросил Сент-Ив. — Я бы предпочел просто поговорить с ним. Сама больница выглядит более чем подходящей.

— Доктор здесь, и поговорить можно, если только он хорошо себя чувствует, — ответ прозвучал странно. — Мы перейдем к кухне и столовой, с вашего позволения, а я попрошу одного из мойщиков посуды разузнать. Однако доктор Пиви человек занятой. Всегда лучше назначать встречу заранее, сэр.

Снова шагая следом, Сент-Ив сказал:

— Тетя моей жены, тетушка Летиция, которая хорошо известна доктору Пиви, говорила мне, что он может стать доступнее, если упомянуть ее имя…

— Так это для тетушки Летиции, сэр! — воскликнул служитель, не оборачиваясь. Они прошли назад тем же путем и вернулись в вестибюль, и тут все стало стремительно вставать на свои места. Именно там личность представителя лечебницы внезапно — словно солнце пробилось сквозь облака — открылась Сент-Иву. Его звали не Уильям, а Уиллис, Уиллис Пьюл. Когда Сент-Ив последний раз видел Пьюла лет десять назад на Хампстед-хит, тот носился и визжал в маниакальном безумии. В конце того длинного, невероятного вечера Пьюл без сознания лежал в одноколке, полной дохлых карпов, а одноколку гнал куда-то в ночь не кто иной, как доктор Игнасио Нарбондо.

Предчувствие опасности усилилось, и Сент-Ив осознал, что он так и не отправил весточку в «Полжабы». А ведь он попросил Теодосию заверить Элис, что сделает это. И теперь никто в мире не знает, где он.

Они вошли в огромную кухню, где пахло капустой и вареным картофелем.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал Пьюл и прошел дальше в помещение, где неповоротливый парень трудился над кучей грязных тарелок. Всем своим обликом мойщик напоминал недовольную горную гориллу. Пьюл что-то сказал ему, и парень, искоса глянув на Сент-Ива, исчез в боковой двери.

Вернувшись, Пьюл отчитался:

— Джимми пошел разузнать. Вы скоро получите ответ, — он облокотился на длинный деревянный стол между Сент-Ивом и дверью, ведущей в вестибюль. Поблизости коренастый седеющий мужчина длинным ножом нарезал четверть свиной туши с окороком.

Лицо Пьюла не выдавало никаких его мыслей, и по нему невозможно было судить, узнал он Сент-Ива или нет. Правда, Пьюл солгал насчет своего имени. Неужели то, что этот странный тип в конце концов оказался в этой самой психлечебнице — простое совпадение? Или Нарбондо и Пиви как-то связаны? По крайней мере, они оба осуществляют секретные медицинские эксперименты…

— Вы упомянули, что у вас был брат, — сказал Сент-Ив, которому только что пришла в голову эта новая возможность.

— Да, сэр, мертв уже четыре года.

— Мне прискорбно это слышать. Я спросил, потому что вы похожи на одного моего знакомого. Могу ли я спросить, как звали вашего брата?

— Конечно, сэр. Уиллис его звали. Уиллис Пьюл.

— О, это решение докучавшей мне загадки, — кивнул Сент-Ив. — Видите ли, я был с ним знаком. Очень жаль узнать о его смерти.

— Да, — согласился Пьюл. — Большая трагедия, точно. Мы были очень похожи, хотя он был годом старше.

Гориллоподобный посудомой появился в дверях, кивнул и поманил их к себе; они двинулись по коридору, заставленному растениями в горшках и кончавшемуся лестницей.

— Доктор Пиви сейчас работает в подвале, — пояснил Пьюл. — Тетя Летиция — это, должно быть, пароль.

У лестницы Пьюл сказал:

— Побудь здесь, Джимми, на случай, если понадобишься доктору. Он упоминал недавно, что ему нужно что-то от аптекаря.

Джимми кивнул и застыл на месте. Сент-Ив последовал за Пьюлом вниз по широкой, хорошо освещенной лестнице, глядя на его макушку. Из скальпа его провожатого совершенно явно тянулись тонкие нити золотой проволоки. Неужели доктор Пиви мучил беднягу? Конечно, по доброй воле никто не станет участником экспериментов на мозге.

Потом Сент-Ив задумался, солгал ему Пьюл о своем брате или нет — и узнал ли самого Сент-Ива с первого взгляда. Впрочем, если и узнал, это еще ничего не означает. Доктор Пиви вряд ли осведомлен об обидах Пьюла. И все же… Сент-Ив был уверен, что сможет одолеть Джимми, несмотря на очевидную силу противника, если неожиданно и решительно кинется вверх и просто сшибет его, как кеглю, а затем рванет прямо к двери и назад, туда, где ворота в проулок все еще стоят открытыми. Но в таком случае он уже вряд ли вернется сюда со своими друзьями. Вся затея может кончиться ничем.

Они добрались до нижней площадки и свернули в коридор, заканчивавшийся ярко освещенным дверным проемом. Сент-Ив вошел за Пьюлом в помещение, которое оказалось просторным анатомическим театром. На полу худой мужчина лет тридцати пяти возился с пучком проводов, уходивших в большой застекленный ящик на колесах, напоминавший те, в которых перевозят животных из зверинцев. Блики ярких ламп не давали рассмотреть, что или кто находится в ящике. На одной из скамей театра сидел веселый человек, очень походивший на братьев Чирибл из «Николаса Никльби». Встав, он церемонно поклонился Сент-Иву, а потом спустился на несколько ступенек и протянул ему руку.

— Доктор Пиви, я полагаю, — сказал Сент-Ив, пожимая ее.

— Мое имя Жюль Клингхаймер, сэр. А доктор Пиви вон там, занят делом. Имею ли удовольствие беседовать с профессором Лэнгдоном Сент-Ивом?

— Совершенно верно, — ответил Сент-Ив.

— Я жаждал встретиться с вами уже очень давно, сэр. Однако я опасался, что вы заблудились под землей.

— Мне удалось отыскать выход.

— Какое облегчение слышать это! Вы не слишком расшиблись? Боюсь, вашей голове сильно досталось.

— Голове и нескольким ребрам.

— Ну что ж, вполне приемлемый счет от мясника, благодарение небу. Не сомневаюсь, вы хорошо поужинали под землей.

Сент-Ив взглянул на собеседника, стараясь уловить смысл этого странного утверждения.

— Вы выглядите как человек, который во время обследования подземного мира ел сэндвичи — ветчина и маринованный лук. Полагаю, с горчицей, — Клингхаймер подождал, пока слова возымеют эффект. — Вижу, вы озадачены, сэр. Это просто мое представление о том, что люди обычно зовут «потехой». Позвольте представить вам доктора Пиви. А человека за стеклом вы, кажется, превосходно знаете — это наш старый друг Игнасио Нарбондо, жив в той же мере, что и вы и я, хотя, к прискорбию, преисполнен неблагодарности.

Сент-Ив шагнул к ящику, отметив, что путь к открытой двери свободен. Пьюл тоже смотрел в ящик на колесах, его фигура затеняла стекло, так что Сент-Ив не смог разглядеть, что скрывается за ним. Не говоря ни слова, он резко повернулся и помчался к двери, проклиная себя за глупость. Сзади раздался крик, но Сент-Ив не оглянулся. Он буквально взлетел по лестнице, прикидывая, в какой позе стоит Джимми и как его сшибить с ног. Джимми стоял, широко расставив ноги и подняв руки, словно борец.

Сент-Ив врезался прямо в гориллоподобного мойщика, пригнувшись на бегу, будто бы никто и не загораживал проход. Джимми отлетел в сторону, подпрыгивая на одной ноге в попытке вернуть равновесие. В столкновении Сент-Ив потерял скорость, его развернуло. Он со всей силы толкнул Джимми в спину, отчего тот полетел вперед — прямо в руки Уиллиса Пьюла, и оба скатились по ступенькам вниз.

Сент-Ив снова со всех ног помчался вперед, через дверь кухни к вестибюлю. Человек, нарезавший свинину, уставился на него в изумлении, и Сент-Ив, видя нож, завопил во всю мощь легких:

— Пожар! Подвал горит! Спасайся кто может!

Мясник тупо поглядел на вестника беды, на дверь, но ничего не предпринял, и тогда Сент-Ив, подхватив тяжелую деревянную скалку, проскочил мимо него в вестибюль, следя за караульным у столика, который уже поднимался, услышав, очевидно, крики из кухни.

Сент-Ив замедлил ход до быстрого шага, мило кивая.

— Пожалуйста, дайте мне ключ, сэр! — приказал он, но караульный сделал шаг назад, и Сент-Иву пришлось отправить мужчину в нокаут. Он выдернул ключ из кармана пальто охранника и бросился к двери, слыша позади, возможно, уже в кухне, шум погони. Выскочив наружу, он захлопнул дверь и потратил драгоценные секунды, чтобы запереть ее, — как раз в тот миг, когда явно разозленные Пьюл и Джимми ворвались в вестибюль.

Сент-Ив повернул было к задним воротам, но, видя, что долговязый кучер фургона в красном котелке их запирает, поменял направление и резво помчался к главным воротам. Медный ключ в его кармане был вполовину меньше того железного, которым Пьюл до этого отпирал ворота. Сможет ли он перебраться через стену? Наверное, только с разбегу, хотя если он не справится с первой попытки, его схватят.

Он увидел, что привратник крутится у двери своей хижины, отпирая замок. Потом старик помахал Сент-Иву, распахивая дверь. Сент-Ив бросил скалку в кусты вербены, гадая, что случилось с Джимми и Пьюлом, и подошел к будке охранника.

— А, это снова вы, мистер Бродбент, — сказал привратник, опуская руку с ключом в карман брюк. Когда он вынул руку, в ней был пистолет. Прицелившись в Сент-Ива, старик, не глядя, захлопнул дверь за своей спиной и махнул пистолетом в сторону лечебницы. Его прежняя улыбка исчезла без следа, и Сент-Ив понял со всей ясностью, что привратник пристрелит его, если он не подчинится.

На Флит-стрит их пути разошлись: Элис и Билл Кракен вдвоем отправились в только что отстроенный участок городской полиции на Боу-стрит в Ковент-Гарден, а Матушка — на Уайтфрайарз-стрит, к реке, чтобы отыскать эманации вблизи нечестивого дома мистера Клингхаймера на Лазарус-уок. Они условились встретиться через час у входа в Темпл-Черч, а потом, если условленное время будет пропущено, на исходе следующего часа.

— Побереги себя, Матушка Ласвелл, — сказал Билл Кракен. — Сейчас не время для всяких штук. Заметишь того, Шедвелла, уверься, что ему тебя не видать. Заляг пониже. Но это так, к слову. Главное, чтобы мы все вернулись домой целыми и невредимыми. Хотел бы я, чтобы у тебя в сумке лежал пистолет.

— Я отказалась от оружия, Билл. Ты это знаешь, — ответила ему Матушка. — Я буду очень осторожна. А что до Шедвелла, так он полностью уверен, что я мертва. А ты тоже осторожнее, Билл. Следуй своему собственному совету.

Минуту они смотрели друг на друга, словно не в силах расстаться, и Элис так хорошо их понимала! Глядя, как Матушка Ласвелл уходит, она думала, так ли уж хороша идея Хасбро рассредоточить силы. Они расточились, как говорит речение, хотя, конечно, для нее и Билла, которым надо просто обсудить с властями подробности смерти Джеймса Хэрроу, опасность невелика — дело-то простое.

Они шли по Стрэнду к Веллингтон-стрит, притягивая к себе удивленные взгляды прохожих. Элис старалась идти рядом с Биллом, который привык держаться позади, сопровождая ее, как слуга — хозяйку, будто не желая вносить фамильярность в их дружбу. Элис очень не хотелось, чтобы кто-либо решил, что за нею следует опасный безумец. На лице Кракена застыла решимость, глаза были прищурены, волосы всклокочены, он стискивал кулаки, а его рот все время кривился — выглядело это пугающе: казалось, этот пожилой джентльмен находится на грани и вот-вот сорвется, совершив какое-нибудь безрассудство, что было, в общем-то, недалеко от истины.

— У меня есть план, Билл, как действовать в полиции, — сказала Элис, когда они увидели окруженное невысокой железной оградой свежевыстроенное каменное здание участка. У дверей стоял полицейский, а по улице катили фермерские телеги — рынок Ковент-Гарден, на котором вся торговля шла ранним утром, уже начинал пустеть. — Буду рада, если вы предоставите это дело насчет Джеймса Хэрроу мне. Потребуется всего минута, чтобы узнать все, что нужно.

— Я вас не оставлю, мэм, ни за что в жизни. Если вы зайдете внутрь, в этот самый участок, я тоже.

— Это же полицейский участок, Билл. Для меня безопаснее места не найдешь. А вот вы можете многое потерять, если ворветесь в полицию и вас схватят. И если это случится, я уже ничего не добьюсь. Не знаю, что тогда и делать. Вспомните, что вы сказали Матушке меньше десяти минут назад — о том, чтобы вести себя потише. Я, как и она, просто прошу вас последовать вашему собственному совету.

После долгой паузы Кракен кивнул и сказал:

— Я тогда снаружи постою, на улице, на тот случай, если будут приказы, ну и дверь посторожу, чтобы вы могли выйти. Они же не заберут человека за то, что он стоит на улице.

— Могут, Билл. Они могут все, что захотят. Если не будете осмотрительны — угодите в Ньюгейтскую тюрьму. Вон там вниз по улице есть кофейня. Вы увидите вывеску над дверью. Подождите меня там, если вам нетрудно.

— Ага, — Билл снова кивнул и пошел в указанном направлении, обходя полисмена, который хмуро оглядел его и положил руку на висящую у пояса дубинку.

— Это мой слуга, — весело сообщила Элис полисмену. — Он безобидный.

— Да, мэм, — кивнул полисмен, снимая цилиндр[34] и расплываясь в заботливой улыбке. — Как скажете.

Элис часто приходилось встречать такую реакцию — незаслуженную благосклонность мужчин, восхищенных ее внешностью. Ей это совершенно не льстило, но иногда бывало полезно. Она вошла в здание, думая о мужской галантности и женском очаровании, и устремилась к стойке, за которой сидел суетливый полицейский сержант. Перед нею стояла очередь из двух человек — перепуганной женщины, терзавшей свои перчатки и пытавшейся заговорить прежде невысокого коренастого мужчины, велевшего ей «дожидаться своей чертовой очереди», и уже упомянутого субъекта. Мужчина объяснял сержанту, что человек на лошади вогнал его тележку в столб, сломав и саму тележку, и колесо в придачу.

— Я требую возмещения, — говорил он, тяжело кивая. — Я считаю, что должен получить его.

— А где же преступник? — равнодушно спрашивал сержант.

— Он просто дальше поехал, разве не ясно? Даже не оглянулся. Ни на секунду.

— Тогда мы ничего для вас не можем сделать, сэр.

— А кто ж мне возместит? У меня есть право на возмещение!

— Право, говорите?.. У вас есть право быть вышвырнутым на улицу за наглость и тупость! Возмещение, ишь ты… С вами все. Следующий! Да, мэм, пройдите вперед.

Женщина, терзавшая перчатки, протиснулась вперед и срывающимся голосом рассказала сержанту, что ее юный сын исчез, описав его так, что под это описание подошла бы половина мальчиков земли. Сержант нервно записал сведения, а потом спросил:

— Имя мальчика?

— Чарльз Пикни, офицер.

— Возможно, его задержала полиция, — заявил сержант и принялся просматривать лежавший перед ним длинный список имен на больших листах бумаги.

— Нет, сэр! — воскликнула встревоженная женщина. — Его не могли забрать. Он хороший мальчик.

— Все они хорошие мальчики, мэм, пока не докажут обратное. Но его имени в списках нет. С этим вопросом всё. Ступайте, добрая женщина, — велел сержант, жестом отсылая ее. — Следующий!

Элис смотрела, как несчастная бредет прочь в явном смятении и горе. Прошлым вечером вот так же пропал Лэнгдон, и Элис вспомнила то опустошающее чувство беспомощности и отчаяния, которое охватило ее, когда она лежала в темноте и думала об этом. Она пыталась подобрать какие-то слова, которые могли бы дать надежду этой женщине, но ничего не находила. Сержанту она сказала:

— Мой друг тоже пропал. Его имя Джеймс Хэрроу, и он связан с Британским музеем. Предположительно его лягнула лошадь возле пирса Суон-лейн позавчера вечером, тело увезла полиция. Я бы хотела удостовериться, что это правда, и выяснить, куда забрали тело. Его сестре не удалось выяснить какие-либо существенные подробности события или местонахождение тела.

Сержант кивнул и снова проглядел свой список — длинный список.

— Такого имени нет, мэм. Подождите минутку, я спрошу Джо Мэттьюса, который работает у реки, — полицейский встал из-за стойки и проследовал во внутреннюю дверь. Вернулся он через минуту. — Джо говорит, что ваш человек пропал, согласно сообщению его сестры, из Чизвика, как вы и сказали. Его фургон сожгли на берегу. Тело должны были доставить в ближайший морг.

— Нам сказали, что тело забрала полиция. А нет ли каких-то записей об этом?

— Должны быть, мэм, но их нет. Тело следовало доставить в покойницкую, как я говорил, но Мэттьюс ничего об этом не знает.

— А где эти покойницкие? — спросила Элис.

— В разных местах, мэм. Людям они не нравятся, видите ли. Сарай на задворках церкви или подвал в дешевой гостинице, которой платит Бюро работ, потому что жильцы съезжают из-за вони трупов. В Бюро вам смогут сказать больше. Это их дело. Учреждение там, возле Адмиральской арки.

— Тогда отправлюсь в Бюро, — сказала Элис. — Благодарю вас, сэр. Вы очень помогли.

Она обернулась и увидела, что очередь за ней выросла до шести человек. Когда миссис Сент-Ив отворяла дверь, до нее донеслось сержантское «Следующий!».

Билл Кракен мерил шагами тротуар возле кофейни, огибая прохожих. Не мешкая, они вдвоем направились в Бюро работ — десять минут пешей прогулки под ветреным голубым небом.

На этот раз Кракен вошел в здание вместе с Элис, но остался ждать ее на деревянном стуле возле двери кабинета по общим вопросам. Элис приветствовала маленькая и чрезвычайно серьезная женщина по имени миссис Грин, спросившая, не хочет ли посетительница подать официальный запрос, на что Элис снова спросила о теле Джеймса Хэрроу: было ли оно доставлено в покойницкую — может быть, в Сити или где-то вблизи реки?

— Мы не любим термин «покойницкая», — ответила ей миссис Грин. — Поблизости от пирса Суон-лейн расположены три морга.

В этот момент в разговор вмешался невысокий узколицый человек, сидевший за соседним столом. Он заметил, что у миссис Грин есть куда более спешное дело — ей надлежит закончить ежемесячный список нарядов, а он будет просто счастлив выяснить местоположение останков мистера Хэрроу.

— Да, мистер Льюис, — ответила миссис Грин и вышла — по всей видимости, отправилась выполнять его указание.

Элис впилась взглядом в мужчину — так, что тот явно забеспокоился. Предыдущий раз она видела этого типа в театральный бинокль, стоя на палубе «Хеджпига», за миг до обрушения свода пещеры.

— Значит, я пленник? — спросил Сент-Ив у человека, чье имя было Клингхаймер.

— Нет, сэр. Вы просто задержаны в этой комнате на краткое время. Прошу у вас извинения за поспешные действия доктора Пиви. Иногда он несдержан, когда чувствует угрозу.

— Я никому не угрожал, — ответил Сент-Ив.

— Однако вы, пытаясь сбежать, сбросили с лестницы моих людей.

Сент-Ив пожал плечами.

— Мне представляется, что скорее моя жизнь находилась — и находится — в опасности, а не их.

Кожа собеседника Сент-Ива была нездоровой, молочно-зеленоватой, почти как у Пьюла, хотя существенно светлее. Сент-Ив скользнул взглядом по настенным канделябрам — пламя нормального цвета, никаких зеленых оттенков. В воздухе стоял слабый неприятный запах — несомненно, грибов из подземелья. Скорее всего, Клингхаймер в каком-то виде употребляет их. Сент-Ив задумался, есть ли у этих образчиков флоры наркотические свойства.

Прозвучал тихий звонок. Мистер Клингхаймер достал из жилетного кармана часы, взглянул на них и затем показал Сент-Иву.

— «Патек Филипп», — сказал он. — Это причуда, но мужчине иногда следует удовлетворять свои материальные прихоти. Не смог устоять перед вечным календарем. У этих часов столетняя гарантия хода.

— Кто-то, без сомнения, будет счастлив услышать их звон в грядущем смутном веке, — отозвался Сент-Ив. — Повторяю то, что сказал минуту назад: у доктора Пиви не было причин подозревать меня в злом умысле.

— Доктор Пиви — человек, идущий на значительный риск. В своем рвении познать природу вещей он, к несчастью, «жизней вовсе не щадит»[35], говоря словами мистера Теннисона. Заверяю вас, он гений, и результаты его экспериментов более чем оправдывают его опрометчивые поступки, хотя и требуют некоторой секретности.

Сен-Ив смотрел мимо собеседника. Где-то там, за пределами лечебницы, медленно темнело небо над засыпающей землей.

— Результаты, как вы их называете, редко оправдывают пренебрежение отдельно взятой жизнью. Именно эта разновидность беспощадности чаще всего порождает зло. Мистер Теннисон первый согласился бы с этим и вряд ли одобрил бы такую отсылку к его поэзии.

— Ничего не могу сказать о зле как таковом. Наши весьма изменчивые представления о добре и зле — ключевая иррациональность рода человеческого, антитезис истины, слабость.

— Вы очень уверены в себе.

— У меня есть все причины быть уверенным в себе. Если человек не уверен в себе, в чем он вообще может быть уверен?

— Наверное, в истине, но это уже другая тема.

— Отнюдь нет, сэр. Это та же самая тема, если человек владеет истиной.

— Заблуждение, немыслимая чушь! — возмутился Сент-Ив. — Думаю, вы понимаете. А теперь мое время крайне ценно для меня. Проще говоря, мне очень хочется встретиться с женой.

— Рад слышать об этом и надеюсь вскоре оказать вам такую услугу. Сам я уже завтра буду женат на невероятной женщине. Она, конечно, весьма юна, но мы абсолютно… сходны во всех прочих отношениях. А возраст, я считаю, неважен. Полагаю, вы знаете эту девушку, — Клингхаймер откинулся на спинку кресла, улыбаясь, будто собирался сказать нечто забавное.

— В самом деле? — спросил Сент-Ив. — Как ее зовут?

— Клара Райт.

Клингхаймер смотрел на Сент-Ива с улыбкой, чуть наклонив голову.

— Я вас удивил, профессор?

У Сент-Ива не было ни малейшего желания отвечать на этот вопрос, риторический и полный самолюбования.

— Вы ведь убили ее мать?

— Не я, и «убили» — грубое слово. Доктор Пиви отделил ее голову от тела по моей просьбе — это правда. Но правда также и то, что голова — мозг, разум, — единственная хоть сколько-нибудь значимая часть животного, называемого человеком. Остальное — просто механизм. Вас изумит, что Сара Райт все еще очень жива. Вы выглядите озадаченным, профессор. Скажу вам кое-что, чего вы не знаете: Клару забрали с фермы вскоре после того, как вы с вашей очаровательной женой отбыли в Лондон. Сейчас девушка живет у меня — полностью цела и невредима, уверяю вас. В моем интересе к ней нет ничего животного. Брак в моем понимании — это нечто… нечто эфирное.

Сент-Ив кивнул, стараясь воспринимать мистера Клингхаймера всерьез. Он бегло окинул взглядом каморку без окон, где протекала беседа. Помимо двух стульев и маленького столика здесь были узкая кровать и деревянный шкафчик на стене, приоткрытый на пару дюймов. В шкафчике виднелись стеклянные бутылки, и Сент-Ив разглядел, что они полны зеленой жидкости.

— У меня несколько вопросов к вам, — сказал он мистеру Клингхаймеру. — Не ответите ли на них, пока мы ждем? В конце концов, я полностью в вашей власти, и мне чрезвычайно интересны некоторые моменты.

— Это доставит мне несравненное удовольствие, сэр. Ненавижу секреты, особенно между людьми нашего положения. Задавайте вопросы. Я приветствую любопытство.

— Чего вы хотите?

— Я не хочу ничего. Однако могу сказать вам, что испытываю некоторую радость, манипулируя миром в своих целях. Как, впрочем, и все мы. Даже человек, ночующий в сточной канаве, знает, в каком кармане у него трубка, и приглядывает за тем, чтобы спички и табак оставались сухими. Дезорганизация означает безумие. Если мы не приложим все свои силы, наводя порядок, нас поглотит чистый хаос. Разумеется, меня все это волнует совершенно в иных масштабах, нежели наших друзей из канав. Мой масштаб поднимает меня все выше и выше — я счастлив сказать, что эта тропа ведет на саму гору Олимп. Я пока что не достиг главной вершины, но покорил вершины поменьше, и даже с этих избранных высот открываются виды, от которых захватывает дух. Мы с Кларой примем на плечи весь мир; вдвоем мы оставим Атланта не у дел.

Клингхаймер широко улыбнулся, и тут до Сент-Ива дошло, что этот человек совершенно безумен, что он охвачен мегаломанией, которая делает его превосходным кандидатом в постоянные обитатели этой самой лечебницы.

— Как вам пришло в голову начать с Клары и ее матери — ведь они жили в полной безвестности?

— Клемсон Райт, отец Клары, был моим работником. Совершенно бесполезный человек, но его появление у меня в конце концов оказалось большой удачей. Регулярно напиваясь почти до беспамятства, он рассказывал о своей дочери со способностью к ясновидению и называл жену не иначе как ведьмой — слово, которое он понимал вполне буквально. Доктор Пиви имел удовольствие открыть его голову. То, что мы там обнаружили, было весьма интересно и очень убедительно — по крайней мере, до момента смерти этого незадачливого человека, после чего его мозг стал представлять интерес лишь для каннибала. Говоря коротко, изучив как следует заявления мистера Райта, я преисполнился решимости совершить две вещи: жениться на Кларе и получить на блюдечке дар Сары Райт. Когда я принимаю решение, я добиваюсь его исполнения.

Несколько мгновений Сент-Ив молча рассматривал Клингхаймера. Безапелляционный тон этого типа был омерзителен, но интересен с клинической точки зрения.

— Вы знаете, что я принес в подземелье сэндвич с ветчиной и маринованным луком, — сказал Сент-Ив. — Как вы это выяснили?

— Один бездарный человек задействовал заряд взрывчатки, швырнувший вас и мистера Фробишера навстречу вашей участи, — по крайней мере, я так полагал. Я послал группу отыскать вас. Однако нижний мир обширен сверх всяких представлений, и нам не удалось найти ни вас, ни мистера Фробишера. Все, что мы обнаружили, — обрывок газеты, в которую недавно был завернут сэндвич. Разумеется, это была загадка из числа самых мелких.

Сент-Ив кивнул.

— Никаких следов Гилберта Фробишера?

— Увы, нет. Говорю вам об этом совершенно искренне. Несколькими неделями ранее мы отправили исследовательский отряд в подземелье через малоизвестный проход на Хампстед-хит. Вам он, вероятно, теперь уже известен. Тогда мы и наткнулись на живой труп, так сказать, Игнасио Нарбондо. Меня изрядно позабавило выражение изумления на вашем лице, когда вы увидели доктора в его виварии — в его, так сказать, грибных джунглях.

Мистер Клингхаймер опять широко улыбнулся, хотя эта улыбка быстро угасла. Сент-Иву стало интересно, имеют ли эти проявления показного дружелюбия хоть какой-то смысл или это просто постоянно меняющаяся маска.

Дверь в переднюю отворилась, и Уиллис Пьюл внес серебряный поднос со стаканами, бутылкой шерри и полудюжиной пирожных с кремом. Поставив поднос на низенький столик, разделявший Сент-Ива и мистера Клингхаймера, он разлил шерри по стаканам. Сент-Ив пристально оглядел дверь, а потом и Пьюла.

— Заклинаю вас не делать глупостей, — сказал ему Клингхаймер. — В этом нет совершенно никакой необходимости. Вы попали в место, о котором мечтали, сэр. Я намерен предложить вам благородное положение подле божества, так сказать, — маленькое, но роскошное герцогство на склоне олимпийской горы.

Пьюл снова вышел. Мистер Клингхаймер попробовал шерри и одобрительно кивнул.

— А теперь вопрос к вам, профессор. Когда вы выбирались из подземелья, вы, без сомнения, живо заинтересовались светящимися грибами. Вы наверняка задумались об их очень интересном воздействии на пойманных ими животных, в случае с Нарбондо — на человеческое животное. Как бы вы их описали?

— Я бы описал их как гигантских хищных — если угодно, вампиричных — подвижных родственников рядовки полевой обыкновенной, хотя последнее — лишь предположение. У этих грибов до странности отчетливо выражено пиявкоподобное поведение, к тому же они определенно не подвержены быстрому росту и распаду, свойственному бесчисленным видам грибов здесь, на поверхности. Как вы, видимо, определили, их соки обладают способностью поддерживать жизнь.

Мистер Клингхаймер кивнул.

— Интересно, сумели вы заметить легкий зеленый оттенок моей кожи?

— Сумел и заметил. Эффект еще ярче выражен у Уиллиса Пьюла. Бледно-зеленый тон, конечно, связан с окраской жидкости грибов.

— Совершенно верно. Мистер Пьюл питается ими, как и я. Мы оба просто упиваемся этой светящейся жидкостью. Мистер Пьюл был первопроходцем — совершенно добровольно. Эффект просто поразителен: обострение чувств, омоложение, оздоровление плоти. Кровь грибов, хочу сказать вам, — это не что иное, как эликсир жизни.

— Вы говорите о бессмертии?

Клингхаймер пожал плечами.

— Нет такой вещи, как бессмертие, — ответил он. — Однако есть изрядная территория между смертностью и ее противоположностью. Одно — судьба человеческого рода, второе — судьба богов, хотя все уходят в положенное время. Как вы думаете, сколько мне лет?

— Достаточно, чтобы иметь больше чувств и совести, чем у вас, очевидно, есть, если что-то из перечисленного вас взаправду интересует.

— Фу, сэр. Пустая философская трескотня. Что, если я вам скажу, что мне девяносто четыре? Что, если я обнаружил, что малые дозы эликсира оказывают благотворное воздействие на мое здоровье? Я приобрел флакон этой жидкости много лет назад у человека, отчасти вам известного, и очень скоро принялся искать свой собственный источник. Уверяю вас, найти источник — грандиозная задача, равно как и изготовить сам эликсир. Лишь недавно мне удалось обнаружить обширные грибные плантации, как, очевидно, и вам, если принять во внимание маршрут вашего подземного путешествия. Отжим моего первого урожая дал маленький бочонок очищенного эликсира, и теперь я пью его в больших количествах.

— Намереваетесь ли вы разливать его в бутылки, как вино? Может быть, вам стоит подойти к делу с фабричным размахом, как подобает джентльмену-коммерсанту?

— Отнюдь нет, профессор. Я намереваюсь всего-навсего обладать большим количеством эликсира. Я намереваюсь присоединить к своим владениям земли, где произрастают эти поля. Я буду счастлив поделиться ими с… соратниками — с вами, если пожелаете. Обдумайте это, прошу вас.

— А не вызвано ли ваше растущее потребление эликсира какими-либо его свойствами, провоцирующими зависимость? Мне приходят на ум риски, связанные с хлоралгидратом или опиумом.

— Ничего подобного, сэр. Поначалу это питье кажется, скажем, несколько специфическим, и требуется усилие воли, чтобы его употребить, даже если добавлен спирт, скрывающий привкус и запах. Однако результат крайне действенный, так что начинаешь наслаждаться если не вкусом самого зелья, то эффектом и тем, что он сулит.

Сент-Ив пригубил шерри. Клингхаймер, очевидно, подвержен множеству зависимостей, которые подпитываются его выдающимся самомнением, и пичкает себя снадобьем в стремлении возвыситься до некоей безумной божественности. Способов, которыми простой смертный мог бы убедить такого человека, попросту нет.

— Как вам вино? — поинтересовался Клингхаймер.

— Эликсир жизни, — ответил Сент-Ив.

— Тогда задавайте ваш следующий вопрос. Мне редко выпадает случай выговориться.

— Что вы намерены делать с Нарбондо сейчас, когда в его венах тоже течет сок грибов? Теперь, когда он стал одним из ваших «соратников»…

— Мы не просто намерены — мы уже сделали это, сэр: получили доступ к его умственной деятельности. Доктор Пиви трепанировал череп Нарбондо, и его разум подвергся обследованию. Он — вместилище обширного знания, каковое известие вас не удивит, и благодаря грибам это знание осталось невредимым. К тому же психика Нарбондо очень шатка, им движет ненависть — эмоция, достойная презрения, как, впрочем, почти все, что мы называем эмоциями. По этой причине он обречен прозябать в своей тюрьме из дерева и стекла. Его жизнь зависит от меня — я решаю, отнять ее или продолжить. Будете ли вы изумлены, узнав, что он в полном сознании? Можете поговорить с ним, если это вас позабавит.

— Ничто в этом человеке меня не забавляет. Как доктор Пиви проводит это «обследование» разума?

— Его методы включают в себя электростимуляцию коры головного мозга и соединение двух мозгов — буквальное связывание их тонкой золотой проволокой, по которой знание проходит в виде электрического тока. Посредником выступал Уиллис Пьюл.

— Так вот чем объясняется наличие проволочек на голове Пьюла, которые перепутаны с его волосами!

— Именно так. Проволочки зафиксированы в его мозгу. Вы сами могли заметить, что никаких видимых болезненных эффектов нет. Напротив: мистер Пьюл имеет честь быть первым исследователем бескрайнего океана, коим является человеческий разум. Сам я — второй.

— В переносном или в буквальном смысле? Вы добровольно легли под нож Пиви?

— В буквальном.

— Несмотря на то, что он «жизней вовсе не щадит»?

— Даже так. Это злосчастное безразличие приводило со временем к великим успехам. Уиллис Пьюл тому пример. Нарбондо — еще один. Доктор Пиви сделал и другие открытия. Он обнаружил местонахождение паранормальных способностей, равно как и способы усилить их.

— Вы об этой ерунде насчет шишковидной железы?

— Уверяю вас, профессор, слово «ерунда» сюда совершенно не подходит. Речь идет всего-навсего о том, чтобы вызывать точечные повреждения очень тонким электродом, о том, чтобы… открыть окно, так сказать, — Клингхаймер низко наклонил голову и, раздвинув волосы, показал маленький полукруглый шрам.

— Видите? — спросил он.

— Да, — кивнул Сент-Ив. — Значит, без трепанации?

— Нет необходимости. Пиви провел большую часть года, отыскивая route, скажем так, к центру мозга, где между полушариями размещается эта железа. Улицы города и приемные наших больниц исправно поставляли субъектов, которые принимали участие в экспериментах доктора Пиви — если и не вполне добровольно, то после довольно безобидных уговоров. Когда Пиви обрел достаточную уверенность в себе, я сам охотно «лег под нож», как вы это сформулировали. Результат был необычайным.

— Признаюсь, все это меня поразило, — сказал Сент-Ив. — Каковы же ваши мотивы, если не материальная выгода?

— Мой единственный мотив — познание, сэр. Как я сказал всего минуту назад, я восходитель. Мои цели на вершине, и я пользуюсь любыми подручными средствами, чтобы совершить свое восхождение…

Дверь открылась — на этот раз для Джимми, который кивнул и встал у двери. В руке у подручного Клингхаймера был пистолет, и смотрел этот тип на Сент-Ива с отвращением.

— Ага! — воскликнул мистер Клингхаймер, — похоже, доктор Пиви заканчивает свою работу. Не пройдете ли вы со мной в театр, профессор? Полагаю, вы увидите некоторые поразительные вещи.

Клингхаймер поднялся и покинул комнату. Джимми зашел за спину Сент-Иву, и втроем они отправились в анатомический театр, где было тепло до духоты. Сент-Ив увидел огромную железную печь, шириной в три фута и длиной в восемь, которая издавала низкое гудение; она и производила тот дым, что шел из замеченной Сент-Ивом трубы. Массивный патрубок соединял печь с трубой.

От зрелища жуткой печи Сент-Ива отвлек вид Клары Райт, привязанной к стулу. Голова девочки упала на грудь, словно ее усыпили эфиром. Рядом располагалась стойка на колесиках. С ее вершины свисало нечто, напоминавшее видом свиной мочевой пузырь, соединенный трубкой с шприцем, закрепленным на ее руке. Доктор Пиви трудился над конструкцией, прилаживая механизмы, похожие на насосы, которые перекачивали жидкость из пузыря в инжектор.

— Клара и я вступаем в брак, я вам уже говорил, профессор, — прошептал Клингхаймер. — Брак в высочайшем смысле этого слова. Она, как видите, должным образом облачена в подвенечное платье, сшитое из отличного английского — макклсфилдского[36] — шелка. Согласитесь, платье искусно в своей простоте. Добиваться показной элегантности не было времени, да и в самой девушке нет ничего показного.

Сент-Ив смотрел на Клингхаймера, выискивая любые внешние признаки извращенного юмора, иронии, но не видел ничего, кроме маски самодовольства.

— Наша церемония не предполагает священника, а этот театр будет нашей скромной церковью. Моя кровь уже сейчас течет в ее венах, смешиваясь с ее собственной, а ее кровь с моей, а в смеси доза эликсира грибов — буквальное единение, понимаете? Ничего символического. Девушку усыпили и зафиксировали на стуле ради ее же блага. Иначе она могла бы навредить себе.

— Вы рискуете убить ее, — возразил Сент-Ив. — Если кровь несовместима…

— И убить себя, сэр. Мы с Кларой дважды обменялись кровью и будем продолжать обмениваться, пока не станем единым созданием — по крайней мере, в самой сути. Будь наши крови, так сказать, несовместимы, мы бы уже давно об этом узнали. В этих вопросах я, видите ли, завишу от доктора Пиви — точно так же, как Пиви зависит от Жюля Клингхаймера.

— Чего вы надеетесь добиться этой опасной игрой, сэр?

— Ясновидения, если говорить максимально коротко. Второго зрения. Одна из моих целей — раздвинуть границы своих чувств, чтобы видеть дальше, чем видят простые смертные. Клара, разумеется, не из числа простых смертных, и она поделится своими силами со мной. Я в ходе превращения. Вы же, сэр, в ходе развоплощения, что является величайшем проклятьем людей. Нет, сэр, заклинаю вас, храните пока молчание. Я хотел бы соединиться с моей невестой. Сядьте, пожалуйста, профессор.

Мистер Клингхаймер дождался, пока Сент-Ива усадили, а затем выбрал себе такое место, откуда мог видеть Клару полностью. Он устроился там и замер. Сент-Ив следил за лицом Клингхаймера, теперь совершенно лишенным выражения, и пытался догадаться, что тот задумал.

Клара ощущала, как кровь медленно перетекает в ее сосуды — количество, в точности равное тому, которое взяли у нее и влили мистеру Клингхаймеру, — по крайней мере, он ей так сказал. Там, где торчала игла, чувствовалась боль, но ей доводилось в жизни страдать сильнее, к тому же она знала, что боль отступит, когда иглу вынут. Клара силой отвлекла себя от мыслей о том, как портится ее кровь…

Она знала, что профессор пришел. Финн сказал ей, что он в Лондоне. Профессор пришел сюда, к доктору Пиви, чтобы забрать ее с собой? Кажется, они не ладят с мистером Клингхаймером, который зачарован звуком собственного голоса и своей болтовней. «Вы рискуете убить ее», — сказал профессор. Однако смешивание крови продолжилось. У профессора здесь нет власти. Если бы была, он прекратил бы то, что они делают.

Она почувствовала, что кто-то наблюдает за нею — не снаружи, но изнутри, словно незваный пришелец, который проник в темный дом и в молчании глядит на спящую семью. Пришельцы никогда не сулят добра. Она начала читать наизусть «Джамблей», чем уже давно пользовалась, чтобы изгонять непрошеные мысли из разума, когда хотела его упорядочить, или зажечь свет во тьме — свет, который могла видеть ее мама:

Клара вообразила решето, крутящееся на морской волне все быстрее и быстрее, и джамблей, которые крепко держатся за его края.

Перед ее мысленным взором решето вращалось все стремительнее и стремительнее, пока не превратилось в крутящийся шар, напоминавший круглую человеческую голову, белую, как луна, — голову лунного человека. Однако она отливала зеленым — зеленым, как головы джамблей.

Разговор в комнате сгладился до простого гудения — пчелиной речи. В уме Клара видела бородатое лицо, улыбающееся пустой улыбкой — улыбкой чертежа, выполненного палкой на песке. Это был он — мистер Клингхаймер, вторгшийся в ее разум, — и он оглядывался кругом, словно собрался устроиться тут надолго.

Улыбка мистера Клингхаймера больше не пугала Клару. Она стирала его лицо вертящимся решетом, которое крутилось все быстрее и быстрее в серебристом рое, серебряные пчелы держались внутри роя, крепко вцепившись в решето, прямо как джамбли, ни о чем не горюя. А потом пчелы слились в свирепое облако и ринулись в голову мистера Клингхаймера. Клара внезапно ощутила, как разум ее мамы соединился с ее разумом, разъяряя пчел своим целеустремленным гневом. Крылья пчел механически гудели, их серебряные острые жала вонзались в плоть мистера Клингхаймера, вбрызгивая яд. Мысленно девушка видела, как рот его открывается в немом вопле, а руки тянутся к голове…

…а затем она ощутила, что игла из ее руки вынута. Клара очнулась в лаборатории доктора Пиви, но ее разум целиком принадлежал только ей, а джамбли и их решето уплывали вдаль.

За миг до пробуждения Клары Сент-Ив услышал, как Клингхаймер испустил горловой, пронзительный, но глухой звук, словно человек в кошмаре, пытающийся взвизгнуть. Глаза его закатились, он вцепился в волосы на висках, будто от боли, но тут же отпустив их, принялся отмахиваться от чего-то невидимого. Что-то терзало его, и он пытался вернуть себе равновесие и самообладание.

Пиви протер маленькую круглую ранку на руке Клары кусочком ткани, смоченным в желтой жидкости, привел ее в чувство флаконом нюхательной соли и, повернувшись к Клингхаймеру, спросил:

— Вам дурно, сэр?

— Нет, — ответил тот, выдавливая улыбку. — Минутное неудобство, но оно полностью прошло, — однако лицо Клингхаймера покраснело, белки его глаз налились кровью. Он тяжело переводил дыхание.

«Апоплексия, — подумал Сент-Ив, — хотя, к несчастью, не смертельная». И все же Клингхаймер явно столкнулся с серьезными трудностями — в этом не было сомнений.

— Флиндерс, — сказал Клингхаймер длинноногому типу, сидевшему на табурете в углу, — доставь Клару Райт и мистера Шедвелла на Лазарус-уок в брогаме. Будь добр, вернись ровно через два часа.

Флиндерс взял с ближнего крюка красный котелок, и Сент-Ив узнал в нем кучера фургона, который приметил снаружи. Еще один человек, сидевший в третьем ряду, поднялся и пошел вниз, приветственно коснувшись полей шляпы и подмигнув Сент-Иву. Несомненно, это был тот самый Шедвелл — лжеполисмен, лжедетектив, явившийся в «Грядущее». Он помог Кларе подняться и вывел ее через широкую дверь, которую придерживал Флиндерс. Сквозь проем Сент-Ив увидел мглистую ночь, темный кустарник вдоль аллеи и фургон, скрытый облачной тенью. Но он видел и Джимми, по-прежнему державшего пистолет.

— Ну что ж, — сказал Клингхаймер, когда двери за Кларой и провожатыми закрылись. — Насколько понимаю, вам полегчало, когда вы увидели, что переливание крови Кларе прошло совершенно безопасно. Вы будете счастливы узнать, что завтра, чтобы удовлетворить чувство долга этой девушки, мы с нею совершим более традиционную брачную церемонию, одетые должным образом и при обилии свидетелей, со священником и тостами с шампанским. Я счастлив сказать, что вы будете присутствовать там — по крайней мере для того, чтобы стать свидетелем этого радостного события. От шампанского вам, к сожалению, придется отказаться. Такие церемонии — не больше чем популярные фантазии, однако я намерен позволить Кларе быть связанной со мной по закону.

— По закону? — произнес Сент-Ив ровным тоном. — Вы изволите шутить. Законы человеческие и простая порядочность требуют, чтобы вы освободили девочку. Я всецело готов предложить себя в заложники — в качестве замены. Я подчинюсь любым вашим…

Клингхаймер жестом велел Сент-Иву умолкнуть.

— Очень благородно с вашей стороны, профессор, но вы не вполне понимаете ситуацию. Вы действительно подчинитесь всему, что я потребую от вас, будет ли это вам по сердцу или нет, а взамен станете пэром королевства, как я пообещал. Ведь герцогство, как-никак, даруется королем. От него не отказываются.

— Могу сказать вам, Хасбро, что был бы счастлив наблюдать конец мисс Сесилии Бракен, да только если все же мой дядюшка восстанет из праха, то есть выберется из подземелий, ни о каком конце не будет и речи: это станет новым началом, если вы понимаете, о чем я.

— По-моему, было бы лучше, если б мистер Фробишер был невредим и под руку с мисс Бракен, — отвечал Хасбро, — чем если руки, за которую она сможет держаться, не окажется вовсе.

Они пешком пересекли Саут-мидоу и теперь взбирались на холм, преодолев заросли у подножия, а над их головами раскачивались ветви деревьев, потревоженные ветром, который беспрепятственно обдувал эту возвышенность.

— Согласен с вами, — вздохнул Табби. — Но такую пилюлю сложно проглотить, если только у вас с собой нет фляжки виски для запивки.

— Я признаю, что эта женщина — загадка, — серьезно произнес Хасбро, — но думаю вот о чем: не загадка ли она даже для себя самой? «Познай себя», — наставляли нас древние греки, однако достаточно часто в нас обнаруживается что-то абсолютно незнакомое. Оно может застать нас врасплох, когда мы смотрим на себя в зеркале. А вы не думали о том, что мисс Бракен могла опасно запутаться и мотивы у нее могут быть тоже запутанными?

— Мне кажется, у нее мотивы гадюки, — обронил Табби, откидывая мертвую крысу с дороги концом трости — короткой, но тяжелой вещицы, изготовленной из бразильского железного дерева и снабженной рукоятью-набалдашником.

— Что, если искреннее стремление к богатству — не единственная движущая сила мисс Бракен? — спросил Хасбро. — Что, если она не менее искренне восхищается вашим дядей, возможно, даже любит его? Не исключено, что ей никогда не попадался хороший человек, способный оценить ее по достоинству, что она всегда была связана с плохими людьми и низкими мотивами. По-моему, это чудо, что женщины так редко убивают своих мужей в постели. В конце концов, за вашим дядей не водится никакой нечестности. Я не могу назвать никого более открытого и веселого, и мисс Бракен, вне всякого сомнения, видит то же самое. С одной стороны, она может думать о том, как бы обратить это себе на пользу, чего вы и опасаетесь, однако в то же самое время она может видеть в нем своего защитника, который явился из-за моря, когда она испытывала серьезные затруднения. Что ни говори, немногим богатым людям выпадало счастье заключить хороший брак. Богатство — не единственное достоинство мистера Фробишера.

— Вы всегда умели заглянуть дальше меня, Хасбро. И конечно, может статься, что вы совершенно правы. Мы еще не покинули Ямайку, а я уже вбил себе в голову, что мисс Бракен — исчадие ада, и с тех пор видел ее только в таком свете. Если мы отыщем дядю, мне придется изменить свое отношение к ним обоим.

— Это неплохо сделать в любом случае, — посоветовал Хасбро, когда они взобрались на вершину холма, свободную от деревьев. — Будете спать спокойнее.

Вдалеке виднелись луг и пруды, однако цыганского табора уже нигде не было — и это сулило неудачу. Беседа с этими вечными странниками могла бы сократить время на поиски входа в тоннель. Правда, Элис упоминала о приметной рощице над тайным колодцем — и нечто подобное действительно вырисовывалось вдали. А старый епископский дом, о котором рассказывал Хасбро, стоял чуть правее — его руины в солнечную ветреную погоду выглядели очень живописно. Впрочем, сегодня это были еще и весьма оживленные руины: небольшой отряд людей в мундирах, вышедший из строения, шагал куда-то в четком строю. Неподалеку деловито суетились их сослуживцы. А по лугу разъезжали всадники.

— А это еще что? — спросил Табби.

— Похоже, королевские инженерные войска, — ответил Хасбро. — Ограждают периметр.

— Ради всего святого, лучше им нас не задерживать! — воскликнул Табби, прибавляя шаг на пути вниз по склону. Ограждение периметра ставилось на добрые пятьдесят ярдов от развалин, а за ним, со стороны Вуд-понда, стояли два грузовых фургона со строительным лесом. Кучка незанятых рабочих маялась бездельем и наблюдала за происходящим, явно дожидаясь каких-то указаний. Один из верховых поскакал вверх по холму в сторону Табби и Хасбро, размахивая руками, словно пытаясь о чем-то предупредить. Те, однако, продолжали спускаться, пока лошадь не возникла прямо на их пути, физически задержав продвижение.

— Добрый день, сэр, — сказал Табби всаднику, но прежде чем последнее слово покинуло его губы, зелень внизу с громовым грохотом взметнулась, и крыша здания кусками взлетела к небесам в огромном облаке дыма. На землю посыпался дождь из щепок, черепицы, ошметков кустарника и прочего тяжелого мусора, в воздухе клубились дым и пыль. Обрушить каменные стены здания, похоже, оказалось несложно, будто те уже устали стоять. Строение было снесено в миг, и от него не осталось ничего, кроме нескольких обломков обвалившейся стены и кучи мусора. Солдаты и рабочие восторженно закричали.

— Вот теперь все сделано аккуратно, джентльмены, — сказал им верховой с высоты седла. — Отметьте малое поле разброса обломков и несущих конструкций. Могу уверенно сказать, что добавочный заряд не требуется. Майор Роберт Кантуэлл, к вашим услугам.

Табби стоял, раскрыв рот, и смотрел на поле мусора и команду рабочих, немедленно принявшихся стаскивать с фургонов столб за столбом, раскладывая их через отмеренные промежутки. Другие начали бурить в земле ямы, куда встанут столбы.

Действовали рабочие споро, явно собираясь поставить забор еще до темноты.

Проигнорировав представление майора Кантуэлла, Табби спросил:

— Что именно сделано аккуратно? Или, скорее, почему, господи помилуй?

— Господь тут ни при чем, сэр. Вся слава должна достаться дивным динамитным патронам мистера Нобеля и новым электрическим запалам. И конечно же, саперам, которые заложили взрывчатку. Это, скажу я вам, настоящее искусство.

— По чьему приказу? — спросил Табби.

— Кто вы такой, сэр, чтобы спрашивать о приказах? — ответил майор, жестко взглянув на него.

— Я заместитель директора Бюро парков и открытых площадок, — солгал Табби. — Меня зовут Джеймс Холл, а это мой компаньон мистер Хиггинс, в отставке. Городское Бюро работ вскоре станет ответственным за этот парк, так что это очень даже мое дело. Почему я об этом ничего не знаю?

— Приказ поступил рано утром из самого Бюро работ. В старом стволовом колодце вчера вечером обнаружили двух мальчиков со сломанными шеями и ногами. Развалины эти давно давали приют преступным шайкам и служили местом убийств и насилия, а тут еще эти два невинных ребенка, которые пробрались туда сквозь незапертую решетку и упали, разбившись насмерть. Нам приказали действовать безотлагательно, как мы и поступили — сами можете видеть. Что же до Бюро парков и открытых площадок, мистер Джеймс Холл, вы должны быть осведомлены о долгом разговоре насчет сноса руин и возведения большого павильона и чайного сада.

— Разумеется, я об этом осведомлен, — сказал Табби. — Как же мне не знать? Но это ошеломительное ускорение плана, который был в подготовительной стадии.

— Ну, сэр, — со смехом отозвался майор Кантуэлл, — в этой части работы нет ничего подготовительного. Дело нужно было сделать, его и сделали.

— Мы можем пройти взглянуть на результат, майор? — спросил Хасбро. — Я интересуюсь разрушением, а это и в самом деле исполнено мастерски.

— Нет, сэр, не можете. Королевскому инженерному корпусу поручено убрать обломки и выровнять площадку для приготовления к возведению павильона. Шесть месяцев спустя, исключая задержки по причине дурной погоды, вы сможете свободно прогуляться тут в память прежних мест. Пока что, мистер Холл, — обратился он к Табби, — как чиновник короны, вы можете обдумать свой визит на ваше рабочее место, дабы узнать, в чем заключается ваша работа, а не бродить тут и не задавать праздные вопросы людям, которые отлично знают свое дело. В чьи обязанности, позвольте поинтересоваться, входило следить за тем, чтобы эта явно смертоносная решетка стояла запертой и не превратила пространство под ней в западню для погибших детей? Не в ваши ли?

С этими словами майор пришпорил коня и помчался вниз по склону.

— Мистер Льюис, не так ли? — спросила его Элис.

— Да, мэм, — сказал тот, подобострастно улыбаясь. — Вы, я слышал, интересовались мистером Харрисом?

— Хэрроу, вообще-то. Джеймсом Хэрроу из Британского музея. Он погиб на набережной, когда перевернулся фургон, совсем рядом с пирсом Суон. Говорят, это был несчастный случай.

— Ах да, двое суток назад!.. Вверх по реке у карстового провала. Конечно, мы слышали об этой трагедии, Бюро работ в определенной мере ответственно за состояние набережной.

— Полицейский сержант из участка на Боу-стрит дал мне понять, что вы обладаете некоторой информацией о том, в какую покойницкую забрали тело.

— Да, разумеется. Насколько помню, в тот момент не было возможности опознать пострадавшего, хотя сейчас мы думаем, что это был Джеймс Хэрроу. Видимо, он был ограблен и лишился записной книжки. Разумеется, это дело полиции. Мне сообщили, что у него с собой была странная мертвая птица, которую считали вымершей, но которая, однако, полностью сохранилась, хотя что это означает, я пояснить не могу. Возможно, ее залили очищенным бренди — могло получиться отличное жаркое.

Мистер Льюис остановился посмеяться над этой остротой, но умолк, когда увидел, что Элис вовсе не смешно.

— В любом случае тело почти наверняка доставлено во флигель позади Савой-Чэпел. Бюро подписало контракт на использование флигеля в качестве морга для неопознанных тел, ожидающих доставки на кладбище Броквуд. Уверен, что тело Хэрроу все еще там, может, и птица с ним, хотя я рекомендую вам проследовать в церковь безотлагательно, если вы заинтересованы в ком-то из этих двоих.

Тут сотрудник Бюро умолк, снял очки и пристально взглянул на Элис.

— Миссис Сент-Ив, вы сказали?

— Да, сэр.

— Не жена ли профессора Лэнгдона Сент-Ива?

— Так и есть.

— О боже! — пискнул мистер Льюис — вид у него был потрясенный. На мгновение он потерял дар речи, но потом оправился и продолжил в свойственной ему вкрадчивой манере: — Да, миссис Сент-Ив, почти наверняка в Савой-Чэпел, на заднем дворе. Вход в церковь перекрывает отель — он сильно уменьшил площадь храма, — вам туда и не надо. Лучше воспользоваться старым проездом, чтобы сразу оказаться на кладбище. Там, среди погребений и расположен флигель. Место не очень красивое, морг, но… Могу я быть полностью откровенным, миссис Сент-Ив?

— Пожалуйста, будьте откровенны, — согласилась Элис.

Мистер Льюис огляделся с заговорщическим видом и заявил:

— Работа по провалу — вся эта спешка, спешка, спешка! — продвинулась так сильно вопреки моему желанию. Я хочу, чтобы вы это знали.

— Рада слышать. И вопреки моему.

— Я пытался противиться этому изо всех сил и счастлив, что могу наконец открыть вам этот факт. Я отдал срочный приказ убрать мусор, дабы отыскать вашего супруга и мистера Фробишера, однако действия руководства Королевского инженерного корпуса, которое, к несчастью, проигнорировало мое мнение, привели к катастрофе. Я хочу, чтобы вы знали, что Бюро не бросило вашего супруга и мистера Фробишера на произвол судьбы — уж по крайней мере не Персиваль Льюис.

Элис была уверена, что этот человек лжет. Мистеру Льюису недоставало особого дарования обманщика, которым в избытке наделены многие занимающие подобные должности чиновники, чьим единственным настоящим мотивом является личная выгода. Должно быть, что-то в лице Элис выдало ее недоверие, поскольку мистер Льюис отвел глаза, отвернулся и крикнул «Эй, ты!» неуклюжему парнишке, только что вошедшему в комнату через боковую дверь.

— Эй, Дженкинс! — Парнишка угрюмо уставился на своего начальника. — Извините, мэм, я на секунду, — сказал мистер Льюис. — Это займет какое-то время, но я прошу вас потерпеть.

Он отошел к столу поодаль, жестом подозвал Дженкинса, нацарапал записку на обрывке листа и запечатал ее в конверт. Элис наблюдала, как представитель Бюро шепчется с посыльным и затем кивает тому на дверь. Парнишка двинулся неспешным шагом, и мистер Льюис рявкнул: «Побыстрее, мистер Дженкинс!» Посыльный обернулся, подарил Элис недоуменный взгляд — взгляд, который должен был что-то означать, но что именно, ей было невдомек, — а затем перевел глаза на мистера Льюиса. Тот свирепо указал пальцем на дверь, где Дженкинс и исчез.

А мистер Льюис принялся копаться в ящиках стола и перекладывать на столешнице разные бумаги. Элис, ощущая, что терпение ее небезгранично, шевельнулась на стуле. Звук привлек внимание мистера Льюиса, и тот, покачав головой как бы в знак неудачи, вернулся на прежнее место, отряхивая руки.

— Мне показалось, что я вспомнил нечто, относящееся к смерти Хэрроу, надеялся отыскать подтверждение местонахождения пострадавшего… его останков… Но боюсь, увы…

Понимая, что собеседник притворяется, Элис произнесла:

— Вы ведь, кажется, занимаете пост, предполагающий определенную ответственность, мистер Льюис.

— Одна из моих обязанностей — держать персонал при деле. Этот парнишка Дженкинс ленив, как свинья, и, если ему потворствовать, шагу не ступит. Думает, что его долг — по большей части подпирать спиной стены, но я умею с ним справляться.

— Благодарю, мистер Льюис, что были откровенны со мной. Я никому не скажу о ваших попытках спасти моего мужа. Как вы, должно быть, знаете, он не пережил этого испытания, равно как и мистер Фробишер.

— Я не знал об этом, мэм. Признаюсь, что питал крохи надежды…

— Крохи надежды ничем не хуже пиршества, мистер Льюис, но зачастую столь же преходящи. Пожалуйста, будьте откровенны со мной и далее.

— Я всецело к вашим услугам, — кланяясь, сказал он.

— Буквально за мгновение до обвала, унесшего жизнь моего мужа, я своими глазами видела человека, выглядевшего совершенно как вы. Он прятался среди валунов, образовавших край провала.

— Прятался, мэм? Отрицаю.

— У меня сложилось такое впечатление, мистер Льюис. Слова «подкрадывался» и «следил», вероятно, подошли бы еще больше. Видите ли, я была недалеко оттуда и наблюдала за вами в театральный бинокль с палубы яхты мистера Фробишера, стоявшей на якоре в реке. Вы же не станете отрицать, что были на берегу?

Мистер Льюис взглянул на Элис, часто моргая и тяжело дыша, будто только что поднялся по крутой лестнице.

— Разумеется, нет, — сумел выговорить он. — Я отрицаю только, что прятался. Честное слово, я был там по долгу службы.

— Конечно, вы человек долга и чести, мистер Льюис. Однако я обескуражена. Я практически ничего не знаю о взрывчатых веществах, но мне показалось, вы нагнулись, чтобы произвести некие действия, и в ту же секунду произошел взрыв.

— Вы, без сомнения, правы, мэм, именно так и есть. Припоминаю, что завязывал шнурок… Но я в затруднении… Вы имеете в виду, что…

— Зачем вы лжете мне, мистер Льюис? Верно, я полагаю, что…

— Я протестую, мэм.

— Видите вон того странного человека, сидящего у двери? — спросила Элис. — Высокого, с окровавленной повязкой на голове?

— Вижу… Но какое это…

— Его зовут Кракен, сэр, и это очень подходящее имя[38]. Он брат моего покойного мужа. Два года назад он сорвал с человека кусок скальпа и заставил съесть. Его собирались приговорить к тюремному заключению, но моему мужу удалось убедить суд позволить ему проживать с нами в Айлсфорде. Мой муж выступал его опекуном, а теперь за него отвечаю я. Мистер Кракен предан мне, сэр. Если я выясню, что вы лжете, я пришлю его к вам. Гарантирую, что вам это не понравится.

Сбежав от Клингхаймера, Финн нашел комнату Бомонта открытой, вылез на крышу через его окно и услышал, захлопывая створку, как звякнула щеколда. Туман лежал на крышах густым одеялом, и почти час Финн был надежно укрыт. Однако солнце и ветер рассеяли пелену, и какое-то время его было видно на этой треклятой крыше отовсюду. Парнишка целую вечность жался в тени дымовой трубы, чувствуя, будто жизнь его остановилась, и надеясь, что никто из проходящих внизу не увидит его и не закричит «вор!». Когда Финн наконец увидел Бомонта, который поднялся от реки и свернул в проулок, карлик показался ему сущим спасением.

— Мне сказали, что ты смотался, — заметил Бомонт, впуская Финна в комнату. — Но я знаю, что ты не ушел бы без Клары. Как бы там ни было, это хорошо: пусть думают, что тебя и след простыл.

— Даже если и так, — ответил Финн, ставя свою сумку, — я все равно намерен забрать Клару сегодня, пока они не знают, ради чего я тут.

— Как ты собираешься это провернуть? — спросил Бомонт.

— Не знаю. Поможешь мне? — Финн взглянул карлику в лицо. Он все еще не знал этого человека по-настоящему, а то, о чем он просил, было больше, чем просто услуга, — могло стоить жизни самому Бомонту, если дела пойдут плохо.

— Ага, — легко ответил Бомонт. — Меня тошнит от этого дома, а этот дом тошнит от меня. А та комната в подвале — ты ее такой и оставил, как нашел?

Финн медленно покачал головой.

— Видно, что в кровати спали, и еда, которую я взял из кладовой, тоже там. Они поймут, что я там был.

— Тогда они заинтересуются, знал ли Бомонт, что ты там. Наверняка, — маленький человечек немного поразмышлял над проблемой. — Конечно, разыграю дурака. Это будет похоже на правду, что я был на своем месте, а ты прятался.

В этот миг донесся женский визг, заглушенный скорее стенами и полами, чем расстоянием.

— Это не Клара? — спросил Финн в нарастающем ужасе.

— Нет, — сказал Бомонт. — Кто-то притащил в дом женщину, и женщине это не нравится.

Финн огляделся и устало кивнул.

— Что с ней будет? — спросил он.

— С этой новой женщиной? Наверное, когда они с ней закончат развлекаться, то отдадут ее Пиви, а тот откроет ее голову. Я попал к Пиви на второй свой здешний день, и он на моих глазах снял кусок черепушки психу, который у него в больнице сидел, — глаза у парня вытаращены и мечутся во все стороны, а Пиви лезет ему в мозги электрическим проводом. Воняло жареной свининой.

Финн уставился на Бомонта, стараясь осмыслить, что тот говорит, но затем его ум снова заняла Клара, оттеснив все прочее.

— Мистер Клингхаймер думает, что ты сбежал, Финн, — подытожил Бомонт свои размышления. — Тут был повальный обыск. Но тебе нельзя оставаться в этой комнате. Если тебя тут обнаружат — прикончат нас обоих.

— А ты можешь провести меня в комнату Клары? Уж этого-то они точно не ждут.

Бомонт подумал.

— Ладно, — сказал он, — но ведь тогда вы будете заперты там вдвоем.

— А ключ у тебя.

Бомонт кивнул.

— Разок сработает, — сказал он. — Но когда придется бежать, надо будет мчаться во всю прыть и не оглядываться.

— Может, на восток, в Айлсфорд? Друзья Клары будут…

— Когда выберемся, можно будет отправиться куда хочешь, Финн, — сказал карлик, водружая шапку на голову и затягивая ремешок на подбородке. — Хотя с Клингхаймером выйдет серьезная возня. Говорят, он собирается повенчаться с Кларой, и когда узнает, что девушка исчезла, кинется за нею сразу и всерьез. У него ведь есть второе зрение, у Клингхаймера, и выбраться из Лондона на чистую дорогу будет неслабой задачкой, потому что он станет смотреть сразу во все стороны, можешь быть уверен.

— Тогда как же мы скроемся? — спросил Финн.

— Мы пройдем низом всю дорогу до Маргейта, если придется, до пещер Вортигерна. Это собьет Клингхаймера с толку. Дорогу я знаю лучше, чем он, если ему придет в голову устроить погоню. И вход приметил — за старым домом Нарбондо. Ты прямо скажи это Кларе. Она должна быть готова сняться, не теряя времени на упаковку чемоданов.

— Непременно, сэр. И спасибо.

Бомонт принял благодарность с коротким кивком, а затем сообщил:

— Пойду-ка гляну, что там внизу.

Карлик вышел, оставив дверь открытой, а через несколько секунд вернулся, подмигнул Финну и молча поманил его за собой; вдвоем они спустились по узкой лестнице на площадку. На сердце у Финна было поразительно легко, а когда они дошли до двери Клары, у него даже немного закружилась голова.

— Если услышишь ключ в замке, это, скорее всего, они, — сказал Бомонт. — Если это буду я, то свистну, как ты уже слышал. Пока уберись со своим имуществом с глаз долой. Если понадоблюсь, постучи в потолок. Буду там — услышу и приду.

Карлик достал из кармана ключ и отпер замок.

Финн проскользнул в комнату, услышал, как за ним закрывается дверь и поворачивается ключ, и в тот же миг понял, что Клару увезли из дома. Ее вещи были тут — сумка покоилась на низком столике, на кровати аккуратно лежала одежда. Финн заметил керамический кувшин со стаканом. Налил полный стакан, выпил, снова налил до краев, взвесив пустой кувшин в руке. Тяжелый, с толстым дном, чтобы трудно было опрокинуть. Поставив кувшин на место, Финн подумал о кричавшей женщине. Он провел достаточно времени с плохими людьми, чтобы понимать, на что те способны, когда есть возможность. Он им такую возможность давать не собирался.

Финн расслышал шаги наверху — это Бомонт вернулся к себе. Затем стукнула закрывшаяся дверь и снова донеслись шаги карлика по половицам. Отлично, подумал Финн. По крайней мере известно, у себя Бомонт или вышел. Но тут парнишке пришло в голову, что и его шаги могут привлечь внимание кого-нибудь в комнате снизу, поэтому он скинул башмаки и поставил их с дальней стороны под кровать, прикинув, что это неплохое укрытие на случай появления врагов. Конечно, приспешники Клингхаймера обнаружат Финна, стоит им заглянуть под кровать, но станут ли они это делать? Парнишка засунул куртку к ботинкам, убедившись, что там хватит места и для него, а потом, сев за стол и разместив на нем сумку, принялся ждать. И мысли его пустились в галоп.

Он думал, что имел в виду Бомонт, сказав, что они пойдут низом в Маргейт и пещеры Вортигерна. Фраза казалась Финну бессмысленной, хотя лет пять назад он видел эти пещеры. Маргейт был известен своими развлечениями, и цирк Хэппи построил рядом то, что называлось Дримлэнд — «Страна мечты», — искусственный сказочный механический мир. Впрочем, на мечту это походило мало: недавно осушенное соленое болото, в жару все еще вонявшее падалью, оставшейся в грязи, и установленные на фоне задника с нарисованным бурным морем лодочки-качели. Людям это, как ни странно, нравилось — ну или они весьма искусно притворялись, заплатив двухпенсовик за удовольствие. Но сам Финн предпочитал настоящие лодки, которыми научился управлять, когда промышлял устриц с Квадратным Дейви — когда-то давным-давно…

Финн вскочил, слишком возбужденный, чтобы усидеть на месте. Если Бомонт знает способ добраться под землей в Маргейт, то он, Финн, готов на все. Ему очень хотелось отправить записку профессору и Элис в «Полжабы», чтобы сообщить им, куда они с Кларой и Бомонтом направятся, когда покинут Фелл-хаус. Потом, когда они пустятся в бега, извещать будет слишком поздно. Отворив высокое окно, Финн глянул вниз, на землю — полных тридцать футов.

Улица бурлила людьми, день был в полном разгаре, ветер гонял листья и обрывки бумаги, белые облака неслись по небу. Наискосок по улице располагалась табачная лавка, рядом аптека. Из табачной лавки на тротуар вышел мужчина и остановился набить трубку. Из аптеки появилась старуха с тростью, укутанная в шаль, и мужчина с трубкой поклонился ей, приподняв шляпу, а та медленно двинулась прочь, глядя прямо на Финна. Долгую минуту спустя пожилая леди опустила глаза, сосредоточившись на неровностях дороги, и лицо ее наполовину скрыл капор.

Финн мигом вспомнил Матушку Ласвелл: женщина была того же возраста и сложения, только сгорбленная и медлительная. Парнишка наблюдал за тем, как старуха, покинув тротуар за углом здания, входит в тень, которую отбрасывала крона дерева, росшего в крохотном саду. Выпрямившись во весь рост и сняв капор, из-под которого рассыпались пышные рыжие волосы, она еще раз взглянула на Финна. Это была Матушка Ласвелл — никаких сомнений! У Финна на миг перехватило дыхание, а потом его захлестнула мощная волна облегчения. Помахав пожилой леди, парнишка быстро вернулся к столу. Открыв сумку, пропахшую форелью и водорослями, он вытащил из нее пару рождественских кексов, прихваченных в кладовой, достал записную книжку, карандаш и принялся писать.

Матушка Ласвелл ощущала лишь слабенькую тень присутствия Клары. В доме ее не было — это совершенно ясно. Однако при виде Финна вернулась и надежда, что Клара вернется, правда, парнишка почему-то поспешно отпрянул от окна… Матушка стояла у стены табачной лавки в тени огромного дерева, полускрытая недавно высаженным кустарником. Снова нацепив капор, прикрывший голову от назойливого ветра, Матушка услышала, как колокол отзвонил час. Она пропустила первую встречу в Темпл-Черч с Биллом и Элис, но теперь, по крайней мере, ей было что рассказать, когда они все-таки увидятся.

В открытом окне — неподалеку от того, за которым скрылся Финн, на том же этаже — отдернулась штора, и из-за нее выглянула женщина в пеньюаре. Присмотревшись, Матушка в крайнем изумлении поняла, что видела ту прежде — утром, в «Полжабы Биллсона» — тогда женщина куда-то отправлялась со своими чемоданами, а на ее голове красовалась шляпка с пришпиленной вороной. Не успела Матушка вволю наудивляться странному стечению обстоятельств, как рядом с женщиной возник какой-то неприятный тип — он мельком оглядел улицу, со свирепым видом занес руку, словно для пощечины, а потом оттащил женщину от окна. Раздался женский крик — похоже, гневный, но слова были неразличимы. Мужчина снова высунулся, покрутил головой, захлопнул окно, и тут в своем показался Финн.

Парнишка помахал Матушке, отступил назад и метнул какой-то предмет. Летел тот быстро и прямиком в Матушку, так что ей пришлось пригнуться. Снаряд разбился о стену за ее спиной, обрызгав одежду и тротуар рождественским пудингом, кусочки которого остались на бумажной обертке. Комок пудинга с засунутой в него полоской бумаги оказался на мостовой. Матушка подобрала его, вытащила записку и прочла: «Бомонт-гном думает, что нам надо уйти под землей в Маргейт, к пещерам Вортигерна, если сможем. Профессор знает Бомонта. Скажите ему — это тот карлик, что играл на органе в соборе. Бомонт добрый друг, дважды меня спас, и вместе мы спасем Клару, которую держат в плену в этой комнате. Мы втроем бежим при первом же случае, через тоннель за старым домом Нарбондо возле реки. Скоро. Финн Конрад». Слова «если сможем» и «скоро» были жирно подчеркнуты.

— «Мы втроем», — пробормотала Матушка, изучая записку. Значит, Клара в безопасности — по крайней мере, пока.

Финн все еще стоял у окна, глядя на нее, и Матушка кивнула, подняв руку с запиской вверх, чтобы показать парнишке, что послание получено. Богато отделанная карета, сверкая золотом, прокатила мимо, заслоняя обзор, и Матушка отступила на пару шагов, чтобы выглядеть не так подозрительно. Кучер, впрочем, не обратил на пожилую леди никакого внимания. Однако в карете был человек, который заметил Матушку сразу, — негодяй Шедвелл, у которого от изумления отвисла нижняя челюсть, когда он осознал, что видит на лондонской мостовой оставленную им на верную погибель женщину.

Клара сидела в карете напротив Шедвелла и — Матушка Ласвелл была уверена — взглянула на улицу, когда голова злодея дернулась: локоть девочки мигом взлетел к окну. А лицо ее, как обычно, наполовину скрытое темными очками, осталось неподвижным. И Матушка с радостью поняла: похитители все еще убеждены, что Клара полностью слепа. Умная девочка! А вот она сама дала маху — капор напялила, как шляпку, на затылок и даже не попыталась замаскироваться.

Карета проехала мимо, сбавляя ход, и остановилась перед коваными воротами. Возница отпер замок, но въезжать во двор явно не собирался, поскольку едва приоткрыл створки. Матушка Ласвелл быстрым шагом направилась подальше от дома по Лазарус-уок. В конце квартала она оглянулась и увидела, что Шедвелл высаживает Клару из экипажа.

В это мгновение мимо Матушки Ласвелл по середине улицы, словно молодой олень, промчался мальчишка в форме офисного посыльного. Он пронзительно свистнул — Шедвелл оглянулся, подождал юного гонца, а в следующую секунду оказался на козлах кареты. Матушка струхнула, но злодей погнал лошадей галопом в другой конец квартала. Кучер увел Клару за ворота, а мальчишка отправился в обратный путь без всякой спешки.

Савой-Чэпел, что у моста Ватерлоо, находилась недалеко и от Бюро работ. Пробираясь к ней по Стрэнду вместе с Кракеном, Элис размышляла о странном мистере Льюисе. Угроза насилия со стороны Билла заставила чиновника побледнеть как полотно. Элис изумила сила собственного гнева, едва слова слетели с ее губ, — хотя в каком-то смысле она сказала именно то, что имела в виду: если Льюис играл нечестно, она оторвет ему уши.

Элис обдумывала его «извинения» (или что это было?) за себя и от имени Бюро работ. Он собирался вызвать ее доверие? Чего ради? Уж точно не для того, чтобы смягчить ее отношение к Бюро, которое вряд ли нуждалось в заступничестве мистера Льюиса. Настойчивое утверждение, что он-де завязывал шнурок, находясь над провалом, а не поджигал запал, выглядело совершеннейшей чушью, но на суде прозвучит вполне убедительно. Элис не представляла угрозы для Бюро работ или для мистера Льюиса. И конечно, если этот напоминающий хорька тип все же действительно завязывал шнурок, то она обвинила его несправедливо, о чем придется пожалеть.

— Час на исходе, — сказал Кракен, достав карманные часы. — Нам лучше заглянуть в Темпл-Черч, мэм. Мы пропустили первый прилив, но если поспешим, то будем в порту для второй встречи.

— Полагаю, это рядом, — сказала Элис.

— Нет, мэм, придется поторопиться.

— Тогда беги вперед, Билл, и приведи с собой Матушку Ласвелл. Я вполне могу немного побыть в часовне одна. Дождусь тебя там — и мы вместе вернемся в «Полжабы Биллсона».

Кракен кивнул. Провести пару минут в часовне одной — это он понимал.

— Вы же не воспользуетесь случаем, мэм? Помните, что вы мне сказали на Боу-стрит? У меня сердца не хватит, ежели с вами что стрясется. Я не смогу профессору в глаза глядеть и рассказать ему об этом, после всего, что он для меня сделал.

— Да ну, сущая ерунда, Билл: если они привезли тело Хэрроу туда, значит, оно там, если нет — значит, нет.

— Тогда я побежал, — ответил Кракен и без лишних слов помчался по Стрэнду в сторону Флит-стрит и Темпл-Черч.

Перед Элис раскинулся отель «Савой» — гигантское здание, возведенное на том месте, где прежде стояла ветхая больница с тем же названием. Окрестности давно пришли в запустение, и новенькая гостиница для зажиточных постояльцев с электрическим светом реклам, лифтами и ванными в каждом номере казалась Элис безвкусной и совершенно бесполезной для бедняков, населявших этот район, — если не считать того, что кто-то из неимущих посмышленее мог получить там работу.

Церковь, именуемая Савой-Чэпел, остаток старого Лондона, истончившегося до призрачного состояния, была очень скромной, словно смущенной соседством с вздымавшимися вокруг гигантскими строениями. Элис заметила широкую, вымощенную булыжником дорожку, ведущую на церковный двор, и пошла по ней вдоль стены здания. В церковь она зайдет, когда закончит свои дела.

Позади церкви располагалось старое кладбище — кочковатое собрание могил с покосившимися надгробиями; некошеная трава тянулась вверх и буйно зеленела после недавних дождей. Отведенный под покойницкую длинный одноэтажный флигель оказался на дальнем краю некрополя, у высокой стены.

Рядом с моргом стоял пустой фургон, лошадь щипала траву. Чуть поодаль красовался элегантный экипаж, весь в росписи с позолотой. Дверь в здание была распахнута, под притолокой стоял мужчина средних лет и яростно дымил трубкой, очевидно отдавая предпочтение табачному дыму перед ароматами склепа. Он рассеянно кивнул Элис, а затем, видя, что посетительницу не заинтересовали могилы, вышел навстречу. Несмотря на бриз, в воздухе висела вонь разлагающихся трупов.

— Добрый день, сэр, — сказала Элис, и мужчина кивнул, не испытывая желания вступать в беседу и продолжая курить. — Меня прислало городское Бюро работ, чтобы выяснить подробности смерти мистера Джеймса Хэрроу. Мне сказали, что его тело было доставлено сюда после злополучного инцидента позапрошлой ночью. Однако оно может быть не опознано.

— Все в точности так, как вы говорите, мэм, — ответил мужчина. — Полиция привезла. Я здешний сторож, как раз был тут, когда он поступил — мертвее мертвого. Его лошадь лягнула прямо в лоб, то есть голову проломила, и вдобавок он промок весь. В реку упал, когда его лошадь это самое, и если еще был живой, то река докончила. Выудили его — и сюда. Завтра поутру увезут на кладбище Некрополь в Бруквуде, если ничего больше не понадобится.

— Так, значит, его тело сейчас тут?

— А, ну да, — подтвердил кладбищенский сторож — или кем он там был в реальности, — выбивая трубку о подошву, а затем пряча ее в карман жилета, изношенного и грязного. — Хотите взглянуть? Приятного мало, имейте в виду.

— Это моя обязанность! Мне нужно осмотреть тело мистера Хэрроу, если не возражаете.

Сторож кивнул и поманил Элис. Они вошли в сумрачное помещение около двадцати футов в длину и десяти в ширину, вдоль одной из стен которого стояла деревянная скамья. Солнечный свет пробивался сквозь грязные окошки. В углу кучей валялись разбитые надгробия, лопаты и тачки. Напиленные доски, заготовленные для гробов, лежали у ящиков с гвоздями, тут же по стене над скамьей были аккуратно развешаны молотки, пилы, стамески и множество прочих инструментов. Пол был затоптан, а смертью воняло так, что на глазах Элис выступили слезы. Шесть гробов стояли на деревянных козлах, все закрыты, хвала небу, кроме одного — пустого, с прислоненной рядом крышкой, которую в нужный момент установят, как полагается, и заколотят гвоздями. Сторож подошел к одному из закрытых гробов, снял крышку и отставил в сторону, а потом отступил и жестом подозвал Элис. Миссис Сент-Ив взглянула, задержав дыхание. Внутри лежал давний труп — мужское тело с иссохшей плотью, открытыми глазами, присохшими к зубам губами и обнажившимися деснами. На его лбу не было никаких следов раны. Пиджак трупа шевельнулся, и выпрыгнувшая из-под его руки крыса, с визгом шлепнувшись на пол, метнулась в дыру под стеной.

Элис отступила назад — ей хотелось закричать от ужаса, отвращения и гнева, но голосовые связки отказывались повиноваться — и угодила в объятия сторожа. Мужчина одной рукой обхватил ее за плечи, а второй обвил шею, зажав рот тряпкой, пахшей чем-то сладковато-химическим. Элис задержала дыхание и попыталась вырваться, но на помощь сторожу пришел другой негодяй — схватив миссис Сент-Ив за волосы, он буквально пригвоздил ее к месту. И настал момент, когда Элис пришлось сделать вдох, — отрава мигом наполнила легкие, а чуть позже закололо в онемевших руках и ослабли ноги. Она стала оседать на пол, уже не в силах сопротивляться, но даже упасть ей не позволили. Элис подумала о мистере Льюисе, о том, что это он послал ее сюда и отправил мальчишку Дженкинса со срочной запиской. В следующую секунду мир потемнел, и разум миссис Сент-Ив смолк.

Билл Кракен отыскал Матушку Ласвелл у дверей Темпл-Черч, и они, не теряя ни минуты, зашагали вдоль Флит-стрит и Стрэнда. Матушка рассказывала, как увидела в окне Финна Конрада, а в соседнем — женщину по имени мисс Бракен, с которой дурно обращаются, как получила от парнишки записку и заметила Клару, живую и, кажется, невредимую, в экипаже с Шедвеллом.

— Так ты попалась ему на глаза? — горестно спросил Кракен.

— Да, Билл. Может, он меня не узнал… Я не уверена.

— Да тут все одно, Матушка, — узнал, не узнал… Если заметил и захочет поймать, то всяко попытается.

Билл взял свою спутницу за руку и прибавил шагу, так что Матушке пришлось перейти на неровную трусцу.

— Это хорошие новости, Билл, — твердила Матушка Кракену в затылок. — Кажется, все целы, кроме той бедной женщины из гостиницы.

— Новости станут хорошими, когда мы вытащим их оттуда. Вот и церковь через дорогу, Матушка Ласвелл. Элис должна ждать нас в храме.

Они перешли улицу, отворили дверь и тихонько вошли. Взглянув на кессонные потолки, расписанные оттенками темно-синего и украшенные золотыми звездами, Матушка издала тихое изумленное: «Ой…» Служба еще не началась, но несколько человек сидели на скамьях. Элис среди них не было, и Кракен, бормоча: «Будь все проклято…», выбежал на улицу и свернул в церковный двор. Матушка Ласвелл устремилась за ним. Кладбище было пустынно, только вдалеке, в дверях флигеля, опираясь о косяк, торчал какой-то тип, куривший трубку. Запряженная в неказистого вида фургон, видимо, используемый в качестве катафалка, поскольку в нем лежал гроб, лошаденка щипала сочную траву некрополя. Заметив Матушку и Билла, мужчина вынул изо рта трубку и помахал ею в знак приветствия.

Кракен устремился к нему, громко крича:

— Мы ищем женщину, которая только что была здесь!

— Темноволосая красотка — вы про нее? Верно, была. И четверти часа не прошло. Мне надо вам передать, что она отправилась в «Кингс-Хед», на Мейден-лейн. Это через дорогу и там налево. Она ходила все утро, а потом сказала, что должна выпить чего-нибудь прохладительного.

Билл вошел во флигель, ловко отпихнув курильщика с дороги, тот затопал следом. Матушка Ласвелл замкнула шествие.

— Да ушла она, — сказал мужчина, — говорю же. Несколько минуток назад.

— Если врешь, — рявкнул на него Билл, — и ты завязан с этим пачкуном Клингхаймером!..

— Нет нужды в таком тоне, Билл, — Матушка придержала Кракена за локоть. — Мы заглянем в «Кингс-Хед», как сказал этот человек. Если нашей знакомой там нет и трактирщик ее не видел, мы вернемся и поговорим еще, — она взглянула на мужчину, чье лицо сразу стало невыразительным, и, повысив голос, уточнила: — Вы меня слышите, сэр? Мы верим вам на слово, но если вы солгали, нам придется продолжить беседу.

— Да вы свихнулись! — заявил тип с трубкой. — Вваливаетесь сюда и ругаете человека. «Придется продолжить», господи помилуй. Да если вы появитесь тут снова, это я с вами побеседую!

— Тогда сожрешь такую пилюлю, болван паршивый… — начал было Кракен.

— Билл, спокойно! — остановила его Матушка, выводя за дверь. — Нам лучше отыскать Элис и заняться своими делами.

Билл выдернул руку, но пошел за нею, пару раз обернувшись на двери морга. По пути к церкви Матушка дала волю языку:

— Тебе не следовало упоминать Клингхаймера. Это опасно.

— У этого курильщика, у этого дерьма со злобной рожей — у него глаза лжеца, а я лжецов терпеть не могу.

— Не застревай на этом, Билл. Вот Мейден-лейн, как он и сказал, а вот и паб, место вроде приличное, мне кажется. Мы и сами сможем перехватить пинту светлого, когда найдем Элис. Отдышись, Билл.

Они вошли в полупустой паб, где не было ни следа Элис.

— Я расспрошу о ней, Билл, — вполголоса сказала Матушка. — Если трактирщик ее не видел, мы вернемся в церковь.

— Если бы она сюда заходила… — затянул Билл, но Матушка прошла к стойке и заговорила с трактирщиком. Когда она вернулась через минуту с застывшим лицом, Кракен сказал:

— Тебе лучше подождать в церкви, Матушка, покуда я побеседую с этим гов… с этим негодяем.

Они покинули трактир и пошли вверх по Мейден-лейн.

— Нет, Билл, — возразила Матушка. — Двое лучше, чем один. Хотела бы я сейчас иметь пистолет.

— Пистолеты шумные. Ты видала инструменты, что висят на стенке? Человеку неприятно смотреть на хорошо заточенную пилу, когда она лежит у него поперек горла.

Они пересекли улицу и направились к Савой-Чэпел, и тут на мощеной дорожке церковного двора показался фургон с гробом, стоявший прежде возле морга. Человек на козлах, увидев их, хлестнул лошаденку, и та рванулась вперед. Через мгновение импровизированный катафалк влился в поток движения Стрэнда и свернул к Чаринг-Кросс, едва не задавив старика.

— Шедвелл! — взревел Кракен. Он погнался за фургоном неуклюжим галопом, лавируя между тележками и повозками и увернувшись от почтовой кареты, кучер которой полоснул его кнутом.

Матушка Ласвелл стояла на тротуаре, видя, как он исчезает вдали, и чувствуя себя беспомощной и опустошенной. Она не сомневалась, что фургон увозит в гробу Элис, и, не представляя, что теперь предпринять, пребывала в смятении. Но тут на тротуаре показался Билл — шел он торопливо, но прихрамывая, одна штанина была порвана, на зиявшей в прорехе ноге выступила кровь.

— Что у тебя с ногой? — спросила Матушка, когда Кракен поравнялся с ней.

— Ничего. Задело голень ступицей фургона. Это был Шедвелл, точно, и Элис — в ящике. Или я — гомункул.

— Ты прав, — кивнула Матушка. — Я ощутила ее присутствие — такое частенько случается. А вот когда мы стояли среди вони в этой мертвецкой, такого не было. Она жива, Билл. Ее куда-то увозят. Если бы они хотели убить Элис, она уже была бы мертва.

— Давай-ка перекинемся словечком с мистером Трубкой, — нехорошо ухмыльнулся Билл. — Ну-ка пусти, Матушка.

Матушка Ласвелл пригладила своему нареченному волосы, отерла кровь со щеки, поплевав на носовой платок, и, оторвав кусок продранной штанины, прилепила его к окровавленной ноге.

— Нам вряд ли удастся одурачить этого типа, — сказала она. — Его надо застать врасплох.

Кракен мотнул головой в знак согласия, и они, убедившись, что на кладбище нет ни души, прокрались вдоль кладбищенской стены к покойницкой и осторожно заглянули в дверь. Курильщик, повернувшись ко входу спиной, стоял возле скамьи и что-то рассматривал. Кракен молча бросился на него, сцепив пальцы поднятых над головой рук. Обрушив на противника два кулака разом, Билл сбил его с ног — трубка негодяя вылетела изо рта и грохнулась на пол. Ее владелец, пытаясь подняться, встал на колено, но мощный боковой удар Билла завершил дело — оглушенный хранитель морга рухнул, теряя сознание. Матушка закрыла дверь флигеля и задвинула засов.

Кракен подобрал валявшийся кусок веревки, захлестнул ее вокруг лодыжек поверженного вруна, туго стянул узел, потом проделал то же самое с его запястьями, а после, уложив на полу поперек скамьи, подтянул к сиденью и примотал свободным концом. В результате негодяй повис, как мертвый олень, едва касаясь пола копчиком.

Матушка подала Кракену ножовку — в эту минуту ошеломленный сторож открыл глаза и с ужасом уставился на мелькнувшую над ним сталь полотна. «Блефуй, — шепнула Матушка Биллу. — Или есть риск оказаться на его месте. Говорить буду я».

Кракен коротко кивнул, взял ножовку за ручку и провел пальцем по зубьям, проверяя заточку, — на пальце немедленно выступила полоска крови, которую он показал перепуганному негодяю в качестве иллюстрации.

— Что за ад тут творится?.. — прохрипел тот.

— «Ад» — самое подходящее слово, — сказала Матушка Ласвелл с непроницаемым видом, склоняясь к сторожу и заглядывая ему в глаза. — Мой компаньон ужасно хочет отпилить тебе голову.

Курильщик расширенными глазами уставился на пожилую леди, а та протянула руку и жестко защемила ему ухо.

— Это прочистит тебе мозги, — сказала Матушка. — Элис Сент-Ив — она жива? Помни: сейчас надо говорить правду, если ценишь свою голову.

Сторожу удалось кивнуть.

— Я ему сейчас голосовые связки выпилю, — радостно заявил Билл. — Он убил Элис. От таких, как он, головорезов, ничего, кроме вранья, не дождешься! — Тут он громко захохотал. — Ты уловила, Матушка? Я назвал его «головорезом»!..

— Очень остроумно, — согласилась Матушка, а Билл положил пилу на горло пленника, предоставив земному тяготению вдавить ее; бусинки крови выступили под зубьями. Сторож замер, тяжело дыша и издавая горлом слабые звуки, а потом прохрипел:

— Нет, сэр! Она жива, Господом клянусь. Никак не мертвая! Мертвая она ему не нужна.

— Кому она не нужна мертвая? — строго спросила Матушка Ласвелл. — Кому это «ему»? Говори!

— Шедвеллу! Который уехал в фургоне.

— Куда? — спросила Матушка.

— Я не знаю!

Билл слегка надавил на пилу, представив весу инструмента выступить убедительным доводом.

— Где-то возле Харли-стрит… и я теперь покойник, потому что сказал.

— Назови адрес — и мы тебя отпустим.

— Уимпол-стрит, верхний конец, номер четырнадцать, с домиком привратника на улицу. Лечебница «Элизиум» ее называют, управляет человек, зовут Пиви. Божья правда, клянусь. Они это не первый раз делают, нет.

— Они делают, а ты помогаешь! — сурово отметила Матушка Ласвелл. — Опусти пилу, Билл. Мы запихнем его в один из этих гробов и заколотим крышку. Если он соврал, у него будет время подумать над своими делами, как советует Библия. Если сказал правду, мы вернемся и освободим его.

Все той же ножовкой Билл разрезал примотанную к скамейке веревку, и сторож грохнулся на пол.

— Вы же не сунете меня в ящик! — взвыл он.

— Напротив, именно так мы и поступим, — ответила ему Матушка Ласвелл, — точь-в-точь как ты с нашим другом.

Кракен подтащил пустой гроб к скрученному пленнику, отчаянно пытавшемуся укатиться под скамью, но сумевшему лишь подсунуть под нее плечо, уткнувшись лицом в грязь, и поставил новенькую домовину на бок. Вместе с Матушкой Ласвелл они без труда вкатили туда сторожа, а затем поставили ящик как надо. Билл взял крышку, при виде которой пленник дернулся вверх, но, получив могучую пощечину от Матушки Ласвелл, хлестнувшей наотмашь, рухнул, ошеломленный ударом. Кракен поставил ступню ему на шею и спокойно сказал:

— Тут вот какое дело, приятель: лежи смирно — и я проверчу пару дырок в ящике, чтоб ты не задохся. Будешь вести себя тихо — и никогда нас больше не увидишь. Можешь попробовать откричать крышку. Если мы найдем миссис Сент-Ив и с ней все будет в порядке, мы дадим знать в церковь — и ты останешься жив.

— Вот вам наше слово, сэр, — добавила Матушка Ласвелл. Сторож переводил взгляд с одного на другую, мелко тряся головой.

Кракен приладил крышку поверх ящика и вогнал в нее с полдюжины гвоздей. Затем толстым буравом просверлил вверху две дырки, отбросил инструменты в сторону, и они с Матушкой вышли из покойницкой. По могилам пробегали тени облаков, ветер трепал высокую траву. Матушка Ласвелл опустила в скобы наружный засов, запирая дверь. Изнутри доносились глухие удары по дереву и приглушенные крики, но уже в десяти футах от здания уловить эти звуки было невозможно.

Двухместный кеб вез Хасбро и Фробишера, возвращавшихся в Смитфилд, в «Полжабы Биллсона». Утренняя неудача привела Табби в мрачное расположение духа, и теперь он, безразлично глядя в окно, бурчал:

— Мертвые мальчики, как же! Клингхаймер душит нас, отрезает все пути, а Бюро работ ему потворствует. Если детей нашли с переломанными ногами и шеями, значит, кто-то специально швырнул их туда, хотя ставлю пятерку — не было в руинах никаких мальчишек.

— Разумеется, все подстроено, — согласился Хасбро, — но, если я не ошибаюсь, майор Кантуэлл выполнял свой долг, как он это понимает.

— А я должен исполнить свой перед дядей Гилбертом. Если Клингхаймер перекрыл этот проход, значит, где-то есть проход, который он не перекрыл. Я ни на секунду не верю, что он закрыл подземный мир для себя. И я хочу знать, где он, этот другой проход. Не могу сидеть и ждать в трактире, когда ответ на мои загадки — у Клингхаймера и его приспешников.

— Подождите, пока к нам присоединится Сент-Ив, — и мы сможем провести разведку, — предложил Хасбро.

— У вас есть долг перед Сент-Ивом и Элис, — ответил ему Табби. — У меня — перед моим дядей. И каждый ушедший час сокращает шансы найти его живым — по крайней мере, я очень этого боюсь.

Они свернули на Фингал-стрит, и кебмен осадил лошадей у гостиницы. Хасбро открыл дверцу и шагнул на тротуар, а Табби перегнулся через край окна.

— Я не сваляю дурака, — сказал он, хотя вид у него был одновременно отчаявшийся и раздосадованный. — Если ничего не узнаю, сразу же вернусь. Предупредите Биллсона, если снова отправитесь куда-то всей компанией, и я присоединюсь.

Хасбро коротко кивнул, дал кучеру указания, куда двигаться дальше, захлопнул дверцу — и экипаж влился в поток других.

Передвижной виварий, установленный на специальной тележке, откатили в сторону — Нарбондо по-прежнему лежал в нем, глядя на всех, словно тигр-людоед в клетке, полными неистовой злобы глазами. Пиви приказал Пьюлу убрать вместилище нечестивого доктора в фургон, не забыв хорошенько запереть дверцы последнего. Позже Нарбондо понадобится снова, сказал Пиви, но сейчас тому лучше побыть в темноте, а не портить атмосферу в анатомической своими свирепыми взглядами. Пьюл безмолвно повиновался.

Анатомический театр был тщательно вычищен и аккуратно прибран — большая часть оборудования была снабжена колесиками, так что добраться до стен и пола, выложенного большими, три на три фута, квадратными белоснежными мраморными плитами, и отдраить их особого труда не составляло. В свое время Сент-Иву довелось побывать во многих операционных как частного, так и государственного содержания, но такой экстравагантности и запредельной чистоты он не видел нигде. Только там, где сидела Клара, на полу виднелись две-три капли крови. Доктор Пиви заметил их одновременно с Лэнгдоном и стер той же тканью, какой промокнул руку Клары, а затем без слов вышел за дверь, оставив Сент-Ива с Джимми, Клингхаймером и вернувшимся Пьюлом.

У стены справа от Сент-Ива, за красными занавесками, как по волшебству, вспыхнули электролампы. Карминовое сияние озарило скопление разнообразной аппаратуры — гуттаперчевые мешки, аэраторы, каучуковые трубки, гигантские стеклянные колбы, полные зеленой жидкости, — почти все это было укреплено над длинной деревянной скамьей. А на скамье бесконечно пораженный Сент-Ив увидел три человеческие головы, помещенные вертикально в тазики для бритья. Из их ртов и ноздрей стекал зеленый грибной сок. Рассеченные шеи были установлены на толстых поперечных срезах ножек светящихся грибов, причем каждый срез отращивал шляпку, стремясь обрести целостность, от чего казалось, что жертвы Клингхаймера носят воротники.

Головы находились в разной степени сохранности, две были мужскими, одна — женской. Рядом стояли еще два тазика без голов, хотя в каждом имелся кусок ножки — пьедестал, ожидающий своей статуи, — и жидкость омывала их. Неподалеку на кольцах были подвешены три пустые проволочные птичьи клетки, по размеру рассчитанные на крупного попугая, но только без насестов и с широкими дверцами. Видимо, они служили для перевозки тазиков — похоже, давеча одну такую клетку выгружали из фургона на глазах Сент-Ива.

— Я же говорил вам, профессор, что вы увидите чудеса! — воодушевленно произнес Клингхаймер. Он явно вернул себе самообладание и столь же явно наслаждался горестным выражением, застывшим на лице Сент-Ива. Достав из кармана очки для ауры, Клингхаймер надел их и минуту глядел на ближайшую лампу. — Ознакомлю вас с вашими, так сказать, обязанностями, хотя одна из них, я вижу, уже отпала. С помощью этих весьма интересных очков я могу сказать, что внутренний свет в одной из этих дивных голов почти угас.

Клингхаймер указал на голову женщины. Плоть на ней имела отчетливый зеленый оттенок, но выглядела свежей и здоровой, закрытые веки чуть подрагивали. Хотя Сент-Ив никогда не встречался с Сарой Райт — по крайней мере, не видел ее лица, — он ни на секунду не усомнился, что перед ним подруга Матушки Ласвелл. Однако на лице Сары не было смертной маски. Очевидно, подобие жизни поддерживалось соками.

— Вижу, эта женщина вам знакома, сэр, — Сара Райт, как вы совершенно верно определили. Я вижу также, что после первоначального отвращения вы отреагировали интеллектуальным интересом. Восхитительно, не правда ли? А вот этот джентльмен посередине — Джеймс Хэрроу. Как я уже сказал, он невосстановимо мертв. Вы, без сомнения, узнали и его.

— Конечно, узнал, — ответил Сент-Ив. — Я этого ожидал.

— В нем оставалось слишком мало жизни, когда Пиви отделил его голову, и грибам, похоже, не удалось оживить ее.

Сент-Ив промолчал.

— У него был первоклассный ум или, по крайней мере, превосходная память. Я жаждал заглянуть в него — возможно, объединиться с ним, хотя у меня мало интереса к естественной философии, разве что как к способу постижения конца материи. Третья голова — ужасное существо, некогда женатое на вашей подруге Харриет Ласвелл, отчим нашего общего друга Нарбондо — некий Морис де Салль. У него долгая и интересная история. Хотите послушать?

— Я прекрасно ее знаю, — сказал Сент-Ив.

— Готов поспорить на деньги, что ваши знания — пустяк. Достаточно сказать, что Клара Райт, у которой невероятный водоискательский дар, нашла голову де Салля, погребенную на глубине в несколько футов под песчаным дном речного русла в вашем крохотном уголке Европы. Сара Райт весьма хитроумным образом сберегла его жизнь, то есть его дарования. Ирония в том, что ей было бы куда лучше испепелить эту голову, если она намеревалась уничтожить его дух. Это снова напоминает мне о бедном Джеймсе Хэрроу, который, боюсь, скоро начнет вонять.

Клингхаймер поднял голову Джеймса Хэрроу, держа ее за уши, и понес к печи — Уиллис Пьюл отодвинул запор на железной дверце, надев на руку рукавицу с асбестовой прокладкой. Клингхаймер швырнул голову в багровое свечение — вокруг нее с оглушительным ревом взметнулось пламя, — и Пьюл вернул засов на место.

— Эта печь создает жар в тысячу градусов по Цельсию, — пояснил Клингхаймер, шагая обратно к скамье. — Ее сделали за немалые деньги на фабрике, построившей крематорий в Уокинге. Я был вполне готов к тому, что на производстве поинтересуются, для какой цели она мне понадобилась, проявят определенное любопытство. Но они оказались нелюбопытны. Они просто назначили цену — и мы остались довольны друг другом. Люблю простые, ясные мотивы, профессор. Честное слово.

Клингхаймер указал на голову с длинными тонкими волосами и глазами, которые могли бы принадлежать исчадию ада или даже самому Сатане. Зрачки их то расширялись, то уменьшались до точки, словно что-то в мозгу было перевозбуждено.

— Мне нравится называть Мориса де Салля колдуном, — принялся разглагольствовать Клингхаймер. — У него непревзойденная репутация среди посвященных. Я узнал о его работах еще в ранней молодости и имел удовольствие наблюдать, как он без единого инструмента, одной лишь силой разума, убил мальчишку. Это у де Салля я, к величайшей своей удаче, купил бутылку эликсира, о которой говорил ранее.

— Вы имели удовольствие наблюдать убийство мальчика? Наконец-то вы себя разоблачили, — сказал Сент-Ив.

— О, разумеется, под удовольствием я подразумевал чисто научное удовлетворение. Никакого эмоционального наслаждения от созерцания умерщвления мальчика я не испытал, впрочем, и особого отвращения тоже. Кроме того, смерть — это судьба, ожидающая всех, пока не будут предприняты шаги для ее предотвращения. Де Салль был гением тайных учений, если не сказать больше. У меня большие надежды, что со временем он восстановит свои дарования. Его родство с Игнасио Нарбондо может привести к интересным результатам, когда их разумы удастся объединить. Но колдун, разумеется, не может говорить, разве что мысленно, а к этому вы глухи. Мысли у него примитивные — чистейший гнев, яростная ненависть. Некоторые назвали бы это идиотизмом, что очень возможно. Я связался с ним лишь однажды, и его разум оказался… могучей силой и даже немного больше. Но это была мощь, которую я могу… скажем, воспринять. Усилитель, вот что это было, словно в огонь плеснуть скипидара. Слушайте! Колдун пытается говорить!

Рот де Салля задвигался, пузырясь зеленой жидкостью, губы издавали ясно различимое шлепанье. Все, что Матушка Ласвелл говорила Сент-Иву о своем мертвом муже, было истиной в последней инстанции. Это было отчетливо написано на лице де Салля даже в его нынешнем сморщенном и иссохшем состоянии. Если какая голова и нуждалась в немедленной отправке в печь, то это была голова Мориса де Салля.

— Идите сюда, профессор, — сказал мистер Клингхаймер, показывая на сиденья для зрителей, — полагаю, со второго ряда вы насладитесь первоклассным зрелищем. Сядьте на два ряда впереди Джимми, если не трудно. Да, прямо перед ним, чтобы он мог со своего места всадить пулю вам в сердце, если в том возникнет нужда. Пьюл, окажите нам услугу, приведите мистера Феску. Не медлите. Открою вам, профессор, что намерен провести маленький эксперимент, пока доктор Пиви исполняет прочие обязанности безумного главы клиники. Могу вас заверить, что пациент, чей разум я намерен исследовать, никак не пострадает. Прошу вас не вмешиваться. Если Джимми придется вас застрелить, боюсь, Элис найдет вашу голову в тазике мистера Хэрроу. Мы все желаем более счастливого исхода.

А затем мистер Клингхаймер обратился к Джимми:

— У вас есть мой прямой приказ выстрелить профессору Сент-Иву в спину, если он решится на героические поступки, все равно на какие. Однако считаю не лишним напомнить вам, что голову мы должны сохранить.

Сент-Ив прикинул свои шансы застать Джимми врасплох, отобрать пистолет и отправить Клингхаймера дожидаться второго пришествия. Шансы были плачевными. Придется вскочить, повернуться, перемахнуть через кресла, а это даст Джимми достаточно времени, чтобы убить его или просто оглушить рукоятью пистолета.

Дверь в коридор открылась, и Пьюл ввел в зал человека в феске. Тот украдкой осматривался кругом. Голова его непроизвольно дергалась, и он пытался заговорить, но мог издавать лишь какие-то гортанные звуки. Прежде, когда Сент-Иву показывали клинику, этот пациент выглядел более спокойным. Пьюл довел несчастного до кресла, которое недавно занимала Клара, и, положив руки ему на плечи, заставил сесть. Затем пристегнул его запястья и щиколотки, закрепил в кресле поясом на уровне талии и ремнем охватил его лоб.

— Этого парня зовут Кейрн, — сообщил мистер Клингхаймер Сент-Иву. — Доктор Пиви говорит мне, что его счет исправно оплачивается в первый день года неизвестной стороной — банковским переводом. Никто не навещал беднягу последние восемь лет, увы. Другими словами, никто не интересуется, жив он или мертв, а если мертв, то как именно умер. Он ужасно боится крыс, этот мистер Кейрн. Доктор Пиви проверил его, видите? Запер в комнате с полудюжиной этих тварей. Результат был невероятный. Бедняге это стоило языка, который он в ужасе себе откусил. Крысы были совсем кроткие и ничем не угрожали мистеру Кейрну — всего лишь вознамерились устроить гнездо в его шляпе. Другими словами, в поведении животных не было ничего, что могло бы вызвать страх. Он был полностью придуман, как и большинство наших страхов, увы. Мне любопытно узнать, смогу ли я привести его в то же состояние просто с помощью ментального внушения.

Клингхаймер занял место в той части зала, которая была не видна Кейрну, надел очки для рассматривания ауры и замер в полной неподвижности, чуть склонившись вперед в очевидном сосредоточении. Кейрн замолчал и вцепился в деревянные подлокотники так крепко, что костяшки пальцев побелели. Две или три минуты ничего не происходило. Рот Клингхаймер слегка приоткрылся, а дыхание сделалось еле различимым, словно он провалился в самонаведенный транс.

Внезапно тело Кейрна напряглось. Глаза широко открылись, а голова задергалась вверх и вниз, будто сквозь тело пропускали электрический ток. Потом бедняга издал горлом высокий, напряженный звук, постепенно перешедший в пронзительный визг, и беспорядочно закрутился всем телом.

Сент-Иву пришла в голову дикая идея сломать заклятье; он встал и запел «Боже, храни королеву» так громко, как мог, но не успел продвинуться дальше строки «Шли ей победные…», как Клингхаймер поднял руку и, метнув в профессора бешеный взгляд, мотнул головой в сторону Джимми, который вскочил и навел на Сент-Ива пистолет. Кейрн потерял сознание, а может, и умер, и только ремни удерживали его тело на месте. Потом несчастный дернулся, открыл глаза и стал оглядываться с безумным видом. Пьюл неторопливо освободил разразившуюся рыданиями жертву отвратительного эксперимента и, поддерживая, вывел из анатомического театра.

— Ну что ж, — с натянутой улыбкой, жутко исказившей его лицо, сказал Клингхаймер Сент-Иву, — если вы окажете мне услугу и сядете в кресло, которое только что освободил мистер Кейрн, мы сделаем то, что должны.

Сент-Ив ощутил дуло пистолета, вжавшееся в его спину ниже правой лопатки, и, когда Джимми сгреб его воротник, чтобы вздернуть на ноги, встал сам. Сент-Ив решил, что лучше дойдет до кресла с каким-никаким достоинством и сохраняя рассудок, чем под принуждением. Пьюл вернулся через минуту и занялся пристегиванием Сент-Ива к креслу. Сент-Ив, со своей стороны, занял свой ум тем, как расстроить попытки Клингхаймера поработить его разум, поскольку тот явно намеревался проделать именно это.

Однако Клингхаймер пересек комнату в сторону собрания механизмов и выкатил откуда-то из глубины тележку на колесах. То, что лежало на ней, было скрыто тканью. Когда непонятное оборудование оказалось в центре зала, вернулся доктор Пиви. Не произнося ни слова, он направился к раковине и принялся мыть руки. Клингхаймер установил тележку прямо перед Сент-Ивом и театральным жестом сдернул покрывало.

Под ним обнаружилось устройство, назначение которого Сент-Ив поначалу не определил. В центре его, бог весть каким образом, висел в воздухе металлический цилиндр такого диаметра, чтобы его можно было надеть на человеческую голову, а под ним имелось деревянное сооружение с опорами, со всей очевидностью предназначенными для размещения на плечах жертвы.

— То, что вы видите перед собой, — это электрический декапитатор, — сообщил Клингхаймер Сент-Иву. Он снова был в ровном расположении духа и выглядел почти веселым. — Создан доктором Пиви, чьи таланты не перестают меня восхищать, — последовал полупоклон в сторону Пиви, который невозмутимо вытирал полотенцем руки. — Это выдающееся усовершенствование гильотины, рассекающее кости и способное прокладывать себе путь через плоть под действием одной лишь силы тяготения. Ваше текущее положение не позволяет вам увидеть все тонкости работы циркулярного лезвия, профессор, поэтому я расскажу вам о нем. Лезвие — это просто пружина, как видите, зазубренная и поразительно острая, изменяющая форму при сжатии. Электрическая энергия заставляет лезвие вращаться, и когда оно вращается, его окружность уменьшается — лезвие смыкается само с собой, правда, не до конца, и последнюю четверть дюйма позвонка приходится рассекать хирургической пилой. Тем не менее декапитация быстрая и чистая, а лезвие освобождает разрез, едва отключается ток. Цилиндр поднимается на один-два дюйма, доктор Пиви взмахивает костной пилой и — вуаля! Человек в кресле потерял голову, а его голова, поддерживаемая цилиндром, готова к установке. Что вы скажете на это, сэр? Вижу, что немного. Никаких прекрасных речей? Еще один куплет «Боже, храни королеву» — фальцетом вместо тенора? Ха-ха! А теперь обратите внимание, что пол чист на десять футов вокруг. Пила создает типичное «огненное колесо», только с каплями крови вместо искр — впечатляющее зрелище, скажу я вам.

В этот драматический момент отворилась дверь, ведущая в проулок, и в анатомический театр вошел Шедвелл.

— Она здесь, — доложил негодяй Клингхаймеру, а потом ухмыльнулся Сент-Иву.

— Прекрасные новости! — воскликнул Клингхаймер, потирая руки. — Прямо первосортные. Сопроводите леди сюда, будьте любезны.

Чуть наклонившись к Сент-Иву, Клингхаймер торжественно произнес:

— Счастлив сообщить вам, профессор, что вы без малейших хлопот воссоединитесь с вашей дорогой Элис. Прямо сейчас.

Бомонт отпер дверь в подвал, вошел и, вытянув руку над головой в поиске ленты, которой включали электрическую лампу, понял, что со вчерашнего вечера, когда он был тут последний раз, все переменилось. Подвал затих, машины смолкли. Вонь жаб уменьшилась, смешавшись с запахом щелочи. Когда лампа зажужжала и вспыхнула, карлик увидел, что нет и ящика Нарбондо, хотя было далеко за полдень и его должны были привезти от Пиви.

Исчезли головы, механизмы, бутыли с соками жаб, тазы — всё забрали, не оставив Бомонту ни единого винтика. Комната была выдраена шваброй. Похоже, теперь оборудование и прочие штуки переехали в клинику Пиви. Должно быть, все утро тут трудились доверенные лица Клингхаймера, пока остальные искали Финна. Бомонт поправил на спине вещмешок, кое-как скрытый курткой, — все стоящее с чердака перекочевало туда.

Минуту он стоял, прикидывая. Он оказался вне игры, никаких сомнений. Клингхаймер дал ему сутки отпуска, потому что более в его услугах не нуждался. Интересно, сколько у Бомонта времени до того момента, как Клингхаймер вернется от Пиви и пошлет за ним, чтобы взглянуть на него сквозь очки или чтобы просто врезать по голове свинцовой трубой?

Бомонт был уверен, что Клингхаймер от Пиви еще не вернулся. Дом был слишком взбудоражен. В нем не ощущалось влияния Клингхаймера — и это началось с тех пор, как его мысли стали заняты Кларой. Атмосфера в доме испортилась, насколько это было возможно, он словно распадался на части, где каждый занят собой.

Бомонт свернул в кладовую и включил там свет. Выдернув из кучи пустой мешок из-под муки, занялся погрузкой еды. Воду они под землей найдут без труда, но им придется до тошноты наесться сушеным мясом, прежде чем удастся завалить свинью или козу. Он возблагодарил бога, что припас ружье и много патронов в хижине. Когда Клингхаймер придет за ними, а это наверняка случится, он сильно удивится, получив пулю в лоб.

Бомонт высунулся в коридор, глянул вверх и вниз, убедившись, что там пусто в обе стороны, и направился к лестнице, таща мешок. На втором этаже коридор снова был пуст, но из карточного салона с широкими двойными дверями, сейчас распахнутыми настежь, доносились чихание и ругань. Потом послышались голоса. Те, кто там засел, заметили бы Бомонта, пройди он мимо, да еще и с мешком. К тому же ему самому хотелось заглянуть в неплохо обставленное помещение: не найдется ли там чего-то, что можно прихватить с собой? Карлик шагнул в удобный альков и принялся ждать.

— Мне ухо почти отрезал, — заныл кто-то в салоне. — Проклятая жирная свинья!

— Тебе надо было кончить его сразу, как вошли в переулок. Я бы так и сделал. Оставил бы его мусорщикам.

Бомонт узнал голос Смайти и понял, что второй — Джо Пенни: они были приятелями, а Смайти привез женщину.

— Он на меня кинулся, как стервятник. Не было времени никого прикончить. А тут ты возвращаешься с этим лакомым куском, с Бракен, а мне ничего, кроме куска чертова уха и пары зубов на земле.

— А меня проткнули в трех местах — эта шлюха постаралась, — сообщил Смайти. — Я хочу преподать ей урок, вот чего. Ни одна женщина не смеет со мной так обращаться и радоваться, вот что я тебе скажу.

— Только заткни ее. А то она поднимет на уши весь дом.

— Его величество отбыли на весь день. К черту дом. В любом случае девка не сможет визжать, когда глотка перерезана.

— Ну а я хочу взглянуть на слепую девчонку, — хмыкнул Пенни. — Не тебе же одному вся потеха.

— Да ты тупой урод, Джозеф Пенни. Девчонка предназначена его величеству. Только что трясся из-за шума, а теперь такой фокус?

— Она не говорит и не видит. Ты что, не знал? Это ни разу не секрет.

— Ну тогда это чертовски круто, вот чего.

— Меня от этого дома тошнит, — заявил Пенни. — Не надо мне было возвращаться нынче утром. Если тот жирный ублюдок из гостиницы возникнет и пойдет против Клингхаймера, как он сказал, мне конец. Думаю смыться, позабавившись сейчас с девкой, пока есть случай.

— Ну, твои похороны — тебе решать, — ответил на это Смайти. — Пока мы тут просто зазря штаны просиживаем.

Судя по звукам, парочка направлялась к лестнице. Бомонт замер в своем надежном убежище, и двое недоумков прошли мимо него, ничего не заметив. Тогда карлик, осторожно выглянув в коридор и увидев их спины, воспользовался случаем проскочить в опустевший теперь салон, где сдернул с каминной полки шесть отличных скримшоу[39], вырезанных в прошлом веке, насколько он мог судить — а он мог. Огляделся в поисках еще чего-нибудь и увидел пару серебряных подсвечников. Швырнув свечи в ведерко для угля, Бомонт сунул серебро в мешок и снова выглянул в коридор — пусто. Он вернулся к камину за кочергой, отличной тяжелой железкой, а затем поскакал вверх по ступенькам, проверяя, свободны ли лестничные пролеты, прежде чем идти дальше.

Притаившийся возле окна Финн смотрел на проезжающий по улице брогам. Парнишка надеялся, что Клара все же в нем, хотя ракурс не позволял ему убедиться в этом. Матушка Ласвелл торопливо шагала в сторону Темпла, унося с собой его записку. Финн вернулся к столу, смахнул все вещи в сумку, осмотрелся, не пропустил ли чего, а затем скользнул под кровать, к ботинкам и куртке, едва не чихнув от пыли, взлетевшей с половиц, и стал ждать, напряженно вслушиваясь. Время тянулось ужасно медленно. Но вот в замке повернулся ключ — Финн вздрогнул от неожиданности и затаил дыхание, готовясь отстоять свою свободу, если придется. Однако кто-то сел на кровать. Дверь захлопнулась со щелчком.

— Финн, это ты? — послышался голос Клары, и Финн, радостный, выкатился из-под кровати и встал.

— Да, это я, Клара, — сказал он. — Ты… в порядке? Ты была у Пиви? Одета очень элегантно.

— Да. Клингхаймер собрался на мне жениться и говорит, что это мое свадебное платье. А я лучше умру.

— Не говори так! Это дурная примета.

— Профессор Сент-Ив был там, Финн. Они его схватили. Я не знаю, что они ему готовят.

Финн промолчал.

— Профессор ранен? — спросил он наконец.

— Нет. Или я не видела. Мистер Клингхаймер говорил с ним о том и о сем, не замолкая ни на минуту, как обычно это делает. Он занят лишь собой, этот мистер Клингхаймер. Он ужасный человек, Финн.

— Верю тебе, — поморщился Финн. — Он едва не схватил меня сегодня утром, но я сбежал. Нашел своего друга Бомонта, и он пустил меня к себе, чтобы спрятать. Я сидел там, гадая, вернешься ли ты.

— И я гадала, будешь ли ты здесь, когда я вернусь. Когда мы подъехали ближе к дому, я была уверена, что ты тут. Поэтому я и назвала тебя по имени, когда осталась одна.

— Скажи, Клара, мистер Клингхаймер, наверное, еще там? Он не здесь? Не в доме?

— Да, он там, помыкает всеми. Меня привез сюда человек по имени Флиндерс. У доктора Пиви очень горячая пора. Клингхаймер отправил меня отдыхать, но сам собирается приехать ко мне снова, вечером. Не знаю, будет ли…

В наступившей паузе Финн услышал шаги в коридоре.

— Я спрячусь под кроватью, — шепнул он Кларе и очень тихо снова скрылся из виду. В коридоре раздался смех — мужской смех, — затем шумно отворилась какая-то дверь и женский голос сказал что-то грубое. Снова смех, дверь закрылась, а спустя секунду тишины металлически звякнул ключ уже в замке комнаты Клары. Наверное, принесли тарелку с едой…

Затем, судя по звуку, тот, кто вошел, закрыл и запер дверь. И двинулся дальше — Финн видел приближающиеся ботинки. Мужчина, их носивший, молча остановился перед кроватью.

— Ты меня ждала, как хорошая девочка, — тихо сказал он. — Если ты глухая, тогда я напрасно трачу слова, но если слышишь, то слушай меня. Позовешь кого — ты труп. Здесь нету мистера Клингхаймера, чтобы тебя спасти. Могут прибежать те, кто в доме остался, но они еще похуже меня. Поняла меня, девочка?

Последовало молчание, и затем человек сказал:

— Не имеет значения, да? Через минуту все отлично поймешь.

Финн видел, как брюки пришедшего соскользнули на пол и как он вытянул из них ноги в ботинках. Кровать прогнулась и заскрипела под его весом, и Финн осторожно выскользнул из-под нее, без единого звука перекатившись на половицах. Потом парнишка вскочил, схватил за ручку кувшин для воды и без промедления крепко врезал насильнику по темени. Ручка осталась в руке, хлынула кровь, а кувшин звучно грохнулся на прикроватный столик. Финн спихнул поверженного врага с кровати, и тот шлепнулся на пол, где и остался лежать без сознания.

Потратив час, Табби не узнал ничего полезного — только понял, что чудовищно проголодался, несмотря на двойной завтрак этим утром. Ему удалось увидеть, как несколько типов сомнительной наружности занимаются чем-то в каретном сарае Клингхаймера и возле него, но ни Смайти, ни Пенни среди них не было. Еще полчаса Табби провел, разглядывая товар в ближайшей табачной лавке и тайком наблюдая за домом через окно. После, купив пакетик порошка от головной боли у аптекаря, снова вышел на ветреную улицу, чтобы в третий раз осмотреть логово врага. Теперь он шел медленно, проявляя отчетливый интерес к большому дому за оградой. Если Пенни или Смайти заметили его, то само его присутствие на тротуаре заставит негодяев выйти. Но ни Пенни, ни Смайти не появлялись, и дело шло к тому, чтобы признать — идея себя не оправдала. Гнев и решимость Табби понемногу отступали, оставляя за собой печальные обломки поражения.

В очередной раз заглянув в узкий, густо обсаженный кустами переулок, который вел вдоль стены, Табби решил было направиться обратно в «Полжабы Биллсона», но, по наитию, свернул к реке и оказался у выкрашенной красным двери в стене дома. Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, он толкнул дверь, которая, конечно же, была заперта. Табби пришло в голову постучать, а потом просто вломиться, когда дверь откроется, но сделать так было бы нападением, причем наверняка фатальным, так что он пошел дальше.

Внезапно перед ним появился человек, Табби кивнул ему, проходя мимо, и получил ухмылку в ответ. В конце переулка Табби оглянулся и увидел, что человек этот входит в красную дверь и исчезает в доме. Не раздумывая, Фробишер-младший кинулся по его следам, заметив впереди просвет в кустарнике, достаточно широкий, чтобы скрыть его.

Все еще сжимая ручку кувшина, Финн стоял и вслушивался в наступившую тишину. Возможно, кто-то услышал шум: падал насильник звучно, головой ударился громко, да и кувшин загремел будьте-нате. Парнишка посмотрел на лежавшего, возле головы которого медленно росло кровавое пятно. Количество крови выглядело пугающе. Негодяй мертв? Тут мужчина вдруг издал гортанный хрип, втягивая воздух. Финн положил ручку кувшина рядом со стаканом, бросился к кровати и вытащил из-под нее свои вещи.

— Он тебя не поранил, Клара? — спросил парнишка, натягивая ботинки.

— Нет. Он меня не тронул. Не успел. Слушай, Финн. В доме закопошились. Мы можем выбраться отсюда?

Из комнаты дальше по коридору послышалась какая-то возня — наверное, визжавшая женщина отбивалась. В замке снова заскрежетал ключ. Финн схватил сумку, вытащил устричный нож и, освободив его от ножен, прыгнул к открывающейся двери.

Бомонт проскользнул внутрь, выставив вперед мешок, из-под которого торчала каминная кочерга. Прикрывая за собой дверь, мигом оценил обстановку: Финн сжимает в руке нож, на полу в луже крови валяется Пенни.

— Слышал? Начинается суматоха, — сказал Бомонт.

— Это мисс Клара, — Финн получил неплохое воспитание. — Клара, это Бомонт, о котором я тебе говорил. Мы бежим?

— Ага, — ответил карлик. — Этот стук привлечет Смайти, он сейчас с женщиной, — Бомонт кивнул на лежавшего. — А тут Джо Пенни, со спущенными штанами. Он что, мертвый? Хорошо бы.

— Не знаю, — признался Финн.

Бомонт взглянул на Клару, которая слезла с кровати и принялась собирать те немногие вещи, что захватила с фермы, опустился на колени и положил кочергу на шею Пенни. Но прежде, чем карлик успел выдавить из негодяя остатки жизни, дверь распахнулась и в комнату ввалился грузный мужчина в рубашке с рюшами и носках. Он уставился на Пенни, истекавшего кровью на полу, на замершего над ним Бомонта, однако как-либо прореагировать не успел. С воплем: «Ты не уйдешь, подонок!..» в помещение влетела миниатюрная женщина в пеньюаре и с растрепанными волосами и принялась колотить франта по затылку отломанной ножкой стула, опуская свое оружие с поразительной для такой крошки силой, — голова вошедшего подавалась вперед при каждом ударе.

Финн толкнул Клару себе за спину и отступил в дальний угол комнаты, когда умудрившийся развернуться Смайти — парнишка сообразил, что Бомонт минуту назад говорил именно о нем, — с ревом кинулся на маленькую женщину. Та ударила его в лоб — и ножка переломилась пополам. Но Бомонт, вскочивший на ноги, когда Смайти отвернулся, обрушил на запястье негодяя кочергу. Женщина выскользнула в коридор, Смайти кинулся за ней, Бомонт — следом.

— Будь здесь, — велел Финн Кларе и тоже покинул комнату, сжимая нож. Но вмешаться в бой ему не довелось — тот велся на длинной дистанции: Бомонт орудовал кочергой, словно саблей, нападая и парируя, тыча Смайти концом железного прута, а затем молотя его так, что железяка свистела в воздухе. Снова появилась женщина, накинувшая на пеньюар пальто и в ботинках, — она притащила все, что осталось от сломанного стула, и, улучив момент, обрушила это на голову Смайти. А потом они с Бомонтом вдвоем сбили ошеломленного негодяя с ног. Карлик оперся на кочергу, утирая пот, но маленькая фурия не успокоилась — она встала на лицо Смайти каблуком и навалилась на него всем весом.

— Вы прекрасно сработали, мэм, — сказал Бомонт, переводя дыхание, — но я просил бы вас дать мне шанс быстро закончить.

— Очарована, сэр, — ответила женщина, сделав шаг назад.

— В комнату его, — велел Бомонт Финну, и они вдвоем, ухватив Смайти за ноги, затащили его в комнату Клары и уложили рядом с Джо Пенни.

Финн вывел Клару в коридор, прихватив вещи девушки и плотно закрыв за собой дверь, и сказал маленькой женщине:

— Вы должны довериться нам, мэм. Возьмите все, что нужно. Мы бежим.

— Я сейчас, — сказала та, уже цокая каблучками по коридору.

Хоть дверь и была закрыта, слышать доносившиеся изнутри звуки было неприятно, и Финн отвел Клару подальше. Через минуту в коридоре появился Бомонт — спокойный, даже умиротворенный, с мешком и кочергой, а мгновение спустя к ним присоединилась и маленькая женщина, теперь полностью одетая и с сумкой в руке.

— Меня зовут Сесилия Бракен, — представилась она.

— Финн и Клара, — ответил Финн, — а это Бомонт.

— Весьма галантно с вашей стороны, — сказала мисс Бракен Финну, хватая руку Бомонта и целуя ее, отчего карлик на секунду оцепенел, а затем, поклонившись, запер на ключ комнату с двумя телами.

Затем они скорым шагом двинулись по коридору. Мисс Бракен, кивнув Финну и как бы предоставляя ему возможность действовать наилучшим образом, вела Клару за руку. Парнишке же хотелось, чтобы маленькая фурия захватила с собой одну из оставшихся ножек стула.

Добрались до лестницы, начали спускаться — Финн и Бомонт впереди, женщины позади. «Прямо в логово льва», — подумал парнишка, заметив внизу тени двоих целеустремленно поднимающихся мужчин, а следом и их самих. Финн присел и прыгнул с самого верха пролета, сворачиваясь на лету в клубок, сшиб сразу обоих и прокатился по ним. Все трое рухнули, сплетясь воедино и попутно разодрав сумку Финна.

Парнишка вывернулся, перекатился подальше на площадку и, поднимаясь, поймал резную сову, отскочившую от стенной панели, Финн успел засунуть ее в карман, когда подоспевший Бомонт со странно спокойным лицом обрушился на попытавшихся подняться противников, размахивая кочергой. Мисс Бракен провела Клару мимо сцепившихся мужчин, и они снова побежали вниз — Финн и Бомонт быстро заняли свое место в этом строю — по последнему пролету лестницы на первый этаж, где странная костлявая женщина с одутловатым лицом в старом зеленом халате выкрикивала ругательства.

— Заткните свою пасть, миссис Сцинк! — рявкнул на нее Бомонт.

Мисс Бракен остановилась позади него, отпустила Клару, выбежала вперед и крепко врезала миссис Сцинк кулаком в скулу, а потом толкнула ее назад, на деревянный табурет. И пока та приходила в себя, маленькая фурия, нагнувшись, вцепилась в край табурета и дернула его к себе, так что миссис Сцинк, ойкнув, грохнулась об стену, а табурет рухнул на нее сверху.

И снова они помчались, Финн держал Клару за руку, мисс Бракен неслась позади. Теперь они были в длинном коридоре, ничто их не задерживало, а в дальнем конце виднелась дверь — свобода! — если суметь ее открыть. Позади слышались звуки погони и приглушенные вопли миссис Сцинк, а дверь перекрывал металлический засов, дополненный для надежности тяжелым замком. Из комнаты по левую сторону коридора выглянул какой-то тип и тут же исчез. Бомонт, удивительно быстро передвигавшийся на своих коротких ножках, заметив это, полез в карман и, вынув ключ, бросил его Финну, а потом, размахивая кочергой над головою, свернул в коридор.

Финн поймал брошенный ключ, снова оставил Клару на мисс Бракен и отпер замок так быстро, как сумел, затем вытащил засов из скоб, отщелкнул чаббовский замок и распахнул дверь навстречу благословенному свету дня. В дверях он отступил, пропуская вперед мисс Бракен с Кларой, и краем глаза заметил, что Бомонт уже возвращается. За спиной карлика пытался подняться на ноги человек с глубокой раной на подбородке. А за ним виднелось трое — нет, уже четверо! — головорезов Клингхаймера.

— Наружу! Наружу! — вопил Бомонт, выталкивая Финна из прихожей, выскакивая следом и захлопывая дверь.

Металлически щелкнул в гнезде язычок чаббовского замка. Мисс Бракен, пытаясь отдышаться, отчаянно хватала ртом воздух. Вцепившаяся в ее руку Клара замерла. Вообще все замерло. Затем Финн заметил мощного тяжеловеса, прохлаждавшегося среди кустов в нескольких ярдах дальше по переулку. Тот стоял в тени и ждал, похлопывая по ладони тяжелой тростью. «Вот и конец всему», — подумал Финн.

Но это был отнюдь не конец и далеко не всему, поскольку тяжеловесом оказался Табби Фробишер — ангел, спустившийся с небес!

— Табби! — закричал Финн, прыгнув сразу через три ступеньки и таща за собой мисс Бракен с Кларой. Бомонт топал следом.

Табби отступил в сторону, пропуская под сень насаждений всю компанию, причем вид у него был удивленный донельзя.

— Шевелитесь! — крикнул Табби Финну.

Парнишка прибавил ходу, но, оглянувшись, успел увидеть, как Фробишер-младший, держа трость обеими руками, бросается на преследователей, вывалившихся в переулок из-за окрашенной красной краской двери.

А ведь это побег, никаких сомнений, думал Табби, отступая, чтобы пропустить всю четверку, и безмерно удивляясь тому, что с ними Сесилия Бракен, которая промчалась мимо него без шляпки, с развевающимися волосами, крепко держа за руку слепую девочку в очках с дымчатыми стеклами — определенно ту самую Клару, подопечную Матушки Ласвелл. Дальше пролетел Финн Конрад, а за ним самый странный карлик, какого Табби доводилось видеть. В одной руке он тащил мешок из-под муки, а в другой — огромную бобровую шапку, в которой можно было уместить отрубленную голову, в том числе и принадлежавшую самому карлику.

Мгновением позже из дома выкатились четверо крепких парней: двое повернули на Лазарус-уок, а двое других кинулись прямо на Табби, очевидно, преследуя беглецов. При виде Табби мужчины замешкались, но затем ринулись вперед, набирая скорость.

Вырвавшиеся из дома Клингхаймера беглецы свернули за угол. Бомонт мчался впереди. Следом — мисс Бракен, которую Финн, решивший не оставлять никого позади, не собирался перегонять. Клара в своих туфлях на свинцовой подошве бежала неуклюже, но отчаянно, подобрав платье до колен. Девушка полностью доверилась Финну, который теперь держал ее за руку и вел по извилистому маршруту, который задавал карлик. Они пробегали между транспортом и пешеходами на набережной, неслись под голыми деревьями и скакали по каменным лестницам — важно было как можно скорее спуститься вниз, к Темзе. Цель вскоре была достигнута. Они выскочили к воде у маленького причала, где как раз швартовалась лодка: один мужчина поднял весла, а второй привязывал канат к тумбе. Финн отсалютовал им, и мужчины кивнули в ответ, взглянув с любопытством. На них на четверых стоит поглядеть, подумал Финн, хотя мысли давались не просто.

Бомонт вел беглецов под железнодорожный мост Блэкфрайарз и остановился только под ним, в густой тени между двумя мощными опорами, уходившими вверх во мрак. Некоторое время никто не произносил ни слова, все просто дышали. Мисс Бракен согнулась, упершись руками в колени, воздух, отвратительно вонявший тиной, клокотал в ее легких. На отмели валялся различный мусор, принесенный Темзой.

Несмотря на полумрак, Финн чувствовал себя ужасно заметным. Следует признать, они были странной компанией, которую никак не замаскируешь.

И тут в уме Финна всплыла проблема Неда Лудда — еще одно осложнение. Нужно было включить местонахождение умницы мула в записку, которую он бросил Матушке Ласвелл. Если дела пойдут скверно, то та могла бы сама забрать Неда. Впрочем, пока до этого не дошло. «Джордж-Инн» не так уж далеко, хотя как им добраться туда, не подвергая себя опасности, Финн не знал. Начинало темнеть, и солнце на западе уходило в облака. Если повезет, скоро опустится ночь.

— О боже, — сказала мисс Бракен, когда приступ одышки прошел, — вот теперь я верю, что жива. Если мы собираемся прятаться под этим мостом достаточно долго, нам стоит хотя бы получше узнать друг друга.

— Это мисс Клара Райт, — сообщил Финн, чувствуя себя немного неловко: имеет ли он право вот так говорить от имени Клары? Слепая девушка молча присела в легком реверансе, и он продолжил:

— Я Финн Конрад, и мы оба из Айлсфорда.

— Так вы знаете Табби Фробишера, того толстяка из переулка? — спросила она.

— Да, — ответил Финн. — И вы тоже?

— Уж конечно. Я помолвлена с дядей этого типа.

— С Гилбертом Фробишером? — искренне изумился Финн.

— Конечно. Бедняга пропал под землей.

— Он, возможно, еще жив, — веско произнес Бомонт. — Мы нашли газету, в которую был завернут его сэндвич, если только он не того, другого, — профессора Сент-Ива.

Над ними прогромыхал поезд, сделав беседу на время невозможной. Под мостом шли суда, река в сужениях текла быстро и бурно.

— Не знаю ничего о сэндвиче, — вздохнула мисс Бракен, когда поезд прошел. — Гилберт с профессором спускались вместе. Ни один не вернулся. Но я не говорю, что они оба пропали, пока нет доказательств. «Покажите мне тело». Я буду твердить только эти слова до моего смертного дня. А вас как зовут, мой маленький друг?

— Бомонт-гном, мэм, хотя некоторые зовут меня Заундс.

— Как вы оказались в том доме? — поинтересовался Финн у мисс Бракен.

— Меня перехватил на улице этот подонок Смайти и увел туда обманом. Я должна была видеть его насквозь — мне часто попадались такие типы. Но так хотелось верить, что он желает мне добра… Боюсь, мое сердце взяло верх над разумом.

— Ага, с сердцами так всегда, — согласился Бомонт. — Смайти вас больше не побеспокоит. Черви уже начали с большого пальца его ноги. Теперь мы все заодно, и я скажу, что нам надо сидеть тихо, пока не стемнеет. И возвращаться той же дорогой нам нельзя. Вообще поверху нам опасно — из-за людей Клингхаймера, которые везде рыщут. У них, дело такое, есть уличные мальчишки — что хочешь найдут за шиллинг-другой. Чем раньше мы уйдем вниз, тем лучше.

— Мы собираемся пройти под землей до Айлсфорда, — сказал Финн, как бы поясняя, хотя сам не очень понимал, как это.

— Там, где пропал мой милый Гилберт? — спросила мисс Бракен.

— Именно так, — ответил ей Бомонт.

— Хорошо. Очень хорошо. Мы поищем его. Мы найдем моего Гилберта и уведем с собой. Вот так мы и сделаем.

— С темнотой мы сможем уйти вниз, — продолжил рассуждать Бомонт. — Я знаю дорогу. Но пока нам надо залечь где-то в стороне…

— И еще нам обязательно надо забрать Неда Лудда, мула Клары, — встрял Финн. — Я приехал на нем в Лондон, и я его не брошу. Я ему обещал. Мы возьмем его с собой вниз.

— Мула?! — переспросил Бомонт.

— Да, — сказал Финн. — Он в Саутуорке, в «Джордж-Инн». Тут рядом, — Клара сжала ладонь парнишки, и Финн ощутил волну благодарности.

Бомонт постоял, размышляя, а затем пробурчал:

— Мул может означать смерть для нас.

— Или жизнь, — парировал Финн. — Он сможет нести двоих, если дорога внизу окажется тяжелой. И мул говорит с Кларой. Нед Лудд более живой, чем головы на тарелках, и он мул-христианин, как Валаамова ослица. Это ведь она человеческим голосом сказала язычнику, что путь ему преграждает ангел Господень! И ее потом впустили в царствие небесное.

Бомонт обдумал и это.

— У моего дяди был мул, который мог отзванивать в колокол начало гуляний на Сырной седмице, — сообщил он. — За это мы ему давали вылизать сковородку после блинчиков.

— Вот, и вы тоже поняли! — заулыбалась мисс Бракен. — Как можно спорить с седмичным звоном!

— Тогда мы переправимся через реку на лодке тех двух парней, что там возились, — решил Бомонт. — Но возвращаться на этот берег даже после наступления ночи?.. — он покачал головой. — Ведя мула? Не очень здорово.

— Ш-ш, — Клара прижала палец к губам, и Бомонт смолк. Стали слышны чьи-то приближающиеся шаги, и они вчетвером отошли по галечнику глубже в тень. Под мостом, то оказываясь на свету, то сливаясь с тенью, уверенно топал какой-то человек. Потом он вдруг остановился и принялся вглядываться в полумрак. Финн отпустил руку Клары, готовый драться, если придется. Если действовать быстро, то в прыжке этого типчика можно свалить и столкнуть его в реку — там, под аркой, где течение быстрое, прикинул парнишка. Незваного гостя снесет вниз достаточно далеко, а они успеют сбежать. Тем временем глаза незнакомца привыкли к темноте, и он отыскал-таки замерших беглецов.

— Заундс! — воскликнул незваный гость, чуть подавшись вперед, чтобы рассмотреть их получше. — Так вот ты где, с мальчиком и женщинами, стоишь, как статуя какая… Я заметил твою адскую шапку. В таком наряде спрятаться не выйдет. Тебя ищут и вверху, и внизу. Они нашли Пенни и Смайти избитыми и задушенными. Думают, что это сделал ты. Клингхаймер, когда вернется от Пиви, прикончит кой-кого из наших за то, что мы это допустили.

— Перед вами Артур Бейтс, — представил говорливого типа Бомонт, неопределенно взмахивая рукой. — Рад, что это ты, Бейтс. Ты же нас не сдашь. Клингхаймер может убираться к дьяволу, и Пиви с ним.

— Это верно. Только за твою поимку объявили награду, Заундс, так что каждый пацан на улице глядит в оба. Лондонский мост опасен, Куин-стрит и Блэкфрайарз тоже. Шедвелл знает, что девочка из Айлсфорда, и они следят за дорогами на восток.

— А что с домом, у которого они роют? — спросил Бомонт. — Возле Темпла. Ты же, наверное, знаешь, хотя от меня это скрывали.

— Ничего. А что такое?

— Может, там следят, я имею в виду.

— Насколько знаю, нет. Но я там не был, Заундс, давно. А чего им следить-то за этой дырой?

— Важно не то, почему они следят, Бейтс; важно, следят ли.

— Ну, скорее «не следят», как я думаю. Мне пора идти. Я на тебя не наведу, Заундс, но шапка твоя… — Бейтс покачал головой.

— Он совершенно прав, — вклинилась в беседу мисс Бракен. — Эта подозрительная шапка не придает вашим чертам привлекательности, Бомонт. Совсем нет. Вы не тот человек, на которого неприятно смотреть, когда на его голове нет этого яйца.

Карлик, моргая, глядел на миниатюрную женщину, видимо, не зная, что ответить.

— А вы, мистер Бейтс, — обратилась мисс Бракен к собравшемуся уходить мужчине, — почему вы не оставите это жуткое место? Вы ему не подходите, вы же хороший человек.

— Да мне задолжали там двадцать фунтов, мэм, и я хочу их получить, а потом уже смыться, — ответил Бейтс и, кивнув на прощание, зашагал обратно.

Беглецы смотрели ему вслед, пока не потеряли из виду, а затем, осторожно выбравшись из-под моста, отправились к запомнившемуся причалу — чем быстрее удастся переправиться, тем лучше. Лодка оказалась на месте, людей, приплывших в ней, нигде не было видно. Финну показалось, что к беднякам те не относились и могли спокойно пережить исчезновение маленькой лодочки — ведь ничего другого не оставалось, кроме как позаимствовать ее. Бомонт прошагал по причалу и отвязал суденышко так, словно оно — его собственность. Потом в лодке расселись все остальные, и через минуту после отбытия река и прилив понесли их вдаль. Бомонт греб сильно и ровно, благодаря чему лодка двигалась к противоположному берегу, огибая разнообразные баржи и мелкие суда, а не бог весть куда; Финн и мисс Бракен наблюдали за тем, как вода, просачиваясь сквозь щели в днище, медленно заполняет суденышко.

Табби шагнул в сторону, пропуская беглецов, и остановился спиной к кустарнику, держа трость обеими руками. Когда первый из преследователей оказался рядом, Фробишер-младший врезал набалдашником ему в лицо — жестоким прямым ударом, пришедшимся прямо в переносицу. Голова мужчины дернулась, и он повалился на руки напарника, выпучившего глаза от удивления. Табби занес трость над головой, умудрившись заодно смахнуть собственный цилиндр, и, вложив в удар весь немалый вес, послал окованный медью наконечник прямо в лоб замешкавшемуся второму. Оба потенциальных противника рухнули на землю.

В этот момент Табби понял, что человек со сломанным носом, скорее всего, мертв, да и носа у него больше нет — просто кровавая жижа посередине лица. Видимо, пора ретироваться. Однако второй нападавший попытался выползти из-под своего напарника, и Табби не оставалось ничего, кроме как хватить его еще раз, уже по плечу. В этот самый момент красная дверь снова распахнулась, и в переулок выскочил еще один человек, в фартуке и с погнутой железной кочергой. Не сбавляя темпа, новый боец на бегу увидел, что к чему, и с силой метнул кочергу в Табби, который попытался убрать голову и подставить руку, но не слишком преуспел: железо глубоко рассекло кожу за левым ухом, хотя болевых ощущений не возникло. Теперь противник был безоружен, и Табби зарычал на него, замахиваясь тростью от плеча — в переулке как раз хватало места для кругового удара. Тип в фартуке мигом развернулся и метнулся назад, в открытую дверь, а Табби ринулся следом за ним.

На пороге Фробишер-младший остановился и прокричал:

— Скажи своему хозяину, что Табби Фробишер пришел за ним!

Поблизости прозвучал ответ: «Револьвер, миссис Сцинк!» — и Табби тяжелым галопом вернулся в переулок, по пути подхватив свой котелок и держа курс на набережную. Противостоять бандиту с револьвером на узкой улочке у него не было никакого желания, к тому же Табби пришло в голову, что шансы столкнуться с теми двумя, что изначально устремились на улицу и теперь могут легко появиться тут, рыская в поисках Финна и компании, с каждой минутой растут.

Он почувствовал теперь, что его собственная кровь обильно струится по шее, затекая за воротничок. Ощупав свисающий клок кожи с волосами, Табби осторожно прижал его к голове, а потом, отыскав рану тульей котелка, через боль надвинул его так, чтобы полностью закрыть пострадавшее место, — по всей видимости, первая в истории повязка из шляпной ленты. Выйдя на Темпл-авеню, он увидел открытую поилку, стоявшую тут уже десяток лет, и поспешил к ней, благословляя Ассоциацию скотоводческих поилок, установившую ее. На поверхности бурой воды плавал конский волос, но Табби отогнал его в сторону и принялся плескать воду пригоршнями на шею, смывая кровь; затем ополоснул в лохани руки и отскоблил их. «Достаточно чист», — подумал он, шагая к стоянке экипажей у Королевского суда.

— «Полжабы Биллсона», Смитфилд! — сказал он кебмену и блаженно растекся на сиденье, захлопнув за собой дверцу, пока ветер не захолодил его мокрую одежду. Двое клингхаймеровских парней рысили следом. Один, в синей рубашке, был из тех двоих, что первыми выскочили в дверь. Боже — они все еще ищут!.. Табби осел пониже на сиденье, сжимая трость, и снова выпрямился лишь тогда, когда его экипаж свернул за угол и лошадь пошла бодрым аллюром.

Вечер подходил к концу, и он задумался, ушли ли его компаньоны из «Полжабы» и оставили ли ему известие. Табби основательно разворошил осиное гнездо — против желания Элис и Хасбро, не говоря уже о том, что прогулял встречу за обедом. Но в этом было свое преимущество. Он предотвратил плачевную участь, что была уготована Финну и его странным спутникам, и теперь точно знал, что парнишка и слепая девочка невредимы — по крайней мере, сейчас.

Рана за ухом пульсировала, боль переливалась от виска к виску, но кровь остановилась — котелок-повязка сделал свое дело. Табби подумал о своем везении: трое на одного — а он уложил двоих, отправив третьего побегать. Удовлетворительный результат. Кучер ехал к Олд-Бейли, справа маячила Ньюгейтская тюрьма, а через несколько минут появились Фингал-стрит и Ламбет-корт, и вот уже перед глазами Табби предстала громадная деревянная жаба, озиравшая подъезды к трактиру со своего места над дверью. Волна облегчения захлестнула Фробишера-младшего, и он подумал, что жареный цыпленок и кружка пива будут сейчас как нельзя кстати. Дядя Гилберт вряд ли отказал бы ему в этом удовольствии.

— Пора, Финн. Подними якорь, — сказал Бомонт, вынув трубку изо рта и выколачивая пепел за борт. Они сидели в позаимствованной лодке возле стенки набережной с видом на прибрежные развалины и илистую отмель, по которой в вонючей грязи шастали какие-то люди, выискивавшие, не принес ли что нужное схлынувший прилив. Они провели на воде весь последний час, укрываясь от ветра и любопытных взглядов прохожих с Саутуоркского моста, особенно от тех, кто двигался в сторону Куин-стрит — то есть от людей Клингхаймера, — за бортом пришвартованной тут шхуны. Нос судна, рассекая волны, создавал у бортов шхуны мертвую зону, что облегчило постановку лодки на якорь. Выше по течению лежал мост Блэкфрайарз — достаточно далеко, поэтому рыскавшие там приспешники Клингхаймера опасности не представляли, если только не таскали с собой телескопы. Опустившаяся на землю ночь давала определенную гарантию безопасности, если, конечно, беглецы оказались достаточно внимательны и не потеряли время даром.

Финн выбрал якорь — с железных лап на его ботинки стекала вода, — а Бомонт оттолкнул лодку веслом от стенки. Им следовало проплыть вдоль Саутуоркского моста к Лондонскому и к тамошним лестницам. Как только лодка вышла из-под прикрытия шхуны, ветер окреп, но тяжелые тучи, по крайней мере, не разразились дождем. Суда, стоявшие на якоре в Лондонском Пуле, выглядели темными силуэтами, проколотыми точками фонарей.

— Мне нравится твоя идея, Финн, — сказал Бомонт. — Она сработает. Ты ведь доверяешь устричнику, там, у Джорджа?

— Он друг. Я знаю его очень давно.

— Не особо удачная мысль путешествовать в катафалке раньше срока, — заметила мисс Бракен.

— Куда как хуже попасться на мосту мистеру Шедвеллу или кому из его парней, — ответил Бомонт. — Они будут рыдать как дети, думая, что с них спросит мистер Клингхаймер, и вцепятся в нас как клещи, если мы не ухватимся раньше.

— Я не знаю этого Шедвелла. Он хуже мистера Смайти? — спросила мисс Бракен.

— Смайти просто подарок по сравнению с Шедвеллом. Но Шедвелл не станет дважды заглядывать в катафалк, и вашего мула он не знает. Мы его проведем.

Лодка стукнулась о лестницу, и Финн тщательно привязал ее. Ему не нравилось воровать, но еще меньше ему нравилось попадаться на воровстве. Лодка была ярко раскрашена, и ее странный зеленый цвет было ни с чем не спутать, а также легко заметить при свете фонарей.

Беглецы взбирались по лестнице среди толпы, пересекающей реку по Лондонскому мосту. Бомонт шел впереди, самый заметный, хотя и самый маленький, Финн и Клара за ним, а мисс Бракен чуть позади, неся шапку Бомонта, словно большую сумочку.

Карлик жался в тень сумрачного нутра рынка Боро. Финн следовал его примеру, поглядывая через плечо, чтобы удостовериться, что мисс Бракен по-прежнему в поле зрения. Все хорошо знали о месте назначения, но маленькая женщина, которой Лондон был в новинку, руководствовалась только описанием пути, а Клара была слепа. Правда, зрячий локоть девушки в сумраке был полезен так же, как и при дневном свете. Так или иначе, но Финн скорее умер бы, чем отпустил ее ладонь.

Напротив показалась Сент-Томас-стрит, а Бомонт уже переходил Хай-стрит, и впереди вырисовывалась «Джордж-Инн». Финн прислушался, ожидая окриков и топота, возвещавших о погоне, но их не было. Он оглянулся и удивился, что мисс Бракен не отстала ни на шаг.

Финн взял Клару под руку, крепко прижав ее локоть к себе. Они прошли во внутренний двор: галереи были освещены, посреди двора в каменном очаге горел огонь и — к громадному облегчению парнишки — рядом стоял Арвин, державший под уздцы пару вороных, запряженных в карету. Пассажиры как раз забирались в экипаж.

Финн помахал старику, тот кивнул, и через пару минут они укрылись в конюшне. Финн изложил свой план.

В «Полжабы» было тихо, если не считать звуков готовящегося ужина, которые доносились с кухни. За линзами темных оконных стекол клубился мрачный, однозначно преждевременный сумрак раннего вечера, колеблющиеся тени скользили туда и сюда по мостовой Фингал-стрит.

— Не могу больше ждать! — заявил Билл Кракен Матушке Ласвелл. Они с Хасбро сидели втроем за своим обычным столом, беседуя вполголоса, чтобы никто не подслушал. — Говорю тебе: пойдем искать Табби. Ну или отправимся к Пиви без него.

— А через две минуты после того, как ты скроешься за дверью, он войдет в трактир, и кому-то придется идти искать тебя, — ответила ему Матушка Ласвелл. — Мы договорились ждать, пока часы не пробьют четыре, и это еще целых двадцать минут.

Генриетта Биллсон как раз вышла из кухни с ужином, от которого они отказались, ссылаясь на отсутствие Табби. Однако хозяйка трактира поставила блюдо на стол рядом с пудинговым посланием Финна. На ужин был подан «морской пирог» со слоями грибов, лука, горошка, моркови и шалфея, а также тушенных в соусе свинины и курятины; каждый слой был накрыт хорошо пропеченным тестом, и из проколов хрустящей коричневой корочки шел пар. Рыбы в пироге не было, несмотря на его название.

Кракен прищурился на еду.

— Мой живот зашпилен, — проворчал он. — Не могу есть. Профессор опаздывает почти на два часа. Никогда не было более пунктуального человека, чем профессор. Он сказал, что пришлет весточку, если не придет, но от него нет ни единого слова — а было бы, если б он мог его отправить. Они и профессора взяли, что ли, я спрашиваю?

— Просто попробуйте этот пирог, мистер Кракен, — сказала Генриетта. — Вы будете счастливы целый час, и я отказываюсь принимать какие-либо возражения. Еда в желудке — это основа основ. Без нее нет жизни, — она достала большую широкую ложку из кармана фартука и разложила пирог по тарелкам.

В ходе раскладывания дверь отворилась, и вошел Табби. Он кивнул компаньонам, окинув быстрым взглядом других гостей, которых было трое — мужчина с женщиной у огня и старый джентльмен, клевавший носом над газетой.

Матушка Ласвелл внимательно посмотрела на Табби, явно пролившего кровь в сражении.

— Господи помилуй! — произнесла пожилая леди, когда он подошел к столу.

— Целехонек, как колокол, друзья мои, — сообщил Табби, осторожно похлопывая по своему котелку. — Простите за опоздание. Дайте мне минуту, чтобы умыться, и я снова ваш.

— Какие новости, Табби? — спросил Кракен.

— Отличные, Билл! Финн и Клара со товарищи вырвались из дома Клингхаймера. За ними гналась шайка подонков, но я заплатил по их счетам. Две зарубки на моей трости, а третий сбежал. Неплохая вечерняя работенка, хотя о Клингхаймере я ничего не узнал, совсем ничего. Просто слепая удача, что я появился в нужный момент.

С этими словами Табби решительно зашагал к лестнице, благоразумно держа голову повернутой так, чтобы незнакомые постояльцы ничего не заметили. Впрочем, те не обратили на Фробишера-младшего ни малейшего внимания.

В наступившем молчании Хасбро обдумывал то, что Кракен и Матушка Ласвелл рассказали ему о покойницкой, о Шедвелле, гнавшем телегу с гробом в кузове, о кладбищенском стороже, который заколочен в том, что может стать местом его безвременного упокоения, если только он еще не выбрался с чьей-то помощью, и о его свободе, которая зависит от его честности.

— Мы должны исходить из того, что они схватили Сент-Ива, — сказал он, глядя на Кракена, который все еще не притронулся к еде.

— Или что этот Клингхаймер теперь думает поймать всех нас в свою паутину, поскольку мы знаем достаточно, чтобы представлять для него опасность, — вставила Матушка.

— Возможно, — ответил ей Хасбро, — но так или иначе мы должны разобраться с этим. Выбора нет. Что вы знаете об Уимпол-стрит, Билл? Я могу набросать примерный общий план лечебницы. Широкая, открытая улица, насколько я помню, большинство зданий за оградой.

Он принялся чертить на салфетке. Потом поднял голову и взглянул на Кракена — на то, как тот потирает пальцами подбородок и смотрит в свой стакан с элем. Билл Кракен прожил на улицах Лондона много лет и знал каждый его дюйм. Он искренне ненавидел этот город за то, что тот обратил его в опасного безумца — к счастью, на время.

— В эту сторону роскошные дома, — сказал Билл по размышлении, тыча в листок, — а тут больнички, точно как вы сказали. Тут переулок будет за ними, такой проход к докторским делам, родилки и все такое. Всякие выходы-входы, с утра до вечера. Трупы туда-обратно, зеленщики и рыбники…

Вновь появился Табби, в чистой рубашке и жилете, с отмытым лицом. И в прочно натянутом на голову котелке.

— О боже, вот и еда, созданная для поддержки человека! — воскликнул он, вонзая вилку в свою порцию пирога и хрустя корочкой. Утолив первый голод, Табби тихонько сказал: — Это было так: Финн с компанией выскочили из двери клингхаймеровского дома и убежали в сторону реки. С ними были мисс Бракен и карлик в бобровой шапке.

— Господи помилуй! — воскликнула Матушка Ласвелл. — Я же видела эту женщину, Бракен, в окне наверху, и я поняла, что ничего хорошего там для нее нет — пленница, подумала я. Благодарение Господу, что она вырвалась.

— А что еще за карлик? — поинтересовался Кракен, сузив глаза.

— Маленький, — пожал плечами Табби, — но очень боевой карлик. Так свирепо глянул на меня, пробегая мимо. Если бы Финн не назвал меня по имени, уверен, он бы на меня напал. Извините, Матушка Ласвелл, что не снимаю котелок. Временно он удерживает мою голову в целости.

— Вам нужен врач, — сказала Матушка Ласвелл.

— Наоборот, мне ничего не нужно, кроме основательной порции этого пирога, двух стаканов эля и ясного понимания, что происходит. Где Элис и Сент-Ив?

— Исчезли, — сказал Хасбро. — Оба.

— Никто не вернулся?!

— Нет, сэр! — отрапортовал Кракен.

Отдавая должное ужину, они не тратили время попусту и делились друг с другом сведениями. Кракен рассказал, что случилось с Элис, а Матушка показала Табби записку от Финна — желанное свидетельство, что они все еще могут найти путь в подземный мир и отыскать Гилберта.

— Теперь, когда мы все собрались, — заговорил Хасбро, — я не вижу лучшего плана, чем посетить клинику на Уимпол-стрит. Билл нас доведет. Мы с Табби войдем с улицы, а Матушка Ласвелл с Биллом из переулка — с фронта и с тыла, и никакой возни. Тот, кто сработает первым, впустит других. И поверьте мне, лечебница полна невиновных. Мы должны быть осторожны.

— И в то же время мы должны быть готовы к тому, что невиновных там не будет, — сурово произнес Табби. — Дом Клингхаймера полон головорезов. И то же самое касается дома Пиви.

— Я позабочусь о больных, — сказала Матушка Ласвелл. — Ферма повидала в свое время множество страдальцев. Это они называли меня Матушкой, первыми после моих сыновей. Я знаю, как с ними обращаться.

— Тогда ладно, — сказал Табби. — Смерть или слава, говорю я. Больше зарубок на трости, если удача пребудет со мной!

— Я сторонник тихой славы, — мягко одернул разошедшегося Фробишера-младшего Хасбро. — Наши друзья в рискованном положении. Этим людям не стоит знать о нашем существовании, пока мы не нападем.

— Хорошо, — кивнул Табби. — Но когда они узнают о нас, клянусь богом, запомнят это надолго.

«Так вот как это кончается», — думал Сент-Ив, и ему вдруг пришло в голову, что никогда в жизни он не делал ничего более самоубийственно глупого, чем сегодня. Заглянуть в лечебницу в одиночку, поставить на кон свою жизнь из-за доброго поведения старого привратника! Когда Пьюл запер ворота, поймав его в ловушку, сказке пришел конец — всей, кроме эпилога.

Но была ли это правда — или есть большая, более жестокая правда? Сент-Ив подумал об убийстве Сары Райт и о своем обещании «разобраться в этом». Он посетил Пулмана и узнал подробности смерти женщины. Он съездил на склад льда и получил подтверждение своим подозрениям. Он миновал полицейского на дороге и понял, что с тем что-то не так. Он довольствовался идеей решить проблемы Клары, быстро отослав ее в Йоркшир, и, даже не оглянувшись, уехал в Лондон, чтобы принять участие в научной прогулке, которая закончилась полным крахом. Клингхаймер был непреклонен в своем себялюбии и презренных затеях, но ведь и Сент-Ив верил в себя не меньше — в собственное рациональное мышление, но не в очевидную правду.

Его мрачные размышления прервал скрип колес. Он знал, что дверь все еще открыта — пахло свежим воздухом, — однако повернуть голову и выглянуть наружу не мог. Затем в поле его зрения показался стол на колесиках, за которым следовал толкающий его Шедвелл, а замыкал шествие Клингхаймер. На столе стоял простой деревянный гроб.

В глазах у Сент-Ива потемнело от страха. Он не сомневался, ни секунды не сомневался, что в гробу лежит Элис — но вот живая или мертвая…

— Ваше лицо весьма красноречиво, профессор, — заметил Клингхаймер. — А ваше предположение совершенно верно. Я сказал вам, что скоро вы воссоединитесь с Элис, — и я сдержал обещание. Она в полном порядке. Я слышал, что от хлороформа нередко бывает сильная головная боль, когда действие средства проходит, но она быстро стихает.

— Откройте его, — сказал Сент-Ив севшим голосом.

— Всему свое время, сэр. Откроем, когда она шевельнется. Мне сказали, что эта женщина проявила выдающуюся доблесть, действуя от вашего имени, профессор. Она перепугала нашего человека в Бюро, Льюиса. Она беззастенчиво обвинила его в том, что он подорвал вход в карстовый провал в попытке убить вас и мистера Фробишера, чего с достатком хватило, чтобы запугать мистера Льюиса до паралича. Заверяю вас, что мистер Льюис повинен в грехе глупости, но никоим образом не в преднамеренном убийстве. Мне нет дела до Гилберта Фробишера, мертвого или живого, но я положительно возликовал, когда вы появились сегодня здесь, в лечебнице, требуя встречи с доктором Пиви. Если бы при взрыве погибли вы, я вынужден был бы избавиться от мистера Льюиса. Но наш друг искупил свою вину, придумав, как послать ко мне Элис.

Из гроба донесся шорох, раздался стук в боковину. Клингхаймер кивнул Шедвеллу, который сдернул крышку ломиком, а потом убрал ее в сторону.

— Она настоящая красавица! — с воодушевлением сказал Клингхаймер, заглядывая в ящик. — Поздравляю вас с теми несколькими годами, которые вы разделили.

Сбитая с толку Элис села, держась за голову и осторожно осматриваясь. Ее глаза остановились на Сент-Иве, и после очевидного секундного замешательства по ее лицу скользнуло выражение ужаса, сменившееся вскоре чем-то более обдуманным. Шедвелл вернулся к гробу и встал рядом.

Сент-Ив моргнул. Дом Пиви был сумасшедшим домом в самом настоящем смысле слова, так что Элис находилась в смертельной опасности — и, судя по всему, понимала это все отчетливее. Ей не следовало что-либо предпринимать и даже думать об этом. Сейчас она смотрела мимо Сент-Ива — без сомнения, на головы в тазиках. Потом перевела взгляд на мужа, на устройство, что окружало его шею. Шедвелл положил руки на плечи Элис. Если бы Сент-Ив мог, он, не медля ни секунды, прикончил бы этого человека, но в нынешних обстоятельствах приказал себе сохранять спокойствие и дожидаться своего шанса, хотя и понимал, что шансов у него нет вообще.

— Спокойнее, мэм, — сказал Клингхаймер. — Здесь вы бессильны. Без сомнения, вас интересует, где вы, и я могу вам поведать. Вы нашли дорогу к самому сердцу великого эксперимента в науке человеческого возвышения.

Хасбро и Табби пересекли Уимпол-стрит прямо перед будкой привратника, не выказывая излишней торопливости. Ходившая по пазам створка окна сейчас была наполовину опущена из-за ветра. Внутри под лампой сидел пожилой джентльмен, журнал в его руках был повернут к освещению, очки отражали свет. Дверь в привратницкую была отворена на три-четыре дюйма, и Табби встал поближе к ней, готовый ступить внутрь, чтобы схватиться со старичком в его логове. Сквозь приоткрытую дверь Табби увидел, что шкафчик возле левой руки привратника открыт, а внутри лежит маленький пистолет.

Хасбро дважды стукнул в створку, просунул голову в будку и представился:

— Детектив Ньюнес из Скотланд-Ярда.

— Рад вас видеть, сэр, — сказал старик, не трогая пистолет. — Чем могу поспособствовать?

— У меня ордер на арест доктора Пиви по обвинению в похищении и убийстве. Вы можете поспособствовать, открыв ворота.

— Могу я взглянуть на ордер, сэр? Это моя обязанность.

— Отныне нет! — провозгласил Табби, распахнув дверь и шагнув в будку. — Теперь ваша обязанность держать руки подальше от этого пистолета, — он следил за лицом старика, пока забирал оружие из шкафчика и засовывал себе в карман. — А теперь ключ от ворот, сэр. Если закричите или попытаетесь предупредить своего хозяина об опасности, вы и себя обречете. Короче, я раздроблю вам коленные чашечки своей палкой, если вы меня к этому вынудите. Потребуется несколько ударов, но я вложу в них весь свой вес. Вы меня понимаете?

— Полностью, сэр, — прошелестел старик, глядя на Табби поверх очков. — В насилии нет нужды, никакой. Я не собираюсь…

— Не собираетесь тратить наше время, пока ваши пособники скрываются? Ключ от ворот, быстро.

— У меня нет пособников, сэр. Я просто…

— Вы просто верткий негодяй, — ухмыльнулся Табби, увидев кольцо с ключами, висящее на крюке. Он сдернул их и передал Хасбро, который тут же принялся пробовать каждый.

— Я и собирался вам в этом признаться. Дай вы мне еще десять секунд — и…

— Успех, — тихо сказал Хасбро.

— Послушай, — сказал Табби старику. — Ты должен ровным шагом перейти улицу, повернуть налево в конце квартала и исчезнуть. Если ты помедлишь или поднимешь гвалт, я гарантирую, что дальше ты поползешь, неся голову в кармане. И таким, сэр, тебя найдут ребята из Скотланд-Ярда — когда подберут на улице. Вот твое пальто — возьми с собой. Там ветрено.

Табби распахнул дверь, шагнул наружу, поклонился и показал на улицу. Старик вышел, не медля и на ходу натягивая пальто. Он едва разминулся с коляской, перешел на противоположный тротуар и поспешил за угол, не оглядываясь. К тому времени, когда Табби и Хасбро поднялись по ступеням центрального входа лечебницы, он исчез.

Сквозь стекло Табби разглядел расположившегося возле двери человека — тот сидел за столом, умостив подбородок на руки и явно пребывая во сне. В видневшейся за вестибюлем комнате за длинным столом ужинала при свечах группа людей — очевидно, пациенты, которые вели себя более-менее прилично. Хасбро постучал в стекло — мужчина за столом встрепенулся и, повернувшись к нему с выражением крайней озадаченности на лице, поднялся, но не сделал ни шага, чтобы открыть дверь. Табби тростью вышиб стекло в свинцовой раме, просунул руку и повернул ключ в замке. Хасбро распахнул дверь и, поймав попытавшегося было ускользнуть ночного сторожа за воротник, вошел в клинику доктора Пиви. Табби с пистолетом в руке последовал за ним.

Клингхаймер смотрел на головы в тазиках, когда дверь подвала снова отворилась. Голос завопил: «Сэр! Сэр!» — а за голосом воспоследовал и весь остальной Флиндерс, запыхавшийся и держащий свой красный котелок в руке.

— Что такое? — спросил его Клингхаймер, явно не слишком обрадованный вмешательством.

— Сэр! Девушка Клара сбежала!

— Клара, ты сказал? Как это возможно?

— Карлик убил Пенни и Смайти. Они были в комнате девушки, никто не знает почему, вырубленные, горло перерезано. Девушка сбежала с каким-то парнем, может, с тем самым, который утром был в доме. Наверное, его прятал карлик. Женщина Смайти с ними. Брукс и Пинуинни пустились в погоню, но в переулке их избил толстяк. Все наши в поиске, но ни следа.

— Какой еще толстяк?

— Фробишер, — ответил Флиндерс, — который напал на Пенни в гостинице.

— Накажи меня бог! Когда это случилось?

— Час назад или около того.

— Около того! — Клингхаймер хлестнул Флиндерса по лицу тыльной стороной кисти, и тот пошатнулся. — Я вам покажу «около того»! Почему ко мне не послали кого-нибудь сразу же?!

— Подумали, правильнее сначала искать девушку, пока день. Мы все кинулись, но они нас обхитрили.

— Пиви! — рявкнул Клингхаймер, не обратив внимания на оправдания Флиндерса. — Так, Пьюл! Следи тут.

— Нам взять его голову? — возбужденно спросил Пьюл.

— Да. Но с особой тщательностью. А женщина на тебе. Запри ее в задней комнате. Не недооценивай ее физическую силу и силу ума. Дубинка с тобой?

— Да.

— Держи при себе, но не повреди этой красотке. Она будет нам очень ценна, если мы сможем ее приручить. Для меня она даже ценнее, чем ты. Доктор Пиви!!! Вы меня слышите, сэр?

— Я не глухой, — сказал Пиви, входя из коридора с чашкой чая в руке.

— Поставьте камеру. Мне нужна запись обезглавливания и поведения грибов, когда им предложат особенно свежую голову. Джимми, я вижу у тебя пистолет. Пользуйся им только при крайней опасности. Мистер Шедвелл, поместите голову колдуна в его клетку и унесите. Мистер Флиндерс, вы правите экипажем. Начинайте молиться, чтобы мы нашли девушку.

Деревья раскачивались в темных дворах за заборами, тянувшимися вдоль пустынной улицы за лечебницей «Элизиум». Ночь была наполнена шумом листьев и веток, падавших на мостовую. Где-то поблизости взвыла собака, отчего завыли и залаяли другие псы. Луна выплыла из облаков, и ночь осветилась. Билл Кракен отодвинул Матушку Ласвелл в тень. Ветер пригнал обрывок афишки, который зацепился за щиколотку пожилой леди, и Билл нагнулся убрать его.

— Хотела бы я, чтобы мы сейчас пили пунш в «Полжабы Биллсона», — прошептала Матушка. Билл начал было отвечать, но его голос потерялся в громком и сердитом разговоре поблизости. Кракен втянул Матушку глубже в темноту. Процокали копыта, и из открытых ворот лечебницы вылетела карета — кучер щелкал кнутом, фонари не горели.

— Это Шедвелл! — крикнул Кракен, когда экипаж промчался мимо, и без лишних слов, отпустив руку Матушки Ласвелл, помчался по улице следом за ним, во всю мощь своих легких изрыгая проклятия и потрясая в воздухе кулаком. Человек, сидевший вместе с Шедвеллом в карете, повернулся на сиденье, чтобы посмотреть в заднее окно, и луна высветила его бородатое лицо. Даже на расстоянии Матушка Ласвелл смогла увидеть, что лицо это пылает гневом, и с необъяснимой ясностью поняла, кто этот человек. Она была рада, что Клара каким-то образом выскользнула из его тисков. Увидев в пыли у стены кирпич, Матушка подобрала его и опустила в свою ковровую сумку. С кирпичом внутри сумка раскачивалась, как тяжелый маятник.

Табби вжал пистолет в живот перепуганного сторожа и спросил попросту:

— Где доктор Пиви? Немного помедли — и ты труп.

Промедления не последовало. Человек, дернув головой в глубину здания, пискнул:

— Через кухню и вниз по ступенькам, — и в тот же миг вывернулся из пиджака, крутанулся вокруг собственной оси и, выскочив за дверь, помчался к воротам в одной жилетке. Табби и Хасбро, и не собиравшиеся гнаться за этим прохиндеем, миновали не слишком переполненный вестибюль и оказались в обеденной зале. Пациенты продолжали ужинать за длинным столом — происшествие их ничуть не смутило. Возможно, они привыкли к странным событиям.

— Самого лучшего вечера всем вам, — сказал Табби, отдавая честь старому военному в красном мундире, скептически на него взглянувшему.

В кухне три человека занимались уборкой. «Скотланд-Ярд!» — рявкнул Хасбро, и никто из персонала не попытался вмешаться — видимо, пистолет в руке Табби и предостережение Хасбро были более чем убедительны. Соратники прошли между длинными прилавками и раковинами, исходившими паром, и начали спускаться по широкой лестнице — все это время Табби держал работников кухни на мушке. Но едва он опустил пистолет, все трое бросились прочь, бросая на бегу фартуки и полотенца. Их ждала свобода.

«Здесь сущее логово беззакония, в чем можно не сомневаться, — думал Табби, — но верности доктору Пиви точно нет никакой».

По лестнице Табби и Хасбро двигались осторожно, чтобы не привлечь внимание врага раньше времени, а перед удачно приоткрытой дверью на нижней площадке и вовсе замедлили шаги. Табби единым взглядом охватил все подземное помещение: Элис сидит в открытом гробу, рядом с которым стоит худой прыщавый мужчина, Сент-Ив в странном устройстве, вроде ярма, которое лежит на его плечах, привязан ремнями к тяжелому стулу, а еще один человек — скорее всего, Пиви, безумный доктор, — устанавливает на штатив камеру. Тощий тип, торчавший подле Элис, видимо, почуяв неладное, покрутил головой и увидел Табби с Хасбро. Глаза его выкатились от удивления. Странно, но молодчик не принялся вопить во все горло, нет! Он беззвучно поднес палец к губам и, вытаскивая из кармана черную дубинку, прокрался туда, где злодейский доктор заканчивал возиться с тяжелой камерой. А потом тощий наотмашь врезал Пиви дубинкой по затылку.

Матушка Ласвелл крепко взяла Билла за руку, когда тот вернулся из своей тщетной погони. Кракен тяжело дышал и что-то бормотал. Она провела его сквозь ворота, направляясь к фургону с двумя беспокойными лошадьми и закрытым кузовом, на боках которого было что-то нарисовано. И услышала выстрел где-то внутри лечебницы. Задняя дверь здания распахнулась, и из нее появился крупный мужчина. Рука его была согнута в локте, а кисть сжимала пистолет. Кракен вывернулся из хватки Матушки Ласвелл, помчался, словно заяц, по газону и бросился вооруженному молодчику под колени, те подогнулись — и мужчина грузно осел Кракену на плечи с диким изумлением на лице; пистолет улетел в темноту, стукнув в падении о камни стенки, наполовину скрывавшей окна подвала.

Двое мужчин покатились по газону — Билл молотил противника кулаками, его молотили в ответ. Матушка Ласвелл кружила возле них, выискивая способ помочь и размахивая отягощенной кирпичом сумкой на случай, если удастся ударить. Противник был тяжелее и заметно моложе Билла и уже оседлал было его, заламывая ему руку, но в этот самый момент Матушка Ласвелл обрушила свою сумку молодчику на голову. Тот зарычал, откатившись, и тяжело встал на четвереньки, явно оглушенный. Он был даже моложе, чем показалось Матушке, с мощными обезьяньими руками, глазами преступника и низким лбом.

Матушка подступила к нему и сурово, с каменным лицом произнесла:

— Все кончено. Сегодня лечебницу закроют. Пиви вздернут.

Поверженный здоровяк долго смотрел на нее, видимо, соображая, затем молча поднялся на ноги и побрел, шатаясь, на улицу. Матушка смотрела, как он уходит, но держала сумку с кирпичом наготове на тот случай, если он передумает. Билл подошел и встал рядом. Рана на его голове снова намокла кровью и глаз опух.

— Он застрелил бы одного из нас, если бы ты его не свалил, — сказала Матушка. Потом она вытащила кирпич из сумки и с отвращением отшвырнула. Как раз в эту минуту появился Табби — он бежал, чуть пригнувшись, держа наготове свой пистолет.

— Кончено, — сказал Табби, показывая Биллу и Матушке Ласвелл путь к центральному входу, до которого пришлось изрядно пройти вдоль стены здания. — Элис и Сент-Ив целы, хвала Господу.

Кружась, оседали листья, ночь снова была темна, луна скрылась за облаками, на востоке виднелись звезды. Внутри они нашли стайку пациентов, круживших по вестибюлю.

— Привет, друзья, — сердечно сказал Матушка Ласвелл, без промедления входя в роль. — Кто-нибудь из вас даст мне руку? Тут были неприятности, и нам всем придется взять себя в руки…

В этот миг вошла Элис, растрепанная, но бодрая и даже веселая, так что Табби оставил женщин и Билла разбираться с пациентами, а сам поспешил вниз, где обнаружил Сент-Ива в беседе с прыщавым, чье имя было, кажется, Уиллис Пьюл.

Теперь у Табби появилась возможность осмотреть помещение внимательнее. Оно было тщательно убрано и хорошо освещено, но в воздухе висел запах конюшни, а на столе в миске красовалась отрезанная голова женщины. «Странный народ эти ученые», — подумал Табби, не причисляя к этой категории Сент-Ива исключительно по причине давних дружеских отношений. Потом он с интересом обнаружил, что доктор Пиви прикручен к тяжелому стулу, а увесистая конструкция, прежде располагавшаяся над головой Сент-Ива, отставлена в сторону и в ней хорошо видна зловещая кольцевидная пила. Лицо Пиви сохраняло выражение крайнего отвращения, глаза блуждали — без сомнения, после удара дубинкой.

— Доктор Пиви не должен был так меня использовать, — говорил Пьюл Сент-Иву высоким фальцетом. — Почти десять лет меня пытали в этом доме. Я вырвался на свободу и целых три года жил сам по себе, но он нашел меня и вернул обратно! Тогда он и просверлил мою голову и ввел туда проволоку. У него есть машина, которая посылает волны в мой разум, и я едва помню, кто я такой. Он угрожал мне этой пилой, говорил, что отрежет мне голову и бросит в огонь. Вы не представляете всего, что он со мной делал, сэр!

Пьюл разрыдался — несчастное, жалкое создание! Бурные приступы плача сотрясали его тело.

Сент-Ив посмотрел на Табби, покачал головой и сказал Пьюлу:

— Соберите свои вещи, Уиллис. Поторопитесь: представители властей скоро будут здесь, а мы должны исчезнуть до их появления.

Когда Пьюл скрылся, Табби спросил:

— Это разумно — отпускать парня?

— Разумность для меня в данный момент — великая тайна. Однако я благодарен вам за спасение наших жизней — Элис и моей собственной. Еще несколько минут — и мы бы… — он покачал головой. — Я отослал Хасбро в Девонширскую больницу сообщить о здешней беде. Он поведает им достаточно, чтобы они поторопились. Больница располагается в старых конюшенных кварталах, не дальше двухсот ярдов отсюда, так что нам лучше не медлить. Мы уедем в фургоне, который оставлен за зданием — единственное средство, которое вместит нас всех. Хасбро поднимет на ноги медиков через четверть часа и затем будет ждать нас в начале улицы.

Сент-Ив подошел к тазикам, булькавшим как обычно, и осмотрел голову Сары Райт, единственную оставшуюся из трех. Вряд ли стоило оставлять ее тут — питающие ее грибные секреции перестанут сочиться с момента появления властей. Лучше забрать ее с собой. У Матушки Ласвелл наверняка есть какая-то мысль насчет того, что с нею делать. Он отсоединил тазик с Сарой Райт от трубок, задвинул в одну из клеток, защелкнул дверцу и накрыл клетку покрывалом.

— Пойду взгляну, все ли в порядке в вестибюле, — сказал он и поспешил туда.

Табби остался один с головой и доктором Пиви. Он рассмотрел лицо Пиви — изуродованное отвратительными эмоциями, с вращающимися глазами. Чрезвычайно подвижная верхняя губа безумного доктора, украшенная усиками, напоминала какое-то отвратительное морское животное. Табби ничего не знал о Пиви, хотя слова Пьюла и отрезанная голова на столе позволяли составить представление о характере этого человека.

— Вам удобно, доктор? — поинтересовался Табби. — Все как вы любите?

Не глядя, Пиви плюнул в него, но почти вся слюна попала на ногу самого Пиви — до лацкана Табби долетела лишь капля. Из вестибюля донесся далекий смех, а затем несколько голосов затянули песню «Старая Сотня»[40] с воодушевлением и с изрядным количеством визгливого улюлюканья.

— Вот интересно, какой головой вы стали бы, окажись вы на тарелке, — добродушно сказал Табби. — Чудовищно уродливой, не сомневаюсь.

Он закрепил налобный ремень вокруг головы Пиви, туго затянул его, а затем взял декапитатор и опустил хомут на плечи доктора.

— Я, видите ли, не ученый, но могу догадаться, что электрический ток, питающий машину, подается по этому шнуру. Не подскажете, как ее задействовать? Наверное, выключателем? Или рычагом?

Внятного ответа не последовало — только нечеловеческие звуки из горла Пиви.

— Изображу-ка я ученого и поэксперментирую с этой штукой, — сказал Табби, подбирая электрический шнур, который тянулся от задней части аппарата. Пиви начал корчиться в кресле, издавая те же гортанные звуки. Мгновенье спустя Табби возник за креслом и крикнул ему в ухо: «Бу!» — а Пиви испустил дикий вопль.

В этот момент Сент-Ив вернулся, и Табби спросил у него:

— Ну что? Как там сумасшедшие?

— Майор Джон Инглиш из Скарлет Лэнсерз собрал их в хор, — ответил Сент-Ив. — Наш отряд вышел наружу и загружается в фургон, как и было сказано, — тут профессор обратил внимание на пилу, окружившую теперь шею Пиви, и изумленно взглянул на Табби.

— Эксперимент с человеческим страхом и раскаянием, — пояснил Табби, — увы, незавершенный.

— Его повесят, Табби. Пусть кто-то другой откроет под ним люк, так сказать. Ты не захочешь видеть это в своих снах.

Табби пожал плечами и последовал за Сент-Ивом к двери. Сент-Ив нес клетку с головой Сары Райт и, полностью сосредоточившись на ней, не обратил внимания на появление в подвале Уиллиса Пьюла, который тут же принялся, не таясь, рассматривать затылок доктора Пиви. Потом Пьюл взглянул на Табби с дикой искоркой в глазах. Табби безразлично повел плечом, вышел на лестницу и притворил дверь за собой.

Кракен сидел на облучке фургона с вожжами в руках. Табби забрался в экипаж, помог Матушке и Элис. Сент-Ив протянул ему клетку, предупредив: «Держите ровно, как только можете!» — и Табби, приняв груз, аккуратно поставил его на пол так, чтобы на сиденье хватило места и на Сент-Ива. Наконец они тронулись, объехав по пути крытую повозку — высокая стена прикрывала запряженных в нее терпеливых лошадей от ветра. Их фургон описал круг и покатил по улице к Девоншир-стрит и ожидающему там Хасбро.

Табби оглянулся на лечебницу «Элизиум». Терзаемый порывами ветра густой дым, поднимавшийся из трубы, казалось, кишел извивающимися демонами. Табби осознал, что слышит гудение пилы и дикие вопли, которые на миг поднялись до резкого визга, а затем стихли, заглушенные расстоянием и лязгом фургона. Стало сразу ясно, что сделал Пьюл, — и вернуть уже ничего было нельзя.

— Вот он! — сказал Сент-Ив, заметив Хасбро, бежавшего по улице в сторону опустевшей клиники «Элизиум». Кракен остановил фургон, и Хасбро сел рядом с ним на облучке. Они снова тронулись, а когда фургон выворачивал из переулка на Девоншир-стрит, Табби оглянулся и увидел, как на улицу выезжает та самая повозка, что стояла во дворе, а правит ею Уиллис Пьюл. Табби похлопал Сент-Ива по плечу и показал на обретшего свободу Пьюла, который покатил в сторону реки, везя доктора Нарбондо в его виварии.

Небо кипело рваными летящими облаками, когда Финн выбрался из катафалка на улочке позади заброшенного дома Нарбондо. Ночь на минуту стала беспросветной, но с появлением луны вновь все предметы обрели очертания и начали отбрасывать тени. Ветер принес запах надвигающегося дождя. Ни позади, ни впереди никого не было видно, только серый кот пробежал в ближней тени. Фонари позднего экипажа пересекли улицу вдалеке, и Финн расслышал звон судового колокола и ночные звуки с реки. Он сунул голову в дверцу и сказал мисс Бракен и Кларе:

— Ветер холодный. Лучше оставайтесь в повозке, пока я открываю ворота и ищу проезд.

Затворив дверцу, парнишка вскарабкался на крышу катафалка. Отсюда ему было видно, что на верху стены нет ничего, кроме широкого гребня, — ни стекла, ни железных шипов для защиты от грабителей. И на самой улице никакого движения. Серый кот, взобравшийся на дерево во дворе напротив, разлегся на ветке и теперь с любопытством рассматривал Финна. Парнишка прыгнул на стену, ухватился за гребень и, используя силу инерции, перелетел через него и приземлился во дворе.

Сразу же прижавшись к стене, Финн хорошенько осмотрелся — ничто не шелохнулось, само место выглядело заброшенным. Луна освещала огромную кучу выброшенной грязи и камней — вход в тоннель, о котором говорил Бомонт. Раскопки повредили фундамент под одноэтажным каменным флигелем, пристроенным к углу основного здания; множество окон в его стенах создавали сходство с теплицей. Вес строения пока что удерживали на себе столбы и балки. К частично повисшему в воздухе фундаменту поднималась наполовину возведенная несущая стена будущей арки. Еще день-два работ — и стена примет на себя вес флигеля, а арку закроют дверью, которая будет выглядеть так, будто ведет в подвал или подсобку с инструментами.

Широкий тоннель, уходивший вниз, был непроглядно темным — ни огонька внутри, хотя работать под землей без освещения нельзя, а значит, где-то должны храниться лампы или факелы. Финн заприметил возле стены, под навесом для защиты от непогоды, накрытый брезентом штабель неизвестно чего. Он поспешил туда, сдернул покрытие и обнаружил больше дюжины фонарей, жестянки с ламповым маслом и целую сокровищницу инструментов, среди которых имелся и тяжелый железный лом. Немедленно схватив его, Финн помчался к воротам, где подсунул лом под засов и повис на нем. Толстые болты продержались минуту, а затем вылетели с такой силой, что парнишка шлепнулся на собственный зад. Было слышно, как застучали колеса катафалка, а потом Бомонт приоткрыл створку ворот.

Женщины и карлик, ведший в поводу Неда Лудда, вошли во двор дома Нарбондо. Перед тем как прикрыть ворота, Финн еще раз осмотрел улицу: по мостовой трусил бездомный пес, на высоком дереве, на облюбованной ветке, дремал серый кот, а человеческих существ нигде не было видно. Кажется, все прошло отлично, о чем парнишка отважился сказать Бомонту.

— Мы одурачили их, да?

Бомонт пожал плечами.

— Клингхаймер знает, что я уйду вниз. Он стреляная птица, догадлив. Давай притащим несколько камней, чтобы завалить ворота понадежнее.

Вдвоем за пару минут они подкатили два или три стофунтовых валуна из кучи и приперли ими ворота — напрасный труд, если люди Клингхаймера войдут через переднюю дверь! Пока они возились с камнями, мисс Бракен ножом Финна подпорола юбку Клариного платья по бокам, чтобы девушке было удобнее двигаться, а затем отхватила два фута от подола собственного платья.

Перед тем как отправиться под землю, они запаслись мотком веревки, парой фонарей и жестянкой масла. Бомонт сразу зажег фитили, обеспечив экспедицию необходимым светом, и они вошли через полувозведенную арку в тоннель. Финну очень хотелось уйти подальше и поглубже, где преследователи не увидят свет их фонарей. Он прикинул в уме расстояние до Маргейта — слишком далеко, чтобы добраться туда за один переход, без еды и сна, но если дорога не будет трудной, оказаться в нескольких милях от Лондона, прежде чем им придется остановиться на отдых, — задача вполне реальная.

Тут Финн осознал, что не слышит шагов карлика, и оглянулся — выяснилось, что Бомонт с интересом осматривает подпорки, которые держат фундамент флигеля.

— Давайте обрушим это, — предложил он.

— Обрушим что? — полюбопытствовала мисс Бракен.

— Вот эти два столба, которые все держат.

— Завалим тоннель, так? — спросил Финн.

— Точно. Здесь столб не закреплен, видишь? На него просто давит сверху. — Карлик завязал простую петлю на конце веревки. — Давай надень снизу, — сказал он, подавая веревку Финну. — Нед Лудд готов обрушить стены Иерихонские, прямо как в Святой книге.

— Вес изрядный, — засомневался Финн.

— Мы дернем вместе с ним, — ответил Бомонт. — Он пойдет за Кларой. Знаю, пойдет.

— Да, — согласилась Клара и взялась за морду Неда. Бомонт обвязал веревкой основание столба, на который давил основной вес. Вторую петлю он сделал двадцатью футами дальше и пропустил ее сверху так, чтобы она обернулась вокруг его груди и вышла под руками. Потом карлик прошел вперед, затягивая веревку, а Клара повела мула дальше в тоннель. Финн набросил веревку на плечи и уперся спиной для тяги, а затем и мисс Бракен решила присоединиться — опустив фонарь и шапку Бомонта на землю и встав между Финном и Бомонтом, она заявила, берясь обеими руками за веревку:

— Я не слабачка.

И они начали движение, отходя все дальше — Нед тянул, Клара шептала ему в ухо, — и внезапно все полетели вперед: столб с грохотом обрушился, а за ним последовали тонны грунта. Бомонт плюхнулся навзничь, на Финна пришелся вес мисс Бракен, которая врезалась парнишке в спину, и они оба повалились на карлика. Над ними пронесся порыв пыльного ветра, а мусор продолжал осыпаться, пока завал из камня и дерева не перегородил полностью устье тоннеля; новая стена надежно перекрыла арку входа.

Финн услышал низкий скрипучий звук и поначалу решил, что рушится свод, а затем понял, что это просто смеется Бомонт, выдергивая веревку и начиная сматывать ее. Грудь карлика ходила ходуном от напряжения.

— Вот тебе в глаз, — бормотал он, без сомнения, имея в виду глаз Клингхаймера. Потом, забирая у мисс Бракен свою шапку, сказал: — А вы умеете приложить, да и приложиться тоже. Если найдете своего милого, ему крупно повезло. Если нет, тогда я того — попробую вас обхаживать. Говорю вам напрямую.

Мисс Бракен улыбнулась и кивнула, а затем шепнула Финну, который помогал Кларе усесться в седло Неда:

— По-моему, мистер Бомонт делает мне предложение.

— Думаю, да, мэм. Я сразу решил, что он на вас запал.

— Он отличный человек, несмотря на свою ужасную шапку. Он убил Смайти, и я ему за это благодарна — благодарна, что осталась в живых, хочу сказать. Конечно, я ненавижу насилие, разве что какая грязная свинья его заслужила, как частенько бывает с мужчинами. Не имею в виду вас, Финн, и мистера Бомонта.

Клара удобно сидела на Неде Лудде, ее пальцы погрузились в короткую гриву мула. Бомонт умостил мешок, заплечную торбу и жестянку с маслом позади седла, и Финн двинулся по тоннелю вперед, во тьму, держа повод Неда и неся один из двух фонарей, а Бомонт шел рядом со вторым. Мисс Бракен со своей сумкой вышагивала возле Бомонта, когда тоннель был достаточно широк.

Пятьюдесятью футами дальше и тридцатью футами ниже они подошли к двери, врезанной в скалу и окованной железом. Рядом лежал тяжелый деревянный брус. Железные полосы укрепляли брус с двух сторон.

— Теперь, когда тоннель завален, — сказал Бомонт, — они будут входить из дома Нарбондо в тоннель через эту самую дверь, как они и делали это раньше.

С этими словами он поднял брус и задвинул его в обе железные скобы по сторонам двери.

— Это их, гадюк, на время задержит.

Они зашагали дальше во тьму. Бомонт с мисс Бракен дружески болтали вполголоса — мисс Бракен расспрашивала карлика, а тот становился все разговорчивее. Пологая тропа уводила их все глубже и глубже, виляя время от времени. Они миновали первые маленькие поляны светящихся грибов, которые поразили мисс Бракен. Маленькая женщина весело заметила, что их запах напоминает ей покойного мужа после того, как тот начал вонять. Финн слышал, как Бомонт что-то пробормотал и рассмеялся, а мисс Бракен хихикнула:

— О, вы шутник, сэр!..

Темная тень величиной со средних размеров свинью двигалась через поля зеленого свечения, уходя от процессии с хорошей скоростью, и ее призрачные очертания исчезли, едва она вышла из света зеленых жаб, как назвал их Бомонт. Время от времени беглецы останавливались и прислушивались, но шума погони не было. По правде сказать, не было вообще никаких звуков. Финн впервые за бесконечно длинный день позволил себе расслабиться и стал подумывать о том, чтобы положить ладонь на руку Клары там, где она держалась за гриву Неда. В конце концов парнишка решился и, нежно сжав тонкую кисть девушки, тихонько сказал:

— Все будет хорошо.

— Да, — ответила Клара и погладила его руку.

Бомонт рассказал им, как несколько лет назад подстрелил под землей отличную крупную свинью, разделал, вынес на себе наверх и продал на Смитфилде, но часть оставил внизу; свинья была громадная, с клыками в десять дюймов. Мисс Бракен заметила, что это же громадный клык и что она слыхала, будто у людей того же склада, что и Бомонт, то есть у карликов, часто бывают клыки не меньшей длины.

Финн не стал слушать, что на это ответил Бомонт, а обратился к Кларе:

— Я принес тебе подарок. Ну не совсем подарок, но ты мне преподнесла «Черную Бесс», и я… Протяни руку, пожалуйста.

Он достал из кармана резную сову.

— Вот.

Девушка взяла фигурку и провела по ней пальцами.

— Ты знаешь, что это? — спросил Финн.

— Да, — сказала она. — Сова. И очень даже похожая. Я различаю очертания вещей, ты же знаешь.

— Как он работает — ну, твой локоть? Ты понимаешь?

— Нет. Я нечасто им пользуюсь, только когда надо. Ты знаешь, как работают твои глаза?

— Нет, они просто действуют, — сказал Финн. — Когда открыты.

— Да. Вот и у меня так. Я могла видеть, когда была маленькой, и я помню цвета и свет. А теперь ни цветов, ни света, только очертания. Свет мне не нужен. День и ночь одинаковы. Чудесная сова, Финн.

— Я возьму тебя посмотреть на них, настоящих сов, самца и самку, когда мы вернемся домой. Хочешь?

Клара ничего не ответила, и парнишка, решив, что ляпнул несусветную глупость, посмотрел ей в лицо — оно было неподвижным и каким-то напряженным.

— То есть я не имел в виду смотреть, — спохватился Финн. — Я хотел…

— Он идет, — громко сказала девушка. — Мистер Клингхаймер у ворот. С остальными.

— Идет? — спросил Бомонт, не спрашивая, откуда Клара знает. — Можешь сказать, сколько их?

Мгновение спустя девушка ответила:

— Четверо.

— Быстро же! — рявкнул Бомонт. — А ведь это я — я сказал Клингхаймеру, что знаю нижнюю дорогу до Маргейта. Лучше человеку держать рот закрытым, если он не ест или не пьет…

— И что нам теперь делать? — спросил Финн. — Драться? У нас сил не хватит. Можно их обогнать?

— Нет. Но там внизу у меня есть хижина, которую построил мой старик. Там еда и ружье. Она пристроена к скале, так что сзади они нас не обойдут.

Тропа впереди резко пошла под уклон, снова изгибаясь зигзагами. Финн шагал размеренно, пытаясь уловить шум погони, но, кроме их собственных шагов и стука копыт Неда, ничего не было — лишь плотная, молчаливая тьма вокруг. Оглядываясь, парнишка видел только, как мисс Бракен идет легкой походкой, держась за хвост Неда Лудда, а дальше смыкалась тьма. Тропа повернула бог весть в какой раз и повела их между каменными стенами, отвесно поднимающимися по сторонам. Воздух здесь был прохладен и пах водой, Финну показалось, что он слышит шум потока неподалеку — видимо, там бежала подземная река.

— Откуда ты знаешь, что Клингхаймер идет за нами? — спросил он Клару. — Ни единого звука.

Девушка молчала так долго, что Финн решил — ей просто не хочется говорить. Но потом прозвучал тихий голос:

— Доктор Пиви влил мне кровь мистера Клингхаймера, а мою — ему. Он собирался жениться на мне. Так он это называл.

Клара снова умолкла, похоже, не в состоянии продолжать. Финн напомнил себе, что девушка предпочитает тишину словам и настаивать на беседе по меньшей мере бестактно. Через минуту Клара сказала:

— Я скорее умру, чем вернусь.

— Я не позволю им забрать тебя, — заверил ее Финн, надеясь, что сказанное не просто блеф. Он слышал, как Клара тихо плачет — наверное, вспоминая о матери, о том, как ее саму выкрали с любимой фермы, и о том, как Клингхаймер использовал ее, заливая в ее жилы свою черную кровь. Финн не мог придумать, что еще сказать, и потому снова положил ладонь на руку Клары — там, где пальцы девушки погружались в гриву Неда, — и больше убирать не стал.

Издалека донеслось что-то вроде боя литавр. Звук шел к ним откуда-то сверху — низкое «буммм… буммм… буммм…» с размеренными интервалами.

— Они скоро прорвутся через дверь, — констатировал Бомонт. — А ну-ка поживее.

Стена по левую сторону тропы давно обвалилась, и шум бегущей воды, а вернее, водопада, звучал теперь очень громко, хотя свет фонаря оказался слишком слаб, чтобы увидеть поток. Глубоко внизу мерцало облако зеленого света, похожее на луг, — массы жаб, обступивших некую темную геометрическую фигуру. Прикинуть расстояние до псевдолуга и прямоугольного пятна Финну никак не удавалось, поэтому он просто продолжал идти вперед. В какой-то момент фонарь высветил впереди ровную площадку и первую из каменных ступеней лестницы, уходящей во мрак.

Они проехали по Лазарус-уок. Сент-Иву не терпелось увидеть логово Клингхаймера, а также проверить, на всякий случай, не затевается ли там что-либо еще. Что, если Финна и его друзей схватили и притащили туда? В таком случае придется действовать немедленно и, возможно, жестко. Однако особняк, большей частью погруженный в темноту, выглядел опустевшим — по крайней мере, никакого движения в нем не наблюдалось.

Элис и Матушка Ласвелл совместно отвергли предложение Сент-Ива, сделанное им по пути к обители Клингхаймера: немедленно вернуться в «Полжабы», чтобы избежать потенциальной опасности.

— За тобой нужен глаз да глаз, — сказала мужу Элис. — Поверить не могу, что ты отправился прямиком в больницу доктора Пиви и попросил его отрезать тебе голову.

Лэнгдон парировал укол, заметив, что ей тоже не следовало идти в мертвецкую без сопровождения, но Элис ловко отбила этот выпад, указав, что представления не имела о злонамеренности мистера Льюиса, пославшего ее прямо в лапы негодяев. Все это было сказано как бы в шутку — они оба не терпели публичных разбирательств, — но Сент-Ив знал, что Элис ничего забавного во всей этой истории не находила, хотя все и закончилось хорошо, хвала Господу.

На коленях Сент-Ив держал приютившую голову Сары Райт клетку, накрытую тканью, из-под которой торчала ручка. Смотреть на это было невыносимо. Он не знал, что предпринять. Клингхаймер заявлял, что голова продолжает жить, и хотя Сент-Ив по большей части относился к словам похитителя и убийцы без особого почтения, он сам видел, как движутся глаза и губы бедной женщины. И ему пришлось допустить, что Клингхаймер в этом прав. Забирая голову Сары из лечебницы Пиви, Сент-Ив обрек себя на физические и душевные страдания: вся конструкция была громоздкая, неудобная для перевозки, но мало того — теперь, когда грибной эликсир не питал голову, могло наступить время, когда ей — нет, не голове, а подруге Матушки Ласвелл — нужно будет позволить уйти.

Фургон подкатил к задам дома Нарбондо. Тут тоже все было тихо, ворота стояли запертыми. Хасбро подставил спину Биллу Кракену, а тот с нее вскарабкался на стену. Раздался шум приземления, а затем, когда и остальные выбрались из фургона, Сент-Ив расслышал, как Билл бормочет что-то вроде «разэтакие камни» и как тяжелые предметы отшвыривают в сторону. Ворота отворились, и вся компания, за исключением Хасбро, позже въехавшего на фургоне, вошла во двор.

Внутри обнаружился экипаж Клингхаймера — лунный свет ласкал лоснящиеся шкуры лошадей, — а также тяжелый лом, валявшийся у стены, и выломанный воротный запор. Взламывать ворота Клингхаймеру нужды не было. Оставалось предположить, что порчу чужого имущества произвел Финн, проникший во двор прежде Клингхаймера и ныне шагавший где-то во мраке вместе с прочими беглецами. Сент-Ив с Биллом и Хасбро снова притворили створки ворот и подперли их камнями. Закончив работу, Сент-Ив отряхнул руки и, снова подхватив клетку, ощутил на себе внимательный взгляд Матушки Ласвелл.

— Ее понесу я, профессор, — сказала пожилая леди. — Сара Райт была моей подругой, и мне надлежит принять участие в ее судьбе. Вы правы, что считаете ее живой, ну или очень близкой к тому. Я чувствую движения ее разума. Думаю, она ищет Клару и находит под землей то, что ее притягивает. Я ни за что ее не брошу. Ее смерть ужасна, но то, что случилось с нею после и происходит теперь, — мое дело, — Матушка пристально посмотрела на Сент-Ива, и он, понимая, что пожилая леди совершенно права, с облегчением протянул ей клетку.

Подойдя к полуотстроенной стене — вероятно, тут Клингхаймер вознамерился проложить проход в подземелья, — часть которой явно недавно превратилась в кучу камня и глины, Сент-Ив задумался, кто мог обрушить угол дома, чтобы перекрыть вход. Если это не случайность, то, несомненно, работа Финна — его и карлика.

— Нету времени разбирать завал, — проворчал Кракен. — Те, другие, это знали и не пробовали, потому что вот стоит их экипаж, а самих подонков тут нет. Должен быть другой ход, и они пошли через него.

— Да, — сказала Элис. — Под домом есть тайные ходы. Год назад карлик привел нас с Эдди прямо в собор через какие-то тоннели. Проложены они очень глубоко. Я насчитала двадцать шесть ступенек вниз, пока мы добрались до площадки.

— Билл, если не трудно, принесите три фонаря из этой кучи инструментов, — попросил Сент-Ив. — И захватите что-нибудь, что может быть годным оружием.

Сам он добыл из кучи обломков шестифутовый шест, который мог быть и посохом, и копьем, и отправился к задней двери дома. Этот вход оказался надежно заперт.

— Отойдите-ка в сторону, — велел Сент-Иву Табби. Он всадил подобранный у ворот лом в край двери и с силой налег на него. Под скрип и треск дерева, расщепившегося в районе замка, дверь, повернувшись на петлях, отлетела внутрь дома. Путь был открыт.

Элис и Хасбро несли фонари. Кракен держал короткую кувалду, которая подошла бы Тору. Работать ею было бы нелегко из-за немалого веса инструмента, но понадобился бы всего один удар, чтобы раздробить кому-нибудь череп. Табби сжимал трость. Матушка Ласвелл выудила из сумки револьвер, некогда принадлежавший обезьяноподобному подручному доктора Пиви, и вручила его Хасбро, славившемуся меткостью.

— Пять зарядов в барабане, — сказал он Сент-Иву.

Они зажгли фонари, притворили за собой дверь и прошли за Элис через несколько заставленных мебелью комнат к площадке широкой центральной лестницы. Несмотря на турецкие ковры и изобилие ухоженного деревянного антиквариата, в доме стоял дух гробницы, чему виной могли быть закрытые ставни, препятствовавшие проникновению свежего воздуха. Площадка лестницы была отделана панелями из потемневшего от времени дуба. Элис толкнула край одной из них, и та сдвинулась, приоткрывая проход.

Когда тайная дверь, скользнувшая за соседнюю панель, престала являться препятствием и вся компания оказалась на пути в подземелье, Сент-Ив задумался над тем, почему им пришлось возиться с какими-то панелями, если Клингхаймер собирался вернуться. Сработал некий возвратный механизм? Или преступники были уверены в том, что их преследуют? Ответа на вопрос не было, и оставалось только продолжать путь.

Они спустились по длинной лестнице. Вооруженный Хасбро шел впереди. Дошли до площадки: лестница уходила вправо и исчезала внизу, а слева обнаружилась разбитая дверь. Она болталась на уцелевшей петле, косяки были вырваны вместе с дверью.

— А эта дверь тут была, когда вы спускались? — шепнул Сент-Ив Элис, и та покачала головой.

Хасбро предостерегающе поднял руку, нагнулся и вгляделся во тьму, напряженно прислушиваясь.

— Ничего, — сказал он.

— А зачем им нас поджидать? — спросил Табби. — Просто чтобы перехватить?

— Возможно, — пожал плечами Сент-Ив. — Впрочем, Клингхаймер сейчас сосредоточен на поисках Клары и вряд ли задумывается о том, что кто-нибудь пойдет за ним. Он, конечно, способен просчитать, что мы это сделаем, и убьет нас, если ему предоставится такая возможность, но пока не схватит девушку, на нас время тратить не станет.

— Ни он, ни его люди нас не пощадят, — заметила Элис, удивив своим утверждением Сент-Ива, который привык, что она воздерживается от советов. — Он жаждет нашей крови, мечтает расквитаться за постигшие его неудачи!

— Тогда отплываем под черным флагом, — с воодушевлением заявил Табби. — Ударим первыми — или станем кучкой мертвых дураков.

— Если на нас навалятся, уйдите с линии огня, чтобы я мог спокойно стрелять по целям, — попросил Хасбро.

Они по очереди пролезли в тоннель, начинавшийся за разбитой дверью, и начали спускаться цепочкой по одному. Возникла идея потушить фонари, которые могут стать сигнальными огнями и насторожить врага, однако идти по нехоженой дороге в кромешной тьме без проблеска света представлялось весьма затруднительным.

— Давайте затемним фонари, — предложил Сент-Ив, и они проделали это с помощью зимней шали Матушки Ласвелл и пиджаков Хасбро и Сент-Ива.

Возможно, теперь у них появится преимущество перед Клингхаймером, подумал Сент-Ив: они заметят фонари противника прежде, чем оповестят его о своем приближении.

Мистер Клингхаймер никогда не любил темноту и потому держал лампы в доме на Лазарус-уок постоянно зажженными. Сейчас, в тусклом свете фонарей, он с удивлением обнаружил, что его кожа светится — что он сам, по сути дела, ходячий фонарь. С тех пор как была налажена бесперебойная поставка подземных грибов, мистер Клингхаймер увеличил прием эликсира, чем, без сомнения, объяснялись и свечение, и бодрость духа и тела — возраст и время буквально повернули вспять.

Приятно было думать, что он единственный из живущих, кто способен путешествовать по нижнему миру без лампы или факела. Конечно, в полном мраке он станет сравнительно легкой добычей — от врагов будет не спрятаться, однако до этого в любом случае не дойдет: он охотник, а не дичь. К тому же с ним трое вооруженных мужчин. Дженкинс, парень за его спиной, несет голову Мориса де Салля. У этого доходяги острая нужда в деньгах, его мать больна, а многочисленные братья и сестры бледны и недокормлены, как и он сам. Однако Дженкинс очень слабо представляет себе, что за цель они преследуют, и рассчитывать на него всерьез нельзя: может сбежать, если начнется передряга. Флиндерс, у которого ружье, идет позади Дженкинса. Шедвелл, тоже при оружии, шагает впереди с фонарем. Все прочие домашние, кроме миссис Сцинк, шарят сейчас по кустам — представительная толпа недоумков, упустивших четверых легко опознаваемых беглецов. Наверное, ему лучше было согнать сюда побольше людей, а Дженкинса оставить наверху, но за это время Клара ушла бы еще дальше.

Шагая, Клингхаймер размышлял о своих возможных противниках. Женщин можно не считать. Клара слепа, ее легко запугать, а сейчас она еще вдобавок несет его кровь. Ее он подчинит — силой, если понадобится. Другая женщина, какой бы она ни была, не наберется храбрости встать против мужчины с ружьем. Остаются карлик и мальчишка. Мальчишка предприимчив: спрятался от искавших его людей, а затем вырвался из дома. Однако увернуться от пули куда труднее, чем от нерасторопных охранников. Карлик ловко изображал дурака — он просто рожден для сцены! — но соображает неплохо и отлично знает нижний мир. Очень вероятно, что он исчезнет во мраке и никогда больше не появится, потому что никому ничего не должен и не имеет понятия о верности. В этом смысле он опаснее прочих.

А может ли кто-то прийти этим четверым на выручку? Там был человек этой женщины, Ласвелл, — Кракен, выкидывавший нынче вечером фокусы на улице за домом Пиви, явно бешеный. Значит, та крупная женщина, что пряталась в тени, похоже, сама Ласвелл, которую Шедвелл якобы убрал в Айлсфорде. Может, рядом с ней таился и кто-то еще?

Сент-Ив был закреплен в декапитаторе, и Пиви оставалось лишь преодолеть пару футов до выключателя, чтобы отделить голову профессора от его тела. Уиллис Пьюл сторожил Элис Сент-Ив — отличную заложницу. А вооруженный и, главное, готовый пустить оружие в дело Джимми присматривал за всей компанией. Определенно ничего не должно было случиться. И даже если случилось, вряд ли кто-то из вторгшихся в клинику знает о тоннеле или о том, что беглецы спустились в нижний мир.

Клингхаймер унял мечущиеся мысли и заставил себя искать состояние ума, которое позволило бы ему открыть объектив третьего глаза. Он усердно практиковался в этом и достиг определенного уровня мастерства. Вот и сейчас он начал с самого первого шага: ровное дыхание, тщательно воссозданный мысленный образ того, как медленно откидывается на петлях крышка деревянного сундука — того самого сундука, что был у него в детстве, сундука, где он хранил свои детские сокровища. На сундуке были нарисованы зеленые горы с водопадом, бегущим по склону. В синем небе летели птицы. Картинка была тем, во что он верил, терзаясь желанием узнать, где стоят эти горы — где-то в Уэльсе, как сказал ему отец, хотя даже тогда было ясно, что это, скорее всего, ложь. Теперь он понимал, что картинка была просто сентиментальной чушью, но вообразить сундучок ему удавалось мгновенно, просто сфокусировав на нем свой разум.

Он прекрасно сознавал, что идет — чувствовал землю под ногами, слышал шаги спутников, — но его подлинный разум парил во тьме непроницаемой ночи. Бесплотные формы проносились мимо, словно тени птиц и насекомых. Некоторые, как духи, пронизывали его, и он чувствовал мгновенное, особое ощущение экстаза, страха или вожделения. Эти эмоции быстро уносились прочь, поскольку не имели никакого отношения к Жюлю Клингхаймеру.

Когда сущность Клары — благоуханный образ ее ума и памяти — проносилась сквозь него, он мгновенно узнавал ее. Девушка просто не могла скрыться. Клара и он стали единым во плоти. Она уловит, что он рядом, и поймет, что он идет за нею.

Мечты его заглушило внезапное воспоминание о серебряных пчелах, набросившихся на него, когда он соединялся с нею у Пиви. Но это и в самом деле было особенное событие. Ребенком он сбил осиное гнездо, висевшее в амбаре, и не сумел убежать достаточно быстро, чтобы избежать их нападения.

Возможно, серебряные пчелы возникли из того кошмара, который все эти годы пролежал спрятанным в его сознании — фрагмент стертой памяти. Он гадал, была ли Клара в ответе за этот случай — или, что куда опаснее, здесь замешана Сара Райт. Как бы то ни было, он разберется, если это — или нечто похожее — произойдет снова, и будет готов побороть кошмар силой воли, напрягая которую прошлый раз вернулся к реальности.

Финн не смог бы сказать, как долго они шли. Последние десять минут они пересекали наклонное каменное поле со случайно разбросанными монолитами, верхняя часть которого была невидима в нависающей тьме. Длинную лестницу и шум реки они оставили далеко позади.

— Он идет? — спросил Финн Клару.

— Все ближе, — ответила Клара, как и в прошлый раз, когда он задавал тот же вопрос. — Его разум нашел мой совсем недавно, но я его не впустила. Теперь, когда он меня отыскал, я тоже могу легко найти его и надеюсь удержать на расстоянии. Ты не уберешь это куда-нибудь? — попросила она, снимая туфли со свинцовой подошвой и отдавая ему. — Когда я ношу их, они больше мешают, чем помогают.

О причинах спрашивать явно не следовало, и Финн просто молча запихал тяжелые башмаки в мешок Бомонта.

Несколько минут спустя они вышли на ровное плато среди небольших жабьих полей, прорезанных рекой. Их тропа, темная извилистая лента, тянулась мимо светящихся луж, даже славных, не будь этой вони, сейчас особенно усилившейся. Хотя Бомонт объяснил им, куда они направляются, Финн с изумлением увидел в некотором отдалении каменную хижину, построенную рядом с отвесной каменной стеной. Крыша была соломенная, и в двух маленьких окошках виднелся свет фонаря. Обескураженные беглецы мигом остановились, и Бомонт озвучил всеобщее недоумение:

— Кто там, черт побери?

— Человек, — сообщила Клара. Финну видна была только тень, промелькнувшая внутри на стене, но причин сомневаться в словах девушки у него не было.

— Ага, — сказал Бомонт, — человек, которому нечего делать в хижине Бомонта, вор или охотник на свиней на моей территории. Я его скручу.

Карлик решительно двинулся к каменному жилищу. Однако когда он был в нескольких шагах от двери, наружу вышел мужчина округлого сложения и лысый, если не считать пучков волос над ушами. Старик ступал, держа у головы фонарь и вглядываясь в темноту, и в свете, падавшем на его лицо, казался побывавшим в жестокой битве.

— Кто идет? — спросил он.

Это был Гилберт Фробишер, и его вид совершенно обескуражил Финна, как и мисс Бракен, которая вскрикнула: «Боже!» — и бросилась вперед.

— Не бей его! — кричала она. — Ты не должен ему повредить! Это Гилберт Фробишер, и это счастливый день!

— Мы знаем этого человека, да? — спросила Клара у Финна, пока они шли к хижине. — Я ощущаю, что он не совсем в себе.

— Мы его знаем, — подтвердил Финн. — Это дядя Табби Фробишера.

Мисс Бракен говорила, что помолвлена с Гилбертом, когда они прятались под железнодорожным мостом, но сейчас Финна одолевали сомнения: тот ли это Гилберт? Как маленькой женщине удалось узнать своего жениха в этом старике, когда сам Финн, знакомый с обоими Фробишерами, не был бы так категоричен.

— Ты сказал, Табби? — переспросила Клара. — Я не помню Табби.

— Они оба очень близкие друзья профессора.

Старик, явно сбитый с толку, переводил взгляд с одного гостя на другого.

— Должен объявить, — с поклоном сказал он, — что лицезрю Слепое Правосудие верхом на муле — саму госпожу Фемиду, без сомнения. А в вас, мой маленький друг, — обратился он к Бомонту, — полагаю, я имею удовольствие обращаться к Коммодору Натту. Как прекрасно с вашей стороны посетить меня в этом адском месте.

— Кто такой Коммодор Натт? — шепнула Клара Финну.

— Цирковой карлик, — ответил Финн. — Я, когда работал в цирке Хэппи, встретился как-то раз с ним и с Томом-Мальчиком-с-Пальчик в окрестностях Эдинбурга. Это было довольно давно. Коммодор Натт уже лет пять как умер.

— Бедняга, — сказал Клара. Финн не знал, имела она в виду Коммодора Натта или Гилберта Фробишера.

— Милый, мой милый Гилберт, — едва слышно произнесла мисс Бракен, обойдя Бомонта и взяв Гилберта за руку. Тот посмотрел на нее, совершенно не узнавая. Затем перевел взгляд на Финна — с аналогичным результатом.

— Я вас знаю, добрая женщина? — спросил старик, похлопав мисс Бракен по руке.

Маленькая женщина уставилась на него.

— Скажите мне, сэр, а вы знаете, кто вы-то такой?

— Я… Сказать по правде, не совсем. Я пришел в себя в этой темной земле, вероятно, свалившись в пропасть, и блуждал, пока не наткнулся на это грубое обиталище, ставшее мне обителью. Идите сюда, друзья мои. Входите.

— Ага, — кивнул Бомонт. — Все внутрь, мул тоже. Нам, пока все не закончится, пойдут на пользу каменные стены. Надо сидеть тут, или из нас выйдут неплохие мишени. Негодяи скоро появятся, и они вооружены. Поосторожнее, когда будете подходить к окнам и глазеть.

Клара слезла со спины Неда и ввела мула в дом, за нею последовали остальные. Пол хижины был застелен кусками ковра, поэтому удобно пружинил, а у стены, где Гилберт, очевидно, спал, лежал тюфяк, в ногах которого было сложено шерстяное одеяло. Куча клеенок валялась в углу, на них стояло ружье, прислоненное к стене, рядом — коробка патронов. Хижина переполнилась, но всем удалось отыскать удобное местечко. Клара и мисс Бракен разместились на постели, а Гилберт пристроился на маленьком табурете. Финн вытащил из мешка Кларины туфли на свинцовой подошве и аккуратно поставил их рядом с нею на пол. Бомонт стоял. Казалось, он без конца что-то обдумывает, пытаясь сообразить, что же делать дальше.

— Боюсь, что я плохой хозяин, — заговорил Гилберт. — Могу предложить вам галеты и сушеное мясо — думаю, съедобное, но вряд ли это настоящий обед — еда, так сказать, для желудка, но не для души. Я не возьмусь рекомендовать вам рыбу, что плавает в здешних прудах. Вкус омерзительный, хотя воду можно без опаски пить, если зажать нос. Однако тут у меня есть основательная бутыль рома, и я могу предложить вам глоток, хотя стакан для питья всего один. Вы снизойдете до того, чтобы выпить из одного со мной стакана, моя дорогая?

Это он сказал мисс Бракен, которая вежливо кивнула и подтвердила, что если она когда и нуждалась в крепком спиртном, то именно сейчас. Опрокинув в себя ром одним глотком, миниатюрная женщина взяла быка за рога:

— Теперь, Гилберт, послушайте, что я скажу. Я — ваша мисс Бракен, Сесилия Бракен. Сэр, вы знаете меня? Вспомните сейчас, соберитесь с силами.

Старик прикрыл глаза, явно пытаясь отыскать что-то в памяти, а потом горестно покачал головой:

— Не могу сказать, что имел удовольствие встречать вас прежде, — прискорбный факт.

— Вы что, утратили рассудок? — уточнила мисс Бракен.

— Очень сильно подозреваю, что да. Мой ум продырявлен, словно картечью, настоящий швейцарский сыр. Припоминаю, что знавал некогда мисс Бракен — хотя та женщина была бы вдвое старше вас. Увы, это было в другой стране, и мне сообщили, что дама умерла.

— Господи боже мой, — вздохнула мисс Бракен. — Мужчина соскочил с нарезки.

Так как никто больше не проявил интереса к рому, она позволила Гилберту налить себе еще порцию, которую выпила, а потом протерла стакан подолом платья.

— Слушайте, сэр, — сказал Бомонт старику. — За нами идут бандиты. Очень скверные. Очень. Они желают забрать Клару.

— Не раньше, чем я испущу дух! — воскликнул тот. — Там стоит ружье, Коммодор. У вас репутация человека, умеющего пользоваться такими вещами.

— Он уже близко, — сказала Клара, судорожно вдохнув. — Теперь их двое. Скоро они найдут нас — мистер Клингхаймер и тот, Шедвелл.

— Только эти двое, ты говоришь? — уточнил Бомонт. — А ты точно уверена в прежних четверых?

— Совершенно уверена.

— Значит, двое повернули назад… — протянул Бомонт. — Почему? Потому что Клингхаймер хочет знать, не гонятся ли за ним!

— Моя мама пришла за мной, — отрывисто сказала Клара. Глаза ее были закрыты, и она, кажется, едва дышала.

— Матушка Ласвелл? — спросил Финн. — Отличная новость. Я передал ей записку, где сообщал, что мы уйдем подземельем в Маргейт. Она, наверное, рассказала об этом профессору и Хасбро.

— Нет, — возразила Клара, — я о моей собственной маме.

На это Финну было нечего сказать. Он видел голову Сары Райт, стоявшую в цирюльном тазике.

Тут заинтересовался Бомонт:

— Что за записка, Финн? Ты хочешь сказать, что те, другие, знают, где мы?

— По крайности, они знают, куда мы собирались идти, — пояснил Финн. — Они последуют за нами, если смогут.

Бомонт некоторое время размышлял, а потом, утвердившись в своем решении, заговорил:

— Скажу вам чистую правду. Тут есть клад, который я собирал с мальчишеских лет. Закопан вон в том углу, — карлик направился в дальний от двери угол хижины, отогнул угол ковра и начал руками отгребать камни. Через несколько минут он вытащил кожаный мешок, в котором мог бы лежать крупный спелый помпельмус[41].

— Идете ли вы за меня, мэм? — спросил Бомонт мисс Бракен, держа свое сокровище на весу и в упор глядя на нее.

Миниатюрная женщина внимательно посмотрела на Гилберта, а тот ответил ей растерянным взглядом. И тогда она сказала Бомонту:

— Если ты решишься расстаться с этой своей ужасной шапкой, я иду за тебя.

Бомонт кивнул только раз, снял шапку и сунул ее в выкопанную яму, а затем пригладил волосы обеими руками. Развязав кожаный мешок, он поднес его к свету и сказал мисс Бракен:

— Тогда загляни внутрь.

Мисс Бракен встала и глянула в мешок. Задохнувшись, она в изумлении прикрыла рот ладонью.

— Он здесь! — воскликнула Клара.

— Теперь слушайте, — сказал всем Бомонт. — По хижине стрелять они не станут. Мистер Клингхаймер пришел за Кларой — за живой девушкой, понятно? Иначе он не пришел бы. Вы должны оставаться внутри, потому что любого из вас он пристрелит, как только выпадет случай. Я подумаю, чем можно вам помочь, но буду дураком, если помру теперь, когда мне выпало жениться.

И они с мисс Бракен выскользнули наружу — женщина несла мешок из-под муки, — промелькнули за окном и исчезли во мраке.

— Можно мне отвлечь вас на минуту, профессор? — произнесла Матушка Ласвелл почти шепотом.

В тусклом свете затененных ламп Сент-Ив видел ее, словно тень.

— Разумеется, — ответил он. Они отошли уже на приличное расстояние от верхнего мира и давно миновали первое скопление грибов. Слышался звук бегущей воды, пока еще довольно глухой, но Сент-Ив полагал, что они скоро выйдут на длинную лестницу.

— Сара Райт в печальном затруднении, — сообщила ему Матушка. — Она чувствует мое присутствие, я уверена, однако ее разуму требуется упорядочение. Я не могу с нею говорить, если вы меня понимаете. Не могу прорваться сквозь хаос ее психического состояния. Знаю только, что она прискорбно возбуждена, хотя когда я впервые взяла ее у вас, она была почти спокойна.

— Может, дело в нарастающем при спуске атмосферном давлении…

— Не стану спорить, но даже если и так, воля ее чрезвычайно могуча, видимо, из-за того, что ее смерть была жестокой. Я верю, что мы всё ближе к месту нашего назначения и что она чувствует сознание Клары. Между ними многое осталось нерешенным, когда Сара была убита. А Клара, конечно же, в серьезной опасности. Ощущение нависшей угрозы всегда первично, профессор. Я сама несу тягостное бремя в своем сознании, хотя не могу сказать, из-за предчувствия или из обычного страха.

— Что я могу для вас сделать? Если хотите, я снова понесу этот груз. Я, разумеется, куда менее чувствителен к… эманациям Клары.

— Нет, сэр. Я хотела сказать, что если что-то пойдет не так, если случится какая-нибудь беда, я намерена бежать вперед со всех ног, быстрее, чем бывало когда-либо прежде. Билл меня не бросит, конечно, и мы не станем задерживаться, чтобы сперва попрепираться. А если что-то произойдет со мной и я не смогу идти дальше, кто-нибудь должен унести Сару вниз немедля, если мы хотим выиграть. Она должна оказаться так близко к Кларе, как только возможно. Я ни на секунду не поверю, что Клара вернется наверх с этим Клингхаймером. Кларе понадобится союзник, когда она вступит в бой с этим человеком, и никто из нас не подходит для этой роли так, как Сара Райт — ее собственная мать.

— Полностью вас поддерживаю, — заверил пожилую леди Сент-Ив. — Когда доходит до решения проблем столь таинственного свойства, не мне вам советовать, как поступать.

Всего секундой позже Кракен сказал:

— Залить костры. Они подходят.

— Поднять черный флаг, соратники, — пробормотал Табби. — Все по обочинам.

Сент-Ив видел, как Табби с Хасбро исчезли во мраке слева от тропы. Он сам и Элис последовали за Матушкой и Биллом Кракеном и укрылись справа в одном из узких проходов между торчащими вертикально вверх камнями, которыми изобиловал этот участок пути, — останцами разрушенного временем и водой скального массива. Медленно тянулись минуты, наконец Сент-Ив различил силуэты двоих мужчин, взбиравшихся по тропе пятьюдесятью ярдами ниже. Они тоже закутали свои фонари, хотя и не слишком аккуратно — просачивалось достаточно света, чтобы разглядеть ружья в их руках.

Их шаги становились все слышнее. До Сент-Ива донесся щелчок курка, взведенного Хасбро, дыхание Элис. Присутствия Матушки Ласвелл и Кракена он не ощущал, что позволяло сделать вывод: они, скорее всего, ушли вперед, спустившись по склону в тени скал так, чтобы разминуться с опасными противниками.

Сент-Ив сжал руку Элис, и в следующий миг блик затененного фонаря первого мужчины упал на тропу. В тусклом свете Сент-Ив увидел силуэт Хасбро, пистолет в его вытянутой руке, затем яркую вспышку у дула и услышал невыносимо громкое «Бах!», на которое эхом наложился похожий звук. Однако второй выстрел произвел уже не Хасбро — его пистолет вылетел из руки, а сам он повалился назад.

Матушка Ласвелл и Билл Кракен долго рисковали жизнью и конечностями в полном мраке, но только одолев бесконечные ступени, замедлили шаг. Теперь они достигли дна обширной подземной котловины, и Матушка перевела дыхание. По левую руку от них тянулись обширные светящиеся равнины, на которых раскинулся настоящий город из невысоких каменных хижин. Матушке стало интересно, кто мог там жить, так глубоко под землей. Какие-нибудь троглодиты, давно исчезнувшие, потому что хижины выглядели заброшенными тысячелетия назад. Тропа вилась между полей светящихся грибов и огромных, напоминающих окаменевшие зубы чудовищ, обломков скал, и Матушка с Биллом шагали по ней все дальше и дальше.

Неожиданно они вышли на ровную площадку с широким обзором, и в этот самый миг Матушке Ласвелл показалось, что лоб ее стянуло невидимой лентой, перед глазами поплыли темные круги. Она пошатнулась от сокрушительной боли в висках и захлестнувшего ее отчаяния — Билл, поддерживая свою нареченную под локоть, укрылся с нею в тени нависшей скалы. Матушку терзало ощущение близости могущественного зла. Почувствовав такое же возбуждение разума Сары, она попыталась понять, что его вызвало.

Перед ними на расстоянии около сотни ярдов присели за камнями рослый, крепкого сложения пожилой джентльмен — без сомнения, Клингхаймер — и мерзавец Шедвелл, державший ружье. На тележке между ними стояла одна из укутанных клеток. Матушка Ласвелл смотрела на клетку и знала, что там голова ее мертвого мужа. Это ее Клингхаймер собрался использовать против Клары. Но только законченный безумец рискнул бы тащить с собой такую голову! Матушка с усмешкой подумала о пределах сил Клингхаймера — достаточно ли длинна его ложка для обеда с дьяволом, если выражаться фигурально.

И Клингхаймер, и Шедвелл смотрели вперед, видимо, изучая хижину, очень похожую на те, в троглодитской деревне слева по дороге, но под соломенной кровлей и с горящей внутри лампой. В доме были люди — тени выдавали их присутствие. Матушка не сомневалась, что там спряталась Клара, а с нею, конечно, Финн.

— Шедвелл не будет стрелять, потому что не видит цели, — шепнул Билл. — Это ясно, — он поднял кувалду и звучно впечатал боек в ладонь. Потом поинтересовался:

— Как чувствует себя Сара Райт?

— Встревожена, несмотря на близость Клары. Но есть кое-что похуже. Куда как хуже. Должна сказать тебе, что клетка между этими двоими заключает в себе голову моего бывшего мужа, Мориса де Салля. Он был чудовищем, Билл. Вот источник мучений Сары, да и моих тоже.

— Ну что ж, — сказал Билл, — нам лучше вернуться наверх. Я чуть позже спущусь сюда с головой Сары.

— Нет, Билл. Я должна проследить за этим. Это мой удел.

Кракен смотрел на нее, лицо его окаменело, боек молотка шлепался в ладонь.

— О чем ты думаешь? — спросила его Матушка Ласвелл.

— Думаю, как отобрать это ружье у Шедвелла.

— Не торопись, Билл.

— Если я отберу ружье, Клингхаймер наш, понимаешь? Я его накормлю этим молотком, как кляпом-грушей, а потом расплющу эту клетку вместе с головой. Мы покончим с ними со всеми и мирно возвратимся домой.

— Не говори таких ужасов, ради бога.

— Бог слыхал и похуже, — парировал Билл. — Сиди тихо вот за этой скалой и налаживай связь с Сарой. А я положу этому конец здесь и сейчас. Не люблю играть в игры, особливо с паскудами вроде этих. Вот чего я скажу. Если они меня засекут, я уйду в скалы и вернусь к вам. Они не успеют меня пристрелить. Если почуешь какую беду, туши фонарь, отбеги чуток назад и жди меня. Я вас не брошу.

Билл подмигнул Матушке, пригнулся и, не дожидаясь ответа, ринулся вперед, перебегая из одной скальной тени в другую.

Матушка Ласвелл произнесла короткую молитву и стала наблюдать за тем, как он подбирается к негодяям. Но не успел Билл одолеть и шестидесяти футов, как в окне хижины что-то мелькнуло и над подоконником показалось лицо Финна Конрада. С быстротой змеи Шедвелл вскинул ружье, увидев наконец цель, и Матушка Ласвелл едва не вскрикнула, чтобы предупредить Финна и Билла. Однако в этот миг раздался грохот другого ружья, и она увидела, как Шедвелла отбросило в сторону и из его шеи ударила струя крови, окатившая Клингхаймера, будто из шланга. Потом тело подонка рухнуло на землю. Клингхаймер метнулся прочь и, укрывшись за подходящей скалой, целую минуту смотрел, как корчится в смертных судорогах Шедвелл. Затем вернулся, схватил упавшее ружье и голову Мориса де Салля и помчался куда глаза глядят, петляя среди стоящих камней.

Матушка Ласвелл, переполненная и ужаса, и облегчения при виде мертвого Шедвелла, оглянулась на тропу, думая, что это подоспевшие профессор и его спутники открыли стрельбу с дальней дистанции. Однако там никого не было. Вернувшийся Билл присел рядом с ней — укрытие было выбрано удачно и позволяло хорошенько осмотреть окрестности.

Спустя несколько минут подле хижины появились два человека, которые, пригнувшись, пересекли открытое пространство и скрылись в узком проходе, который вел к деревне троглодитов. Один, карлик, нес ружье. А вторым — трудно поверить — оказалась мисс Бракен, причем карлик держал ее за руку! Снова послышалась ружейная пальба. «Это Клингхаймер, — подумала Матушка, — пытается попасть в двоих беглецов». Но те быстро спрятались в развалинах, и он упустил свой шанс. Со своего места Матушка видела, как чуть позже двое мелькнули, сбегая вдоль ручья, сверкавшего зелеными искрами. Теперь они шли беззаботно, словно причудливая пара из сказки, совершающая прогулку. А потом зазвучала музыка — высокий тонкий звук, отчетливо различимый в неподвижном воздухе: карлик заиграл на флейте «Бобби Шафто вышел в море».

— Это всё карлик, — сказал Билл удивленно и огорченно. — Шедвелл был мой, Богом клянусь!.. А тут карлик играет на флейте и стреляет ему прямо в шею… Нет, ты видела?

— Ну конечно, видела, Билл.

— Мне не дали прикончить Шедвелла!

— Может, на то Господня воля — уберечь тебя от отнятия человеческой жизни в минуту гордыни. Это зачтется в Судный день.

— Что же это — Господь меня удержал, а карлика подтолкнул? Это ведь неправильно!..

— Кто знает, что правильно, Билл, когда ты на милю под землей и во мраке? Мы исполним, что нужно, и будь что будет. Я тебя попрошу: если я усну — то есть войду в транс, — проследи за мной. Может, и не войду, но я должна сделать свою часть. Я вернусь к тебе, когда все закончится, и мы отправимся домой.

Сент-Ив пошел к Хасбро, поглядывая краем глаза вниз, в расселину, Табби, рыча словно зверь, лез ему навстречу. Мгновенная картина: упавший фонарь и вытекшее пылающее масло высвечивают нескладного парня, стоящего на коленях позади трупа, у трупа пол-лица снесено напрочь, неподалеку валяется красный котелок. Парень опустил взгляд и держит свое ружье обеими руками, как подношение.

Хасбро, как быстро установил Сент-Ив, получил сквозное ранение в бедро. Он был без сознания и дышал с трудом. Рана на голове, полученная при падении, почти не кровоточила — очевидно, вдавленный перелом.

— Это Дженкинс, посыльный! — услышал Сент-Ив слова Элис, адресованные, похоже, Табби.

— Так вы знаете этого негодяя, мэм? — спросил Табби.

— Да. Стукните его, если он попытается сбежать. И, пожалуйста, воздержитесь от отрезания ушей, — проинструктировав Табби, Элис подошла к Сент-Иву и встала рядом с ним на колени.

— Прижми покрепче мой платок к ране, вот тут, — сказал ей Сент-Ив. — Пуля прошла насквозь, но есть угроза кровотечения. Вот так — как можно крепче. Ты ему не повредишь.

Он выдернул шнурки из ботинок Хасбро, скрутил их вместе, обмотал вокруг бедра выше кровоточащей раны и попросил Табби:

— Одолжите мне ваш нож с ножнами. И ваш пиджак, если не возражаете. Он будет куда меньше похож на пиджак, когда мы закончим, но нам надо поднять Хасбро наверх, и потребуются носилки. Куртку парня тоже. Трех будет довольно.

Табби, не сводя взгляда с Дженкинса, передал Сент-Иву нож, который тот использовал, не обнажая, чтобы закрутить жгут потуже вокруг ноги Хасбро. Подсовывая нож под шнурок, Лэнгдон сказал Элис:

— Надо ослаблять его время от времени, или мы погубим ногу.

Потом снова осмотрел голову Хасбро, отведя волосы в сторону.

— Тут ничего не сделать, только доставить его поскорее в больницу. Соединим ружейные стволы, получится один шест, а для другого подойдет мой посох. Обмотаем пиджаками… А нести его придется вчетвером. И это значит, что мы на время оставим наших друзей.

— Конечно, это рационально, — кивнула Элис.

— Рационально, о да, — согласился с долей иронии Сент-Ив. — Звучит как ругательство, но ты права. У нас нет выбора. Кстати, что это за парень? Ему можно доверять?

— Это Дженкинс, мельчайший служащий городского Бюро работ, — стала объяснять Элис, поднявшись и глядя на Дженкинса, который с нарастающим страхом косился на Табби. — Он сотрудник мистера Льюиса из того же Бюро работ, который, я совершенно уверена, установил бомбу, едва не убившую тебя при спуске в провал.

— Я Льюису не друг! — возмутился Дженкинс. — Делал, что он и прочие мне говорили, — или, сказали они, моей семье конец. Я и ружья не держал прежде, кроме как по зайцам пострелять и всякое такое, до сегодняшнего дня, когда мистер Клингхаймер сказал, что я должен идти с ним под землю…

— Когда мы с вами впервые увиделись, Дженкинс, вы знали, что происходит? Что мистер Льюис посылает меня навстречу опасности? Говорите правду.

— Опасности? Нет, мэм. Никак. Я ведь на вас посмотрел. Помните? Я не знал, что еще могу сделать, так что я сделал, что сказано, то есть передал им, что вы собирались в…

— Я верю вам, Дженкинс. У вас есть шанс искупить вину. Нам нужна ваша куртка, ваша верхняя сорочка и подтяжки, если не возражаете.

— Шнурки тоже, — добавил Табби.

— Но вы же помните, как я на вас посмотрел, мэм? Я же не имел в виду, что… — тут парень начал рыдать, вытирая глаза рукавом и возясь при этом со шнурками и подтяжками.

Табби занимался носилками. Просунув ружья и посох сквозь рукава своего пиджака, застегнул его пуговицами вверх, а затем принялся связывать вместе совмещенные стволы, насадив куртку Дженкинса с другой стороны — воротник к воротнику.

— Да, я помню этот взгляд, — ответила Элис, — на ваше счастье. Мне бы его тогда понять… Вот лента с моей шляпки, Табби.

— И еще я бы одолжил шляпную булавку. Хочу связать эти куртки вместе, но мне для этого надо продырявить ткань. Пуговицы не выдержат.

Сент-Ив ослабил жгут и приоткрыл Хасбро веко на одном глазу — все еще без сознания. Потом, затянув жгут снова, они вчетвером подняли раненого и уложили его на импровизированные носилки.

— Становитесь, Дженкинс, — велел Сент-Ив. — Пропустите руку под узел, вот тут, чтобы поддержать. И вы, Табби, тоже, если не возражаете. Мы не можем себе позволить уронить его. Помоги нам боже — хотя бы как временное подспорье, ведь мы не слишком много хотим. Я понесу фонарь. А теперь подняли — все разом!

И, равномерно распределив вес Хасбро между собой, они двинулись вверх по тропе тяжелым ровным шагом.

Жюль Клингхаймер сидел в известняковой нише, освещенной его собственной фосфоресцирующей плотью. Голова Мориса де Салля оставалась в клетке, тоже испускавшей зеленый свет. Впрочем, испускала она и кое-что другое, что можно было бы назвать продуктами ментального распада — их наличие ощущалось как крайне неприятный запах. Человек этот был в свое время воплощенным злом, по-своему блистательным, но теперешняя эманация мозга де Салля была в высшей степени идиотичной и по этой причине более злобной — звериное безумие, тяготившее даже Клингхаймера и, похоже, неуправляемое. «А с чего ему быть другим?» — думал он. Голова теперь была вещью — да, наделенной изрядной мощью, — но простой камень мог превратить ее в желе. Жюль Клингхаймер, будучи живым человеком, имел выбор — множество выборов — и переживать из-за какой-то головы не собирался. Вот еще! Клингхаймер пнул клетку и немного изменил положение тела. Теперь он отлично видел хижину, где укрылись мальчишка и Клара. Внутри он заметил еще какого-то старика — должно быть, Гилберта Фробишера. Отныне никто из них не сможет покинуть хижину без ведома Клингхаймера, который с удовольствием избавит мир от обоих мужчин, как только выпадет подходящий случай. Хотя лучше подождать, пока вернутся Флиндерс и Дженкинс, чтобы его руки остались чисты — из уважения к Кларе, чьи чувства пока невинны.

К несчастью, лицо Клингхаймера было перепачкано липкой кровью Шедвелла, что вызывало тошноту — он высоко ценил личную чистоту. Однако раздражение умерялось радостью от того, что этот человек мертв. Именно промахи Шедвелла стали причиной сегодняшнего беспорядка и, уж конечно, всех этих ненужных трудностей с Кларой. Шедвелл поселил в ней глубокий страх вместо доверия, которое можно было бы выпестовать и воспользоваться этим с выгодой. Шедвелл был слабым — мелкотравчатый болтун с грязными мыслишками, и это проявлялось во всех его словах и поступках, делая полезным лишь на время.

Это из-за криворукости Шедвелла они очутились сегодня тут, глубоко под Лондоном, вместо того чтобы следить за приготовлениями к завтрашней свадьбе. Женщины, особенно деревенские девочки вроде Клары, питают особое пристрастие к церемониям. Право же, он будет удивлен, если отношение Клары к нему не изменится после всех этих ритуалов! И тогда Клингхаймер получит возможность показать ей, как все отныне будет.

А сейчас он не представлял себе истинного состояния ее разума. Вполне возможно, предатель Заундс и этот пронырливый мальчишка похитили Клару, увели сюда против ее желания. Клингхаймер видел, как Заундс, таща ружье, из которого вылетела пуля, прикончившая Шедвелла, укрылся в каменной деревне с женщиной, которая, предположительно, принадлежит Смайти. Естественно, желание карлика завладеть этой особой объясняется лишь похотью. Мотив, который легко становится столь же мощным, что и алчность. Человеческое животное слишком часто оказывается омерзительной тварью. Клара должна убедиться: Жюль Клингхаймер лишен каких бы то ни было низменных мотивов и просто желает подняться на более высокую ступень развития.

В нынешний момент Клингхаймер не отказался бы от большего комфорта — сидеть на импровизированном каменном кресле было неприятно. Он постарался набросить покров на окружающее, чтобы заглянуть глубже, унять болтовню сознания и позволить себе отдаться течению. Вообразил свой детский деревянный сундучок и созерцал картинку с горами на передней стенке, пока она не стала ясной и отчетливой до мельчайшей детали. Клингхаймер видел прожилки дерева и крохотные трещины в досках, черный железный запор в пятнышках ржавчины. Крышка медленно поднималась, описывая дугу, вздымалась и откидывалась назад, открывая окно в мир духа. Он позволил своему духу воспарить над сидящей оболочкой и, на мгновение зависнув над сундучком, опуститься туда. Вскоре он ощутил тени иных духов, которые порхали вокруг него, словно летучие мыши. Вдали простиралась таинственная тьма недосягаемого моря, которое, подозревал он, и было самим сознанием. Оно дыбилось и опадало, как настоящее море, и он желал знать, можно ли отправиться в плавание по нему, быть может, погрузиться в его глубины — кто знает, какие чудища обитают под его переменчивой поверхностью…

С этой мыслью пришло осознание двух вещей: ненавистного присутствия изуродованного духа Мориса де Салля и близости Клары, чей разум был совершенно безмятежен. Он уловил мерцающее видение ее лица, закрытых глаз и спокойных черт. Она лежала на тюфяке в каменной хижине, ее разум искал его сознание или остерегался его. «Да», — подумал Клингхаймер и опустил свой дух вблизи, совсем как пастырь, усаживающийся подле спящего ягненка.

Звук, подобный тому, что издают газы, вырвавшиеся из раздувшегося трупа животного, донесся из клетки де Салля, отчасти вернув Клингхаймера к реальности, и в этот краткий безумный миг видение головы Сары Райт выросло в дюйме от его лица. Она держалась на ножке гриба, кривящийся рот был полуоткрыт, оживающие глаза смотрели прямо в его зрачки, и в них было неистовое омерзение. Она моргнула, и разум Клингхаймера инстинктивно дернулся, словно рыба на крючке. Изображение стало отплывать, отступая к дальнему морю и становясь все меньше, пока совсем не погрузилось во тьму, будто зеленоватая луна.

Клингхаймер заставил себя снова сосредоточиться на парении в мире духов, хотя ему мешала мысль, что Сара Райт и сейчас смотрит в него. Конечно, это было возможно — он подозревал, что ее сознание проявило себя тогда у Пиви, — но такие вещи были маловероятны, учитывая толщу камня, разделявшую их. Скорее всего, это был мерзкий трюк воображения, ошибочное ментальное фото — и ничего более. Блуждающий разум — это ослабленный разум, предупредил Клингхаймер себя и мало-помалу поплыл вглубь.

Разум Клары ожидал его там, удивительно спокойный и сосредоточенный. Он поискал способ войти в него и приветствовал его в собственном разуме, заботясь о том, чтобы открыть свои мечты и желания…

…И мгновенно ощутил, как в его голове нарастает гром, какофония ментального шума, напоминавшего грохот сухих костей по оловянным тарелкам. Вокруг поднялся туман, сквозь который его зрение не могло проникнуть. Задул ветер — ветер, который он скорее видел, чем ощущал, — и в тумане начали открываться своеобразные окна. Гнусные образы всплывали в этих пространствах, будто экспонаты в музейных стеклянных ящиках: убитые дети, освежеванные животные, части человеческих тел, черные от мух. В одном он увидел собственную мать и себя ребенком — мать хрипела, стискивая его запястье и пытаясь подтащить его к пылающему углю, который держала другой рукой в железных щипцах, и на лице ее блуждала безумная улыбка. Образы кружили вокруг Клингхаймера, словно он застрял в центре карусели. Он оставался неподвижен, не смея шевельнуться, чтобы самому во плоти не угодить в тот или другой кошмар.

Непонятная ужасная сила пульсировала в его голове, распирая ее и давя на глаза изнутри, словно другой разум рвался наружу, стремясь за пределы его черепа. Дернувшись вперед, он закричал и замахал руками в дикой попытке убедиться в прочности чего-нибудь подлинного. Тыльная сторона его левой кисти врезалась в известняк, и он ощутил, что стоит на коленях, сердце его колотится, как безумное, а по костяшкам пальцев бежит кровь. Клингхаймер стиснул виски и снова сел, тяжело дыша и пытаясь сглотнуть ком, вставший в горле.

Откуда эти видения? Их создавала не Клара. Она не способна сотворить такое. Но пригласила-то его открыть свое сознание она, а когда он принял приглашение, все это вторглось в него, словно те серебряные пчелы, что ворвались в его разум в клинике Пиви. Клингхаймер скрылся в дальнем внутреннем углу собственного ума, но закрыть его не сумел — кто-то удерживал дверцу. Это было мужское присутствие, и оно порабощало его разум: Клингхаймер видел достаточно ужасов, чтобы понять это. Шатаясь, он поднялся на ноги, схватил клетку де Салля и вышвырнул вон из ниши, та дважды подскочила и осталась лежать — ближе, чем ему хотелось.

Это… это вторжение не должно было, не могло произойти снова. Он не хотел использовать свой разум против Клары, как использовал его против безумца Бейтса, но намерение строптивой девчонки не оставляло ему выбора.

Клара лежала на тюфяке, притворяясь спящей. Ей не хотелось разговаривать даже с Финном, потому что разговор был отвлечением, которое она не могла себе позволить, и мистер Клингхаймер мог вернуться в любой миг. Его разум терзали страх, гнев и недоумение. Клара хорошо понимала, чем это было вызвано — жутким присутствием того изверга, что она отыскала для Клингхаймера на дне реки. Голова чудовища была теперь здесь, в нижнем мире, и это означало только одно: мистер Клингхаймер принес ее с собой, решив, что она будет ему полезна. Но с той же легкостью она способна разрушить его. Единожды умерщвленный изверг совершенно точно не станет добровольным союзником Клингхаймера.

Последние полчаса она ощущала присутствие мамы. В первую попытку мистера Клингхаймера Клара мало что сделала — лишь стерегла вход, обманывая его и заставляя думать, что открыта его проникновению. Это ее мама взломала его разум и держала его открытым. Мысли мамы были беспорядочными — даже не мысли, а не нашедшие выражения душевные движения любви и печали, утраты и сожаления, а с ними — пламенеющая дикая ярость на людей, отнявших у нее так много и теперь пытающихся отнять то же самое у Клары.

Девушка почувствовала, что разум мистера Клингхаймера снова восстает, что он опять ищет ее сознание. Как мама учила ее, она вообразила свое детство в Боксли-Вудс: черного кота Бандита, которого она любила и который таскал чужие вещи и прятал их в ее чуланчике с одеждой, когда дверь бывала открытой; белых цыплят во дворе и желтых птенцов, росших слишком быстро; цвет осенних листьев и зелень лета; прозрачный ручей и зверей, живших на его берегах…

Боль, когда он второй раз попытался войти, была острой, собиравшийся позади глаз. Клара заставила себя лежать неподвижно, следя, как пенится вода на камнях, сбегая в чистый пруд. Она стала бормотать «Джамблей», воображая слова, плывущие с потоком, слова и строки уплывали, исчезая за выступом песчаного берега. Она знала, что ручей вернется в себя же с нескончаемым течением — «Вышли в море они в решете, о да, уплыли они в решете. Не послушав советов пугливых друзей, в непогоду уплыли за семь морей…» — и тут же ощутила бдительное присутствие мамы, увидела кружащийся поток, и решето, и джамблей, не боящихся ничего на свете.

Клингхаймер был изумлен спокойствием Клариного сознания и своей полной неспособностью связаться с нею. Он слал приятные мысли и проклятия, стремясь дать ей понять, кто такой на самом деле Жюль Клингхаймер и что он предлагает ей: богатство — конечно же, беспредельное. Более того, он предлагал ей сразу отца и супруга — человека, стоявшего намного выше того пьяного болвана, которого мистер Клингхаймер собственноручно убрал из мира. Он предлагал ей даже не силу — прозрение! — и воображал их совместное проникновение в пространства, из которых на всё можно глядеть только сверху вниз, Авалон, где будут только они вдвоем в полном и совершенном единстве. Логическое содержание его предложений было безупречно — в этом сомневаться не приходилось.

Однако ответа не было. Вместо этого он ощутил нарастающий шум бегущей воды, быстро несущегося ручья, скачущего по камням. За этим шумом звонкий голос распевал стихи — повторяющийся, мелодичный размер, слова и рифмы, и бесконечное журчание воды, бегущей и бегущей вокруг Клары, словно по крепостному рву. Некоторое время Клингхаймер вслушивался в него, загипнотизированный повторами и звучанием. Затем спохватился и зажал уши, внезапно поняв, что это больше, чем простой каприз маленькой девочки. Клару никогда не учили слушать, никогда не учили повиноваться. Научившись повиноваться, подумал он, она сумеет освободиться от чудачеств и прихотей собственного рассудка.

Ему вдруг пришло в голову, что он может использовать саму Сару Райт, чтобы пробить оборону девочки — землетрясением обрушить баррикады. Это может ужаснуть девочку, но из ужаса может родиться разум. Он принялся вырисовывать голову Сары Райт, какой ее впервые увидел — уложенной в многослойный оцинкованный ящик, зарытой в кровавый лед, с бесконечным ужасом в глазах — ужасом, обнажавшим панику человека, который ясно понимал, как ему суждено умереть, который воображал боль плоти, рассекаемой ножом, вопящих нервов, жизни, утекающей с кровью. Он послал Кларе видение головы в клетке: ужас быть живой в смерти, впившиеся в зубы гифы гриба, медленное погружение в затягивающую чуждую плоть, бульканье зеленой слизи, капающей изо рта и носа.

Сара была жутким призраком, и Клингхаймер сосредоточился на ней со всей отчетливостью, какую мог вызвать, созерцая ее с особой ясностью, заостряя своим мысленным взором каждую деталь: иссыхающая плоть, путаница волос… Он всегда чурался радости — дурацкая эмоция, открывавшая разум отвлекающим моментам, — но сейчас, рассматривая клетку с головой Сары Райт, обнаружил что-то крайне похожее на радость: восхищение тем изумительным фактом, что он дал этому жизнь. Он сделал мертвую вещь живой — или ее подобием, — и в его власти дать жизнь, если он так решил.

Он почувствовал, как заколебался разум Клары, словно получив удар, и удвоил свою энергию. Без промедления он подумал о том, как использовал девочку собственный отец, изобразив это с придуманной отчетливостью, но не слишком далеко от истины, поскольку прощупывал разум Клемсона Райта и ознакомился с его мерзостями. Теперь он воспроизводил их со всеми подробностями и снова ощутил острое ликование. Слюна текла из углов его рта, непрошеный смех рвался из горла.

Этот звук на миг остановил Клингхаймера, но он решил, что источник его — сознание Клары, что она приняла все несчастья на свои плечи и, как все дети, вцепилась в свои детские представления со всей присущей ей решимостью, отказываясь понимать, отвергая интеллект ради простой сентиментальности. И снова он воссоздал личность Клемсона Райта, стараясь добиться условной достоверности, но, обрастая подробностями, его пантомима теряла скорость. Клингхаймер вообразил летний полдень, появление папаши — гнусные намерения написаны на лице — перед Кларой на лесной опушке. В видении Клингхаймера девочка узнавала отца, и ее глаза вспыхивали отвращением, детским смущением и знанием того, что должно случиться.

Он опустился на уровень низменной похоти, изумившей его и одновременно воодушевившей. Клингхаймер заговорил с девочкой в отцовской манере — так, как представлял это себе; дешевая уловка, потому что он прекрасно знал, что собирается сделать. Клара свернула к ручью, возле которого играла, сколько себя помнила, но уйти ей помешало переплетение колючих стеблей. Чувствуя растущее возбуждение, Клингхаймер шел следом за нею, слыша звук воды, журчащей по камням.

Но где-то под поверхностью воды вдруг зазвучало тихое мурлыканье голоса, читавшего стихи, — Клариного голоса, и Клингхаймер осознал посреди усиливающейся эйфории, что вся публика в представлении, разыгранном в театре его сознания, это все он один. И, не желая того, он увидел Клару, спокойно стоявшую среди путаницы колючек, а рядом — ее мать, выглядевшую в точности как при жизни. Журчание воды и стихов окружало женщин непроницаемой стеной.

Клингхаймера в его физическом теле отбросило к задней стенке ниши могучим порывом тяжкого, концентрированного зловонного ветра, и голова его врезалась в известняк с такой силой, что в черепе зазвенело, а глаза выкатились. Задохнувшись, он уставился в клубящуюся тьму, которую освещала только странная луна — голова Сары Райт. Словно насекомые поползли внутри его мозга, давя на череп, и он ощутил, как что-то, вернее, кто-то входит в него, что он сам пригласил его войти — безумный дух Мориса де Салля. Под его напором Клингхаймер представил себе сгнившее лицо висельника, и ему показалось, что теперь оно станет его лицом навсегда. Умом он отрицал, что подобное возможно, и отчаянно гнал видение прочь, пытаясь вернуть себя. Но вместо этого в ярких деталях вспомнил день, когда его повесили. Клингхаймер знал, что играет не свою роль, однако видел перед собой старую виселицу, поднимался по нескольким скрипучим ступенькам на помост, разглядывая волокна дерева и черные железные петли в пятнах ржавчины, державшие крышку люка, на который ему придется встать, летел вперед от толчка загрубевшей руки палача. Он чувствовал, как затягивается петля, слышал, как со скрежетом падает крышка, ощущал, как пресекается его дыхание и как он повисает над толпой, пришедшей посмотреть на его смерть — отпраздновать его смерть.

Мерзкий запах ударил ему в ноздри, и он услышал пронзительный, резкий звук, вырвавшийся из его горла. Руки задергались, заскребли тьму, цепляясь за ткань его собственных брюк, колотя по грубому известняку. Он боролся, стараясь проснуться, вернуться в мир солнца, луны и звезд, но напрасно. Зубы его застучали друг о друга, и теплая кровь забулькала из ушей и рта, молчаливо удушая его. Последние мысли Клингхаймера были о беспорядочном идиотизме непонимания.

Билл Кракен поднял фонарь над телом поверженного врага. Матушка уже сказала ему, что тот мертв, что его мозг взорвался, но чего Билл не ожидал — так это увидеть желтую субстанцию, напоминавшую смесь крови и горчицы, которая вытекала из ушей и носа мертвеца. Он потрогал Клингхаймера носком ботинка. Кракену доводилось в жизни видеть мертвых, но мертвее этого — никогда. Подобрав стоявшее у камня ружье — Клингхаймеру оно явно было больше ни к чему, — он вышел на открытое пространство и направился узкой расщелиной к хижине, где его дожидались Матушка и Клара, а еще — Финн и потерявший память старик.

Они с Матушкой Ласвелл похоронили Сару Райт в ее проволочном гробу, окутанном тканью, — только голову. Билл оторвал гриб, цеплявшийся за ее шею. Теперь Сара лежала у деревни троглодитов в могиле, скрытой кэйрном[42] из тяжелых камней. Матушка прочитала над ней молитву и поплакала, но печать волнения и печали сошла с ее лица, когда все было сделано. Кракен вдруг подсчитал, что они поженятся на Рождество, до которого всего несколько недель. Он подумал о своей удаче — как он исчез из жизни, и как вернулся в нее, и куда движется теперь.

Справа поодаль послышалось фырканье, и, взглянув туда, Билл увидел подсвеченные жабьими грибами силуэты двух диких свиней — одна была ему по пояс, а вторая немногим мельче. Свиньи чуют смерть лучше всех других животных и очень любят человеческую плоть. Нет сомнения: твари учуяли Клингхаймера и жаждали взглянуть на него. Билл прошел оставшиеся пятьдесят футов до хижины и только тогда оглянулся. Всего на миг — но он различил тени свиней, двигавшиеся по узкой тропе, ведущей туда, где упокоился Клингхаймер — если такому человеку вообще суждено обрести покой.

Люди, числом четверо, и один мул двинулись наверх, погасив лампу в хижине Бомонта и заперев дверь. Бомонт оставил там свою шапку, что Финн счел знаком перемен в карлике, жестом его высокого почтения к мисс Бракен. Кракен шагал впереди, сжимая ружье, Клара вновь ехала на спине Неда Лудда, а рядом шла Матушка Ласвелл, и они вполголоса говорили между собой. Пока они поднимались, Финн пытался объяснить Гилберту Фробишеру, что произошло за последние двое суток, хотя сам знал обо всех событиях не слишком много. Гилберт, пребывавший в печальном замешательстве, отвечал вопросами о том, что случилось с Коммодором Наттом и с восхитительной женщиной, которая с ним ушла.

Через полчаса восхождения на тропе забрезжил свет. Финн разразился приветственными криками, потому что это был несший фонарь Табби Фробишер. Увидев путников, Табби воздел вверх трость и поприветствовал дядюшку диким воплем счастливого обретения.

— Табби, господи! — закричал в ответ Гилберт, и Финн отвернулся, когда увидел, что старик плачет, не скрываясь.

Элис, Сент-Ив, Табби и Гилберт только что закончили поздний ужин в «Полжабы Биллсона», и теперь графин с портвейном, вместе с горой стилтонского сыра и блюдом бисквитов, завершал очередной круг. Элис чувствовала, как сон обволакивает ее разум, а Лэнгдон, пытавшийся внимать тому, что Табби говорит Гилберту, дважды за последние десять минут ронял голову на грудь. Матушка Ласвелл, Билл Кракен, Клара и Финн Конрад решили сразу отправиться в Айлсфорд, хотя это означало, что им предстоит длинное ночное путешествие. Поднявшись по лестнице в заброшенном особняке Нарбондо, они уехали в берлине мистера Клингхаймера: Финн правил, а Нед Лудд трусил позади. Мистер Клингхаймер теперь нуждался в экипаже не больше, чем в ружье, что Билл Кракен объяснил Табби с безупречной логичностью, а вот на ферме «Грядущее» ощущался острый недостаток и того и другого. Обладание, как знает любой здравомыслящий человек, составляет девять десятых закона.

— Вот что удивительнее всего, — говорил сейчас Гилберт, глядя на огонь камина сквозь рубиновую жидкость в стакане для портвейна. — Как только я увидел Табби, машущего нам своей дубинкой, и услышал, как он приветствует нас, моя память восстановилась — мгновенно и полностью.

— Вероятнее всего, это был результат посттравматической амнезии — по крайней мере, так это назвали бы медики, — сказал Сент-Ив. — Вам достался хороший удар в голову, что вызвало сотрясение. Вы ясно помните время, которое провели в каменной хижине?

— Сравнительно смутно, — признался Гилберт. — Там же не было ни дня, ни ночи, вы знаете. Мой желудок был единственными часами — куда более точными, чем мой разум. Однако меня удивляет, что в реальности прошло всего лишь два дня. Не будешь ли ты так любезен передать мне это блюдо с сыром, Табби?

Сыр пересек стол, Гилберт зачерпнул целую гору и выложил себе на тарелку.

— Однако вспоминаю, как мисс Бракен ушла с карликом, который выдавал себя за Коммодора Натта, что было, конечно, несусветной чушью. Меня совершенно не взволновал ее уход — кроме того, что это был странный поступок. Карлик выкопал большую сумку сокровищ из-под камней и сманил ее ими. Я не держу зла ни на нее, ни на него. Я был тогда просто ходячим полоумным — ничего не мог ей предложить, а она и в мыслях не держала, что я смогу быстро восстановить утраченную половину ума. Мне кажется теперь, что Табби был прав — она не та, за кого себя выдавала. Просто мне очень хотелось думать иначе.

— Тем не менее, — посетовал Табби, — я вел себя постыдно. Любовь выше всяких подозрений, вот так. С другой стороны, вы повели себя галантно, дядя. Неправ оказался я.

— Не говори ерунды из ложного чувства долга, Табби, — возразил Гилберт, осторожно накладывая на бисквит кучку стилтонского сыра и уничтожая его.

— В этом нет ничего ложного, — возразил Табби, следуя дядюшкиному примеру по части сыра. — Желание быть правым в чем угодно есть одна из величайших человеческих слабостей. Я действительно не верил, что эта женщина является какой-либо мисс Бракен, вопреки ее утверждениям, но ведь это и не важно. «Что значит имя?» — как вопрошал поэт. Женщина может быть розой той или иной разновидности или же папоротником, но остается женщиной! И если она не урожденная Бракен, значит, ее просто зовут как-то иначе.

— Это примечательное философское суждение, — заметила Элис, прежде чем Гилберт успел возразить племяннику. — И вот вам счастливая мысль, Гилберт. Если наша мисс Бракен не была дочерью подлинной мисс Бракен, тогда то, что она рассказала вам о смерти своей матери, было, без сомнения, ложью. Мисс Бракен вашей юности может дожидаться вас где-то в этом мире.

— Тост за вас, Элис, — ответил Гилберт, сердечно ей подмигнув, и Элис допила свой портвейн. Отставив пустой стакан, она жестом запретила Табби наполнять его вновь.

— У меня есть и не слишком приятные новости, — вздохнул Табби, опуская графин. — Говоря кратко, ваша шкатулка для драгоценностей была украдена вместе с самими драгоценностями. Она лежала в моей дорожной сумке, а теперь ее там нет.

— Шкатулка от Кастеллани? — спросил старик.

— Да, сэр, — Табби взглянул на Элис, которая пристально смотрела на него, и добавил: — Видимо, ее украли два головореза Клингхаймера, Пенни и Смайти, если не вдаваться в подробности. Оба мертвы. Финн Конрад рассказал мне, что карлик убил их за попытку нехорошо обойтись с Кларой и с мисс Бракен.

— Видит бог, я проникаюсь к карлику все более глубоким уважением, — сказал Гилберт. — Кастеллани, конечно, двадцать лет как умер, но я поддерживаю знакомство с его сыном Аугусто, с которым недавно встречался в Риме. Я закажу другую шкатулку и копии побрякушек. Не думай об этом, Табби. Мы выбрались из серьезной переделки с целыми шкурами, не считая мелких царапин, которым люди вроде нас не придают значения. Хасбро, само собой, дело другое, но медики говорят, что он скоро вернется в строй. С другой стороны, наши враги искоренены, разбиты, уничтожены или в панике бежали. Прочее ничего не значит, Табби, — ни украденные драгоценности, ни украденные женщины.

Старик робко взглянул на Элис, словно считал, что мог бы выразиться более мягко.

— Вы правы, — кивнула Элис. — Что же касается меня, то, не кривя душой, признаюсь — сейчас важнее всего для меня толика сна, — она поднялась и, подойдя к снова задремавшему в кресле Сент-Иву, разбудила его, коснувшись плеча. Затем чета Сент-Ивов пожелала спокойной ночи Табби и Гилберту. Поднимаясь по лестнице, Элис с нежностью посмотрела на мужчин, объединенных узами родства и прочной дружбой. Графин, сыр и бисквиты стояли между ними, и обоим было что рассказать.

Сент-Ив и Элис сидели в обеденной зале «Спаниардс», где было тепло и уютно. В камине потрескивали поленья, а на них плясало пламя, бросавшее желтые блики на стенные деревянные панели.

— Понимаешь, мне кажется, что я подвел Матушку Ласвелл, — произнес Сент-Ив в развитие темы, к которой он то и дело возвращался. — Неверно расставил приоритеты, ты не согласна?

Низенький кривоногий официант с галстуком из красной ленты принес графинчик бренди и блюдо поджаренного сыра.

— Еда сейчас будет, — сказал он, ставя блюдо и графин, а затем удалился. Элис взяла графин и налила в бокалы по разумной порции.

— За нас, — сказал она.

А Сент-Ив дополнил:

— За процветание нашей семьи.

И оба сказали: «На здоровье». Сент-Ив был рад отметить, что бренди оказался полным двойником того, из полубочонка Лофтусов — превосходной стимуляцией перед ростбифом и картофелем, которые готовились на кухне. На столе красовались блюдо с луком, поджаренным по-французски на сливочном масле, и еще грибы, тушенные в бульоне.

— Признаюсь, что мне ужасно хочется дернуть тебя за нос, когда ты начинаешь винить себя, — ответила Элис. — Ты, правда, можешь сказать, что ничего другого и не заслуживаешь, и тогда мне захочется дернуть за него снова. Уничижение порой недорого стоит, как и вина. Вот я тебя спрошу: с какой стати сожалеть, что ты не сделал чего-то, о чем даже не догадывался?

— Я просто говорю, что это была проверка на… на этичность, и я ее не прошел. И потому события развивались так, а не иначе, о чем я жалею всей душой.

— Ты полностью игнорируешь тот факт, что твои друзья целы. Даже Сара Райт смогла отомстить за себя этому чудовищу. Напоминаю тебе, что твой бренди — чудодейственное снадобье против демонов печали, — сказал Элис, кивнув на его бокал.

Они сидели у окна, и в их уши врывался пронзительный мальчишеский голос, кричавший: «Ужасы на Уимпол-стрит!» — им было хорошо видно, как парнишка продал последнюю газету старому джентльмену, который прятался от ледяного ветра за билетной будкой через дорогу.

— Я чувствую себя так, словно продал душу за обещание показать мне сохранившуюся гагару.

— А ты не думал о том, что, не сумев защитить Клару, вывел ее на тот путь, где она способна защитить себя сама? Где она стала героиней собственной легенды? Матушка Ласвелл пришла нам на помощь и нашла в этой схватке способ помочь и себе, и Кларе, и Саре Райт. Финн Конрад сам ставил себе задачи и сумел блистательно разрешить их все. Клара, кстати, очень тому рада. Все хорошо, что хорошо кончается, говорю я.

Сент-Ив улыбнулся жене.

— По части убедительности ты всегда могла дать фору кому угодно, — сказал он. — Теперь доедай свой жареный сыр, а не то я выхвачу его у тебя из руки вместе с вилкой и съем.

Элис была, как всегда, прекрасна, и, как не раз случалось прежде, привела Лэнгдона в восхищение своей способностью весело и легко уходить от ужасов минувшего, захлопнув за собой дверь. Конечно, ей потребовалось проделать определенную внутреннюю работу, но Элис была сильной личностью, которая, согласно пословице, не оглядывается назад. Мысли Сент-Ива вернулись к предстоящему им вечеру, но он напомнил себе, что одинаково неразумно и заглядывать вперед, и упускать то, что перед глазами прямо сейчас.

— Уимпол-стрит, — не проявляя никаких эмоций, произнесла Элис. — Я буду избегать этого адреса до конца своих дней. У тебя есть желание прочитать, что они там обнаружили?

— Ни малейшего, — ответил Сент-Ив. Однако в голову ему пришла мысль, что он очень хотел бы узнать о судьбе Игнасио Нарбондо — нашел ли Уиллис Пьюл способ вырвать нечестивого доктора из объятий грибов или оставил себе в качестве экспоната домашнего зоопарка. Последнее было бы просто идеально.

Они потягивали бренди и смотрели в окно. Хмурый ветреный день подходил к концу, пошел снег — ветер, мотавший ветки голых деревьев, припечатывал хлопья к стеклу, и они, растаяв, сбегали вниз крошечными ручейками. Старик, бог весть сколько проторчавший за билетным киоском на другой стороне улицы, заторопился домой. Его спина растворилась в густеющих сумерках. Мальчишка-газетчик подышал в сложенные ладони и, засунув руки в карманы, ушел в противоположную сторону. Жареный сыр был невыразимо вкусен — ощущение, что за окном бушует непогода, а в зале тепло и уютно, придавало ему особую прелесть. В свете фонарей было видно, как стремительно белеет земля, как снег залепляет окна — миллионы столичных окон.

Скоро появился суп: bisque de homard — клешни омара в панцире, плавающие в красно-золотом бульоне. Сент-Ивы чокнулись ложками — старая привычка — и азартно принялись за дело, потому что не ели ничего с завтрака в «Полжабы Биллсона», за которым распрощались с Табби и Гилбертом. После они заехали навестить Хасбро, который, хвала небу, походит с тростью совсем недолго.

Они ели и болтали, а вечер переходил в ночь, в камине рассыпались углями поленья, снег падал в свете фонарей, еда появлялась и исчезала. Так продолжалось до паточного пудинга с лимонной приправой.

— Я, наверное, больше никогда не буду есть, — сказала Элис, — по крайней мере, до завтрака.

Она выглядела довольной и ленивой, и ее вид вызвал у Сент-Ива улыбку.

Вместе они встали из-за стола и рука об руку пошли к лестнице, а затем поднялись к себе — «в тот самый номер». Здесь тоже горел в очаге огонь, и они немного повалялись на кровати, слушая, как потрескивают и шипят дрова. Элис напомнила, что через три дня Эдди и Клео вернутся домой от бабушки Типпетт из Скарборо. И Лэнгдон осознал, что он этого и ждет: совсем скоро вся семья соберется в их собственном доме, в Айлсфорде — вечером засядет у камина, и Элис почитает что-нибудь вслух перед сном, а потом Сент-Ив отнесет Клео в постель, потому что дочка засыпает еще до того, как окончено чтение.

Но сейчас лучше думать об этом вечере. Мягкий свет лампы едва ли позволил бы им почитать, возникни такая идея. За окном бушевала вьюга, из-под двери пробивался свет фонарей в коридоре, и снизу доносился чей-то веселый смех. Сент-Ив накрыл лампу ладонью и задул фитиль.

Мне хочется поблагодарить нескольких людей, которые помогали мне писать этот роман: Тима Пауэрса, Пола Бьюкенена, Джона Берлина и мою жену Вики. Последнюю — за терпеливое редактирование, корректуру и все прочее, что невозможно описать и оценить.

Гогглы — от английского goggles (защитные или темные очки) — стимпанк-аксессуар, очки с кожаной отделкой, металлическими заклепками, шестеренками и множеством мелких деталей. — Прим. ред.

Фатом — морская сажень, мера длины, равная 6 футам (1,82 м). — Здесь и далее примеч. перев.

«Люцифер» — первая марка спичек, содержавших высокотоксичный белый фосфор. Позже в Швеции был налажен выпуск безопасных спичек, получивших название «шведские».

Snips (англ. жарг.) — наручники, ручные кандалы.

Парик со взбитыми надо лбом и зачесанными назад волосами.

Dura mater (лат.) — твердая оболочка головного мозга.

Краниотомия, или трепанация черепа — хирургическое удаление части крыши черепа для проведения исследования.

Четырехколесная дорожная коляска, поначалу производившаяся в Берлине.

Четырехместная карета со сдвигающимся верхом.

Разновидность масляной лампы, за счет специальной конструкции дающей особо яркий свет.

Путь, маршрут (фр.).

Французский психиатр, невролог, учитель Зигмунда Фрейда. Установил психогенную природу истерии, широко использовал гипноз в исследованиях и лечении заболеваний.

Лир, Эдвард (1812–1888) — английский художник, иллюстратор и поэт, создатель поэтического жанра нонсенса. Повлиял на творчество Льюиса Кэрролла и русских обэриутов.

Неточная цитата из гимна У. Блейка «Иерусалим», фрагмента вступления к его же произведению «Мильтон» (предп. около 1808 г.) — «…средь мрачных Мельниц Сатаны»

Традиционное эскимосское жилище, складываемое из льда или кирпичей плотного снега.

Известна также как винчестер или винтовка Мартини-Генри — знаменитая винтовка с рычажным затвором и подствольным трубчатым магазином на 10–12 патронов, в зависимости от модели.

Высокие кожаные сапоги на каблуках и с толстой подошвой.

«Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836–1837) и «Жизнь и приключения Николаса Никльби» (1838) — романы Чарльза Диккенса. «Ведьма Лоис» (1861) — мистическая повесть Элизабет Гаскелл, вошедшая в сборник «Ведьма Лоис и другие истории».

Британская единица, обычно используемая для измерения веса человеческого тела. 30 стоунов составляют больше 190 кг (1 стоун = 14 фунтов = 6,35 кг).

Легкие закуски (фр.).

От «Джаганнатх» (санскр.) — «Владыка мира», одно из воплощений бога Вишну. Ежегодное празднество в его честь проходит в одноименном храме в городе Пури, штат Орисса (Индия), и церемония включает в себя ритуальный выезд огромной (около 15 метров высотой) колесницы. В прошлом фанатики бросались под ее колеса, веря, что погибший освобождается от телесного мира и удостаивается духовного. Переносное значение (также «Колесо Джаггернаута») неостановимая, всесокрушающая сила.

Точнее цитата звучит так: «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев» (Притчи, 28:1).

Легендарный предводитель восстания ткачей в Англии (1811–1813), направленного на разрушение ткацких и вязальных станков, которые лишали работы вязальщиков и ткачей. Восстание приобрело угрожающие размеры. На его подавление неоднократно посылались войска. Около 17 человек было казнено за промышленный саботаж и участие в боях.

Ирландский клинок с коротким обоюдоострым лезвием.

Персонажи английской народной сказки о семи могучих крестоносцах.

Три богини судьбы в древнеримской мифологии, прядущие, наматывающие на веретено и перерезающие нить человеческой жизни.

Пьеса И.-С. Баха для органа, написанная между 1703 и 1705 годами.

Грот (англ. архаич.) — серебряная монета достоинством в 4 пенса.

Персонаж английской народной детской песенки — девочка-пастушка, разыскивающая своих овечек.

Skink (англ.) — ящерица с широким телом, короткими лапками (иногда и без) и довольно коротким, толстым в основании хвостом.

Складная дорожная сумка, в основном для одежды.

Игра слов: по-английски Broadbent — нечто вроде Широков, Narrows — Узков или Узкий.

Также Ланселот Браун (1715–1783) — крупнейший английский ландшафтный архитектор школы пейзажного, или английского парка.

Реальные британские полицейские с 1863 года носили шлемы, а до того их головными уборами были именно высокие черные цилиндры.

Строка из поэмы А. Теннисона «Памяти А. Г. Х.» (перевод Э. Соловковой). — Примеч. ред.

Макклсфилд — город в графстве Чешир, славившийся производством шелка.

Перевод стихотворения The Jumblies британского поэта Эдварда Лира осуществлен Львом Обориным.

Мифическое морское существо — гигантский кальмар или осьминог.

Традиционный промысел моряков-китобоев Новой Англии — фрагменты китовых костей, моржовых бивней или раковин, на которых гравируются рисунки, куда затем втирается сажа или краска.

Протестантский псалом XVI века, идущий и списке псалмопений под номером 100, одна из самых популярных музыкальных пьес западноевропейского христианства.

В наши дни чаще именуется помело. Это вид растений из рода Цитрус, масса одноименных плодов которого может достигать 10 кг, диаметр — 30 см.

В Шотландии — пирамида из камней над могилой, ритуальный или путевой знак либо просто куча камня, собранного с земли, расчищаемой для хозяйственных целей.