Первое впечатление от города обычно самое яркое благодаря новизне. Но широкая улица, на которую мы свернули, показалась мне удивительно знакомой. По обе стороны расположились однообразные невысокие белые здания. Первые этажи сплошь заняты магазинами. Нет тротуаров. Вместо них по всему фасаду первого этажа протянулась тенистая лоджия. Поддерживающие ее четырехугольные колонны сверху донизу испещрены китайскими иероглифами. Все это живо напомнило мне улицы городов Южного Китая. Вот где ожила сухая статистика — преобладание китайского населения не преминуло сказаться в архитектуре Сингапура.

Пятнадцать минут быстрой езды по городу и его зеленым пригородам, и мы уже у ворот Ботанического сада. Было воскресенье. Много нарядно одетых, главным образом молодых людей заполнили парк. По двое и небольшими группами отдыхающие прогуливались по дорожкам и прямо по газонам, сидели на траве или на скамейках. Мы с удовольствием отметили, что повсюду очень чисто. Ни бумажек, ни окурков, ни тем более бутылок или осколков стекла. Вообще и в этот, и в последующие дни Сингапур поразил нас удивительной чистотой, которую так редко увидишь в густонаселенном южном городе. Даже канавы, тянущиеся вдоль обеих сторон улиц, всегда чисто выметены. Повсюду стоят урны для мусора с надписями: «Сделаем Сингапур чистым». Вспомнилось, что и море на сингапурском рейде было свободно от грязи и даже масляных пятен. Городские власти неусыпно следят за поддержанием чистоты и строго наказывают нарушителей.

Вход в парк, как и во все сады, музеи и картинные галереи Сингапура, бесплатный. Здесь мы разделились. Тахтаджян сразу же направился в дирекцию — знакомятся с ботаниками, а мы втроем пошли по усыпанной гравием дорожке, рассматривая тропические растения. В саду представлена преимущественно местная флора. Конечно, нет никаких оранжерей, но имеется несколько павильонов с превосходными орхидеями. Среди деревьев свободно разгуливают обезьянки макаки, заигрывают с людьми, выпрашивают подачку.

Этот крупный махаон, как и многие другие

тропические лесные бабочки, имеет

черно-белую окраску

Распланированная часть парка незаметно переходит в густые заросли с непролазной тропической растительностью. Здесь мы с В. М. Муцетони достали складные сачки и принялись ловить насекомых. Конечно, больше всего наше внимание привлекали дневные бабочки, среди которых попалось несколько крупных, черных с красным махаонов (Рарiliо hector) и черно-оранжевых данаид (Danais melanlppus). Тропических бабочек обычно представляют себе необычайно яркими и светлыми. Однако на деле это далеко не всегда так. Очень многие из них, особенно те, которые обитают в зарослях, имеют в основном темные, часто черные крылышки с желтыми, белыми и красными пятнами. Такая окраска служит им хорошей защитой. Под пологом тропического леса даже среди дня стоят густые сумерки, лишь кое-где сквозь густую листву пробиваются узкие лучи солнца. Даже крупная бабочка, оказавшаяся в тени деревьев, моментально скрывается с глаз: редкое мельканье ее ярких пятен, случайно попадающих на свет, только запутывает преследователя. Во всяком случае мне хорошо известно, что ловить бабочек в тропических зарослях — дело совершенно безнадежное. Поэтому мы устроились на небольшой полянке и здесь ждали, когда из лесу вылетит бабочка. К сожалению, на это приятное занятие у нас почти не оставалось времени. В тропиках сумерки наступают очень рано и длятся недолго. У выхода из парка мы легко нашли такси и вскоре оказались на знакомом причале.

До прихода катера с «Дмитрия Менделеева» оставался почти час, и мы решили побродить по окрестностям. Перешли по виадуку через дорогу и сразу же попали в большой торговый ряд, известный здесь под названием «Малай-базар». Он представляет собой широкий коридор, по обеим сторонам которого находится масса ларьков, где продаются самые разнообразные предметы — от зажигалок до магнитофонов. Здесь предлагают посуду, материю, обувь, готовую одежду, сумки, чемоданы. Из одного ларька раздавался истошный, гомерический хохот. Судя по тембру, смеялся мужчина; ему визгливо вторила женщина. Они немного посмеялись вдвоем, но тут их перекрыл голос самого хохочущего сатаны. Хозяин лавочки мирно стоял за своим прилавком, вокруг никого не было. Источниками безудержного веселья оказались маленькие тряпочные мешочки, величиной с кулак. Нажав невидимую кнопку, продавец запускал свои адские приспособления. На каком принципе основано это ржание — узнать не удалось; мы выяснили лишь, что источником энергии для хохочущих мешочков служат обычные круглые батарейки. Пожалуй, это была единственная назойливая реклама, остальные продавцы рекомендовали свой товар спокойнее. «Малай-базар» не первоклассный магазин, товары здесь хоть и добротные, по часто уже вышедшие из моды и в общем недорогие. Твердых цен здесь нет. Обычно продавцы, завидев в покупателе новичка, запрашивают если не втридорога, то часто в полтора-два раза больше. Прошло — хорошо, не прошло — можно и сбавить. По случаю воскресенья большинство магазинов города закрыто, этим также спешили воспользоваться лавочники «Малай-базара». Торговля в этот воскресный вечер шла довольно бойко, в последующие дни покупателей было гораздо меньше. Нравы базара весьма примечательны. Часто продавцы уходят далеко от своего ларька поболтать со знакомыми или выпить чашку чая в одном из крошечных кафе, расположенных тут же. Покупатели могут свободно рыться в стопках открыток, подбирать себе понравившиеся коллекционные марки. После долгих поисков в одном ларьке мы нашли, наконец, то, что искали, — план Сингапура.

С планом и большой коробкой цветных японских фломастеров мы стали пробираться к выходу на набережную под хохот «мешочков», стук деревянных шариков на веревочках, оглушительную стрельбу из игрушечных пистолетов и другие шумовые эффекты. В одном месте нас приглашали зайти в бар выпить «пепси-колы», в другом протягивали руки с очень похожими на живых резиновыми змеями, крокодильчиками, ящерицами и даже драконами. Проворные мальчишки совали нам небольшие карточки с адресами крупных магазинов. Среди них оказались рекламы универмагов «Москва» и «Спутник» — там говорят по-русски и имеется большой выбор товаров. В них можно приобрести совершенно ненужные в экваториальном Сингапуре изделия из шерсти, меховые и нейлоновые шубки и прочее. Оба магазина специализированы на обслуживании жителей более холодных стран. При входе в них вас сразу же обдает холодом кондиционера, и стоит только проявить заинтересованность в приобретении какой-либо вещи, как вам сразу подадут стакан кока-колы со льдом. Но обо всем этом мы узнали лишь на другой день, а в тот вечер долго просидели в каюте, изучая план города и выбирая маршруты для завтрашней экскурсии.

В Сингапуре большая часть городской бедноты и людей среднего достатка начинает свой день с посещения какой-нибудь дешевой закусочной. Одна из них находится на берегу реки, носящей то же имя, что и сам город. С утра на реке полно джонок, не то их ставят на ночь, не то пригоняют сюда для погрузки. Лодочники, мелкие торговцы, ремесленники спешат на правый берег. Здесь под тентом, закрывающим всю набережную, вдоль стен зданий стоят тележки, прилавки и стойки с посудой, различными закусками и приправами. Тут же варится в котлах рис и лапша и над жаровнями на частой металлической сетке жарятся куски рыбы, мяса и кальмаров. Стопками сложены аппетитные жирные лепешки. Ближе к реке, за маленькими столиками, сидят посетители. Пахнет рыбой, пряностями, луком и дымом. Мальчишки разносят в ведрах со льдом маленькие бутылочки «пепси-колы», апельсиновый сок и какую-то молочно-белую жидкость. Несмотря на тесноту и большое скопление людей, здесь тихо. Говорят все вполголоса, идут не спеша: впереди целый день тяжелого труда, и нужно беречь силы. Проход между рядами стоек, жаровен и столиков — в то же время и обычная городская улица. По нему (чтобы не делать большой крюк в обход) в полутьме идут люди с грузом на голове, бредут по своим делам буддийские монахи, молодой парень ведет за руль мотоцикл. Миновав набережную, мы вышли из-под тента и сразу же попали под палящие лучи солнца. Около джонок уже началась работа.

Вереницы носильщиков таскают на спине мешки с древесным углем, мукой, зерном, корзины овощей, бананов, апельсинов, связки кокосовых орехов. Многие из этих товаров продаются тут же, на примыкающих к набережной маленьких улочках. Свежую рыбу, связки овощей раскладывают прямо на проезжей части, подстелив предварительно циновку или плотную бумагу. Фрукты лежат в корзинах и на лотках. Здесь же масса мелочных лавок, в которых торгуют дешевой, иногда даже поношенной одеждой, старой обувью, неприглядными на вид ножами и другими скобяными товарами, а подчас и изделиями непонятного назначения. Товары блеклые, все покрыто угольной пылью, покупателей почти нет. Лавочки чередуются с мастерскими ремесленников. Здесь за несколько минут вам подберут очки, зарядят авторучку, починят часы, завулканизируют автомобильную шину или подошьют оторвавшийся ремешок сандалий. Можно также подстричься, почистить ботинки или удалить мозоль. Парикмахерскую видно издали по своеобразной рекламе — вращающемуся пестрому цилиндру перед дверью. Продавцы, парикмахеры, ремесленники заняли свои места — ждут клиента, может быть единственного за весь день. Некоторые помещения отведены под конторы. В полутьме за столами, под ярким большим календарем, сидят двое-трое служащих, щелкают на счетах, что-то записывают в толстые конторские книги, вполголоса переговариваются по телефону.

Очень характерная фигура на таких улочках- мальчишка в шлепанцах, несущий на подносе завтрак для конторщиков или продавцов: плошку вареного риса и чашку чая.

На более широких улицах и магазины побогаче. На полках — яркая материя, за стеклом витрин — магнитофоны и фотоаппараты. Чем ближе к центру, тем чаще, проходя мимо магазина, ощущаешь приятный холодок — это работают кондиционеры.

Если верить путеводителям, то в Сингапуре свыше пятисот различных храмов: мусульманских, буддистских, индуистских, христианских, иудаистских и других. В это число, по-видимому, не входят крошечные молельни, устроенные в таких же помещениях, что и мелочные лавчонки. Довольно часто можно увидеть в темной и не очень опрятной комнате, расположенной в узеньком переулке между скобяной лавкой и парикмахерской, перед давно потускневшим позолоченным Буддой в молитвенной позе двоих-троих молящихся. Иногда молельня пуста. Лишь в маленькой бронзовой чаше с песком дымится сандаловая палочка. Но существуют, конечно, и большие храмы. Один из них, расположенный почти на окраине города, славится пятидесятифутовой деревянной фигурой сидящего Будды. Храм этот виден уже издали, так как он значительно возвышается над стоящими вокруг маленькими домиками. По обе. стороны здания на высоких ажурных постаментах лежат желтые с разинутыми пастями львы. На белой стене фасада — раскрашенные барельефы. Наряду с вполне реальными леопардами здесь изображены и фантастические существа. Над боковыми входами помещены совершенно невероятные химеры: прямо от человеческой головы отходят изящные белые руки, а по сторонам — два тела оседланных лошадей. Под коньком на трех слившихся слонах в цветке лотоса восседает сам Будда. Его статуя занимает почти все пространство главного зала, так что вдоль стен остается только узкий проход. В одном из уголков храма в позе лотоса, то есть со скрещенными ногами, сидел в своем желтом одеянии монах, удивительно похожий на статую Будды в миниатюре.

Интересным оказался также и индуистский храм, окруженный высокой белой стеной с традиционными скульптурными изображениями белых священных коров. Во двор храма ведут широкие ворота, увенчанные высокой пирамидой. На ней в пять ярусов расположены ярко раскрашенные деревянные фигуры героев народного индийского эпоса и божеств индуистского пантеона. Это сооружение, так называемый гопурам, характерно для многих индуистских храмов.

Оставив при входе обувь, мы в сопровождении красивого высокого молодого индуса вошли в храм. Убранство его бедное, отделка, выдержанная в темных тонах, резко контрастирует с праздничным внешним видом здания. С крутых скатов крыши на нас смотрели раскрашенные изображения богов, людей и животных. Больше всего здесь женских фигур в ярких сари, между ними лежат белые зебувидные коровы, олени и львы с удивительно добродушными физиономиями.

Наш проводник недавно приехал из Индии. Это наставник, который консультирует служителей сингапурского храма по вопросам ритуала.

В центральной части города между высокими современными зданиями сохранился небольшой старинный китайский квартал. В ряду маленьких домиков с характерными приподнятыми углами крыш виднеется и храм, построенный в стиле типичной китайской храмовой архитектуры. Отдельные здания с высокими зелеными или синими крышами на толстых красных столбах перемежаются с внутренними двориками. Убранство довольно бедное, но повсюду в чашках с песком тлеют тонкие сандаловые палочки, и легкий ветер разносит ароматный дымок.

Среди дня, проголодавшись, мы зашли в маленький ресторанчик. Хозяйка, пожилая китаянка, с большим трудом понимала по-английски. Все же нам удалось заказать обед — лапшу с креветками, проростками бамбука, грибами тянгу и трепангами, а также вареную курицу с острыми приправами и зеленью. Пока мы спорили на тему о достоинствах и недостатках китайской кухни, подошли две девочки с рекламой знаменитой «тигровой мази» и корзинами, полными этого замечательного лекарства. В рекламном листке на английском, китайском, малайском и тамильском языках были перечислены основные заболевания, которые лечат этой мазью. Для неграмотных недуги реалистически изображены на двух десятках картинок. Оказывается, мазь помогает при многих болезнях: переутомлении, ушибах, ожогах, простуде, почечных коликах, зубной боли; годится также для лечения от морской болезни, зуда при укусе насекомых и даже от порезов при бритье. Изображения страданий и их магического исцеления, а также весьма умеренная цена живительного бальзама убедили пас, и девочки выложили на стол несколько баночек чудесного снадобья. Как оптовые покупатели, мы получили также в виде премии еще по крошечной коробочке с тем же средством, а также приглашение посетить «Тигровый парк». Последнее, между прочим, и без того входило в наш план. Этот загородный парк, попасть в который можно на автобусе, привлекал нас своим названием. Мы ожидали увидеть в нем по крайней мере зоосад, а может быть, даже заповедник, но по приезде убедились, что это всего лишь грандиозная реклама той же «тигровой мази». Весь парк уставлен ярко размалеванными, аляповатыми фигурами людей, животных и каких-то чудищ. Здесь есть и уродливые белые медведи, и игрушечные, но гигантской величины тигрята, и носороги, и кенгуру, и олени, и золотые рыбки, и дельфины, а также русалки, палачи, их жертвы и масса других скульптур. Представлены целые сюжеты; некоторые прямо или косвенно рекламируют все ту же «тигровую мазь». При самом входе в парк можно видеть скульптурную группу, изображающую распростертую женщину и двух мужчин. Один тщетно пытается поднять пострадавшую, другой же благоразумно подает ей банку с мазью. Некоторые группы изображают сцены из буддийской и индуистской мифологии, поэтому парк имеет также значение и для религиозного воспитания. Может быть, пестрые фигуры до известной степени отвечают вкусам населения и, действительно, имеют художественное значение (подобно лубкам), но смешение стилей и явно рекламный характер парка сильно портят впечатление. «Тигровый парк» — подарок городу от составителя бальзама, нажившегося на своем изобретении.

На всех урнах для мусора, а также на спинках цементных скамеек парка красуется название лекарства. Среди хаоса и безвкусицы весьма нелепо выглядит классическая белая фигура дискобола, неизвестно для чего и как попавшая в этот дикий паноптикум.

Единственное, что нам понравилось, так это прекрасный вид на море, открывающийся с холма, на котором расположен «Тигровый парк».

Несколько обескураженные, мы вернулись в город и зашли ненадолго в Национальный музей. На первом этаже собраны очень интересные археологические и этнографические коллекции, второй — отведен под зоологический отдел. Несмотря на то что чучела зверей и птиц сделаны неумело, а насекомые, в том числе и красивейшие тропические бабочки, сильно обесцветились от времени, посетитель может составить себе довольно полное представление о фауне Сингапура. В городе имеется и аквариум с морскими и пресноводными рыбами. Некоторые из них, например акула-лисица, довольно внушительного размера. Здесь содержат также пальмовых воров — крупных наземных ракообразных, обитающих в тропической зоне Тихого и Индийского океанов.

На другой день, покинув Сингапур, «Дмитрий Менделеев» взял курс на Новую Гвинею. Утром 3 июля наши синоптики опубликовали следующий прогноз: «Коварна тропическая зона! Еще вчера циклон казался безобидным, однако за сутки он углубился до тайфуна «Гарриет», сместившись к западу на 5°. К сожалению, это приходится сообщать не для повышения эрудиции: в течение предстоящих суток нам придется встретиться с тропическим циклоном. Ожидается постепенное усиление ветра до 7–8 баллов, облачность, дождь».

Палуба была залита солнцем, море спокойно. На горизонте, как будто поднимаясь прямо из воды, виднелись ряды кокосовых пальм — мы проходили одну из многочисленных групп низменных островов моря Сулу. Казалось, ничто не предвещало бури. Однако я давно заметил, что наши синоптики слов на ветер не бросают. Поэтому, не дожидаясь завтрака, мы принялись крепить в лаборатории все предметы, легкомысленно расставленные на столах в дни продолжительного штиля. Как нам и обещали, погода начала портиться. Пошел дождь, стало даже прохладно. К вечеру усилилась бортовая качка. Синоптики вывесили новую сводку: «Тайфун оказался более благородным, чем мы ожидали, и после непродолжительного раздумья двинулся на северо-запад вместо предполагаемого смещения на запад». Наконец мы вошли в район, где накануне бушевала «Гарриет», оставив после себя высокую зыбь. Это было вскоре после того, как за кормой остался высокий гористый Минданао — самый крупный из Филиппинских островов.

Судно раскачивалось, как на гигантских качелях. Однако волны, хотя и поднимались еще на внушительную высоту, стали уже довольно пологими. Неожиданно налетел тропический ливень. Потоки пресной воды вмиг сгладили поверхность океана. Вот и все, что «Гарриет» захотела нам показать, и синоптики (единственный раз за все время экспедиции) оказались не точны. Никто не выразил им своего неудовольствия.

Такой Нептун изображен на дипломе,

который получает каждый, кто пересек экватор

6 июля мы пересекли экватор. Переход в Южное полушарие по традиции сопровождается праздником в честь Нептуна. Несомненно, всем хорошо известен обряд, который совершают над новичками. Так как на этот раз экватор впервые пересекало около восьмидесяти человек, то «черти» заготовили невероятное количество черной краски и сажи, которыми нещадно терли посвящаемых перед лицом Нептуна и его свиты: русалки, доктора и звездочета. Потом их швыряли в бассейн, а полуголый виночерпий с «татуированной» на животе надписью «Пей — помрешь, не пей — помрешь» наливал им поварешкой из бочки по хорошей дозе сухого вина. Вечером состоялся торжественный ужин и танцы. При подготовке к нему жертвы «чертей» так усердно мылись в душе, что на другой же день пришлось ввести ограничение на подачу пресной воды.

Переход в район работ экспедиции закончился. Вскоре мы увидели на горизонте берега Новой Гвинеи. 8 июля «Дмитрий Менделеев» вплотную подошел к острову.

Вынутые из моря кораллы очень быстро погибают и начинают издавать неприятный запах. Их необходимо подвергнуть в общем довольно простой, но длительной обработке, доставляющей мало удовольствия коллектору. Па «Дмитрии Менделееве» колонии кораллов были размещены в бочках и огромных металлических кюветах с морской водой. Здесь мягкие ткани погибших кораллов начинают отставать от скелета, и через несколько дней их отмывают мощной струей воды из шланга. Затем белые, как сахар, скелеты сушат на солнце. Когда они начинают звенеть, как фарфор, коллекцию можно упаковывать. По строению скелета очень легко определить видовую принадлежность колоний, но их естественная расцветка при обработке безвозвратно пропадает. В музеях можно видеть только выбеленные кораллы, так же похожие на настоящие, как мраморное изваяние — на живого человека. К сожалению, те, кто не видал кораллового рифа, представление о нем могут составить только по кинофильмам, цветным фотографиям или рисункам. Поэтому мы кроме сбора коллекций должны были делать также подводные фото- и киносъемки и зарисовывать живые кораллы. В экспедиции было два профессиональных киноработника: В. Г. Рыклин и А. Н. Попов. Последний, будучи аквалангистом, проводил все подводные съемки.

Я вернулся на риф как раз в тот момент, когда Попов, вооружившись тяжелой камерой, спускался с дори, чтобы заснять риф на глубине около 10 м. В дори повсюду разложены большие колонии кораллов, добытые аквалангистами. Здесь вместе с Москалевым и Голиковым работала группа из Института биологии активных веществ Дальневосточного научного центра АП СССР.

Кораллы из глубинных участков рифа относились к иным видам, чем мелководные. Так как систематическая коллекция в основном была уже собрана, мы перешли к изучению распределения кораллов, а также населяющих кораллы животных. Риф у Берега Маклая типичный береговой, то есть начинается почти у самого уреза воды и тянется, постепенно углубляясь, в сторону моря. Кораллы здесь хотя и растут довольно плотно, но не везде образуют сплошные заросли. Цвет их не яркий, много серых и желтых мягких кораллов (Sarcophytori). Все это говорит о некоторой угнетенности рифа. Вызвана она, по-видимому, климатом Новой Гвинеи. Обилие дождей делает поверхностный слой воды у берегов на глубину до 5 м более пресным. С дождевой водой в море выносятся размытые горные породы, что приводит к замутнению. Кораллы же требуют для буйного роста очень чистой, прозрачной воды с нормальной соленостью. Об угнетенности верхней части рифа можно судить и по состоянию колоний — почти каждая из них имеет какой-либо дефект, вызванный попаданием ила. В таких участках колония отмирает, скелет ее темнеет, начиная разрушаться. Обеднено и население рифа: здесь относительно мало моллюсков, почти нет крабов. Тем не менее риф дал нам очень обильный и разнообразный материал. Кроме прекрасной коллекции кораллов самой разнообразной формы мы собрали морских звезд и ежей, актиний, коралловых рыб, раков-отшельников и много других животных. Вся эта пестрая и яркая добыча разместилась в нескольких полиэтиленовых ведрах с водой. Петров собрал также массу всевозможных водорослей.

Обследование рифа от берега до глубины 10–12 м, проводившееся в нескольких местах в течение двух дней, привело к тому, что мы «затоварились», вынуждены были прекратить сборы и заняться первичной обработкой и консервированием добытых животных и растений. До поздней ночи в лаборатории разбирались количественные пробы. Все население рифа и сами кораллы с площади в квадратный метр Голиков во — время экскурсий набивал в специальные холщовые мешки — пигонзы. Нескончаемые ряды этих тяжеленных мешков, ожидающих своей очереди, постоянно стояли (и это продолжалось в течение всей экспедиций) на палубе около лаборатории. Каждую пробу надо разобрать по группам организмов, всех их определить, пересчитать, взвесить, уложить в банки и пробирки, снабдить этикетками и записать в журнал. Если учесть, что в каждой питон-зе томилось несколько сот животных, относящихся к 20 30 видам, что таких мешков за день собиралось до полутора десятков и что на тропической жаре добытые животные быстро погибают, можно понять, как уставали мы от этой работы.

В последний день стоянки в бухте Астролябия мы к полудню завершили программу и сошли на берег. На прибрежном песке в окружении толпы детей и пожилых женщин стоял начальник этнографического отряда Д. Д. Тумаркин. По его просьбе от маленькой группы расположившихся несколько поодаль молодых людей отделился и подошел к нам юноша в шортах и пестрой рубашке. Звали его Какаль. Он говорил по-английски и взялся показать нам деревню. Поднявшись на крутой берег, мы сразу очутились перед довольно большой хижиной. Здесь, в стороне от деревни, жили наши этнографы. Хижина построена специально для приезжающих. Это своего рода гостиница, в которой обычно останавливались представители колониальной администрации, один-два раза в год приезжающие сюда из Маданга.

Вид у этнографов усталый, но довольный. Нам продемонстрировали записанные на магнитофонную пленку песни и музыку, звучание народных инструментов, которые сделаны из больших раковин, бамбуковых стволов, плодов, похожих на тыкву, и кокосовых орехов. Для коллекций ленинградского Музея антропологии и этнографии наши коллеги приобрели много ценных предметов — утварь, оружие, музыкальные инструменты. Один из них представляет собой деревянную дощечку, которую крутят над головой на шнурке. Завывающие звуки, издаваемые вибрирующей дощечкой, по мнению папуасов, отпугивают злых духов.

Устные предания и до настоящего времени имеют очень большое значение в их жизни. Подавляющее большинство взрослого населения Бонгу неграмотно. Однако каждый папуас хорошо осведомлен о своей родословной и знает имена трех-четырех поколений предков. Среди жителей Бонгу нашлись потомки тех людей, портреты которых сто лет назад были сделаны Маклаем. С большим интересом рассматривали они изображения своих пращуров. Старик по имени Таног по портрету юноши, сделанному Маклаем в ноябре 1871 г., узнал жителя деревни Горенду и назвал его имя — Асоль. Таног помнит Асоля уже стариком. Память о Маклае тоже хорошо сохранилась в народе. Более того, папуасы решили по-своему отметить столетнюю годовщину его прибытия на Новую Гвинею и устроить по этому поводу большой праздник. Подготовка к нему велась уже давно. К сожалению, программа работ экспедиции не дала нам возможности задержаться здесь, чтобы присутствовать при таком интересном событии. Но для наших этнографов показали генеральную репетицию нескольких эпизодов предстоящего торжества. Центральным пунктом программы была инсценировка высадки Маклая и первой его встречи с папуасами. По просьбе устроителей роль Маклая исполнял наш капитан.

Молодежь деревни под руководством стариков нарядилась в старинные, бережно хранящиеся доспехи, вооружилась копьями и другим национальным оружием. Лица воинов были расписаны, как этого требовала традиция. Затем начались танцы.

Поздравив этнографов с успехом, мы под предводительством Какаля пошли дальше и вскоре оказались в деревне Бонгу. Выглядит она совсем не так, как ее описал и зарисовал Маклай. В его времена хижины стояли прямо на земле, теперь папуасы Бонгу строят дома на довольно высоких деревянных сваях. Все они просторные, крыты пальмовыми листьями, к дверям ведут лестницы. Большая площадь в середине деревни, проходы между домами и пространство под самими постройками лишены всякой растительности, гладко утрамбованы и выметены. Не видно никаких нечистот, кухонных отбросов и прочего мусора. Вокруг стоит запах прелых листьев, какой бывает в наших лесах в начале осени. Внутрь домов мы не заходили, чтобы не докучать обитателям. Кстати, их почти не было видно, так как мы посетили деревню в разгар рабочего дня и большинство ее жителей находилось на своих огородах, часто весьма удаленных от домов.

На верхних ступеньках лестниц пли перед домами сидели лишь пожилые женщины и маленькие, совершенно голые дети. Одна из старух подметала площадь, другая качала на руках крошечного ребенка. Из домашних животных мы видели только собак и кур. По всей деревне росли кокосовые пальмы, кое-где виднелись небольшие цветники. Проводник подвел нас к постройке, где заседают старейшины, и показал церковь. Оба здания пустовали. Внешне они мало отличались от обычных жилых домов.

Пройдя по светлой и чистой деревне вдоль и поперек, мы поблагодарили нашего гида, угостили его сигаретами и направились по тропинке в лес. Тропа вилась среди густых зарослей, колючих кустов и трав. Она несколько раз спускалась к ручейкам, переходить которые приходилось или вброд, или по перекинутым стволам деревьев. Уйти от тропы в сторону невозможно, так как колючки немедленно вцепляются в одежду и больно царапают голые руки и ноги. Несколько раз тропинка пересекала вырубки — места будущих огородов. Папуасы ведут подсечное сельское хозяйство: срубают деревья на участке леса, сжигают всю растительность и пни, после чего сажают здесь бананы, таро, батат, ямс, папайю и некоторые другие тропические культуры. Через несколько лет, когда земля истощится, огород забрасывают, и на его месте вскоре опять поднимается тропический лес.

Зеленый коридор вывел нас на один из ближних огородов. Вокруг него стоял высокий, очень плотный плетень для защиты от диких свиней. Среди буйных сорняков, высотой почти в человеческий рост, под бананами работала пожилая женщина. Мужчина средних лет сидел у входа около тлеющего костра. На огороде стоял небольшой шалаш, очевидно для защиты от дождя и палящего солнца. Хозяин приветствовал нас по-английски. Увидев, что мы достали фотоаппараты, он пригласил жену сниматься вместе с ним. Сфотографировавшись, женщина сразу же вернулась к работе, а мы еще немного поговорили с ее мужем и расспросили его о дальнейшей дороге. Нам хотелось выйти на берег, не возвращаясь прежним путем.

Через некоторое время нам повстречалась группа папуасов, возвращавшихся с дальнего огорода. В деревне и на берегу по требованию миссионера жители Бонгу в период нашего пребывания надевали в общем не свойственную для их повседневной жизни одежду. Женщины кутались в неуклюжие платья без рукавов, скорее похожие на белые мешки с отверстиями для рук и головы. Мужчины щеголяли в трусах. Папуасы, встретившиеся нам в лесу, были одеты совсем не для парада. Впереди шли тяжело нагруженные женщины. Каждая несла на спине большую сетку с овощами или кокосовыми орехами, поверх нее у многих было привязано по охапке сухих сучьев. Папуаски не отличаются мощным телосложением, и ноша казалась чрезмерной. Чтобы справиться с ней, женщины шли согнувшись, туго натягивая головой налобные ремни сетки. Кроме овощей и дров некоторые несли еще и детей. Вид у всех изможденный, даже молодые похожи на старух. По голому потному телу, прикрытому лишь узкой юбкой, ползают мухи. Несчастные не могли даже отогнать докучливых насекомых, так как вынуждены придерживать руками ношу.

В конце процессии, гордо выпрямившись, легко шагают молодые мужчины. Прежде папуасы непрерывно воевали с соседями и мужчины повсюду ходили с оружием. Группа воинов всегда сопровождала женщин в их переходах к огородам и обратно в деревню. Но теперь, когда наступили мирные времена, мужчины шли без оружия. Один нес маленькую связку бананов и, по-видимому, несколько смущался этим обстоятельством. Большое внимание мужчины уделяли туалету. Стройные смуглые тела с играющими мускулами почти обнажены, бедра ловко обтянуты малем — лубяной повязкой, курчавые волосы взбиты и темным ореолом обрамляют голову. В прическу воткнуты либо яркое перо попугая, либо цветок, либо хотя бы зеленый листочек.

Замыкающий шествие юноша весело помахивает прутиком.

Так мы совершенно неожиданно столкнулись в чаще леса с живыми носителями вековых традиций. Семейный уклад, отношение к женщине, разделение труда между членами семьи у населения Берега Маклая за сто лет, по-видимому, мало изменились. Колониальные власти и миссионеры успели приобщить папуасов к христианской вере, научили некоторых из них английскому языку, даже могут заставить, когда нужно, прикрывать тело дешевой материей, но не смогли (а может быть, и не очень старались) изменить социальный строй коренного населения Новой Гвинеи, облегчить положение женщины. Не следует думать, что папуасские мужчины — бездельники и трутни. Они заняты ловлей рыбы и охотой, постройкой и ремонтом жилищ и другими работами.

О разумности освященного традициями распределения труда между членами семьи в Океании очень убедительно писал Бенгт Даниельссон[5]. Но неравноправие тем не менее существует. Оно физически уродует молодых женщин и очень рано делает их старухами.

Женщины прошли мимо нас молча, как будто не замечая, а мужчины весело ответили на приветственное «кайе» («здравствуйте»). Через минуту вся группа скрылась за поворотом тропинки.

Лес становится все гуще. Заросли обступили нас со всех сторон, кроны высоких деревьев сомкнулись над головой, и мы идем в полутьме, то спускаясь в овраги, то поднимаясь по крутому склону. Временами в чаще мелькают бабочки, иногда они вылетают на тропинку, но тотчас скрываются из глаз. Одну из них, крупную с нежными крыльями кофейного цвета, все же удалось поймать.

Наконец заросли светлеют, тропинка приближается к берегу. С громкими криками пролетала стайка попугаев, закачалась тяжело опустившаяся на ветку большая птица-носорог. Здесь много кокосовых пальм, на земле повсюду лежат орехи. Одни упали совсем недавно, они еще зеленые снаружи; другие уже побурели, некоторые проросли, выкинули зеленую стрелку, веером распустили первые листья. Много здесь и старых, насквозь прогнивших орехов. Видно, что папуасы еще не научились использовать все возможности, которые дает им богатая природа Новой Гвинеи.

Ходить под пальмами трудно из-за буйной травы, спутанных лиан и колючих кустарников. Невероятно громко кричат цикады. На небольшой полянке кружатся белые, оранжевые, желтые бабочки. Размахивая сачком, я бросился за ними в погоню и вдруг столкнулся с группой мальчиков, возвращавшихся с моря. Они застыли при моем появлении и заулыбались. Потом один тихо, но внятно сказал:

— Good day[6].

Я ответил им единственным известным мне словом их родного языка:

— Кайе!

Мы еще несколько мгновений стояли и смотрели друг на друга. Вдруг дети стали что-то быстро говорить, показывая руками в сторону от поляны. Посмотрев в этом направлении, я не поверил своим глазам. Там под высоким деревом медленно порхал огромный махаон (Papilio poseidoti). Бросившись напролом через колючки, я успел разглядеть вблизи желтое брюшко, малиново-красную грудь и большие белые пятна на темно-серых крыльях. Тяжелое, как птица, насекомое забилось в сачке. Уже потом, расправив и высушив бабочку, я измерил ее величину: размах крыльев оказался равным 18,5 см. Это была самая крупная бабочка, которую мне когда-либо приходилось видеть в природе.

Тропинка вскоре вывела пас к морю, и мы увидели «Дмитрия Менделеева» и поджидавший нас катер.

В Мадапге часть членов нашей экспедиции (географический отряд, А. Л. Тахтаджян и И. М. Белоусов) осталась для проведения экскурсий в глубь острова. Настало время взять их на борт. Наутро мы снова увидели белый памятник жертвам второй мировой войны, стоящий на берегу на окраине Маданга. Во время первого нашего визита в Маданг мы успели пройти по улицам городка лишь поздним вечером и почти не видели жителей. Днем он оказался таким же безлюдным, как и ночью. Как все здесь не похоже на Берег Маклая! Широкие асфальтированные улицы с редкими каменными одноэтажными и двухэтажными коттеджами, правильно распланированные сады, яркие товары в витринах магазинов, туристский офис с буклетами и проспектами на полированном столике, автомобили, аэропорт. И это всего в каких-нибудь 30 км от Бонгу!

Ритуальные новогвинейские маски очень эффектны. Прежде подобная раскраска наносилась и на мумифицированные черепа побежденных врагов. В глазницы вставлены раковины каури

Живут в Маданге и папуасы, но видно, что не они хозяева положения в городе, так как не владеют коттеджами, не торгуют в магазинах, не служат в офисах. Им остается работа в порту, роль прислуги. С национальной культурой и искусством местных жителей можно познакомиться только в магазине папуасских и меланезийских изделий. Здесь продают резное дерево, чашки из скорлупы кокосовых орехов, плетение, маски, оружие, музыкальные инструменты, украшения. Многие предметы обнаруживают высокие художественные способности народа. Особенно хороши культовые маски.

Совершенно очевидно, что все это приобреталось по самым низким ценам, но здесь продается очень дорого. Самая дешевая маска стоит столько же, сколько выручают жители деревни Бонгу за 200–250 кокосовых орехов. Одна из масок лишь в три раза дешевле подержанного автомобиля.

В Маданге мы неожиданно получили возможность кое-что узнать о темпе роста кораллов. Установить это было бы легче всего, проследив за развитием колонии. Но мадрепоровые кораллы в аквариуме обычно не приживаются. Если же в отдельных случаях удается обеспечить их содержание, нет никакой гарантии, что темп роста колоний в аквариуме будет таким же, как в море. Наблюдать рост кораллов на самом рифе можно, лишь работая длительный срок на одном месте, что в условиях экспедиции неосуществимо.

Имеющиеся в литературе немногочисленные сведения о росте кораллов свидетельствуют о том, что их различные виды растут с разной скоростью. Так, виды с массивной колонией нарастают все на 1–2 см в год, у некоторых ветвящихся форм за это же время вырастают веточки до 20–30 см. Темп роста большинства видов вообще не прослежен.

Когда капитан порта предложил нам совершить экскурсию на риф, мы и не подозревали, что она даст в наши руки интереснейший материал о кораллах. Отправились на небольшом лоцманском катере «Берия» с прицепленным на буксире моторным катамараном. Риф имеет вид коралловой отмели, находящейся в середине бухты. «Берия» стала на якорь, а мы перебрались на катамаран и подошли к рифу. Здесь все, надев маски, попрыгали в воду.

Риф производил на первый взгляд странное впечатление. Это — хаотическое нагромождение мертвых, уже побуревших от обрастаний, ветвистых колоний. Они толстым слоем лежали на дне, и ходить по ним было очень трудно. Повсюду на торчащих кверху ветвях мертвых кораллов виднелись многочисленные маленькие молодые колонии.

Оказалось, что 1 ноября 1970 г. здесь произошло землетрясение силой около семи баллов с эпицентром в море. Город не пострадал, но риф был основательно разрушен как самими толчками и последовавшими за ними волнами цунами, так и оторвавшимися массивными колониями, которые волны катали по рифу. В результате весь риф был превращен в обломки. Теперь он оживал.

Происходящие здесь процессы напоминают восстановление леса после порубки или пожара. Каждый, конечно, знает, что первые годы на лесосеке между пнями растет только трава, затем появляются кусты малины и иван-чая. Их сменяют молодые растения ольхи, осины, березы, а под ними уже появляются маленькие сосенки и елочки — зачатки будущего медленно растущего хвойного леса.

Таков и риф в бухте Маданга. Здесь густо разрослись водоросли и губки. Среди кораллов преобладали тонковетвистые и пластинчатые формы; массивных почти не было видно. Своеобразен и состав обитателей рифа. Особенно обильно здесь представлены морские лилии — темно-фиолетовые, лимонно-желтые и зеленые. Попадалось также много морских звезд и моллюскор. Среди них несколько так называемых скорпионов (Lambis scorpitts) и очень красивые Terebra с красными пятнами на высокой раковине.

Очертания раковины этого моллюска

напоминают контуры скорпиона

Так как со дня катастрофы прошло около восьми месяцев, все кораллы должны были быть моложе этого возраста. Здесь мы собрали значительную коллекцию, состоящую из молодых колоний разных видов. Измерения показали, что в первые месяцы жизни большинство кораллов образует колонии не более 2–7 см в высоту. Если взять этот риф под постоянное наблюдение, периодически наведываясь к нему в течение ряда лет, можно узнать о многих особенностях возникновения и развития кораллового биоценоза и выяснить темпы роста самих кораллов.

Разрушенный риф у Маданга — удивительный эксперимент, поставленный природой со свойственным ей размахом.

Культовый дом новогвинейской архитектуры

Каури монета с нижней и верхней стороны.

Справа китайский иероглиф,

которым в старину обозначалось слово «каури»

Маленькие раковины — невольная причина горя и отчаяния многих тысяч людей, так как именно этой монетой часто расплачивались работорговцы за приобретение живого товара. В 1624 г. в Камеруне черного невольника продавали всего лишь за две-три горсти каури (шестьдесят штук), а в Уганде вплоть до конца XIX в. раб стоил двести-триста раковин.

Хотя теперь каури почти не используют в качестве денег, ценность их, видимо, не уменьшилась, так как раковины этих моллюсков повсюду, где они водятся, служат для изготовления различных украшений и поделок. Поэтому на рифе обычно каури немного — их усердно собирают для продажи. Риф острова Науру в этом отношении исключение из общего правила. Очевидно, хорошо обеспеченные науруанцы не нуждаются в подобном заработке, и потому популяция моллюсков Monetaria здесь не разрежена вмешательством человека.

В северо западной части острова, вблизи мыса Анно, из моря выступают причудливой формы темные обломки древних кораллов. Среди лабиринта этих ноздреватых столбов и плит с острыми зазубринами в оставшихся при отливе лужах удается наловить различных коралловых рыбок, в том числе и довольно крупных, сантиметров по двадцать — тридцать. В щелях кораллового известняка прячутся толстые неповоротливые коричневые крабы (Eriphia laevlmana) с красными глазами. Поймать их, однако, не просто. Упираясь толстыми лапами в стенки убежища, они прочно там удерживаются. Чтобы их извлечь, приходится молотком и зубилом обкалывать твердый известняк. Если внутри ниши нет дополнительных ходов, через которые краб может протиснуться, поймать его довольно легко. Гораздо труднее схватить темно-зеленых плоских, очень шустрых крабов грапсусов (Grapsus), которые, шурша лапами, быстро носятся по поверхности глыб и молниеносно скрываются в щелях.

Если пройти еще дальше по берегу, можно увидеть воткнутые в коралловый песок невысокие шесты, на которых сидят красивые морские птицы — фрегаты (Еrеgata minor). По-видимому, именно их предкам, а также олушам (Sula) островитяне обязаны своим благополучием.

Фрегаты… Преж де на острове гнездились многотысячные стаи этих птиц. Теперь несколько десятков оставшихся фрегатов — предмет почитания и заботы науруанцев

Теперь на Науру птиц мало, и местные жители трогательно о них заботятся. Охрана фауны поставлена на Науру так высоко, как ни в одном государстве мира — всякая охота и даже простое хранение огнестрельного оружия категорически запрещены!

Поблизости от причала располагается поселок, в котором живут завербованные рабочие и их семьи. Для разработок фосфоритов нанимают китайцев из Гонконга, а также жителей островов Гилберта и Эллис. Рабочих довольно много, почти столько же, сколько коренных жителей[9]. Хорошие условия труда и быта, высокая заработная плата позволяют завербованным за три года скопить приличную сумму денег. На более длительный срок контракт не заключается, так как государство всеми силами ограничивает въезд на остров.

Науру перенаселен. Плотность населения вместе с приезжими рабочими составляет триста пятьдесят человек на квадратный километр. Учитывая, что здесь нет никакой обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства, что даже пресную воду приходится доставлять морем, проблема снабжения населения — одна из самых сложных. Доход от фосфоритных разработок распределяется между всеми гражданами страны, но получить гражданство Науру может далеко не всякий, а лишь тот, кто рожден местной женщиной.

Так живет это своеобразное, теперь процветающее маленькое государство. Что станет с ним в будущем, когда запасы фосфоритов кончатся (а это случится еще до конца века), — сказать трудно. Уже сейчас суда, приходящие за удобрениями, иногда привозят на Науру плодородную землю. Ею хотят засыпать центральное плато и выращивать там ценные тропические культуры. Предполагается создать на острове туристический комплекс с пляжами и местами для рыбной ловли, привлечь гостей красотами коралловых рифов. Но это лишь проекты, а пока население живет, постепенно растрачивая богатства своего острова.

Днем 29 июля «Дмитрий Менделеев» бросил якорь в бухте у города Порт-Вила на острове Эфате архипелага Новые Гебриды.

Новые Гебриды — колония, принадлежащая одновременно двум странам — Англии и Франции. Открыт архипелаг в 1606 г. испанцем Киросом, который искал южный материк и принял за него остров, названный им Эспириту-Санто (Святой дух). Ошибку обнаружил более полутора столетий спустя (в 1768 г.) француз Бугенвиль, который в этих местах нашел вместо южного материка цепь островов. Название дал Джеймс Кук, который обследовал архипелаг в 1774 г. и открыл при этом ряд южных островов[10]. В течение последующих ста лет Новые Гебриды юридически ни одной из европейских стран не принадлежали, но постоянно подвергались нашествиям различных авантюристов — скупщиков сандалового дерева и копры, а также работорговцев. Здесь же останавливались китобои. В результате контактов с европейцами на островах стали вспыхивать эпидемические болезни, к которым местное население не имело иммунитета. Численность коренного населения стала падать. К тому же аборигенов начали вывозить для работ в Австралию, на Фиджи, Самоа и Новую Каледонию. Так, по данным миссионеров, с 1884 по 1908 г. число жителей на отдельных островах архипелага уменьшилось в 1,5–5 раз. Впрочем, этим мало кто интересовался. Первая перепись населения была проведена лишь в 1967 г. По ее данным, на восьмидесяти островах проживает 77 988 человек, в том числе 5745 немеланезийнев — европейцев, вьетнамцев и полинезийцев.

Во второй половине XIX в. значительную часть земель на Новых Гебридах скупили французские и английские колонисты, между которыми началось соперничество. Правительства обеих стран, не желая ни уступать своих позиций, ни идти на конфликт, заключили в 1887 г. конвенцию о совместной двусторонней системе наблюдения и контроля, а в 1906 г. было провозглашено создание кондоминиума — совместного англо-французского колониального владения архипелагом.

Никто из членов экспедиции (кроме, пожалуй, планктонолога и руководителя водолазных работ Ю. А. Рудякова) здесь никогда не бывал. Даже И. М. Меликсетова, автор главы о Новых Гебридах в справочнике «Океания», видела острова впервые.

В ожидании высадки мы с интересом рассматривали берега глубокой бухты и белые дома административного центра архипелага. По бухте во всех направлениях медленно движутся красивые яхты с голубыми, алыми, желтыми парусами. Поблизости от нас остановился удивительный тримаран — на трех серебристых плавучих сигарах установлена надстройка, отделанная полированным деревом: целый дом из трех-четырех помещений. Пожилая пара из Новой Зеландии совершает на нем путешествие с двумя маленькими внуками. Повсюду видны моторные лодки, в которых разъезжают пестро одетые меланезийцы.

Порт-Вила оказался маленьким городком, застроенным невысокими светлыми зданиями европейской архитектуры. Самая длинная улица идет параллельно берегу бухты. На ней сосредоточены кафе, магазины, почта и официальные учреждения. В одном из магазинов, где молодая женщина торговала раковинами и изделиями меланезийцев, мы задержались, выбирая бусы из семян растений, деревянные маски и рассматривая раковины. Расплатились австралийскими долларами, но сдачу получили в тихоокеанских франках. Оказалось, что на островах — две денежные системы. На почте любители филателии приобрели и английские и французские новогебридские марки. Административное управление также основано на законах, традициях обеих метрополий. Английские и французские власти создали раздельные ведомства по делам образования, здравоохранения, финансов, юстиции. Таким образом, здесь действуют сразу два законодательства. Только в одном англичанам пришлось отступиться от своих традиций — на дорогах архипелага повсюду правостороннее движение. Здесь может быть только одно решение — одновременное существование двух систем исключено.

Мне с несколькими спутниками посчастливилось проехать в автомобиле на другую сторону Эфате.

Сразу по выезде из городка асфальт кончился и дорога стала круто подниматься в гору. Сверху открылся прекрасный вид на город и бухту. Машина побежала вдоль тропического леса, рощ кокосовых пальм. Я, как всегда, внимательно смотрел вперед на дорогу, хотя прекрасно знал, что никаких зверей не увижу, так как на Новых Гебридах диких млекопитающих (кроме крыс) нет. Тем не менее по привычке упорно и сосредоточенно продолжал наблюдать. И это оказалось очень кстати! Не прошло и десяти минут, как я увидел большого краба, медленно переходящего дорогу. По моей просьбе водитель пропустил его между колес и затормозил, а я побежал назад. Краб остановился и угрожающе поднял обе клешни. Размером он был с кулак, длинные лапы широко раскинуты. Крупные крабы могут вцепиться буквально мертвой хваткой, нанести клешнями глубокие рваные раны. Это выражение имеет далеко не переносный смысл. Если краб ухватил клешней, то ее не разомкнуть, даже убив животное. Некоторые крабы в случае нападения отламывают свою конечность и спасаются бегством, пока нападавший пытается освободиться от клешни. Тем не менее краб уязвим — его нужно схватить со спины за края панциря, куда он не может дотянуться клешнями. Заметив, что я собираюсь это сделать, проворное животное быстро перевернулось, выставив перед собой обе клешни и энергично размахивая ими. В такой позе краб уже неприступен. Пришлось невежливо перевернуть его носком кед и схватить за панцирь. В то же мгновение на мою руку нацелились три фотоаппарата и кинокамера, а еще через минуту мы ехали дальше, а краб сидел в полиэтиленовом мешке. Вскоре таким же образом был пойман и второй краб, оказавшийся еще крупнее первого. Наземные крабы, как и все ракообразные, по своему происхождению водные организмы, но этот род (Cardisoma) приспособился к жизни на суше. Лишь раз в году крабы со всего острова спускаются в море, чтобы отложить икру. Их личинки, внешне совсем не похожие на своих родителей, некоторое время проводят в воде, но затем, превратившись в маленьких крабиков, покидают море. Питаются наземные крабы чем придется: они едят и растительную, и животную пищу, не брезгают мертвечиной. Оба краба долгое время жили в нашей лаборатории, а один из них доехал живым до Ленинграда. За вороватость и измену морю их прозвали «Вовчик» и «Аскольд»[11].

После поимки крабов мы еще несколько раз останавливались, главным образом для того, чтобы сделать снимки. Почти все время по сторонам дороги тянулись старые кокосовые рощи. Молодых посадок нигде не было видно, зато повсюду валялись догнивающие орехи. Кое-где среди пальм паслись стада свиней и коров. Никого из местных жителей мы не встретили.

После полуторачасового пути вдали показалось море. Дорога привела к берегу, где собрались на воскресный пикник несколько десятков человек. Здесь были и белые и меланезийцы. По-видимому, этот уголок часто служит местом отдыха и купания, так как здесь стоит ларек, в котором продается «кока-кола», а вокруг разбросаны бутылки из-под этого напитка.

На берегу моря, среди выбросов, мы нашли довольно много раковин моллюсков, в том числе тридакны (Тridacna). Попалась и одна красивая большая раковина наутилуса (Nautilus), которая, к сожалению, была довольно сильно повреждена. Наутилус относится к головоногим моллюскам, но в отличие от своих сородичей — осьминогов, каракатиц и кальмаров — имеет наружную спирально завитую раковину с прекрасным перламутровым слоем. Область распространения наутилусов очень ограниченна: они обитают в тропической зоне западной части Тихого океана, один вид встречается у южных берегов Австралии. Живут наутилусы на довольно значительной глубине (до 900 м), и на берегу можно найти лишь раковины, выброшенные морем, почему они всегда и бывают побиты.

Остановившись в деревушке, чтобы сфотографировать домики с плетеными стенами и крышами из пальмовых листьев, мы увидели на берегу моря небольшое одноэтажное белое здание школы. Занятия уже кончились, и мы вошли внутрь, благо вместо двери был лишь проем. Окон в единственной комнате школы тоже не оказалось. Вместо них под потолком со всех четырех сторон имеются широкие незастекленные отверстия, через которые свободно проникает ветерок с моря. Судя по высоте парт, в школе учатся дети лет семи-десяти. Большая доска, мел, столик с сотней красивых раковин — вот и все оборудование. Учитель, молодой застенчивый меланезиец, постоял с нами в классе, пока мы смотрели на стопки тетрадей и книжек на партах и на портрет Помпиду (школа содержится на французские средства). Он рассказал нам, что французская администрация создала на островах двадцать четыре такие школы. Английская ограничилась двумя. Большинство же детей учится в начальных школах, созданных на средства миссионеров.

Вернувшись в Вила, мы еще успели побывать в так называемом Культурном центре. В специально построенном небольшом здании находятся библиотека, выставка (с распродажей) картин и маленький музей. Он занимает всего одну большую комнату. Здесь хорошо представлена местная фауна: чучела птиц и летучих лисиц. Имеется отличная коллекция моллюсков. На всех экспонатах этикетки на трех языках — английском, французском и латинском. Нет только местных названий.

Этнографических экспонатов немного, но они весьма колоритны. Обращают на себя внимание большие деревянные скульптуры и фигуры, вырезанные из ствола пористого древовидного папоротника, а также из кораллового известняка. В углу стоит огромный в форме человеческой фигуры барабан четырехметровой высоты, вырезанный из цельного ствола дерева. Вдоль живота фигуры проходит щель шириной в ладонь, через которую выдолблена полость ствола. Даже легкий удар по барабану вызывает громкий гул.

На выставке представлены картины художников-европейцев, проживающих на островах. В основном это абстрактная живопись или же пейзажи и натюрморты невысокого класса. Последнее помещение Культурного центра отведено под бесплатную библиотеку. К сожалению, мы не успели поближе познакомиться с ее деятельностью и фондом. Рабочий день молодых девушек-меланезиек, служащих библиотеки, заканчивался, и они убирали помещение. На столе у входе лежали пачки потрепанных комиксов и стояла небольшая коробочка с карточками абонентов.

На следующий день с утра шел проливной дождь. Пришлось отложить экскурсию. К полудню ливень сменился обычным сильным дождем. К сожалению, он, почти не переставая, лил все дни во время нашего пребывания на острове Эфате. Все же после обеда мы отправились на риф. Аквалангистам дождь в общем мало мешал, зато мы с Красновым, обследуя прибрежную часть рифа, вскоре совсем замерзли на ветру. Кораллы здесь были разнообразны, и мы вскоре выломали много образцов. Так как начался прилив, решили складывать свою добычу на выступающей из воды большой глыбе кораллового известняка. В бухте разгулялись волны, и каждую добытую колонию кораллов приходилось носить то по горло, то по пояс в воде. Вокруг попарно и целыми стайками сновали коралловые рыбки. Однако близко к себе они не подпускали. Кроме кораллов мы собирали морских звезд, морских ежей, крабов, моллюсков — все пестрое население рифа. Через час мы уже сидели возле наших коллекций, обсуждая проблему их транспортировки на мотобот. Неожиданно Краснов увидел большую коралловую змею, мирно свернувшуюся среди наших трофеев. В море обитает несколько видов змей. Все они очень ядовиты, однако редко нападают на человека первыми. Пасть морской змеи довольно узкая, а ядовитые зубы находятся глубоко, поэтому она не особенно опасна, если, конечно, не хватать ее голыми руками. Так как в нашу задачу входил сбор всех животных, населяющих риф, то мы кинулись ловить эту полосатую змею, которая тут же попыталась быстро скрыться среди наших коллекционных кораллов. Когда змею все-таки удалось выгнать оттуда, она скользнула в воду и, грациозно извиваясь, поплыла прочь. Краснов оглушил ее длинной ручкой геологического молотка. Я схватил змею за шею и посадил в банку. Там она сразу же оправилась и попыталась выбить крышку.

Морская змея (двухцветная пеламида) —

обычное животное коралловых рифов

Светлого времени дня оставалось мало, но мы все же решили осмотреть подводный пляж маленького островка, расположенного по другую сторону бухты. Первое, что бросилось здесь в глаза, — это множество совершенно белых мертвых кораллов. Такими они становятся только в коллекциях после специальной обработки. Причина их гибели была совершенно ясна — повсюду виднелись большие (до 60 см в диаметре) темно-серые многолучевые морские звезды. Это знаменитые «терновые венцы» (Acanthaster planci), прозванные так из-за острых шипов, усеивающих всю спинную часть животного. С этой крупной хищной звездой мне впервые пришлось столкнуться в 1960 г., во время работы на коралловых рифах острова Хайнань. Тогда «терновый венец» был известен только специалистам и нигде не встречался в большом количестве. Более того, он считался редким. Нас в то время поразила токсичность звезды. Достаточно слегка наколоться на один из шипов, как вся рука распухнет и долго будет болеть.

В последние годы звезда приобрела широкую и печальную известность, но не потому, что была ядовитой, а как пожиратель коралловых рифов. Начавшееся внезапно обильное размножение «тернового венца» привело к массовому появлению этих звезд. Причем они стали не только уничтожать свою обычную пищу — двустворчатых моллюсков, но и нападать на сами кораллы. Такая звезда выворачивает наружу через рот желудок, обволакивает им часть поверхности колонии и медленно ползет по ней, переваривая на ходу полипов. Позади движущейся звезды остается белый след — оголенный скелет мадрепорового коралла. Значительные скопления звезд могут за короткий срок буквально уничтожить участок рифа. Это приводит к гибели многих животных кораллового биоценоза и, кроме того, чревато серьезными последствиями для самого острова. Живой риф принимает на себя постоянные удары прибоя, мертвый же быстро им разрушается, и тогда волны начинают размывать берег.

Здесь скопились «терновые венцы»

Ранее почти никому не известная морская звезда привлекла к себе внимание не только зоологов, но и государственных деятелей. О ней заговорила пресса всех стран мира. Причину бедствия некоторые зоологи были склонны видеть в нарушении человеком естественных взаимоотношений на рифе. Предполагалось, что добыча для сувениров крупных моллюсков — тритонов (Charonia tritonls), а также отлов маленьких креветок (Нутеnocera picta), которые поедают звезд, привели к массовому размножению последних. На некоторых островах Океании добыча тритонов была запрещена. Тритоны, действительно, могут поедать взрослых звезд. Но эти крупные моллюски встречаются далеко не так часто и вряд ли способны влиять на численность популяции звезд. Упоминание в научной литературе креветок как возможного врага «тернового венца» встречается довольно часто, однако без достаточно серьезных оснований. По свидетельству директора Сиднейского зоологического музея профессора Талбота, этому способствует пресса, распространяющая довольно фантастические сведения о деятельности рачков. Пишут, будто бы рачки, собравшись группой, до тех пор пляшут на звезде, пока она не втянет свои многочисленные ножки. Тогда рачки забираются под нее и выедают мягкие ткани нижней стороны. Никто из зоологов, однако, этого пока не наблюдал. Таким образом, предположение о причинах гибели рифов в результате истребления естественных врагов «тернового венца» обосновано недостаточно.

Западное побережье Австралии с границами Большого Барьерного рифа. Черными пятнами показаны места, где кораллы уничтожены «терновыми венцами» (по В. Сервенти)

По другой версии, причину массового размножения звезд нужно искать в изменении температурного режима океана или в его загрязненности. Состояние берега в бухте у Порт-Вила — доказательство последнего предположения. На островке находился поселок, и весь мусор, все бытовые отходы население сбрасывало в море. В воде плавали прокисшие шкурки бананов, внутренности свиней, куски полиэтиленовой пленки. На берегу повсюду валялись банки, бутылки, тряпки. Поверхность воды, покрытая масляной пленкой от многочисленных подвесных моторов, которыми теперь широко пользуются аборигены Эфате, переливала всеми цветами радуги. В море у поселка мы вообще не увидели никаких живых существ, но в стороне, там, где благодаря удаленности от берега грязи меньше, попадались различные животные. Живых кораллов было немного, от большинства остались лишь белые скелеты. Зато «терновые венцы» ползали повсюду в изобилии и заканчивали разрушение, начатое человеком.

Только что покинутый нами риф на другой стороне бухты, всего в полутора километрах отсюда, был в прекрасном состоянии. «Терновые венцы» мы там тоже видели, но здесь, вдали от поселка, вода была совершенно чистой. Позднее на островах Фиджи мы снова встретили этих звезд в большом количестве. Но там риф тоже не был загрязнен и мертвых кораллов почти не встречалось. По-видимому, для здорового рифа «терновые венцы» не так опасны. Значит, в конечном счете первопричиной разрушения коралловых рифов оказывается вовсе не «терновый венец».

В последний день пребывания в Порт-Вила работа велась в мелководной лагуне Эракор, окруженной многочисленными островками. Чтобы попасть туда, пришлось выйти из бухты. Сразу за мысом началось сильное волнение, и полтора часа мы мокли под дождем, пока наконец не укрылись в лагуне. Я перенес свои вещи на один из крошечных островков и, миновав густые заросли пандануса, оказался на широкой лужайке, поросшей густой высокой травой. По ее краям перед стволами кокосовых пальм росли высокие кринумы. Одни растения цвели, на других уже образовались плоды. Соцветие — целая шапка белых узколепестковых цветков — располагается на конце длинной стрелки. От них исходил чудесный тонкий аромат, заполнявший всю лужайку. Собрав несколько наземных моллюсков и крабиков, я вернулся на берег и вошел в воду. Все дно лагуны было покрыто чистейшим белым коралловым песком, местами заросшим куртинками морской травы — талассии. На светлом фоне можно было четко различить крупных ярких животных. Особенно много здесь оказалось пятилучевых морских звезд с толстыми шипами (Protoreaster nodosus).

Несколько тысяч таких шипастых морских звезд

тихо лежат на песчаном дне лагуны Эракор

Поражает разнообразие расцветки, заключающееся в сочетании палевого, красного и черного цветов. Подсчеты показали, что на каждый квадратный метр лагуны (ее длина около 2 км при ширине не менее 500 м) приходится по звезде весом 700–800 г. Кораллов здесь мало, другие животные, которые могли бы служить морским звездам пищей, тоже немногочисленны. Правда, имеются заросли талассии и водорослей, но морские звезды, как известно, не питаются растениями. За счет чего же существует популяция звезд с такой высокой биомассой? Ответить на этот вопрос оказалось нетрудно. Подняв любую звезду, можно увидеть, что изо рта у нее торчат обломки мертвых кораллов. Обсасывая их, звезды извлекают органический детрит, а возможно, и бактерий, за счет чего и существуют. Мягких тканей у звезд этого вида очень немного — основу массы составляет мощный известковый скелет и близкая по составу к морской воде жидкость, заполняющая водно-сосудистую систему. Вынутые из воды, звезды на ярком тропическом солнце быстро высыхают и не загнивают — настолько мало в их теле органических соединений. Не удивительно, что у этих животных, почти целиком состоящих из извести и морской воды, нет врагов; вот почему они так быстро размножаются.

Кое-где на этой же отмели попадались крупные медузы Кассиопеи (Cassiopea). В отличие от остальных медуз они не плавают в толще воды, а лежат на дне ротовым отверстием кверху. Щупалец у Кассиопеи нет, но зато края рта вытянуты в виде бахромчатых лопастей с многочисленными тонкими трубочками, через которые они засасывают в желудок мельчайших водных животных.

Во время работы в лагуне Эракор к нашим аквалангистам подплыл дюгонь (Dugong), которого вначале приняли за акулу. Однако горизонтально расположенный хвостовой плавник всех успокоил. Дюгонь — крупное водное млекопитающее из отряда сирен. К этому же отряду относилась и вымершая теперь морская корова. Как и все сирены, дюгонь питается растительной пищей. Попал он в лагуну, очевидно привлеченный зарослями морской травы. Этих животных преследовали ради вкусного мяса, и теперь они, несмотря на принимаемые охранные меры, оказались на грани вымирания. Кинооператор экспедиции А. Н. Попов успел снять несколько интересных кадров, тем более что зверь оказался очень любознательным и успешно позировал перед камерой.

Для сумчатых медведей, или коала (Phascalarctus ctnereus), в зоопарке построен особый павильон, перед которым всегда толпятся зрители. Коала выглядит как пушистый игрушечный медвежонок, отчего и получил свое название. На самом деле ни образом жизни, ни поведением он на медведей не похож. Это — добродушное, медлительное существо, всю жизнь проводящее на деревьях. Питается коала только листьями нескольких видов эвкалиптов, поглощая их в невероятном количестве. Коала не увидишь ни в одном зоопарке за пределами пятого континента[14]. Это объясняется двумя причинами: строгим запретом на их вывоз и невозможностью прокормить где-либо, кроме Австралии; никакой другой пищи, кроме эвкалиптовых листьев, они не признают, а эвкалипты такие же эндемики, как и сами коала.

Теперь сумчатые медведи стали очень редкими, а еще сравнительно недавно были широко распространены. Их губят различные эпидемии, лесные пожары, но больше всего — хищническое истребление. У коала красивый, густой пушистый мех; ради шкурок их и добывали в огромном количестве. Так, только в одном 1924 г. из восточноавстралийских штатов было вывезено более двух миллионов шкурок коала, в результате к 1927 г. они здесь почти исчезли. Сейчас охота на коала запрещена, создано несколько заповедников и даже специальный коала-парк под Сиднеем. В районы, где коала полностью исчезли, их снова интродуцируют, но пока это не приносит еще существенных результатов.

Обезьяны в Австралии не живут, но в лесах обитают кускусы; некоторые путешественники прежде принимали их за обезьян. По внешнему виду, по образу жизни и поведению кускус действительно похож на приматов. Это типично древесные животные, питающиеся плодами, побегами и листьями растений, но не брезгающие также и животной пищей — птенцами и яйцами птиц, насекомыми. У кускуса длинный и цепкий хвост, которым он крепко удерживается за ветки. В Таронга-парке живут кускусы трех видов. Один из них — Phalanger maculatus — с голым на конце хвостом, позволяющим ему прочнее держаться за ветви, несмотря на яркое солнце (кускусы — ночные животные), хорошо позировал перед объективом.

Кускусы заменяют в австралийских лесах обезьян

В Таронга-парке содержатся семь видов животных, которых мы называем одним именем — кенгуру. Однако австралийцы различают среди них три группы: мелкие — кенгуровые крысы, средние — валлаби и самые крупные — кенгуру. Животные содержатся в просторных вольерах. Они одновременно пугливы и любопытны. Снимать их поэтому было не просто: кенгуру то тянулись мордами к камерам, то стремглав уносились в глубь вольера. Лучше всех позировал древесный новогвинейский кенгуру (Dendrolagus). Впрочем, это сумчатое мы хорошо засняли еще на «Дмитрии Менделееве». Дело в том, что В. М. Муцетони получила живого древесного кенгуру в подарок от жителей деревни Бонгу. Этот милейший зверь с темно-коричневой шерстью и длинным пушистым хвостом довольно долго жил на судне, но был очень привередлив в пище. Запасов новогвинейских ягод и листьев ему хватило ненадолго, а питаться капустой и морковью он категорически отказался. Даже бананы ел неохотно.

Древесный кенгуру за несколько дней

очень привязался к В. М. Муцетони

Казалось бы, кенгуру очень странно выглядит на дереве, тем не менее он ловко лазает, цепляясь за ветви лапами и хвостом.

Съемки зверей и птиц, в том числе маленьких австралийских пингвинов и дрессированного дельфина, который проделывал всевозможные трюки, заняли весь день. К вечеру мы, сильно уставшие, собрались на корабль. Доставила нас Барбара Пёрси. Она лихо вела свой красный автомобиль по оживленным улицам Сиднея. Мы пригласили Барбару поужинать с нами, на что она охотно согласилась, но попросила разрешения пригласить мужа. Позвонили по телефону в офис профсоюза строителей, секретарем которого работает мистер Пёрси, и он вскоре присоединился к нашей компании. Провожали мы их уже поздно вечером. Улицы Сиднея были пустынны, магазины закрыты. Только на станции метро еще работал газетный киоск, в котором нам удалось приобрести открытки с видами города и план Сиднея.

На следующий день знакомство с фауной Австралии было продолжено, но уже в музее. Найдя музей по плану, отправились к нему пешком. Город на карте имеет очень правильную планировку: улицы широкие, прямые, нет ни тупиков, ни петляющих переулков. На деле все выглядит иначе, так как Сидней расположен на изрезанной холмистой местности. Чтобы пройти небольшое расстояние до Австралийского музея, пришлось преодолеть несколько крутых подъемов и спусков. Начали с того, что почти сразу от причала поднялись вверх по крутой длинной лестнице, ведущей на Кент-стрит. Изрезанность рельефа и большая загрузка улиц автотранспортом вынудили городские власти заняться строительством транспортных эстакад. Как раз на нашем пути возникло одно такое строящееся сооружение, которое, пересекая под острым углом несколько параллельных улиц, устремилось к Портовому мосту. Часть зданий на его пути была наполовину разобрана, боковые улицы перегорожены заборами. Пришлось идти в обход и, перед тем как попасть в центральную, деловую часть Сиднея, пройти несколько окраинных улиц. Здесь не неслись потоки автомашин, зато в этот утренний час улицы заполнили сиднейцы, которые спешили на работу пешком. Одеты все, и мужчины, и женщины, очень скромно, лица у большинства озабоченные и усталые.

В центре Сиднея много высотных зданий, иногда довольно необычной архитектуры. На некоторых улицах небоскребы совершенно заслоняют дневной свет, идешь словно по узкому горному ущелью. На одной из маленьких площадей сходство с горным ущельем еще более усиливается благодаря гигантской серой искусственной скале, которая, как каменный пик, поднимается из середины центрального сквера. По скульптуре струится вода маленьких фонтанчиков.

В небоскребах расположены банки, правления трестов, рестораны. Первые этажи занимают агентства авиакомпаний, туристические бюро, шикарные магазины. Пешеходов здесь мало, зато все свободное пространство заполнено автомашинами. Это новая часть Сиднея, а старые его кварталы живо напоминают своей архитектурой улицы городов Западной Европы прошлого столетия, добротные 4–5-этажные, облицованные гранитом здания, полукруглые фрамуги оков, колонны, резные карнизы.

Наш путь лежал к Гайд-парку, в середине которого стоит памятник Джеймсу Куку. Оставив слева высокий собор св. Марии, мы подошли к большому трехэтажному зданию Австралийского музея.

Музей имеет три отдела: современной и вымершей фауны Австралии, минералогии и антропологии. Здесь мы снова увидели сумчатых животных, но теперь не живых, а всего лишь их чучела. Среди коллекций музея экспонируются и чучела недавно вымерших зверей. Как особую достопримечательность нам показали тасманийского волка. Это животное еще совсем недавно водилось на острове Тасмания. Внешне сумчатый волк обладает поразительным сходством с хищными млекопитающими из семейства псовых. Его отличают лишь темные поперечные полосы на задней части спины и толстое основание хвоста — признак, характерный для многих сумчатых.

Сумчатый волк. Чучело этого вымершего зверя имеется и в ленинградском Зоологическом музее

Питались сумчатые волки кенгуру, ехиднами и другими тасманийскими животными. Иногда они таскали овец и домашнюю птицу у фермеров. За голову волка выдавалась премия. Эти звери попадали в капканы вплоть до 1933 г., затем исчезли. Последние сумчатые волки, жившие в нескольких зоопарках, погибли. Так окончил свое существование интереснейший вид. Когда власти спохватились и за убийство сумчатого волка был назначен крупный штраф, самих волков уже не осталось. Правда, оптимисты утверждают, что в глухих и малодоступных лесах некоторых районов Тасмании сумчатые волки еще сохранились. Будто бы видели их следы и слышали издаваемые ими хриплые звуки. В 1945 г. появились сообщения о том, что волка дважды удалось увидеть. Однако все это мало правдоподобно. Сумчатые волки обитали не в лесах — это звери открытого пространства, вряд ли им удалось за такой короткий срок приспособиться к новым условиям существования. Ведь и в нашей прессе иногда появляются сообщения о будто бы уцелевших еще морских коровах, но зоологам достоверно известно, что их больше нет, как нет бескрылых гагарок и многих других животных, еще недавно населявших нашу планету. Конечно, бывают иногда неожиданности: нашли же в Новой Зеландии такахе — крупную нелетающую птицу размером с фазана, которую считали полностью вымершей.

Фауна пятого континента представлена в Австралийском музее довольно полно. Не могу не отметить, что в этом отношении наш ленинградский Зоологический музей нисколько не беднее: в нем имеются все главнейшие представители австралийской фауны, в том числе и очень редкие, есть также и знаменитый тасманийский сумчатый волк.

Осмотр экспозиции всех отделов музея занял почти целый день. Под вечер директор музея профессор Фрэнк Талбот предложил нам немного посидеть в комнате отдыха, где познакомил с теми сотрудниками музея, которые занимаются изучением морской фауны. Сам Талбот — высокий, худощавый, энергичный, еще довольно молодой человек с черной бородой — специализируется в области изучения коралловых рыб, но занимается и другими проблемами, связанными с кораллами, в том числе причинами массового размножения «терновых венцов». После дружеской беседы с сотрудниками музея, преимущественно молодыми людьми, мы отправились работать в научные хранилища и знакомиться с лабораториями.

Беккер пошел с директором к ихтиологам, Голиков и Москалев — в лабораторию моллюсков, а я попросил разрешения ознакомиться с коллекцией кораллов.

Если в залы музея имеет доступ каждый, то попасть в хранилище научных фондов далеко не так просто. Дом, в котором теперь содержатся научные коллекции Австралийского музея, построен совсем недавно. Он вплотную примыкает к старинному зданию музея, но резко отличается от него своей архитектурой. В его ровных бетонных стенах нет ни одного окна, и лишь со стороны двора внутрь ведет массивная металлическая дверь. Ответственный хранитель открыл ее ключом. У входа тотчас загорелась красная сигнальная лампочка, дверь за нами бесшумно закрылась, и мы вошли в лифт.

Я никогда не бывал в тех помещениях банков, где хранятся золото, ценные бумаги и драгоценности, но почему-то представлял себе их именно такими. Бетон, толстые серые металлические двери, массивные запоры, тишина, отсутствие людей, автоматическая сигнализация… Это впечатление еще более усилилось, когда лифт остановился и хранитель другим ключом открыл такую же серую металлическую дверь, ведущую в хранилище кишечнополостных животных. Передо мной не было ни деревянных стеллажей с рядами кораллов на полках, ни полированных шкафов, за стеклами которых виднеются многочисленные картонные коробки с этикетками, написанными по-латыни, и стеклянные цилиндры, в которых белеют заформалиненные медузы. Вместо всей этой привычной картины, которую я видел во многих зоологических хранилищах Европы и Азии, перед нами была лишь серая металлическая поверхность сейфа.

Хранитель взялся за никелированную ручку — ряд тяжелых шкафов послушно откатился вправо по рельсам, освободив неширокий проход, за которым оказался следующий ряд контейнеров, также стоящий на рельсах. Так, отодвигая целые поезда из серых шкафов-сейфов, мы добрались до нужного нам ряда. Хранитель сообщил, что в здании поддерживается постоянная умеренная температура и заданная влажность. Нечего и говорить, что каждый из шкафов также плотно запирается. Коллекционные образцы лежат на металлических полках в запаянных полиэтиленовых пакетах.

Подобный метод храпения научных зоологических коллекций вполне оправдан. Дело в том, что даже при пересчете на звонкую монету их стоимость очень велика. За каждым экземпляром на полке шкафа скрывается огромная сумма денег, затраченных на организацию и проведение экспедиций, оборудование, транспорт, обработку, оплату труда научного и технического персонала. Никто не подсчитывал конкретную стоимость какого-нибудь жука, сидящего на тонкой булавке в специальной энтомологической коробке, или ящерицы, хранящейся в банке со спиртом, или черепа медведя. А ведь все они обходятся музею очень дорого. Причем научная зоологическая коллекция тем ценнее, чем она обширнее. Каждый вид должен быть представлен не одним-двумя экземплярами, а сериями, дающими представление об индивидуальной изменчивости, зависимости от сезона, места обитания, возраста, пола и многого другого. Но главная ее ценность не может быть выражена никакими денежными единицами. Сколько, к примеру, может стоить чучело мамонта, хранящееся в ленинградском Зоологическом музее? Ведь ни за какие деньги другого такого приобрести нельзя. А как велика ценность старых коллекций, по которым можно судить о том, как изменялся животный мир! Совсем недавно мы собрали на Берегу Маклая обильный материал, который поступит вскоре в научные хранилища. Попадут, скажем, коллекции губок для обработки в Ленинград, и наш коллега, специалист по этой группе животных В. М. Колтун, сможет ответить на вопросы: изменился ли состав губок на рифе за сто лет? Что нами найдено нового, какие виды теперь на этом рифе не встречаются, а сто лет назад были там? Какие из них преобладали прежде и какой достигали величины? И все это благодаря тому, что сто лет назад Н. Н. Миклухо-Маклай собрал здесь зоологическую коллекцию, сумел в крайне трудных условиях сохранить ее и доставить в Зоологический музей. Целый век несколько поколений хранителен берегли сборы Миклухо-Маклая, так же как и коллекции других экспедиций. И вот сейчас в любую минуту можно достать из шкафа губку, собранную на Новой Гвинее сто лет назад Маклаем, и положить ее на лабораторном столе рядом с материалами шестого рейса «Дмитрия Менделеева» 1971 г.

Мне нужно было просмотреть коллекции мадрепоровых кораллов с Большого Барьерного рифа. Выбеленные скелеты кораллов с привязанными к ним этикетками аккуратными рядами стояли на своих местах. На самом рифе сейчас от многих кораллов тоже остались лишь их побелевшие скелеты. «Терновый венец» и загрязнение океана сделали свое дело. Большой Барьерный риф — одно из неповторимых чудес природы — находится на грани уничтожения. За его спасение взялись и ученые и государственные деятели. Создан первый в мире заповедник кораллов, организуются многочисленные экспедиции по изучению причин бедствия. Аквалангисты отлавливают морских звезд, пожирающих кораллы, и выносят их на берег, где те погибают. Один японский специалист предложил окружать риф оголенными проводами, пропуская через них ток. Испытания показали, что «терновые венцы» не могут преодолеть такую преграду. Но все эти меры недостаточно эффективны, а Большой Барьерный риф между тем разрушается. На его карте, которую нам только что показывал профессор Талбот, все больше становится красных пятен — участков, подвергшихся нападению роковых иглокожих.

Хочется надеяться, что совместные усилия ученых разных стран и правительства Австралии помогут устранить угрозу, нависшую над самым большим коралловым садом мира.

Новая Каледония, ныне заморская территория Франции, была открыта в 1774 г. Джеймсом Куком. Ни Кук, ни экспедиция Д’Антркасто (1792–1793 гг.) не смогли тщательно исследовать остров — подойти к юго-западному берегу мешал коралловый риф. Более доступное северо-восточное побережье с его красными, лишенными растительности горами не привлекало внимания колонизаторов. Только в 1853 г. на Новой Каледонии был поднят французский флаг, но еще долго Франция не могла найти подходящего применения новой колонии. Наконец, в 1864 г. Новую Каледонию превратили в место каторги и ссылки, доставив туда первую партию уголовников. После разгрома Парижской коммуны сюда сослали четыре тысячи коммунаров.

Когда остров был освоен и более детально исследован, оказалось, что здесь есть и плодородные земли и полезные ископаемые, в частности никель. Очень самобытна фауна и флора архипелага[16]. Изучение природных богатств и вообще всякая научно-исследовательская работа осуществляется Службой научных и технических исследований заморских территорий (ОРСТОМ[17]).

Едва «Дмитрий Менделеев» подошел к причалу города Нумеа — административного центра архипелага, на борт поднялись представители ОРСТОМа во главе с директором службы — профессором ботаники М. Шмидтом. Среди гостей выделялся высокий красивый негр — доктор Ж. А. Квередра, занимающийся изучением морского планктона. Он сразу же направился ко мне, очевидно узнав по приметной рыжей бороде. О моем прибытии на Новую Каледонию Ж. А. Квередра был извещен сотрудницей нашей лаборатории С. Степанянц, которая была здесь три года назад.

Доктор Квередра предложил нам интереснейшую программу: сегодня же посетить морской аквариум, осмотреть город и пригороды, познакомиться с работой ОРСТОМа, а все последующие дни работать на рифах. Сразу же были извлечены карты, и мы занялись выбором мест работы. Профессор Шмидт предоставил в распоряжение научных сотрудников экспедиции несколько автомашин, и сам собирался принять участие в экскурсиях. Узнав о моем желании собрать коллекции наземной фауны, мне предложили в один из дней примкнуть к этой группе. Обсуждение было проведено оперативно, и сразу после обеда всех желающих повезли в аквариум, разместившийся на берегу Лимонной бухты, километрах в шести-семи от причала.

В Нумеа живет пятьдесят одна тысяча человек, то есть половина всего населения архипелага. Чистый городок со светлыми невысокими домами, прямыми улицами разбросан очень широко: окраины его утопают в зелени. Центральная часть Нумеа населена почти исключительно европейцами, которые и составляют основное население города. Здесь много автомобилей. Квередра сказал, что их в Нумеа почти тридцать тысяч. Однако улицы не забиты автотранспортом. Новокаледонцы используют машины главным образом для загородных поездок. Несколько тысяч человек держат также моторные катера, которые каждое воскресенье мчатся к рифам. Жители Нумеа увлекаются сбором раковин для коллекций и для украшений, а также любят полакомиться вкусным мясом моллюсков.

Нумейский морской аквариум не велик. И знаменит он не огромными бассейнами, не обилием крупных рыб и полутораметровых черепах, не богатством отделки салонов. Зато это единственное место в мире, где в искусственных условиях годами живут (и растут!) рифообразующие кораллы. Конечно, необходимые для этого условия созданы здесь самой природой: не нужно привозить издалека морскую воду или устанавливать специальные приборы для регулирования температуры. Вода поступает в бассейны прямо из моря, волны которого плещутся в 50 м от здания аквариума. Поэтому, казалось бы, достаточно установить фильтры да провести систему аэрирования, чтобы содержать любых морских животных, в том числе и кораллы. Однако до сих пор это никому больше не удается: слишком уж капризны каменные «цветы» моря.

Аквариум создан и возглавляется двумя энтузиастами — супругами Катала. Они несколько лет вместе с небольшой группой помощников изучали условия жизни на рифе и подбирали наиболее удачное место для постройки аквариума. Теперь Катала владеют многими секретами содержания живых обитателей моря. Так, создателям аквариума удалось научиться содержать в специальных вместилищах живой корм для своих питомцев — морской планктон.

Описать весь тот богатый мир морских организмов, которые живут в нумейском аквариуме, невозможно. Простое перечисление видов читателю ничего не даст, а для того чтобы составить представление о красках, нужен по крайней мере цветной кинофильм. Кстати, все, кто имел с собой фотоаппараты и кинокамеры, усердно снимали обитателей аквариума. Здесь применено не обычное в таких случаях искусственное освещение люминесцентными лампами, а естественное; через стеклянную крышу падает прямой свет тропического солнца, и аквариумы освещены так же ярко, как рифы в море. Только в одном отделении царит полутьма. В ультрафиолетовых лучах мерцают венчики морских червей и щупальца кораллов — супруги Катала заняты изучением люминесценции морских организмов.

Каждое окно аквариума дает представление о разнообразии подводных пейзажей на рифах, окружающих Новую Каледонию. Все экспозиции созданы с таким знанием биологии и таким художественным вкусом и изяществом, что эстетическое значение не уступает научному.

Супруги Катала находились в отъезде, и мы получили некоторую интересующую нас информацию у молодой сотрудницы. В частности, она сообщила нам данные о скорости роста кораллов в условиях аквариума.

Из аквариума Квередра повез нас в город. По дороге он остановился у одного из пляжей и посигналил. Надевая на ходу халатик, к нам вышла стройная молодая женщина, жена Квередра, и пригласила всех провести вечер в их доме. Мы приняли приглашение, и машина помчалась дальше. Прекрасный вид на город, на море с маленькими островками и на белеющие от бурунов рифы открывается с одной из ближайших гор. Квередра показал нам сверху все места предстоящих работ и подробно охарактеризовал особенности каждого из рифов. До наступления темноты успели осмотреть еще и этнографический музей.

После колонизации Новой Каледонии ее коренных жителей — меланезийцев — начали оттеснять в глубь острова и даже переселять в резервации. Лишенные хороших земель и высланные в непривычные для них места, они начали вымирать. За четырнадцать лет (1887–1901) коренное население Новой Каледонии уменьшилось на одну треть. За последние сорок лет меланезийское население снова стало расти и превысило сорок тысяч человек, почти достигнув уровня 1875 года. Длительное бесправное положение коренных жителей Новой Каледонии привело к значительной утрате ими самобытной культуры. Сейчас положение изменилось, и только что созданный этнографический музей говорит о том интересе, который проявляется к культуре и искусству меланезийцев. Да и сами они пытаются спасти свою древнюю культуру. По инициативе местных органов власти (часть депутатов — меланезийцы) и при содействии энтузиастов-французов восстанавливаются национальные ремесла, собираются предметы материальной культуры.

Едва входишь в просторное, высокое и очень светлое помещение музея, как оказываешься в окружении целой серии деревянных культовых антропоморфных скульптур. По стенам в застекленных витринах размещена экспозиция, содержащая интереснейшие этнографические и археологические коллекции. Во дворике музея установлена перевезенная сюда хижина вождя одного из маленьких племен. Соломенная или травяная, она имеет цилиндрическую форму и высокую коническую крышу. Окна отсутствуют, через невысокую дверь посетители могут зайти во внутреннее помещение. Здесь пет никакой мебели и предметов, которые говорили бы о высоком общественном положении хозяина. Над крышей, на высоком шесте, укреплена дюжина раковин тритонов. Тех самых, которые уничтожают «терновых венцов», истребляющих коралловые рифы. Вождь подобрал для своей «коллекции» раковины всех возрастов, начиная с самых маленьких и кончая огромными до 40 см высотой.

При музее создана большая мастерская, в которой работает несколько молодых меланезийцев, владеющих различными народными ремеслами. Таким способом музей пытается возродить народное прикладное искусство.

Рабочие помещения и жилые дома сотрудников ОРСТОМа расположены на окраине Нумеа в чудесном парке. Небольшие домики внешне малопривлекательны, скорее похожи на бараки. Однако здесь созданы все удобства. Семья Квередра занимает один из таких домиков. Эта милая пара переселилась в Новую Каледонию с острова Мартиника. Здесь они живут уже несколько лет; жена нашего хозяина работает учительницей. Пока мы угощали шоколадом маленькую дочку хозяев, стали собираться гости — сотрудники ОРСТОМа и их жены. Ужин прошел оживленно. Он состоял из блюд классической французской кухни и различных местных фруктов. Конечно, людей, которые побывали во многих тропических странах, экзотическими фруктами не удивишь, и все же мы впервые попробовали так называемый новозеландский крыжовник, или фрукт киви. Эти плоды размером и формой похожи на небольшой лимон, но у них буро-коричневая гладкая кожица. Плод разрезают пополам и едят ложечкой зеленоватую мякоть, напоминающую клубнику, только очень острую и чуть кисловатую.

Новозеландский крыжовник, как говорит само название, не местного происхождения. Большинство других культурных растений Новой Каледонии также привозные или очень широко распространены по всей Океании. Но дикорастущие деревья, кусты и травы архипелага больше нигде не встречаются: флора Новой Каледонии насчитывает 98 % эндемиков!

Академик А. Л. Тахтаджян все дни проводил за сборами гербария в различных частях острова. Однажды к нему присоединился и я.

Выехали утром на двух машинах в сопровождении Шмидта и молодого этнографа — жены известного зоолога профессора Дорста. Вначале дорога шла по равнине среди обработанных полей, затем местность постепенно стала все более изрезанной. На фоне сухих красных холмов лишь местами зеленели группы деревьев. Только по руслам маленьких речек густо росли панданусы и высоченные прибрежные камыши. На расположенной высоко в горах лесной станции нас уже ожидали. Навстречу вышел высокий худощавый человек с биноклем на шее. Это был профессор Жан Дорст, по специальности орнитолог. Он широко известен во всем мире благодаря своим трудам об охране природы. Книга Дорста «До того как умрет природа» (М., 1968) переведена и на русский язык. В этом большом и очень серьезном труде обобщен огромный фактический материал о влиянии человека на природу на всех этапах развития общества. Особенно большое внимание уделено современному состоянию почв, водоемов, животного и растительного мира. Научный трактат Дорста, снабженный картами, схемами, графиками и цифрами, читается с захватывающим интересом. Особым пафосом проникнуты строки о будущем нашей прекрасной планеты, о том, что только любовь к природе может спасти ее от гибели.

Лесная станция — несколько небольших строений, раскинувшихся среди огромного питомника различных тропических растений. Здесь выращивают как саженцы местных редких и ценных пород, так и привозные деревья, чтобы выяснить, какие из них было бы желательно культивировать в Новой Каледонии.

На станции асфальтовая дорога заканчивается, дальше ехать на обычных автомашинах нельзя, поэтому в наше распоряжение были предоставлены три маленьких вездехода. Перевалив через крутой холм, мы проехали небольшую долину, снова поднялись в гору, и перед нами раскрылась картина тропического леса. Узкая и очень неровная дорога, с массой выбоин, ям, валунов, вьется по склонам крутых гор. Временами лес вплотную подступает к проезжей части, и кроны деревьев смыкаются над головой — едешь как в туннеле. Мостов почти нигде нет, через ручьи приходится переезжать по мелким перекатам, усыпанным галькой. Часто останавливаемся для сбора гербария. К сожалению, животных почти не видно.

Фауна Новой Каледонии вообще не очень богата. На архипелаге встречается лишь несколько видов мелких грызунов, летучие мыши, ящерицы. Змей нет совершенно, так же как и земноводных. И все же в одном из водоемов мы нашли головастиков. В дальнейшем они прожили несколько дней на судне и даже превратились в маленьких лягушек. К сожалению, лягушки погибли и определить их видовую принадлежность не удалось.

Вряд ли нам посчастливилось открыть новый вид в фауне архипелага, скорее всего кто-нибудь привез лягушек из других частей света и выпустил несколько штук в водоем, где они и отложили икру.

На Новой Каледонии обитает множество птиц, очень разнообразен мир насекомых, но мы были на архипелаге в конце зимы и ни тех, ни других почти не видели. Все же мне удалось поймать нескольких красивых дневных бабочек и увидеть еще трех или четырех.

Моя коллекция насекомых неожиданно пополнилась благодаря одному растению, которое ими питается. На солнечном откосе скалы у самой дороги краснели похожие на крупные цветки листья нипентеса (Nipentes), напоминающие формой кувшинчики. На дне этих листков-сосудов находится немного жидкости. Насекомые, привлеченные яркой окраской и сладким соком, проникают через горлышко кувшина внутрь, где начинают сосать сок, но увязают в нем и сваливаются на дно.

Жидкое содержимое ловушки имеет в своем составе ферменты, разрушающие белки. Вскоре насекомые распадаются на части, перевариваются и усваиваются растением. Очень многие насекомые и их личинки питаются растительной пищей — здесь же мы видим редкий случай обратной зависимости, когда в пищу растениям идут насекомые. В кувшинчиках я нашел много мелких насекомых, которые еще не успели перевариться. Они-то и попали в мою коллекцию.

Конечной целью нашей экскурсии была высокая гора, забраться на которую не смогли даже вездеходы. Мы долго пробирались среди густого переплетения ветвей по крутому склону, пока не остановились у небольшого хвойного растения, которое профессор Шмидт очень быстро разыскал в зарослях. Само растение (Falcatifolium taxoides) довольно обычно для горных лесов Новой Каледонии, но на нем поселился растительный паразит (Parasitactus ustus), также относящийся к хвойным. Бледные, лишенные иголок веточки паразита ничем не походили на сосну или ель. Только по строению соцветий и плодов можно установить его систематическое положение. Паразит этот — большая редкость. Профессору Шмидту известно всего несколько экземпляров, которые находятся под строгой охраной. А. Л. Тахтаджян получил разрешение взять для гербария ленинградского Ботанического института образец, и оба ботаника после фотографирования и измерения хвойного паразита несколько минут оживленно обсуждали, какую именно часть растения следует отрезать.

Экскурсия закончилась легким завтраком на берегу горного ручья. Мы сидели на больших камнях и разводили консервированный апельсиновый сок совершенно прозрачной, но несколько тепловатой водой, струившейся у нас под ногами.

Невдалеке от Нумеа зеленеет низкими кустарниками небольшой песчаный островок Мэтр — одно из излюбленных мест воскресного отдыха горожан. Вокруг много естественных пляжей, воды изобилуют различными морскими животными. На мелководье у острова кораллов нет: они не выносят близости песка, который взмучивают волны. Поэтому мотобот поставили в некотором отдалении, и аквалангисты принялись собирать материал с контрольных площадок. Я вплавь добрался до отмели, заметив по пути немало крупных морских звезд, хорошо различимых благодаря их яркой окраске. Как выяснилось, на рифе и вблизи от него на белом коралловом песке можно собрать крупных моллюсков — крылорогов (Lambis) и мурексов (Мигех). На берегу около потухших костров кучами лежат раковины этих моллюсков, а также тридакиы. Отдыхающие пекут их прямо на месте добычи. Таким образом, риф в течение круглого года снабжает жителей Нумеа питательными и вкусными дарами моря. И это вблизи города, откуда за час можно добраться на небольшой моторной или парусной лодке.

Труднодоступный барьерный риф, как и следовало ожидать, оказался еще богаче. Участок, выбранный для обследования, почти на метр погружен в воду и защищен от прибоя мощной грядой кораллов, о которую и разбиваются волны. По всей отмели буйно разрослись буроватые и зеленые ветвистые акропоры (Асгорога) — наиболее обычный род мадрепоровых кораллов, внешний вид которых можно сравнить с густой порослью молодых елочек. Плавать над ними интересно, можно хорошо все разглядеть, но зато ходить почти невозможно. Стоит встать, как тонкие веточки обламываются и вы по колено проваливаетесь в колючий куст, расцарапав икры, если ноги не защищены брезентовыми брюками. Работать можно только в хороших перчатках. Все подвижное население рифа прекрасно просматривается сквозь ажурную сетку ветвей, но оно легко ускользает от преследования, ловко пролезая или проплывая в глубину колонии. Осьминоги, крабы, рыбы, пестрые лангусты находят здесь свое спасение. Особенно осторожны лангусты. Этих крупных ракообразных ловят ради вкусного мяса. В отличие от своего холодноводного сородича — омара — лангуст лишен мощных клешней, которыми мог бы защищаться. Поэтому в случае малейшей опасности он забирается в какую-нибудь расщелину или нишу, в самую гущу сплетения кораллов и там отсиживается. Пестрая окраска хорошо маскирует рака среди кораллов. Говорят, лангуста можно заставить покинуть свое убежище, показав осьминога — его смертельного врага, которого можно поймать, опустив на дно веревку с привязанными глиняными горшками и большими консервными банками. Осьминоги на день прячутся в них и только крепче присасываются к стенкам сосудов, когда снасть начинают вынимать из воды.

Этого крупного моллюска муррекса

с красивой белой раковиной

ловят, чтобы полакомиться его вкусным мясом

Но для такой охоты на обитателей рифа требуется много времени, а у нас его как раз и не было. Пришлось идти напролом, выламывать ветви кораллов, чтобы добраться до прятавшихся животных. Один лангуст все же попался и был вытащен из коралловой чащи за длинные усы. Я долго возился, выковыривая огромного морского ежа. Он прочно упирался полсотней толстых терракотово-красных игл, скорее похожих на сигары. Подплывший Москалев топориком разбил вокруг кораллы, и ежа водворили в ведерко. Надувная лодка постепенно наполнялась кораллами, большими раковинами тридакн, морскими звездами. Начальник отряда биологически активных веществ Н. В. Молодцов нашел сорокасантиметрового тритона (Charonia tritonis), того самого моллюска, который истребляет «терновых венцов».

Крышу дом а новокаледонского вождя

украшает шест с дюжиной

крупных раковин тритонов

Кстати, этих звезд на рифе нам не попалось вовсе. Заметим, что и вода вокруг не носила никаких следов загрязнения. Работой на барьерном рифе было завершено наше пребывание на Новой Каледонии. Предстоял переход к островам Фиджи.

На Фиджи моделями для перламутровых брошек

служат сами обитатели моря

* * *

Когда судно ложится в дрейф днем, океан кажется безжизненным. Сколько ни смотри за борт, кроме синей воды ничего не увидишь. Но вот «Дмитрий Менделеев» подошел к поставленному полтора месяца назад огромному бую с приборами. И тут оказалось, что море полно жизни. Что-то заставляет его обитателей собираться вокруг плавающих предметов. Может быть, морские обрастания — гидроиды, моллюски, морские уточки — привлекают внимание мелких рыбок, а за ними сюда подходят и более крупные. Во всяком случае, каждый раз около буя оказываются какие-нибудь рыбы, и чем дольше он стоит, тем больше скапливается рыб. На этот раз их оказалось особенно много. У буя крутились темные спинороги, вокруг корабля ходили стаи метровых корифен. Описать окраску живой корифены почти невозможно. Иногда она кажется ярко-желтой, и только хвост и плавники темно-синие. Но стоит рыбе чуть углубиться, как она становится голубой. Если же корифена повернется к наблюдателю боком, то ее чешуя блестит на солнце, как ярко начищенная бронза. Недаром (хоть и неправильно) корифену называют золотой макрелью. Наши рыболовы имели полный успех — трех огромных крутолобых корифен потащили на камбуз. На мою удочку попался сорокасантиметровый пятнистый спинорог (Canthidermis maculatus). В разгар ловли под килем прошла гигантская тень, и у самого борта судна всплыл небольшой усатый кит. Через широко раскрывшиеся ноздри с шумом вырвалась струя воздуха, и кит снова погрузился в воду. Тем временем с нижней кормовой палубы поймали акулу.

Столица Фиджи — Сува встретила нас весенним праздником, символом которого служит любимый цветок океанийцев — гибискус. На праздник в Суву съехались певцы, танцоры и музыканты со многих архипелагов. Здесь они в течение нескольких дней демонстрировали свое искусство. Наиболее красивые девушки состязались на звание «мисс Гибискус». Портреты претенденток можно было видеть в витринах почти каждого магазина.

На улицах города — празднично одетая толпа; у прилавков базара идет бойкая торговля фруктами, цветами, перламутровыми брошками, раковинами, бусами, резными деревянными фигурками, плетениями, моделями парусных лодок. Воздух напоен густым сладковатым запахом копры сушеной мякоти кокосовых орехов. Краснов, Голиков и я под предводительством декана Южнотихоокеанского университета Питера Бевериджа пробираемся к автостоянке, чтобы ехать в зоологическую лабораторию. Всего час назад «Дмитрий Менделеев» встал у причала, а мы уже начали выполнять ту сложную программу, которую успели за это время выработать с Бевериджем. На минуту останавливаемся, чтобы приобрести план города, и еще некоторое время любуемся весьма оригинальной рекламой спортивного магазина. На фоне ровной голубоватой стены дома, изгибая чешуйчатый хвост, плывет русалка, преследуемая аквалангистом. Он энергично работает ластами и не замечает, что сам находится в опасности: за ним гонится акула, хищно щелкая зубастыми челюстями.

Беверидж приглашает всех в маленькое кафе. Обслуживают здесь молодые девушки в необычных костюмах — пестрых нейлоновых кофточках и травяных юбочках. На низком столике в большой широкой деревянной чаше налита кава напиток, который приготовляется из корней одного из видов перца (Piper methysticum). Прежде каву пили лишь в особых случаях. Ее употребление непременно сопровождалось рядом церемоний. Готовили напиток женщины, разжевывая корни и сплевывая в чашку. Под влиянием слюны настой начинал бродить, образовывался горьковатый, слегка пьянящий напиток. Теперь корни измельчают на терке и сбраживают ферментами. Все ингредиенты для приготовления кавы можно купить в любой продовольственной лавке. Конечно же, ею угощают туристов.

Девушка зачерпнула из чаши деревянным ковшом с полстакана желтоватой, слегка мутной жидкости, вылила ее в полированную скорлупу кокосового ореха и с улыбкой протянула мне. Я не знал о современном рецепте приготовления кавы и, собравшись с духом, выпил тепловатую, слегка вяжущую жидкость. Опа мне даже понравилась. Голиков и Краснов, вообще не знакомые с традиционным рецептом, опорожнили кокосовые скорлупки, не поморщившись. Тем временем другая девушка в таком же точно наряде бойко застучала на пишущей машинке, и нам вручили красочные именные дипломы о только что состоявшемся торжественном акте фиджийского гостеприимства.

В такой чаше на Фиджи подают каву

Южнотихоокеанский университет находится на окраине Сувы. Он открыт совсем недавно (в 1968 г.) и предназначен для подготовки национальных кадров англоязычных стран Океании. Помещения университета — бывшие бараки одной из новозеландских воинских частей, расквартированных на Фиджи во время второй мировой войны. Структура университета несколько необычна. В его составе три основных факультета: общеобразовательный, национальных ресурсов, социального и экономического развития; кроме того, имеется четвертый факультет — подготовительный, которым и руководит Питер Беверидж. Обучение на нем длится от года до четырех, что связано с различным уровнем первоначальной подготовки студентов. Обучение платное. На подготовительном факультете — 60 фиджийских долларов в год. Далее плата удваивается при переходе на каждый последующий курс. Кроме того, более 300 долларов ежегодно вносится за питание, за лабораторные занятия и в студенческую ассоциацию. Естественно, что обучаться в университете могут только дети из очень богатых семей или же студенты, целиком находящиеся на обеспечении государства.

Несмотря на материальную поддержку, которую университету оказывают страны Океании, посылающие студентов, а также Великобритания, Австралия, Новая Зеландия, Индия[18] и Канада, средств не хватает. Поэтому Питер Беверидж все свободное время отдает созданию учебного Зоологического музея при университете. Он отпер дверь одного из небольших домиков и показал, что ему удалось собрать и своими руками (лаборанта нет) отпрепарировать и смонтировать. Коллекция оказалась очень богатой, наиболее хорошо в ней представлены морские животные. Беверидж побывал на всех ближайших рифах и прекрасно знает местную фауну. Ему удалось собрать как типичных, так и очень редких животных. Однако музею не хватает специальной посуды, хорошей мебели — пока все приходится хранить в обычных банках на стеллажах.

Ближе к вечеру в одном из учебных помещений для научного состава нашей экспедиции состоялся прием, на котором присутствовали профессора и преподаватели университета. Беверидж познакомил нас со своим другом ихтиологом Грэмом, и мы еще раз, уже в деталях, обсудили предстоящую на завтра работу на рифах. Уже стемнело, когда Беверидж довез нас до места, где проходили народные гулянья и должен был состояться концерт под романтическим названием «Тихоокеанская ночь».

Мы прибыли как раз в тот момент, когда на высокой эстраде генерал-губернатор Фиджи сэр Роберт Фостер[19] возложил корону на темноволосую головку стройной девушки, провозгласив ее «мисс Гибискус 1971». Вновь избранная королева в сопровождении двух других граций, занявших в состязании второе и третье места, спустилась на поле и объехала его в открытом автомобиле. Новая «мисс Гибискус» — метиска; несмотря на типично меланезийскую внешность, она носит вполне европейское имя — Верна Томас. Незадолго до праздника ей исполнилось 22 года, но этот триумф был для Верны не первым. В 19 лет она уже получила звание «мисс Фиджи», а год спустя поехала в Австралию в качестве претендентки на звание «мисс Тихий Океан». Но здесь ей не повезло, и она вернулась на родину, чтобы продолжать работу в одном из банков. В интервью, данном ею на следующий день, «мисс Гибискус» заявила, что намерена использовать свою премию (авиаэкскурсию в Канаду) для повышения престижа Фиджи, что она теперь чувствует себя действительно великой и способной сделать много хорошего и доброго людям, но не расстанется со своей главной мечтой — стать манекенщицей.

Начался концерт. Зрители заполнили большое зеленое поле, окружив ярко освещенную эстраду. Первые ряды заняли гости — ансамбли с островов Тонга, Эллис, Гилберта, Самоа и других архипелагов Океании. Певцы и музыканты сидели прямо на траве, а очередная группа танцоров поднималась на эстраду. Под мелодичный аккомпанемент юноши и девушки в национальных костюмах, украшенные ожерельями из раковин каури, с красными цветками гибискуса в волосах, исполняли танцы своих островов. В концерте приняли также участие английские школьники с Фиджи и группа совсем маленьких девочек и мальчиков — воспитанников балетной школы. Манера танца в Океании очень своеобразна, ноги в нем почти не участвуют, танцоры лишь слегка переступают ими, обычно не сходя с места. Главная прелесть — в изящных, плавных и выразительных движениях рук. Теплый морской ветерок, приносящий едва заметный сладковатый запах копры, черное небо с массой ярких звезд и прекрасно сложенные смуглые тела танцоров в легких одеждах, движущиеся в освещенном кругу под чарующую музыку, невольно создают у зрителей праздничное, лирическое настроение. Хотя на концерте присутствовало несколько тысяч человек (в самой Суве проживает около 60 тысяч), все тихо стояли в темноте ночи и только в период коротких антрактов вполголоса переговаривались между собой. Многие пришли семьями с маленькими детьми, которых держали на руках. Детишки постарше, пользуясь привилегиями своего возраста, тихонько пробирались поближе к эстраде и вскоре кольцом окружили артистов. Все зрители держались с достоинством, но совершенно непринужденно: ни толкотни, ни суеты. Молодая девушка в коротком белом платье, с венком на голове, заметив на шее у Голикова бинокль (мы стояли довольно далеко от эстрады), захотела посмотреть в него на танцоров. Вскоре вокруг нас собралась целая группа желающих воспользоваться оптикой. Бинокль переходил из рук в руки.

По краям поля в многочисленных павильонах и ларьках, на расставленных столах и вразнос продавались сладости, кока-кола, фруктовые соки. Рядом помещались и различные аттракционы. Здесь можно проверить свою ловкость, меткость руки и верность глаза, метая в цель цветные стрелы, набрасывая кольца на головы кукол или попадая шариком в раскрашенные ячейки. Ставка двадцать — тридцать центов, при удаче можно выиграть фарфоровую чашку, куклу в национальном. костюме фиджийки, сумочку из травы, украшенную каури, красивую раковину. На столах со знаками, изображающими цветок, корону и все четыре карточные масти, шла азартная игра. Крупье бросал на стол два кубика с теми же рисунками и в зависимости от того, как они выпали, сгребал со стола все ставки или же расплачивался с некоторыми игроками. Ставки достигали 50 фиджийских долларов (более крупных я не видел). В 9 часов 15 минут прозвучал гонг, и все столы, где шли азартные игры, несмотря на отчаянные протесты игроков, были свернуты и убраны, а веселье вокруг продолжалось. С середины поля звучала музыка, раздавались песни, все новые группы танцоров поднимались на эстраду.

Наутро погода резко изменилась, пошел дождь, временами налетали шквалы. Питер Беверидж на своем маленьком моторном катере «Зоеа»[20] в сопровождении Грэма прибыл, как и обещал, к девяти утра. Он усадил меня и Краснова на крыше рубки, чтобы загрузить посильнее носовую часть катера, а сам встал у штурвала. Грэм внизу в каюте готовил акваланги. Бесшумно заработал мощный подвесной мотор, и маленькое судно ста ло набирать ход. Когда мы вышли за пределы порта, Питер прибавил газ и «Зоеа», приподняв нос, понеслась с бешеной скоростью. Несмотря на довольно сильное волнение, качки вовсе не ощущалось, ее заменили тяжелые удары волн. Казалось, катер несется по камням и вот-вот его дно будет разбито. Каскады брызг, смешиваясь с налетающим дождем, промочили нас до нитки, правда наши костюмы и предназначались для работы на рифе. Мы ухватились за леера и надели маски, иначе пришлось бы закрыть глаза. Через полчаса Сува скрылась из виду. Питер остановился около одного из островков. Здесь на борт были подняты кораллы поли-фпллия (Polyphillia), напоминающие тонкостенную округлую чашу. Этот коралл не прирастает к грунту, а лежит на песке выпуклой стороной наружу. Его поверхность покрыта тончайшим рельефным рисунком из коротких гребней и борозд между ними. Полифиллия не колониальный, а одиночный организм — случай довольно редкий для мадрепорового коралла. Если он развивался нормально, то через всю поверхность проходит одна более глубокая борозда — первичный рот полипа. По мере роста на поверхности чаши возникают многочисленные маленькие бороздки, окруженные (конечно, только у живых особей) венчиками щупалец — это дополнительные рты. Случается, что такой тонкостенный коралл разбивается, тогда каждый осколок начинает самостоятельную жизнь. Он продолжает расти и постепенно приобретает характерную чашевидную форму, но следов первичного рта на нем уже нет. Несколько десятков красивых кораллов величиной от розетки для варенья до половинки небольшого арбуза сложили в полиэтиленовый таз. Мы очень волновались, как бы они не побились от тряски. Пришлось переложить кораллы водорослями; впоследствии эту упаковку забрал себе Петров, так как обнаружил среди нее какие-то любопытные виды.

Еще несколько минут бешеной тряски по мелкой волне, и мы у цели. Обширный риф обнажался на глазах — кончался отлив. Катер поставили на якоре в укрытой от прибоя бухточке и вплавь переправились на берег. Сразу же обнаружили скопления «терновых венцов». Большие серые звезды с оранжевыми иглами лежали в ваннах, оставшихся после ухода воды, на мелководье и даже на осушке. Поврежденных ими кораллов было немного. Мы предусмотрительно захватили для «терновых венцов» формалин и большие металлические баки из-под белой краски, которой постоянно подновляют корпус «Дмитрия Менделеева». Это на рифах Океании «терновые венцы» — обычное дело, а в коллекциях советских биологических учреждений их нет. В университетах и педагогических институтах студентов знакомят с ними только по картинкам. Вскоре два бака были доверху заполнены звездами, и мы пошли по обсохшему рифу в сторону моря.

Обычно в осушной полосе риф зеленовато-бурый — такого цвета здесь и живые кораллы, и покрытые пленками водорослей мертвые колонии. Этот риф был темно-красного цвета благодаря обильному разрастанию кораллов, которые называются органчиками (Tubipora). Колония состоит из темно-красных известковых скелетных трубок толщиной в стержень шариковой ручки. Пучки трубок соединены между собой поперечными пластинками того же цвета. Но вот начинается прилив, и органчики из красных становятся ярко-зелеными. Стоит колонии оказаться под водой, как из трубочек высовываются маленькие зеленые полипчики и широко распускают все восемь своих щупалец. Волны колышут их, и весь риф становится похожим на луг, поросший низкой, густой и мягкой травой.

К сожалению, восхищаться красотой рифов у берегов Фиджи помешала нам плохая погода. И в этот и в последующие дни приходилось работать на сильном ветру и периодически мокнуть под дождем. Но, конечно, непогода эта была пустяком по сравнению с ураганом по имени «Биби», который обрушился на Фиджи в октябре 1972 г. Об этом бедствии писали газеты всего мира, а некоторые подробности сообщила мне сотрудница гидрографической службы Фиджи Нова Бьюкенен;

«Я не в состоянии описать Вам хаос, смерть и разрушение, которые испытали островитяне. Особенно пострадало северо-западное побережье острова Вити-Леву, в том числе город Лаутока, где тысячи жителей лишились крова. Погибло много рыбаков в море, но и на берегу находиться было небезопасно. Восемнадцать человек оказались погребенными под упавшими деревьями и развалинами собственных домов. Были разрушены мосты и дороги почти по всему архипелагу. Наш дом не пострадал, так как центр циклона прошел в 30 милях от Сувы, но три ночи я не спала. Дом качался, и я все время боялась, что он не устоит. Ветер гулял от стены к стене, и многие, даже тяжелые предметы сдувало со своих мест. Ураган нанес страшный ущерб посевам. В некоторых районах население совершенно лишилось пропитания. Правительство было вынуждено выделить средства, на которые шестьдесят тысяч человек получили возможность существовать в течение шести месяцев, пока не вырастет новый урожай. Сумма урона достигла двух миллионов долларов, и последствия урагана будут ощущаться еще в течение десяти лет, так как погибло много кокосовых пальм — одной из главнейших сельскохозяйственных культур Фиджи».

С Новой Бьюкенен мы познакомились сразу же, как только «Дмитрий Менделеев» встал у причала Сувы. Эта молодая высокая брюнетка с ярким румянцем и серьгами в виде якорьков, в белой форме морского офицера, оказалась страстной поклонницей русского искусства и литературы.

Она пригласила А. А. Аксенова, геолога А. В. Живаго и меня провести последний вечер нашего пребывания на Фиджи в ее доме. Там оказалась масса детей и собак — все они тоже были гостями. Дети приходили поиграть или взять книжку. Вскоре они ушли, а собаки остались. Неожиданно появлялись новые псы, всех их хозяйка знала поименно.

На полке я увидел книги Толстого, Горького, Паустовского. Нова изучает русский язык, но говорить на нем еще не решается. Много лет опа выписывает русские книги и журналы. Когда «Moscow News» объявляет конкурсы на лучшее знание России, Нова отвечает на большинство вопросов по русской истории, искусству, архитектуре и литературе. Дважды она получала призы этой газеты.

Весь вечер в уютной гостиной в компании Новы Бьюкенен и ее матери мы слушали русскую музыку.

Архипелаги Фиджи и Самоа расположены довольно близко друг от друга, но между ними проходит 180-й меридиан, отделяющий Восточное полушарие от Западного. Мы покидали Суву вечером 6 сентября. В это самое время в столице Западного Самоа, городе Апиа, куда мы теперь направлялись, тоже наступил вечер, но не 6-го, а 5-го сентября. Чтобы привести судовой календарь в соответствие с местоположением судна, весь следующий день тоже считался понедельником 6-го сентября. Это нарушило планы нашей хозяйственной комиссии. Стараясь разнообразить стол, она составляла меню на десять дней вперед и вывешивала его на видном месте. Теперь же два дня подряд приходилось готовить одно и то же.

Апиа совсем маленький городок, вместе с пригородами насчитывает всего двадцать пять тысяч человек, но кажется еще меньше из-за своей разбросанности, массы зелени, среди которой скрываются домики жителей, и особенностей архитектуры и планировки. Почти все дома одноэтажные или двухэтажные, как правило деревянные. При входе в бухту видны лишь маяк да белый собор с двумя башнями, а весь город скрывается в зелени густой тропической растительности. Самая оживленная магистраль Апиа — ее набережная. Здесь находятся крупные магазины и крытый базар.

«Дмитрий Менделеев» встал у причала в сумерки, и первое знакомство с городом состоялось в темноте. По слабоосвещенной набережной небольшими группами прогуливалась молодежь. Улицы были почти безлюдны, только в двух или трех кафе горел свет, и оттуда раздавались пение и музыка.

День начался, как обычно, с работы на рифе. На этот раз нам не очень повезло. Через проход из бухты вышли легко, так как он достаточно широк, но в море нашу дори стало сильно качать. Попытались найти проход в лагуну, которую заранее отметили на карте. Наш постоянный моторист — матрос Витя Нечаев делал отчаянные попытки пробраться между рифами, но всякий раз безуспешно. Невдалеке в маленькой лодке с противовесом сидел плотный полинезиец средних лет и ловил острогой рыбу. По временам он слезал на риф и стоял там по пояс в воде. Хотя рыболов и был защищен внешним барьером, через который мы тщетно искали проход, волны били его нещадно. Наконец это ему надоело, и он, ловко работая веслом, пошел на своем суденышке к берегу.

Решив, что в лагуну проникнуть не удастся, мы бросили якорь с внешней стороны рифа, и аквалангисты попрыгали за борт. Вскоре один из них вернулся, сообщив о сильном придонном течении в сторону моря. После короткого совещания решили перейти на другое место, но и там подводное течение сносило дори и сбивало с ног аквалангистов, когда они начинали сборы у дна. Пришлось возвращаться в бухту. При входе в нее неожиданно заметили обнажившийся в отлив риф и стали около него на якорь. Хотя и в этом месте волны били очень сильно, все же удалось высадиться и провести подводные работы. Ныряя под нависшие кораллы, в полутьме подводных гротов Москалев обнаружил нежные фиолетово-красные колонии гидрокораллов (Distichopora), представителей еще одной группы кишечнополостных с твердым известковым скелетом, которые участвуют в образовании рифов. В отличие от других кораллов они всегда поселяются в затененных местах.

Несмотря на значительный опыт работы на рифах, многие из нас поранили себе ноги и руки. Все очень устали. В мокрых штормовках и комбинезонах, с тяжелыми ведрами и питонзами в руках мы поднялись по трапу и направились к своей лаборатории на корме. Здесь, перед запертой дверью, пас ожидал невысокий худощавый человек в шортах и рубашке с короткими рукавами. Он назвал себя Карлом Маршаллом и попросил разрешения познакомиться с нашей работой. Сам Маршалл тоже биолог, но работает в области далекой от морских исследований. Его специальность — разработка методов борьбы с вредными насекомыми. На Самоа он воевал с вредителями кокосовых пальм.

Маршалл побыл в лаборатории недолго. Увидев, что все мы заняты срочной работой, он деликатно удалился, но предварительно пригласил Голикова, Беккера и меня побывать на кокосовой станции. Маршалл обещал также быть нашим гидом во время экскурсии по острову.

Он появился у нас утром и сразу же повез на базар за кокосовыми орехами. Затем мы поехали к дому Стивенсона. На нынешней окраине Апиа протекли четыре последних года жизни Роберта Льюиса Стивенсона.

Тяжело больной писатель после длительного путешествия по островам Океании выбрал себе наконец место постоянного жительства и поселился с семьей в маленьком имении Ваилиме, в нескольких километрах от крошечной тогда Апиа. Благотворный климат Самоа придал ему новые силы. Устами героя одного из своих романов Р. Стивенсон говорит: «Вид этих лесов, гор и необыкновенный аромат обновили мою кровь». В своем доме у подножия горы Ваэа писатель много работал. Здесь написаны путевые очерки «В Южных морях», сборник повестей и рассказов под общим названием «Вечерние беседы на островах», роман «Катриона».

Дом Р. Стивенсона сейчас служит

официальной резиденцией

главы государства Западное Самоа

В гостях у Стивенсона постоянно бывали местные жители, которые вскоре стали его друзьями. В этот период на Самоа шла острая политическая борьба между Соединенными Штатами, Англией и Германией за обладание архипелагом. В Апиа находились консулы всех трех стран, вовлекавшие в интриги и самоанских вождей.

Беззастенчивое изъятие земель колонизаторами, нещадная эксплуатация полинезийцев, введение принудительного труда и, наконец, назначение на «престол» Самоа марионеточного короля Лаупепы, не пользовавшегося популярностью у народа, привели к восстанию самоанцев, во главе которого встал вождь Матаафа. Это был решительный и независимый человек, пытавшийся защитить островитян от чужеземных угнетателей. Назревала гражданская война, исход которой решило вмешательство английского крейсера «Катумба». Войска Матаафы были разбиты, он сам и сорок других вождей разных рангов брошены в тюрьму. Стивенсон всеми силами старался облегчить судьбу своего друга Матаафы и других заключенных. Еще до восстания он писал гневные письма в лондонскую газету «Таймс», разоблачая в них действия колонизаторов. Стивенсон издал книгу «Примечания к истории: восемь лет волнений на Самоа»[21]. В первые годы жизни на Самоа он особенно резко высказывался о действиях германского консула. Наилучший выход писатель видел в переходе островов под протекторат Великобритании. После поражения Матаафы взгляды Стивенсона изменились. В беседе с американским корреспондентом он заявил: «Три державы должны полностью уйти, оставив туземцев в покое, и позволить им управлять островами по своему усмотрению».

Пожелание Стивенсона осуществилось лишь через 70 лет. 1 января 1962 г. появилось первое в Океании независимое государство — Западное Самоа. Восточные острова архипелага и по сей день принадлежат Соединенным Штатам Америки.

Сейчас к дому Стивенсона ведет широкое асфальтированное шоссе. Оно проходит там, где в 1894 г., после освобождения вождей из тюрьмы, островитяне проложили «Дорогу благодарности». На дереве у начала дороги была прибита доска с текстом, подписанным вождями: «Мы храним в памяти исключительную доброту мистера Р. Стивенсона и его полную любви заботу о нас во время наших горестных испытаний. Поэтому мы приготовили ему такой подарок, который сохранится навсегда, — построили эту дорогу».

Эти слова и сейчас можно прочесть при въезде на территорию усадьбы. Большой дом с тенистой галереей стоит посреди ровной зеленой лужайки. Часть помещений в нем сохраняется в том же виде, как и при жизни писателя.

Посидев под цветущим кустом гибискуса, мы выпили кокосовое молоко из орехов и пошли по узкой петляющей дорожке на гору Ваэа. Она проложена в том же 1894 г. и названа самоанцами «Дорогой скорби», так как ведет к могиле писателя.

С вершины Ваэа открывается великолепный вид на море, на зеленые долины и горы, покрытые сплошным лесом. У основания горы виднеется площадка и окруженный цветущими кустами дом Стивенсона. «Дорога скорби» с ее каменными ступеньками и крутыми подъемами на всем протяжении укрыта тенью от крон мощных деревьев. В сухой листве под ними с шуршанием носятся большие зеленые ящерицы.

Сверху Маршалл показал нам питомник кокосовых пальм и других тропических культур, где он работает уже несколько лет.

Главная его задача: борьба с жуком-носорогом (Oryctes rhinoceros) — серьезным вредителем кокосовых пальм. Внешне этот большой коричневый жук очень похож на тех жуков-носорогов, которые встречаются в лесах средней и южной полосы европейской части нашей страны. Многие знают этих темно-коричневых жуков с большим рогом на голове у самца. Наш жук безвреден, зато его тропический собрат приносит значительный ущерб. Личинки питаются гниющей древесиной, но взрослые насекомые забираются в крону кокосовой пальмы и перегрызают основания молодых листьев. При массовом размножении жука-носорога пальмы стоят голые, как телеграфные столбы, и многие гибнут. Но и небольшое количество жуков может сильно понизить урожай кокосовых орехов. В районах, где кокосовые пальмы — основная культура, жук-носорог — серьезное бедствие, не менее страшное, чем саранча для зерновых культур Африки, Азии и Европы.

Мне приходилось видеть, как борются с этим вредителем в штате Керала в Индии. Целыми днями молодые люди, вооружившись миниатюрным копьем, лазят с пальмы на пальму и запускают свое оружие в листовое влагалище, пронизывая жуков острием. Способ этот очень трудоемкий и малоэффективный, так как место уничтоженного жука вскоре может занять другой. По дороге в лабораторию Маршалл рассказал, что им применяется биологический метод борьбы с пальмовыми жуками-носорогами. Он нашел бактерии, уничтожающие личинок. Размножая их на искусственных средах в лабораторных условиях, Маршалл затем обрабатывает гниющие стволы и пни, а также почву под пальмами. Заболевшие личинки почти всегда погибают, а если и остаются живыми, то развившиеся из них взрослые особи, разлетаясь вокруг, заражают других жуков и передают болезнь потомству, которое от нее и гибнет. Для других насекомых и для человека эти бактерии совершенно не опасны.

В лаборатории мы увидели фотографии безлиственных пальмовых рощ, какими они были три года назад, а из окна могли любоваться прекрасным состоянием той же плантации.

Большая и сложная работа, которая ведется в лаборатории, имеет важное значение для экономики тропических стран, в первую очередь для Океании, благополучие народов которой в значительной степени зависит от урожая кокосовых орехов.

Маршалл находит время и для своего хобби — изучения рифов и наблюдения различных морских животных, содержащихся в аквариуме. Этому прекрасному натуралисту, который в одинаковой мере владеет и энтомологическими и микробиологическими методами исследования, удалось в изолированном от моря аквариуме с помощью им самим сконструированной аппаратуры содержать не только капризных коралловых рыбок, моллюсков, актиний и других обитателей рифов, но и несколько видов самих кораллов. Демонстрируя нам свое аквариумное хозяйство, Маршалл подцепил стеклянной трубочкой небольшую рыбку и поднес ее к щели в колонии коралла. Тотчас показался малюсенький осьминог, схватил рыбку и стремглав укрылся в той же щели. В отдельном аквариуме, тоже в небольшой колонии кораллов, живут морские черви палоло.

Палоло особенно многочисленны у берегов Самоа. Они достигают в длину до 40 см, но в течение почти всего года палоло никто не видит, так как черви прячутся глубоко в полипняке. К октябрю (то есть в разгар весны) задние концы червей наполняются яйцами или спермиями. Затем они отделяются от передней части тела и всплывают на поверхность моря. Это происходит среди ночи, на шестой — восьмой день после полнолуния, сперва в октябре, а потом еще раз в ноябре. Они всплывают в таком невероятном количестве, что вода становится густой, как суп с вермишелью. Палоло и лакомство, и национальное блюдо, и повседневная пища самоанцев. Они ловят этих червей и едят их тут же на рифе, запекают, завернув в листья, на кострах и в земляных печках, а также сушат впрок. Потом в течение всего года они едят сушеных палоло, разводя их кокосовым молоком и делая из этого теста своеобразную запеканку, похожую по цвету на шпинат (отсюда и латинское название червя — Eunice vlridis, означающее в переводе «зеленый»), Палоло обладают специфическим вкусом и очень питательны. Они содержат много белков, кальций, фосфор, витамины «А» и «В₂».

Самоанцы заранее знают, в какую ночь палоло покинут риф, и готовят к этому времени лодки и снасти. Все население деревни с вечера собирается на берегу напротив рифа. Начинаются танцы и песни, все веселы и возбуждены. С наступлением темноты на риф посылают наблюдателей, которые держат в руках факелы из сухих листьев кокосовой пальмы (а теперь также и электрические фонари). Вот один из таких разведчиков, быстро перебегая с места на место, черпает воду руками и кричит:

— Палоло пришел!

Немедленно все певцы и танцоры хватают свои сети, корзины, черпаки, ведра и, толкаясь, с криками и смехом мчатся на риф. Всего два часа палоло будут плавать на поверхности моря, а затем их оболочки лопнут и все содержимое бесследно размоет вода. За это время надо успеть собрать как можно больше вкусных червей. Лов продолжается три ночи подряд.

К нашему огорчению, ночь палоло должна была наступить только через месяц после ухода «Дмитрия Менделеева» на север, и мы не смогли увидеть этого удивительного явления. Маршалл посочувствовал нам: он тут же извлек из аквариума нескольких червей и подарил их мне. Он не смог угостить нас этим блюдом, но взамен предложил попробовать другие самоанские кушанья в одном из загородных ресторанов.

В рационе островитян продукты, добываемые в море, играют весьма существенную роль. Не только палоло, но и многие другие съедобные животные обитают на коралловых рифах.

В меню, предложенном нашему вниманию полной полинезийкой — хозяйкой ресторанчика, стоящего на самом берегу океана, входило большое число даров моря. На закуску подали сырую кефаль, нарезанную маленькими кубиками и вымоченную в смеси лимонного сока и мякоти молодого кокосового ореха. Затем появились трепанги. У местного вида стенка тела и кожа ядовиты, поэтому едят только внутренности. Их употребляют в свежем виде либо без всяких приправ, либо с острым соусом. Хотя мы и съели полную чашку, но особенного удовольствия не получили (внутренние органы трепангов покрыты очень липкой слизью и потому прочно приклеиваются к нёбу и языку). Гораздо больше понравился всем тушенный в коричневом соусе осьминог. Наконец подали коронное блюдо — свинину, запеченную в земляной печи. Гарниром служили капуста, салат и клубни сладкого картофеля — батата. Хлеба на столе не было, вместо него в корзиночке лежали желтоватые ломтики вареных плодов хлебного дерева и серо-коричневые кусочки таро.

По дороге на причал я спросил у Маршалла, нельзя ли раздобыть для коллекции экземпляр характерного наземного ракообразного Океании — пальмового вора (Birgus latro). До сих пор мне ни разу не удавалось поймать этого крупного рака или хотя бы увидеть его в природных условиях. Оказалось, что у Маршалла в лаборатории был заспиртованный экземпляр, и он тут же отправился за ним.

Пальмовый вор становится теперь все более редким, так как его преследуют ради вкусного мяса. По своему систематическому положению он близок к ракам-отшельникам: молодые животные тоже прячут мягкое брюшко в пустой раковине моллюска. Сведения об этом раке, которые можно почерпнуть и в научной и популярной литературе, во многом весьма противоречивы.

«Пальмовый вор, — сообщает, одна из книг, — называется так потому, что по ночам залезает на кокосовые пальмы, отстригает орехи и затем спускается вниз, чтобы полакомиться ими. Своей большой клешней рак вскрывает орех и выедает жирную копру». Описывают такой способ ловли пальмовых воров. В роще, где замечены эти животные, нужно ночью прибить на стволах пальм дощечки. Когда рак, спускаясь вниз, коснется такой дощечки концом брюшка (сигнал, что спуск окончен), он отпускает лапы и, падая на землю, разбивается. Тому, кто хоть раз пытался вскрыть кокосовый орех, должно быть ясно, что никакой рак с такой работой не справится. Чтобы добраться до содержимого ореха, сперва нужно удалить толстый слой волокнистой койры. Человек делает это при помощи топора или большого тяжелого тесака. Но и это еще не все. Копра одета снаружи прочной скорлупой, которую вскрыть рачьей клешней невозможно. Некоторые авторы утверждают, будто оторванные пальмовым вором орехи разбиваются при падении, что также совершенно исключено: толстая волокнистая оболочка надежно защищает орехи от повреждений. Но тогда неясно, для чего вообще рак лазает на пальмы, ведь орехи и сами в изобилии падают вниз во время сильного ветра или при созревании. Исходя из этих соображений можно предположить, что все рассказы о пальмовых ворах, лазающихиа деревья, — чистейший вымысел и что они вообще не едят кокосовых орехов. Но я сам видел в кино, как этот рак проворно поднимается по стволу. В книге О. Б. Мокиевского «Нусантара» помещена оригинальная фотография — пальмовый вор на стволе пальмы[22]. В общем, как это часто бывает, образ жизни обычного животного остается неизвестным, и непроверенные сведения о нем переходят из книги в книгу.

Маршалл где-то задержался и привез свой подарок уже перед самым отходом «Дмитрия Менделеева». Я не успел спросить его мнения о поведении пальмового вора и проверить сведения о том, что крупный рак, защищаясь, способен перекусить клешней кисть человеческой руки.

Раздались прощальные гудки, и в наступающей темноте мы стали быстро уходить в открытое море. Работы на рифах у высоких островов закончились, нас ждали атоллы.

В самоанском доме нет стен — так его

лучше продувает свежий морской ветерок