Он приходит ко мне, с головы до пят покрытый засохшей грязью. Настоящая статуя из грязи, однако способная дышать. Воздух со свистом проникает в него и вырывается наружу. Он встает у изножья моей кровати. Все тихо, даже когда ветер громыхает кровлей, которую я наскоро заделал рифленым железом. Он ничего не говорит. Иногда мне хочется, чтобы он нарушил безмолвие, но потом я пугаюсь того, что он скажет. Я чувствую запах грязи. Эту вонь невозможно забыть. Густую, вязкую, отдающую дерьмом и гниющей плотью, порохом и хлорной известью. Он сам вымазался этой грязью. Замаскировался. Он может оказаться кем угодно, но я знаю, кто он такой.

Я зажигаю свечу и встаю с кровати — понимаю, что больше не усну. Шумит ветер, и сквозь его порывы я различаю, как море рокочет у подножия утесов. Сейчас ночь, но я еще могу поработать. Зажигаю светильник и достаю иголку с ниткой из швейной коробки, которую оставила мне Мэри Паско. Мои штаны давно пора починить. Они добротные, из плотного вельвета, но истерлись на коленях. Может быть, швец из меня так себе, но с этой задачей я справлюсь. Лучше всего поставить кожаные заплаты, однако кожи у меня нет, поэтому я использую ткань от карманов. Заплаты я пришиваю по всей окружности, сколь возможно крепко и аккуратно. Смотрю на свою работу, а потом проделываю все еще раз, пока не убеждаюсь, что заплаты будут держаться.

Когда я поднимаю помутневшие от шитья глаза, его нет. У изножья моей постели только тяжелый сосновый сундук с выжженными на нем инициалами Мэри Паско. Сундук был весь черный от копоти, но я его отскоблил.

Я задумываюсь, как же он приходит. Отодвигает ли он сундук? А может быть, оказывается внутри сундука, или сундук оказывается внутри него? Не стоит мне об этом думать. От таких мыслей мой рассудок мутится, как и мои глаза.

Завтра я высаживаю картошку. Почву я уже подготовил. В октябре, только оказавшись здесь, я тщательно вскопал землю и удобрил перегнившими водорослями из кучи, которую Мэри Паско натаскала с побережья, когда еще была в силе. Она говорила, что водоросли уберегут картошку от заболеваний. Картошка для посадки уже разложена по лоткам и дает ростки. Крепкие ростки.

Фредерик… Теперь я могу произнести его имя вслух, ничего не опасаясь. Этой ночью он не вернется. У меня была мысль, что если бы он явился днем, я бы отвел его к водопойному корыту на соседнем поле и отмыл добела. Или он встал бы у ручья, а я лил бы на него воду, ведро за ведром. Это как вытаскивать из земли молодую картошку. Но я знаю, что он вернется следующей ночью, по-прежнему весь в грязи. Она никогда не засыхает и не образует корку. Она всегда мокрая и блестящая, как крысиные глазки в глубине землянки. А он снаружи, под ветром и дождем, дождь стекает по нему, превращая землю в грязь, в которой можно утонуть.

Если человек увяз в грязи, то самостоятельно ему не выбраться. Нужны еще два человека. Кладете по бокам от него деревянные жерди. И вытаскиваете его, сперва один ботинок, затем другой. Это медленная работа. Часто времени не хватает, и приходится оставить бедолагу. Обычно грязь не такая глубокая. Не доходит до колен, но человек не может высвободиться самостоятельно, а если потеряет равновесие и упадет вперед, то захлебнется. Издалека слышно, как кричат люди, угодившие в такую ловушку. Но это происходило позже. Фредерик погиб, когда грязи было еще не слишком много.

На стене у меня календарь, и я отмечаю в нем прошедшие дни. Записываю, сколько грядок засадил: ранний картофель, репа, морковь, свекла, капуста и прочее. Весна выдалась теплая, поэтому и почва мягкая и податливая. Я посадил несколько кустов крыжовника, потому что они устойчивы против ветра. Вокруг огорода Мэри Паско устроила живую изгородь. О доме она не заботилась: затыкала окна тряпьем, позволяла птицам вить гнезда в дымоходе, но отлично знала, как прокормиться со своего клочка земли. Она оставила мне дом и землю вокруг него, которая, возможно, никогда ей не принадлежала, но она присвоила ее. «Почему бы ей не обзавестись своим куском земли, — говаривала моя мать, — если у других в собственности по полграфства». Мэри Паско оставила мне козу и кур. По ее собственным словам, раньше она держала свинью, но я этого не помню.

Я знал ее лучше, чем другие дети, потому что с ней дружила моя мать. Я видел, как старуха шагала в город с корзиной на ремне, полной яиц. Иногда мы с Фредериком встречали ее на берегу, где она собирала мидий, а мы направлялись в Сенару или куда-нибудь дальше. Мы с Фредериком шли бок о бок. В карманах у нас были бутерброды с сыром, а он иногда брал с собой плитку шоколада или пригоршню изюма. Он делился всем этим с такой легкостью — и не скажешь, что принадлежало ему, а что мне. Я не встречал никого, кто обладал бы такой способностью, пока не оказался в армии. У нас были при себе сборники стихов — точнее, Фредерик приносил их из отцовской библиотеки, а я читал. Фредерик собирался стать юристом. Он доучился в школе, продолжил образование в Труро, а потом в пансионе.

Я ушел из школы одиннадцати лет от роду, за год до того, как должен был ее окончить, но в тогдашних обстоятельствах ничего другого не оставалось. Моей матери было нужно, чтобы я зарабатывал. Она больше ни на кого не могла рассчитывать. Много лет, пока я оставался ребенком, она ходила убираться в больших домах: Лезард-Хаус, четыре или пять домов на главной улице, летом — Каррик-Хаус, когда из Лондона приезжала владевшая им семья. Когда мне исполнилось десять лет, мать перенесла ревматическую лихорадку, и после этого у нее не осталось сил промышлять уборкой. Она быстро начинала задыхаться, поднимаясь в гору, насколько бы медленно ни шла. Иногда ей приходилось опираться на меня. Я это ненавидел. Я внушал себе, будто охотно подставляю ей руку, но на самом деле ее слабость меня пугала и заставляла стыдиться и матери, и себя, а мне так хотелось гордиться… Стрелы стыда пронизывали меня, когда мы карабкались в гору, медленно и неповоротливо, будто мухи в молоке.

Помню, как я преклонил колени на голых половицах спальни в ту ночь, когда моей матери было настолько плохо, что она не понимала, в комнате ли я. Она всегда приходила ко мне при малейшем звуке, если я просыпался из-за дурного сна. Но теперь она меня не признала. Ее глаза смотрели мимо меня. Она постоянно что-то тихо и быстро шептала, но не мне. Я услышал имена моих отца и бабки. Она выкрикнула их по одному разу, ее голос звучал хрипло и надрывно, и она попыталась рвануться с подушки, но миссис Джелберт ее удержала. Я рухнул на пол и прижался лицом к одеялу. На моих губах перемешались все молитвы, которые я когда-либо знал.

— Ступай вниз, малец, — сказала миссис Джелберт, но я не мог. — Не бойся, парень. Мы поднимем ее на ноги.

Я ей не верил. Меня охватил черный вихрь ужаса, и я молился за мать, пока у меня не взмокла спина. Ответа не было.

Миссис Джелберт послала мальчика за доктором Сандерсом. Он пришел вечером и пробыл до утра, упорно не позволяя матери умереть, хотя было ясно, что мысленно она уже покинула нас. Она была среди призраков, которые призывали ее громче, нежели мог дозваться мой голос. Но доктор Сандерс не позволил ей остаться среди них. Он склонился над ней и вытащил с того света — судя по ее вскрику, причинив ей этим боль.

Не уверен, что моя мать вернулась по-настоящему, но притворялась она хорошо. Ей сделалось лучше. Все это время доктор Сандерс пользовал ее задаром, а потом приложил множество усилий, чтобы подыскать мне работу, и объяснил в школе, что я не смогу больше посещать занятия. Я стал помощником садовника в Мулла-Хаусе, в двух милях от города.

— Теперь ты главный мужчина в семье, Дэниел, — сказал доктор Сандерс.

Доктор называл меня Дэниелом из уважения к воле моей матери, хотя большинство звали меня Дэн. «Дэниелом его нарекли при крещении», — говорила она. Может показаться странным, что доктор, в доме которого она делала уборку, оказывал ей почтение, но это факт. Моя мать была таким человеком, что все хотели сделать ей приятное. У нее были темные глаза, темные волосы, а ее лицо заставляло людей оборачиваться и смотреть снова, чтобы понять, что же в нем такого поразительного. Даже я это чувствовал, а ведь я ее сын. Мне было мучительно, когда другие пялились на нее. Один заезжий художник хотел ее нарисовать, но она ему даже не ответила. До сих пор могу представить себе, как она закрывает лицо шалью и отворачивается. Она была вдовой. Осталось у нее только доброе имя. Художник не принял отказа и продолжал ей докучать, твердя, что у нее «самый одухотворенный облик, который он видел за пределами Италии». Одухотворенный! Она голодала. Мы оба голодали все годы после смерти отца.

Мне было три года, когда он погиб. Он спускался на повозке по крутому склону, используя тормоз. Тормоз соскочил, повозка накатилась на лошадь, та споткнулась, ее бросило вперед, а отца швырнуло в сторону, и он врезался в стену. Ничего особо страшного не случилось бы, не угоди он виском в гранитный выступ. Ему было двадцать два, всего на год больше, чем мне сейчас. Моей матери было двадцать. Страховка отсутствовала.

Скоро рассветет. Днем ко мне ничто не является. Только ветер вздыхает да по морю пробегает рябь. Я копаюсь на грядках и латаю сетчатую ограду. Дом и земля теперь мои. Коза, десять кур, навозная куча, ручей, который даже в самом широком месте может перешагнуть ребенок, плоская, трудная для возделывания каменистая земля… Мэри Паско слишком состарилась, чтобы за всем этим ухаживать. Глаза у нее потускнели и утратили ту дикость, которая так пугала нас в детстве, но она узнала меня, когда я показался на тропинке со своим узелком.

— Это ты, Дэниел Брануэлл? — спросила она, и я ответил «да». — Заходи, малец, — сказала она.

Впервые на моей памяти кто-то вошел в дом Мэри Паско. В нем было дымно, стены почернели. Дом и все, что в нем находилось, покрывала копоть. Я закашлялся, и глаза у меня заслезились, а ей хоть бы что. Были там и другие запахи: старости, болезни и двух кошек, ее всегдашних питомиц, которые вились у ее ног и создавали ей репутацию ведьмы. Но я знал, что она не ведьма. Кошки уже умерли. Моя мать часто у нее бывала и приносила ей желтые розы с нашего двора — цветочки размером с пуговицу, но очень душистые. Мать и Мэри Паско разговаривали на пороге и никогда не проходили в дом. Эти встречи вызывали у меня ревность.

Мэри Паско заварила шалфей и подала мне чашку. Она знала, что я вернулся из Франции, но даже не упомянула об этом.

— Где ты живешь, Дэниел? — спросила она. Она также знала, что наш дом вернулся к владельцу, потому что некому было платить за аренду.

— Где придется, — ответил я. Потом спросил, можно ли мне соорудить на краю ее участка укрытие из рифленого железа и холстины.

Мэри Паско кивнула. Сказала, где находится родник, и что я должен вырыть себе отхожую яму. Она не сомневалась, что, побывав в армии, я этому научился. И не стеснялась говорить о подобных вещах.

— Заходи, если захочешь погреться, — пригласила Мэри Паско. Когда я заходил, она поила меня шалфеем с привкусом дыма из почерневшего чайника. Передвигалась она на ощупь, однако уверенно. Не знаю, много ли зрения у нее к этому времени сохранилось.

— Перед тем как твоя мать умерла, я ходила ее проведать, — сказала она.

Я вздрогнул, будто от электрического разряда. К моему возвращению моя мать уже лежала в той самой могиле, которую мы с ней все мое детство навещали каждое воскресенье: в могиле моего отца. Ветер колыхал траву, а солнце играло на материных волосах, когда она опускалась на колени и приводила могилу в порядок. Под нами сверкало море. Не помню, чтобы когда-нибудь шел дождь: может быть, она брала меня с собой только в погожие дни. Иногда она рассказывала об отце. Так мне стало известно почти все, что я знал о нем.

Когда я вернулся, могила оказалась уже, чем мне запомнилось. Я не понимал, найдется ли в ней место еще и для меня. Я хотел знать, что говорила и как выглядела моя мать перед смертью, но никто мне об этом не рассказывал. Доктор сказал, что она умерла спокойно. Я не поверил ни единому его слову.

— Я нашла несколько бутончиков той розы и вложила ей в руку, — сказала Мэри Паско. И больше ничего не говорила на эту тему, ни тогда, ни впоследствии. Она перемешала заварившийся шалфей и сказала, что его неплохо бы подсластить. Даже со своими белесыми глазами она по-прежнему больше напоминала птицу, чем женщину. Когда ее плащ плескался на ветру, мы называли ее сарычихой. Теперь она была сгорблена и молчалива. Все человеческое в ней настолько иссохло, что она запросто могла бы взлететь, и меня это порадовало.

С тех пор минуло пять месяцев. Она ни разу не подошла к моему пристанищу. Я вырыл себе отхожую яму и кипятил воду из ручья. Я знал, что она вполне чистая, но у меня сохранились армейские привычки. Позади своего жилища я выкопал канаву, чтобы зимой отводить дождевую воду. У меня были деньги. Моя мать отложила сколько могла из денежного вспомоществования, которое я ей присылал. Деньги она держала в жестянке из-под табака, принадлежавшей моему отцу. Если бы она их не откладывала, то не экономила бы на топливе и питалась бы лучше, но доктор сказал, что разницы бы не было. Сердечные клапаны износились из-за ревматической лихорадки, которую она перенесла, когда я был мальчиком, сердце и погубило ее.

Я ни разу не ходил в город. Иногда пешком прогуливался до Тремеллана или Сенары. В базарные дни добирался до Саймонстауна, подгадывая к окончанию торговли, когда цены снижались. Кормил кур Мэри Паско, а вскоре заботы о них перешли на меня целиком. Она сказала, что я могу брать себе яйца, поскольку ее желудок их уже не переваривает. Она по-прежнему пила козье молоко, но его с лихвой хватало на нас обоих. Помню, как она делала козий сыр, заворачивала в крапиву и продавала, но теперь это осталось в прошлом. Я все время размышлял, как можно использовать эту землю. Когда-то Мэри Паско славилась своими овощами. На ее огороде рос самый сладкий и самый ранний картофель. Также она выращивала лилии и продавала на церковной площади. Но теперь холм отвоевывал ее землю обратно. Часть живой изгороди исчезла. Ограда вокруг куриного загона была в жалком состоянии. Землю заполонили папоротник, дрок и терновник, а камни плодились в ней, будто кролики. Я начал ее очищать. Конечно, я знал, что меня заметят. Это моя страна. Я знаю, сколько у нее глаз.

Вечером четырнадцатого января я услышал, как Мэри Паско зовет меня пронзительным диким голосом. Я подумал, что она похожа на кулика, поскольку по-прежнему пытался определить, какую же птицу она напоминает. Наклонил голову и вошел в почерневший дом.

Мэри Паско лежала в своем гнезде из лохмотьев. Она взглянула на меня, но глаза ее были совсем белые, как молоко, и ничего не видели. Она попросила воды, я зачерпнул чашку и напоил старуху. Она вся пылала. Я взял ее запястье и нащупал пульс, который оказался быстрым, но легким, будто ниточка. Я видел, как доктор проделывал такое с моей матерью.

— Сходить за доктором? — спросил я, но она помотала головой. Я видел, как она собиралась с силами, чтобы заговорить. Я сказал ей, что починил ограду вокруг куриного загона. На самом деле я обрадовался, что она не послала меня за доктором. Он пришел бы, а за ним увязалось бы еще много народу. Она вся напряглась, чтобы совершить непомерное усилие. Выпила еще воды, откашлялась и произнесла:

— Я хочу лежать здесь, а не под камнем в городе. Ты сделаешь это для меня, Дэниел.

Когда я говорю «сказала», то имею в виду, что она выдавила это из себя между глубокими, хриплыми вздохами, дважды ее прерывал кашель. Я боялся, что она умрет, не договорив. Все ее лицо было в поту.

— Ты останешься здесь после меня, Дэниел, — сказала она.

Я кивнул, а потом вспомнил, что она меня не видит, и сказал: «Останусь». Мне было достаточно, что я услышал это от нее. Потом она уснула, совершенно изможденная. Я остался при ней, опасаясь, что, если я уйду, у нее не хватит сил меня дозваться. Очаг почти потух, и я подбросил дров. Для нее лучше дым, чем холод. На улице потемнело, начинался дождь. Я вспомнил, что оставил возле куриного загона плоскогубцы, но до завтра они никуда не денутся, а я успею их смазать, прежде чем они заржавеют. Она открыла глаза и принялась слепо озираться. Я подумал, что она хочет еще воды, и поднес чашку к ее губам, но она отстранилась.

— Это Дэниел? — спросила она.

Я кивнул, но потом вспомнил, что она не видит меня, и ответил:

— Да, Дэниел.

Мне показалось, будто она искала мое лицо, а потом посмотрела в сторону, позади меня. Я знал, что она ничего не видит.

— Кого это ты с собой привел? — спросила она.

Я похоронил Мэри Паско на самом краю ее земли, в самой высокой точке. Я знал, что она этого хотела, и не было смысла медлить. Будь жива моя мать, я бы позвал ее, но больше в городе я не знал никого, чтобы можно было пригласить на похороны старушки. Кто имел бы право прийти. Я принялся рыть, ожидая, что наткнусь на гранитный уступ, но слой земли оказался довольно глубоким. Я выкопал вполне пристойную могилу и устлал ее сухим бурым папоротником и ветками с розмаринового куста, росшего возле двери. Завернул Мэри Паско в кусок армейского холста, оставшегося от постройки укрытия. Когда я поднял ее, пахло от нее скверно, будто от дохлой птицы, кишевшей вшами и червяками, которую я нашел у подножия живой изгороди. Но мне было все равно. Я целый день трудился над ее могилой и весь вспотел, несмотря на холод. Окончив погребение и засыпав могилу, я притоптал землю. Прикатил гранитный валун и положил в головах. Я знал, что взрыхленная земля скоро покроется зеленью.

После проливных дождей ручей вздулся. Я наполнил ведро, внес его в сарайчик, где на привязи содержалась коза, и стянул с себя одежду. Я думал, что каждая пора моего тела почернела от грязи, но моя кожа под одеждой оказалась белой. Кисти рук и запястья, шея и лицо были еще загорелые. Я вымылся с хозяйственным мылом, а потом окатывал себя водой из ведра, пока не задрожал от холода. У меня была еще одна смена одежды, и я в нее облачился. И тут до меня дошло, что сегодня я ночую не у себя в укрытии. Сегодня я ночую в доме.

Я никому не рассказал о смерти Мэри Паско. Сначала я не знал, кому рассказывать. Она никогда даже не приближалась к церкви. Люди, приходившие к ней купить овощей, яиц и козьего молока, исчезли. Ее подругой была моя мать, а больше я никого и не вспомнил. Если рассказать доктору, он ответит, что мне следовало позвать его. Конечно, он пришел бы, ведь он славился тем, что лечил людей, которые не могли ему заплатить, а свои гинеи зарабатывал в богатых домах. Но ей бы он ничем не помог. Мэри и не хотела, чтобы он приходил. Она хотела умереть под своим кровом. Больше всего она боялась богадельни, потому что, как говорят, если умереть там, то тело заберут для вскрытия. Не думаю, что доктор Сандерс отправил бы ее в богадельню, но какой-нибудь приходской хлопотун наверняка счел бы своим долгом препроводить ее в лечебницу.

Спустя несколько дней было уже поздно кому-либо рассказывать. Она достаточно долго прожила затворницей, так что никто ее не хватился. Не припомню, когда она последний раз ходила в город.

Сегодня солнце засияло, как будто нынче июнь, а не конец марта. Я подлатал куриный загон, посеял свеклу и посадил лук. Вокруг молодого салата рассыпал битую яичную скорлупу для защиты от слизней. Вскопал три грядки под морковь, две — под репу. На черной земле топорщится зеленая щетина. Все в порядке. Я выполол сорняки и поворошил компостную кучу.

У меня остались кое-какие деньги. Я взвешиваю в руке жестянку, в которой храню свои монеты. Там есть флорины, шестипенсовики, несколько джоуи[3] и куча медяков. Я вспоминаю женщину, продающую букетики первоцветов на Терк-стрит, и понимаю, что тоже могу этим заниматься. В этом году у подножия живой изгороди фиалок больше, чем бывало когда-либо на моей памяти. Срываешь их вместе с листьями, перевязываешь нитками и опускаешь головками вниз в холодную воду, чтобы остались свежими до утра. Я усядусь на Терк-стрит с фиалками на деревянном лотке, выстеленном сырым мхом. Можно будет продавать их по три пенса за букетик, я уверен.

В базарной толпе будут мои знакомые. Мне придется с ними говорить.

Лучшее, что я купил на свои деньги, помимо семян, — это рыболовная леска, с помощью которой я ужу скумбрию со скал. Рыба подплывает близко, вынюхивая гниль. Я тихонько закидываю наживку и, если вода достаточно прозрачна, вижу, как скумбрия резко вздрагивает, переливаясь радугой, прежде чем броситься на крючок. Скумбрия — сильная рыба. После смерти ее цвет быстро меняется, а на вкус она лучше всего, когда ее только вытащили из моря. Я вспарываю рыбе брюхо, потрошу ее и варю в течение часа, чтобы мясо стало белым и чистым. Несколько ошметков оставляю, чтобы потом использовать для наживки. Скумбрии, как и крабы, ради собственного выживания пожирают себе подобных.

В полдень я пью молоко и съедаю горбушку хлеба. Море сверкает, словно оловянное. Я приседаю на корточки, укрываясь от ветра, и вдыхаю запах дикого чеснока. Я знаю, что найти съедобного на пять квадратных миль вокруг. Устрицы на скалах, фенхель, растущий в устье ручья, крабы-стригуны, земляника, ежевика, черная бузина, боярышник, молодые листья одуванчика для салата, купырь, весной — крапива для супа. Но ложью было бы сказать, что всего этого хватало на большее, чем слегка притупить наш голод или приправить суп, который мать варила из горстки костей, картошки, одного-двух пастернаков и пары морковок. Все дети в приходе собирали ежевику, но хотя я знал самые ягодные места, у нас никогда не было сахара, чтобы ее заготавливать.

Однажды мы с Фредериком тайком подоили корову на маленьком поле, обнесенном валунами, за Сенарой, по дороге к Тростниковому мысу. То была одна из полудиких коровенок, которых там держат, она попятилась, опустила голову и врылась передними копытами в землю. Но мы медленно подошли к ней с двух сторон, ласково увещевая. Фредерик победно улыбнулся мне, когда корова наконец, дрожа, остановилась и позволила нам до нее дотронуться. Я неплохо умел доить, мы наполнили пригоршни молоком и проглотили его, теплое, пенившееся во рту. Фермер спустил бы с нас шкуру. Фредерик посетовал, что у нас нет ведра. Мы продолжали пить, а потом услышали крик, и в калитку ворвались двое дюжих парней. Наверное, фермеровы сыновья. Мы бежали как угорелые, пока они не прекратили преследование, потом мы повалились на землю возле ручья. Я увидел растущий рядом поточник, которого Фредерик до этого не пробовал на вкус. Фредерик сказал, что горько, и выплюнул.

— Зачем ты ешь эту гадость?

— Он очищает кровь.

Фредерик со смехом перевернулся на спину. Он каждый день ел мясо — по крайней мере, один раз, а то и два или три. Каждое утро они завтракали яичницей с беконом, на столе стояла еще и тарелка с почками. Его отец ел котлеты с вустерским соусом, но больше их никому не давали. Его отец был горным инженером и ездил в Австралию, но не в поисках работы, как тысячи бедняков, а чтобы внедрить новый тип подъемного механизма. В качестве платы мистер Деннис потребовал себе долю в шахтах, на которых работал. Фредерик объяснил мне, почему это лучше, чем деньги. Иногда он терпел убытки, но даже при этом приплывал домой в два или три раза богаче прежнего. А может быть, еще богаче — точно никто не знал. Он женился, а потом построил квадратный гранитный дом, обнесенный высокой гранитной стеной. Некрасивый, но основательный. Фредерик должен был учиться в соборной школе в Труро. Но когда ему было четыре, а его сестре Фелиции два, их мать забеременела в третий раз. Она скончалась от родильной горячки, а спустя две недели умер и младенец.

Вот как я познакомился с Фредериком. Моя мать убирала в их доме, и миссис Деннис, как и другие люди, привязалась к ней. Когда мать Фредерика умерла, а отец упорно работал, чтобы не запьянствовать с горя, моя мать все чаще и чаще присматривала за детьми. Я мог бы взревновать, но мать всегда брала меня с собой. Я познакомился с миром Альберт-Хауса. Миссис Стивенс приходила готовить, а Энни Ноубл — прибирать, потому что моя мать занималась двумя маленькими детьми. То была лучшая работа, которая когда-либо доставалась моей матери, и длилась она все три года. Я ел за одним столом с Фредериком и Фелицией и вырос самым высоким мальчиком у себя в классе. Если Фредерик или Фелиция заболевали, моя мать оставалась на ночь, и для меня стелили постель в узкой комнатке возле детской.

Я представляю всех нас вместе. Моя мать, я, Фредерик, Фелиция. За мистера Денниса выступали большей частью голос из-за закрытой двери или пара длинных черных ног, пересекавших прихожую, когда мы подглядывали с вершины лестницы. Но однажды он подошел ближе.

Фелиция всю ночь плакала от зубной боли. Моя мать должна была отвезти ее в Саймонстаун к дантисту. Я никогда не бывал у зубного врача и удивился, почему при этом известии Фелиция заплакала еще сильнее. На нее напялили пальто, нахлобучили шляпу, лицо перевязали шарфом, и они с моей матерью уехали в догкарте.

Фредерик упражнялся в чистописании. «Какой позор, ведь ему уже почти семь! Пора взять его в ежовые рукавицы» — так говорил мистер Деннис. Его громкий голос раздавался из-за двери кабинета. По словам моей матери, он просидел там до самого утра по делам службы. Чьи-то другие, не мистера Денниса, черные ноги сновали через прихожую, а на комоде громоздились кипы бумаг.

Фредерик сидел в комнате для занятий на втором этаже. Я тоже был там, растянулся на коврике, перевернувшись на живот. Читал «О рыбаке и его жене» из сборника «Волшебные сказки братьев Гримм», принадлежавшего Фелиции. По-моему, рыбак был глупый, и его жена тоже. Они не слушали, что говорило им море. А стоило бы. Я дочитал сказку, подрыгал ногами в воздухе и задумался, может ли весь мир утонуть, если море хорошенько разозлится. Фредерик не занимался чистописанием. Он напевал что-то про себя и рисовал на полях.

Оба мы услышали шаги в коридоре. Громкие, отчетливые шаги, которые невозможно было не услышать. Дверная ручка повернулась. Дверь отворилась, и появился мистер Деннис — целиком, высокий, небритый, весь в черном с головы до пят. Он смотрел только на Фредерика, не замечая меня. Я отполз на четвереньках назад, к шторам. Я знал, что мистер Деннис не обратит на меня внимания. Он окинул комнату невидящим, обжигающим взглядом, который на мне не задержался, чему я очень обрадовался. Мистер Деннис подошел к столу и взял тетрадку Фредерика. Она вся была испещрена рисунками: этим Фредерик занимался всегда.

— Что это такое? — спросил мистер Деннис.

— Моя тетрадка по чистописанию, — ответил Фредерик, взглянув на него.

— Как ты смеешь так отвечать?! Что за чертовщина тут намалевана?!

Фредерик молча опустил голову.

— Отвечай!

— Это моя тетрадка по чистописанию.

— По чистописанию! — Мистер Деннис схватил тетрадку и швырнул через всю комнату. — Оно и видно! Дурак ты не меньший, чем лентяй. Ступай подними.

Я уже почти спрятался за шторами. Сквозь окно позади меня тонкой струйкой просачивался зимний холод. Я съежился. Фредерик встал из-за стола и медленно побрел к лежавшей на полу тетрадке. Прежде чем нагнуться и поднять ее, он нерешительно взглянул на отца.

— Подай сюда, — велел мистер Деннис.

Фредерик протянул ему тетрадь, тот схватил ее и опять изо всех сил швырнул в угол.

— Подними! — скомандовал он Фредерику, будто собаке, и Фредерик выполнил его приказание снова, еще медленнее. Мистер Деннис в третий раз запустил измятую тетрадку через всю комнату. На этот раз он ничего не сказал, только кивнул на тетрадку, чтобы Фредерик ее принес. Но Фредерик не сдвинулся с места. Мистер Деннис окинул комнату взглядом и увидел меня, скорчившегося за шторой.

— Убирайся, — сказал он.

Мне не хотелось уходить. Я очень боялся, что вдали от посторонних глаз он может сделать с Фредериком что-нибудь плохое, но не осмелился перечить самому мистеру Деннису. У меня засело в голове, что я должен держаться от него подальше. Выскользнув из-за штор, я начал осторожно пробираться к выходу. Фредерик стоял неподвижно, не поднимал тетрадку, не смотрел на меня.

Я вышел из комнаты и спрятался за высокими напольными часами. Услышал голоса, шарканье ног, крик, потом дверь с грохотом распахнулась, наружу вылетел Фредерик и растянулся на полу. Следом появился мистер Деннис. Он так пнул Фредерика ногой, что тот, проехав по полу, врезался лицом в плинтус. Мистер Деннис заорал, чтобы он вел себя как мужчина и поднялся на ноги. Фредерик встал на четвереньки и пополз в сторону лестницы. Я больше не мог его видеть, потому что его заслонил мистер Деннис. Фредерик, тихо подвывая, продолжал ползти.

— Пошел наверх! — хрипло вскричал мистер Деннис, словно пьяный. — Пошел наверх, недоумок, с глаз моих долой!

Фредерик потащился вверх по лестнице, а мистер Деннис подгонял его пинками и тычками. Фредерик пытался уклониться, но безуспешно. После каждого очередного удара он вздрагивал, будто рыба.

В переднюю дверь позвонили. Послышались шаги и чей-то голос. Женский голос. Не принадлежавший моей матери или кому-нибудь, кого я знал. Мистер Деннис замер, как будто позабыв о Фредерике. Я хотел, чтобы Фредерик убежал, но он не двинулся с места. Мистер Деннис неторопливо поправил на себе пиджак. Поднял руки и пригладил волосы. Его ладони блуждали по лицу, по щетине, как будто он удостоверялся, кто он такой. Не глядя на Фредерика, он развернулся и спустился с лестницы.

Я выскользнул из-за часов. Я боялся, что если мистер Деннис вернется, то убьет Фредерика.

— Фредерик! — шепнул я.

Он не шевельнулся. Я подошел к нему и присел рядом на лестнице. Он сжался.

— Фредерик, это я.

Я услышал, как он громко глотает воздух. Мне пришлось тормошить его изо всех сил, пока он не пошевелился. Я подставил ему плечо — я видел, что так делают большие мальчики, когда кто-нибудь ушибется во время игры в футбол, — мы спустились вниз и по коридору прошли к черной лестнице. Мы могли выбраться из дома через судомойню, не проходя через прихожую. Фредерик не плакал. На лбу у него была кровь — в том месте, где он ударился.

В саду тоже было небезопасно.

— Пойдем ко мне, — предложил я.

Мы незаметно проскользнули по улицам, я крепко держал Фредерика за руку, потому что его вид меня пугал. Дождь лил плотнее, чем обычно, и скрывал нас. Вокруг никого не было. Мы вошли к нам во двор, затем в дом. В кухне без матери было темно и холодно.

— Снимай ботинки, — сказал я.

Мы поднялись наверх, я взял с материного умывальника большой кувшин и поставил на пол. В корзине у нее лежали чистые тряпки, я достал одну, намочил, скрутил жгутом и протер Фредерику лицо. Рана была пустяковая. Я вытер кровь, а Фредерик сидел на моей кровати и не говорил ни слова. Он весь дрожал. Я вытащил из-под него одеяло, накинул на нас обоих, и мы легли. Фредерик будто задеревенел, и мне пришлось отодвинуть его к стене, чтобы освободить место для себя. Я не знал, что делать. Мне было страшно, что он молчит. Я крепко обнял его, и вскоре он перестал дрожать. Я обнимал его как можно крепче. По сточным желобам с шумом лилась вода. За окном почти стемнело, хотя была середина дня. Я хотел, чтобы мистер Деннис умер, а Фредерик навсегда остался жить с нами.

Фигура приобретает знакомые черты. Сначала из высоких зарослей дрока и папоротника появляется голова. Изящная темная головка, совсем круглая, поскольку волосы уже не распущены, а свернуты кольцом и заколоты. Шляпы на ней нет. Когда женщина выходит на очищенный участок и приостанавливается, я вижу, что шляпа у нее в руке. Я думал, она будет вся в черном, но нет. На ней темно-синяя юбка и того же цвета пальто, потрепанное и куцее. Запястья торчат из рукавов. Узнаю это пальто. Она носила его в школе, когда ей было четырнадцать или пятнадцать. Помню тесьму на рукавах и подоле. Однажды я дотронулся до этой тесьмы, она оказалась хотя узловатой на вид, но гладкой на ощупь. Фелиция сказала мне, что такая тесьма называется «фай-де-франс».

Не могу поверить, чтобы Деннисы впали в нужду, ведь война должна была их обогатить. Тогда почему на ней старое пальто?

Ее шаги замедляются.

— Дэниел, — говорит она.

Я киваю. Кисти моих рук болтаются, будто у клоуна. Ума не приложу, что бы ей сказать. Лицо у нее худое и бледное. Я всегда думал, что Фелиция вырастет очень миловидной, но этого не произошло.

— Услышала, что ты здесь.

— Это не секрет, Фелиция.

Она откидывает со лба волосы, выбившиеся от ветра.

— Почему ты не пришел меня проведать, Дэниел?

— Не был уверен, что ты здесь.

— Где еще мне быть? — спрашивает она.

Мы стоим неподвижно, на слегка неестественном расстоянии друг от друга, как будто между нами протекает ручей.

— Я еще не был в городе, только материны вещи забрал, — говорю я.

Забирать было особо нечего. Когда мать умерла, я написал соседям, которые присматривали за ней, чтобы оставили себе все, что хотят, кроме некоторых вещей, которые перечислил отдельно. Приехать на похороны я не смог. Отпусков больше не выписывали даже по серьезным личным обстоятельствам. Мне сделалось дурно, когда я сосчитал деньги, которые мать откладывала из моего армейского довольствия, и понял, насколько она себя ограничивала ради меня. Первым моим порывом было просто бросить деньги на дороге, чтобы кто-нибудь другой их подобрал, но, конечно, я этого не сделал. Я снова тщательно их пересчитал, прикинул, на сколько дней их хватит, и присовокупил к выходному пособию, мундирным деньгам и фунту, вырученному от продажи шинели.

— Давно тебя не было, — говорит Фелиция. Ее лицо исхудало почти до безобразия. Сама она гораздо тоньше, чем я ее запомнил. Когда она двигает губами, я вижу, какие они сухие и потрескавшиеся. Она смотрит на дверь дома.

— Мэри больна, — быстро произношу я. — Спит.

— Что с ней такое?

— Она… Она всю зиму кашляла, ее часто лихорадило. Очень ослабела. Почти не встает с постели.

— Нужно, чтобы кто-нибудь о ней позаботился, — говорит Фелиция с решимостью, издавна присущей Деннисам.

— Я о ней забочусь.

Фелиция смотрит мне в лицо, силясь понять, правду ли я говорю, и то, что она видит, явно удовлетворяет ее.

— Но если ей станет хуже, ты позовешь меня, да, Дэниел? Я могу подыскать для нее сиделку. Как ты думаешь, она будет рада, если я зайду к ней на минуточку?

Она просто горит желанием помочь, даже слегка зарумянилась.

— Навряд ли.

Я наскоро прикидываю. Последний раз я видел Фелицию три года назад, за день до того, как отбыть в Бодминские казармы. Фредерик уже уехал, но я не думаю, что она всерьез верила в его отправку на фронт. Она рассказала мне, какие посылки собиралась заказать для него в армейском магазине. Я объяснил ей, что Фредерик какое-то время пробудет в Англии для обучения. Она была похожа на ребенка, круглолицая, со спутанными волосами, ниспадавшими на спину. Не смотрела на меня прямо, а все говорила и говорила, и я понял, что она боится молчания. Наверное, без Фредерика в Альберт-Хаусе стало очень тихо.

Теперь ей, должно быть, девятнадцать. Эту женщину уже не примешь за ребенка. Это не та Фелиция, которую мы дразнили, убегали от нее, а потом подымали, когда она спотыкалась и падала на дорожке. Как она тогда ревела! А потом буря утихала, и Фелиция опять бегала туда-сюда. Вижу ее перед собой ясно, как сейчас: в своем передничке, положив ногу на ногу, соскребает с колена засохшую болячку, из-под которой показывается блестящая и розовая новая кожа. Фелиция торжествующе вскидывает глаза. Я чувствовал, будто это мое колено, будто это я жую коричневую корочку болячки.

Мы с Фредериком были кровными братьями. Стали ими с помощью его ножа о семи лезвиях, произнеся слова из «Книги джунглей»: «Мы с тобой одной крови, ты и я».

Никто больше об этом не знал. Фредерик называл меня «мой кровный брат», и это был наш пароль.

— Ты слышал про мою Джинни? — спрашивает Фелиция.

— Да.

Три месяца спустя после нашего с Фредериком отъезда Фелиция вышла замуж за Гарри Ферна, брата ее школьной подруги Элайзы. Я его почти не знал, как и остальных Фернов, разве только по имени. Когда мы были еще в Боксоллском лагере, моя мать в письмах сообщала мне новости. По ее словам, никто не знал, есть ли что-нибудь между ними, пока о помолвке не сообщили в газете. Деннисы были не в восторге, особенно мистер Деннис. Может, я уже об этом слышал? Не слышал. Я сгорбился над письмом, прикрывая его своим телом. Это известие потрясло меня до глубины души, сам не знаю почему. Как будто Фелиция что-то у меня украла…

— Что там, Дэнни? Надеюсь, плохих новостей нет?

Митч присел на корточки, выудил из нагрудного кармана две сигареты «Вудбайн»[7] и протянул мне одну. Я прикурил сигарету от его спички и затянулся.

— Дома одна девчонка. Замуж вышла.

Митч сделал несколько затяжек, потом сказал:

— Много ей чести, чтобы ты о ней думал. Пусть делает, что хочет. Все будет хорошо, Дэнни. Попомни мое слово, есть уйма девчонок, которые для тебя будут готовы на все.

Я кивнул. Не мог заставить себя говорить, объяснить ему, что он неправ. Митч был на восемь лет старше меня и женат. Он больше ничего не спрашивал. Осторожно затушил наполовину выкуренную сигарету и положил обратно в карман.

— Держись бодрей, что будет, то будет, — сказал он и ушел восвояси.

Тогда Фелиции было шестнадцать, и семнадцать — когда Гарри Ферн погиб, за месяц до Фредерика. Когда родилась Джинни, перед самым Рождеством, ей исполнилось восемнадцать.

— Джинни уже год и три месяца, — говорит Фелиция.

— Я бы хотел ее увидеть.

— Она не похожа на нас, — произносит Фелиция, быстро перехватив мой взгляд и отведя глаза. — Все в ней от Фернов. Мои свекор и свекровь хотели взять ее себе.

— Но ты не согласилась.

— Нет, конечно. Они считают меня ребенком, но я — мать Джинни, и ее дом там, где я. Они могут увидеться с ней, когда захотят, — добавляет Фелиция с твердостью, которой я не замечал в ней прежде.

— А они хотят?

— Разумеется. Они ужасно ее балуют. Они желали, чтобы я назвала ее Гарриет.

— Но ты не назвала.

— Гарри тоже не назвал бы. — Она быстро моргает и на секунду становится безобразной. — Знаешь, Дэниел, я не могу вспомнить его лицо. Им я не смею говорить об этом. Не смею даже думать об этом в их присутствии. Не могу представить себе его черты. Но все говорят, будто Джинни на него похожа.

— Ну так это к счастью.

— Моя мачеха тоже ждет ребенка, — говорит Фелиция. — Они надеются, что будет мальчик.

— Не может быть!

— Может. И будет.

Мистеру Деннису больше пятидесяти, его жене не меньше сорока. Они женаты много лет. Никто и не думал, что у них будет ребенок.

— Какая нелепость, — бормочу я. Мне обидно за Фелицию, потому что ей приходится с этим жить. Старики будут ворковать над колыбелью. А Гарри Ферн никогда не увидит свою дочь. Ее отняли у него, как и все остальное.

Фелиция в первый раз улыбается. Рот у нее широкий, и я наблюдаю, как он изгибается, а потом губы Фелиции приоткрываются, и я вижу ее зубы, — такие же, как раньше.

— Я тоже так думаю, — говорит она. — Но другие, похоже, нет. Видимо, считают чудом.

Ребенок, единокровный брат Фелиции, который будет младше, чем ее собственная дочь. Ребенок, которого будут называть единокровным братом Фредерика. Он вырастет на месте Фредерика. Погибших нельзя было хоронить даже на самом краю городской земли. Когда удавалось, мы выкапывали им могилы и ставили деревянные кресты, а потом начинался обстрел, и мы снова копали могилы. Если вообще было что в них класть. Если все эти могилы выкопать в Англии, они заняли бы столько полей, что фермеры чисто ради собственных интересов потребовали бы прекратить войну.

На лондонских улицах было полно веселых и беззаботных девушек и юношей. Несмотря на всех погибших, в толпе я не заметил брешей. Все они были моложе нас, а мы считали себя довольно молодыми. Такие, как я, продавали спички возле театров. Стриженые девицы в шелковых чулках порой бросали пенни и говорили: «Бедолага».

«Они надеются, что будет мальчик». Кто бы мог подумать, что миссис Деннис на такое способна? Может, детей у них родится больше одного. Маленький Фредерик, потом маленькая Фелиция, а потом заново. Если повезет, войны на этот раз не будет. «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».[8] Мой гнев отступает. Почему бы Деннисам не получить то, чего они хотят? Всегда ведь получали.

Фелиция оглядывается по сторонам, замечает землю, которую я возделал, а в отдалении — мое бывшее жилище. Такова натура Фелиции. В детстве она не отставала от нас с Фредериком, всегда желая знать, куда мы ходили и что делали. Она умела все выведывать, не задавая никаких вопросов.

— Скажи Мэри, что я о ней спрашивала. — Она догадывается о моем желании, чтобы она ушла. Не потому, что мне неприятно ее общество, просто я отвык от людей. Я устал, вот что. Но небо позади Фелиции темнеет, а она этого не видит. Близится шквал, который застигнет Фелицию на открытой местности.

— Лучше тебе переждать немного, — говорю я. — Скоро дождь.

Я подвожу ее к своему укрытию возле ограды. Мы на небольшом возвышении, откуда Фелиция вполне может увидеть могилу Мэри Паско, но со стороны это всего лишь клочок земли, обильно заросший зеленью. Гранитное надгробие похоже на любой другой булыжник, который может угнездиться на здешних полях. Фелиция как будто ничего не заметила. По нам хлещут первые брызги дождя, смешанные с градом. Я приподнимаю холщовую занавесь, и мы садимся у входа в укрытие, надежно защищенное от дождя, который льет такой плотной белой пеленой, что дом исчезает из виду. У Фелиции мокрые ботинки и подол. Если она приглядится, то поймет, что я здесь не ночую, но вполне может счесть это естественным. Ведь раз Мэри Паско больна, то я должен спать поближе к ней, чтобы услышать, если она меня позовет.

Дождь так громко бьет по холстине и рифленому железу, что у нас пропадает надобность вести разговор. Я обращаюсь мыслями к земле, к дождю — и выжидаю. Когда я смотрю в сторону, профиль Фелиции выглядит таким знакомым… Несмотря на холод, я потею и слегка отодвигаюсь на случай, если Фелиция учует мой запах и поймет, что я испуган. Она сидит совсем неподвижно и смотрит на дождевую завесу, колышущуюся вокруг нас. Я сжимаю кулаки. Боюсь, что мне начнут являться видения, но все обходится. Взрытая земля пахнет сладко и резко, как будто хочет плодоносить. Грязное зловоние исчезает. Я смотрю на конскую петрушку, подступающую к самому укрытию. Она разрослась так плотно и высоко, что почти достает до крыши. В терновой изгороди обитает стайка воробышков, со щебетом скачущих по веткам. Сейчас они, наверное, укрылись глубоко в терновнике, их перышки потемнели, а глаза ярко поблескивают. В такой сильный дождь они не издают даже писка.

— Что ты такое насвистываешь? — спрашивает Фелиция.

— Ничего, просто привычка.

Мне сызмала вбили в голову, что свистеть по вечерам нельзя. Рыбаки за такое спустили бы шкуру, если бы услышали. Но во Франции были иные предрассудки.

— Дождь кончается, — говорит Фелиция. Неуклюже встает. Ее юбка чуть задирается, и я вижу крепкие, добротные ботиночки. Готов поспорить, она не знает, какие короткие юбки носят лондонские девицы. Я жду, пока она выйдет, а потом выхожу следом.

— Тебе надо возвращаться быстрее, пока снова не полило. А то будут гадать, куда ты запропастилась.

— Ничего, Джинни у Долли Квик.

— Я думал, вы… с мистером и миссис Деннис.

— Нет. Они здесь больше не живут. Переехали в Труро, — говорит Фелиция.

— Не слышал об этом.

— Мачеха сказала, что хочет начать все с чистого листа, когда родится ребенок.

— Но Альберт-Хаус они не продали?

— Он им не принадлежит, чтобы продавать.

Я удивился, но не подал виду.

— А книги? Книги увезли?

— Основную часть оставили. Отец забрал бы больше, но она хотела, чтобы все было новое.

Я думаю об этих книгах. Мне захотелось обладать ими, едва я впервые их увидел. Целые ярды книг в красных кожаных переплетах с тиснеными золотом названиями на корешках. Потом я понял, что переплетены они так были только ради внешнего вида, а мистер Деннис приобрел библиотеку, просто подписав чек. Там были все романы Чарльза Диккенса с черно-белыми иллюстрациями на блестящей плотной бумаге. Там были сэр Вальтер Скотт, Роберт Льюис Стивенсон и «Женщина в белом». Как мне хотелось уметь рисовать, подобно Уолтеру Хартрайту, и стать знаменитым! Судя по пометкам на страницах, «Женщину в белом» кто-то читал до меня. Большинство книг никогда не открывались. Там были и стихи: Китс, Шелли, Теннисон, миссис Хеманс, Аделаида Энн Проктер. Весь Шекспир в семи больших красивых томах и «Золотая сокровищница» Палгрева.[9] На верхней полке — лорд Байрон.

Эти книги я читал запоем. Одну за другой выносил из дома под фуфайкой и поглощал их где-нибудь на побережье или привалившись к скале на Великановой Шапке. Читал за работой, когда удавалось улучить минуточку. Когда был уверен, что меня не видят. Даже Фредерик не представлял себе, сколько книг я перетаскал. Однажды книга, которую я читал, соскользнула с края скалистого выступа, где я примостился на высоте ста футов над морем. То был «Похищенный», и я представлял, будто я — Дэвид Бэлфур: убегаю от красномундирников, припадаю к земле, прячусь. На солнце меня разморило. Я начал клевать носом, сам того не зная, и разжал пальцы. Книжка выпала, перевернулась в полете и исчезла в море. От ужаса я чуть не бросился за ней в воду. Несколько недель я со страхом ожидал, что мистер Деннис обнаружит пропажу и на меня обрушится поток ярости, но никто не сказал ни слова.

Диалоги я читал вслух, и слова уносил ветер. Они обретали строй и ритм, которых я прежде не слышал. Наизусть я учил так легко, что мог один раз прочесть стихотворение, и оно откладывалось у меня в памяти, пока мне не захочется снова его извлечь. Мистер Деннис больше не был владельцем своих книг: им стал я. Я вспоминал их содержание, когда пропалывал длинные грядки с морковкой и луком или возил на тачке навоз, чтобы удобрять розы. Я изменял свою речь, чтобы она лучше соответствовала фразам, которые я вычитывал, хотя даже для меня это звучало странно. Я копил новые слова и пускал в оборот, будто монеты.

Теперь только Фелиция будет читать эти книги.

— Так вы с Джинни предоставлены сами себе? — спрашиваю я.

— Каждый день приходит миссис Квик.

Я думаю, как Фелиция живет с дочерью в этом квадратном доме, в котором моя мать драила полы. Когда я был во Франции, этот дом казался далеким, будто небесные чертоги, о которых мы пели в детстве. А теперь он близко, но я туда не хочу. Я думаю об этом, отстранив Фелицию на такое расстояние, что чувствую себя в безопасности от всего, связанного с семейством Деннисов, — но тут она набрасывается на меня.

— Никто не говорит о Фредерике! — восклицает она.

Верхний правый ящик кухонного буфета забит коричневыми бумажными пакетиками с семенами. Мэри Паско их не надписала. Сомневаюсь, что она вообще умела читать и писать. Не знаю, долго ли хранились эти семена, но те, которые я уже посеял, проросли очень хорошо.

Я сажусь за вычищенный стол и раскладываю пакетики перед собой, чтобы понять, сколько осталось семян. Некоторые почти пустые. Вот редька, по каждому семечку как будто провели ногтем. Семена моркови, узкие и мелкие. Вот скорцонера — кто бы мог подумать, что у старухи найдется даже такое. Раньше мы выращивали скорцонеру в Мулла-Хаусе, снаружи она черная, а внутри белая. Однажды я из любопытства разрезал ее корень, посмотрел, но на вкус так и не попробовал. Семена у нее продолговатые и изогнутые, с тупыми концами. Семена пастернака, круглые и полосатые. Крошечные копьевидные семена салата. Еще осталось немного гороха и бобов, а также щепотка семян шпината.

Я выхожу из дома и осматриваю грядки, которые уже засеял. Направляюсь к краю участка. Может быть, это все воображение, но мне кажется, будто земля на ее могиле проседает. Под зеленым покровом как будто вмятина. Она хотела лежать здесь, а не на кладбище, среди подземных ячеек с трупами. Здесь земля нежная. Сноровистыми руками она очистит ее кости от плоти, будто прачка.

Я заслоняю глаза рукой от солнца и смотрю на холм, где ярко желтеет дрок. Все спокойно, но каждый дюйм этой земли кому-то известен, каждое движение просматривается. Взгорье. Перелесок. Выступ. Разрушенный домишко, увитый плющом, но отсюда его не разглядеть.

Я хочу увидеть Фелицию. Отвожу взгляд от города и смотрю на утесы. Фиалок столько, что невозможно пройти, не наступая на них. Звездчатка, первоцветы, конская петрушка, смолевка. Все пестрит цветами так, что в глазах рябит. Вот терновник, примятый ветром и растрепанный, но по-прежнему в цвету. Я по очереди гляжу на них и называю по имени. Замечаю каждую впадинку, каждое углубление. Это очень утомительно.

В сущности, я не должен здесь находиться, среди этих цветов. Я задумываюсь, чем занимался старый моряк, вернувшись в родную страну, кроме тех промежутков времени, когда воспоминания вынуждали его находить слушателя и изливать перед ним свой рассказ. Наверное, он отправился в плавание молодым человеком, но теперь он старик. Сколько же лет он прожил? А если он не может умереть? Вероятно, это часть тяготеющего над ним проклятия.

Он убил альбатроса. По-моему, пустяк. Но, наверное, альбатрос был не просто альбатрос. Это было нечто, без чего твоя жизнь продолжаться будет, но человеком ты уже не останешься.

Но как такое возможно? Если убиваешь альбатроса, то никогда не вернешься в родимый край. Будешь счастливей, если перестанешь на это надеяться. Я, как дурак, поворачиваюсь и смотрю через бухту на город. Вот маяк, он непоколебимо стоит на черной скале. Ничто не изменилось. С побережья его белый обрубок представляется далеким, но на самом деле он довольно близко. Если взобраться на Дьяволову Пасть и оглянуться, то пролив, отделяющий маяк от земли, оказывается совсем узким. За ним, к северу, земля идет впадинами и буграми. На маяк наползает пена, бесшумно сбивается вокруг него, откатывается назад, подступает снова. Я некоторое время наблюдаю, пока мое дыхание не успокаивается. Сердце опять бьется ровно, удары гулкие, медленные. Вот бесформенное пятно города, а в нем Фелиция.

Позади ничего. На целую милю ни одного прохожего. Лишь ветер веет над цветами, да слабый кокосовый запах доносится из дрока. Шмель застрял в терновнике и отчаянно бьется, пытаясь освободиться. Наконец ему это удается, и он неуклюже залезает в желтый зев цветка.

Мой глаз улавливает какое-то движение. Я чуть приседаю, до высоты кустов. На самом горизонте две человеческие фигуры. Смотрю, как они нагибаются, выпрямляются, нагибаются снова. Наверное, собирают камни. Неужели мальчишки до сих пор нанимаются собирать камни, как раньше я? То было еще до Мулла-Хауса. Я ходил работать днем и пропускал школу. Помню, как пахла моя ладонь, когда я протягивал матери заработанные мной девять пенсов. Несколько грязных медяков и один джоуи. Я гордился, что отдаю ей все до последнего полпенни и ничего не оставляю себе.

Я прохожу немного вперед. Дальше начинается подъем и встают крутые утесы. Так далеко я не пойду. Здесь земля покрыта дерном, а потом до самого мыса, с которого удобно рыбачить, громоздятся скалы и валуны. Я спускаюсь вниз, спиной вперед, выискивая ногой опору. Наверное, с тех пор, как я был здесь последний раз, произошел обвал, потому что исчез знакомый выступ. Но я вставляю правую ногу в расщелину, а левой нашариваю какой-то уступчик, а потом еще один. Я почти позабыл этот ритм, но вот он снова вернулся ко мне. Фредерик обладал им всегда. Лазать лучше получается, когда не останавливаешься слишком долго, чтобы проверить прочность опоры.

Я внизу. Море чавкает и ворочается, но уже начинается отлив. Перепрыгивая с камня на камень, я продвигаюсь по мысу дальше и дальше, теперь море по обе стороны от меня. Дохожу до самого конца. Волны движутся по диагонали, с брызгами ударяясь о скалы. Стоять здесь глупо. А мы всегда тут стояли, пока хватало храбрости. С каждой сотой волной прибой собирал воедино всю свою мощь. Мы видели, как издалека надвигается темный горб, словно под водой плывет какое-то чудовище. Если он обрушится на скалу, то сметет тебя. Мы наблюдали за ним до последнего момента. По очереди выкрикивали: «Давай!» — и после этого возгласа с чистой совестью карабкались на возвышение, где прибой разве только обдавал нам пятки. Но если кто-то убегал раньше, чем другой давал команду, то проигрывал.

Однажды Фредерик закричал слишком поздно, и волна нахлынула прямо на меня. Я уцепился за скалу, будто мартышка, но волна подхватила меня и поволокла в море, а потом швырнула назад. Вода залила мне глаза, попала в рот, но я сумел собраться с силами и ринулся прочь. По счастью, погода была тихая. В ветреный день море уволокло бы меня. Фредерик был тут как тут, протянул мне руку, потащил на себя. Я был весь в ссадинах и ушибах, хотя поначалу этого не почувствовал, пока не осмотрел себя и не увидел кровь.

«Мы с тобой одной крови, ты и я».

Я стою уже долго, но сотой волны так и нет. Они накатываются равномерно, одни чуть выше, другие чуть ниже. Отлив продолжается, и у подножия утесов образовалась неширокая полоса влажного белого песка. После зимних бурь песчаные отмели всегда меняли местоположение. Мы приносили хворост и разводили костер, а однажды запекли чаячьи яйца.

Я стягиваю одежду, складываю на сухой скале, а сверху придавливаю камнем. За мысом вода спокойная. В этой части побережья море всегда волнуется, и даже такие сорвиголовы, как мы с Фредериком, никогда не заплывали далеко. Плескались поближе к берегу, на мелководье.

Песок продолжается под водой. Я осторожно иду, глядя под ноги, следую по бледным клиньям песка между черными камнями. Когда я захожу по ляжки, течение усиливается. Я поддаюсь ему и приседаю, от холода у меня перехватывает дыхание. Оно тянет меня за собой, но море здесь не такое глубокое, чтобы меня забрать. Лишь песок, камни и вода. Никакой земли, которая может превратиться в ил или грязь. Морская соль очищает меня. Наверное, я двигался вперед, сам того не зная, потому что, когда я оборачиваюсь, моя одежда оказывается гораздо дальше от меня, чем раньше. Но море не может унести меня далеко. Оно отступает, утягивая за собой все, что может. Я взмахиваю руками и вперед спиной двигаюсь туда, где глубина, но глубина все равно не очень большая. Она не хочет меня принимать. А если бы и хотела, я бы ее одолел. Цеплялся бы и карабкался, как раньше. Мои рот и глаза налились бы кровью, и я думал бы только… о себе.

Дрожа, я медленно вылезаю из моря.

Я укладываю в солому последние две дюжины яиц. Когда Мэри Паско слишком одряхлела и уже не могла носить в город яйца и овощи, она договорилась с одним мелким фермером, живущим в паре миль отсюда. Он отвозил ее товары на рынок в Саймонстаун вместе со своими, и она получала лучшую выручку, чем если бы сбывала их через лавку в городе. Он приходил к ней с ручной тележкой и забирал товары. Она так хорошо укладывала яйца, что ни одно ни разу не треснуло и не разбилось — по крайней мере, так она сама мне говорила.

Я не хотел, чтобы он приходил сюда, но понимал, что он сочтет странным, если она перестанет продавать яйца. Кроме того, мне были нужны деньги. Я сказал, что буду приносить яйца прямо к нему, и овощи тоже, когда поспеют. Буду тщательно укладывать их в солому, и с ними ничего не случится.

Кажется, он не увидел в этом ничего необычного. Может быть, он думает, что мы с Мэри Паско родственники, и поэтому я пришел за ней ухаживать. Он не спрашивает о ней. Только кивнул, когда я сказал, что она больна и не выходит из дома. Ему не меньше пятидесяти лет, у него длинная борода и спутанные волосы. Он держит двух полудиких псов, и я прихватываю с собой палку, когда иду к нему на ферму. Они рычат уже издалека, он оттаскивает их назад за ошейники и открывает ворота. Он почти не говорит и избегает смотреть мне в глаза. Я отдаю ему яйца, а он отсчитывает деньги за предыдущую неделю. Руки у него мозолистые, ногти поломанные. Прежде чем принять яйца, он переворачивает каждое, проверяя, нет ли где трещин или вмятин на скорлупе. Некоторые поднимает к свету и разглядывает, недоверчиво прищурившись. Оставшись доволен, он шарит у себя в одежде и вытаскивает кошелек. Монет там никогда не бывает много, и я гадаю, где же он хранит свои остальные деньги, учитывая, что он продает яйца более чем от пятидесяти кур. Он никогда не говорил мне свое имя, но Мэри Паско называла его Енох. Когда он тянется ко мне, чтобы отдать деньги, от его запаха у меня перехватывает горло. Он скользит взглядом по сторонам, ожидая, пока я уйду.

На этой неделе одно яйцо оказалось темным, как каштан. Я взвешиваю его на ладони, потом верчу в пальцах. Надавливаю посильнее. Яйцо не трескается. Надавливаю еще сильнее, а потом еще, пока скорлупа не разлетается, а сквозь мои пальцы начинает сочиться склизкое яичное нутро. Меня пробирает дрожь. Я трясу рукой, но оно прилипает к ладони, стекает с пальцев. Срываю пучок травы и яростно вытираюсь. Яйцо отстало. Я чист. Сжимаю кулаки, силясь успокоиться, но паника внутри меня слишком сильна, я ставлю деревянный лоток с яйцами на землю и топчу их, давлю. Топчу, обливаясь потом, пока скорлупа не смешивается с соломой.

Яиц больше нет. Нечего нести Еноху. Дрожа и озираясь, я вываливаю месиво в кусты, споласкиваю лоток в ручье и ставлю сушиться. Курицы безучастно ходят взад-вперед по своему загону. Проволочная сетка в тех местах, где я ее подлатал, хорошая и прочная. Я смываю остатки яиц с ботинок, и все становится как раньше.

Я боюсь, что закончу как Енох. Очень хочу увидеть Фелицию, но придется ждать до темноты, чтобы никто не заметил, как я иду в город. Надо бы что-нибудь ей отнести, но ума не приложу, что ей нравится, пока не вспоминаю о Гефсиманских садах, которые мы мастерили в школе накануне Пасхи. То было нешуточное состязание, как среди мальчиков, так и среди девочек. Мы сооружали из прутиков три небольших креста, а девочки приносили цветы, обернутые во влажный мох. Крохотные дикие нарциссы, герань Роберта, первоцветы, фиалки с мягкими листочками. Если девочке нравился мальчик, она приносила цветы для его сада. Еще мы мастерили Голгофу, с одной стороны которой находилась гробница с откатывающимся камнем у входа. Помню, одна девочка принесла осколок зеркала и устроила у себя в саду прудик, окруженный цветами. Мы завидовали ей и жалели, что не додумались до такого первыми. Наши поделки расставлялись на длинном столе в ожидании, пока среди них выберут лучшую.

Фелиция всегда любила цветы. В саду у нее была собственная клумба, на которой цвели настурции, васильки, иберис и турецкие гвоздики. Самые незатейливые цветы, которые выращивают дети… Она делала из них букетики. Однажды подарила мне букетик из бархатцев и нигелл, но я выбросил его, едва она скрылась из виду. Надеюсь, она потом не нашла его увядшим на земле. Я принесу ей букетик фиалок, завернутых во влажный мох, как девочки приносили для Гефсиманских садов.

Собаку мне кормить нечем, но она, кажется, не голодна. Я зажигаю свечу, а собака крутится на лоскутном коврике, устраиваясь поудобнее. Она чувствует себя вполне непринужденно. Ставлю ей миску с водой, и она лакает, не сводя с меня глаз. Я наблюдаю, как ее язык шлепает по воде. Она хочет не только утолить жажду, но и поиграть, ей приятно соприкосновение с водой.

Утром ей придется уйти. Я протягиваю к ней руку, и она тщательно ее вылизывает, и ладонь, и тыльную сторону, своим влажным, шершавым языком. Закрываю глаза.

Я устал и чувствую, что этой ночью мой сон будет глубоким. Ветер усиливается. Тот, кто построил этот дом, выбрал удачное место, потому что ветер проносится над верхушкой крыши и не обрушивает на стены всю свою силу. Но частенько возникает ощущение, будто тебя уже уносит к морю. Мне не нравится запираться. Когда дверь открыта, сквозь нее видны земные впадины и возвышенности, похожие на волны, а дальше — море. Взгляд ни на чем не задерживается до самого горизонта, а тот часто скрыт за туманом или дождем, так что море и небо сливаются воедино. Когда спускается туман, не видишь ничего, кроме совсем близких предметов. Шум прибоя нарастает, словно приглушенный барабанный бой.

Завтра утром я пораньше разведу огонь, вскипячу воды и побреюсь. Надо бы сходить к цирюльнику в Саймонстаун. Я пытался сам подровнять себе волосы, но получилось неважно. Не хочу, чтобы цирюльник прикасался к моей голове, вертел ее туда-сюда и при этом нес всякую чепуху.

Я встаю, наливаю воды из кувшина в лохань и умываю лицо и руки. Подхожу к двери, выплескиваю содержимое лохани в темноту, потом задуваю свечу и закутываюсь в одеяло. Собака устраивается как можно ближе к кровати и сворачивается калачиком. Она фермерская собака и спит чутко. Одно ухо у нее всю ночь приподнято на случай опасности.

Мы спим. Я погружаюсь куда-то вглубь, словно ныряльщик, освоивший секрет подводного дыхания. Меня окружает что-то сладкое — то ли воздух, то ли вода. Мне снится, будто кто-то дарит мне букетик бархатцев. Я подношу их к самому носу. Аромат у них пряный и резкий. Я держу их у носа, потому что когда у тебя есть бархатцы, не хочется нюхать больше ничего, особенно цветы вроде лаванды… Розы так не пахнут… а лилии воняют гнилью… нужны сотни и тысячи бархатцев… или миллионы… даже если зарыться в них… все равно вонь будет проникать сквозь…

Меня будит собачий скулеж. Я продираюсь сквозь лепестки, которые выросли большими, будто обеденные тарелки. Собака скребется о кровать, пытаясь на нее взобраться. Одеяло туго обернуто вокруг меня, сковывает мои движения. Вот почему мне приснился такой сон. Я весь вспотел. Собака неистово скулит. Вспрыгивает на кровать, пытается залезть на меня, наконец ей это удается, и вот она вся на мне, дрожащая, напуганная.

Я обнимаю ее.

— Тихо, тихо! — говорю я ей, будто лошади, обезумевшей во время обстрела. Она так исступленно зарывается в одеяло, что я боюсь, как бы она меня не укусила. Нужно зажечь свечу, но я не могу отыскать спички.

Скулеж прекращается. Собака принимается гортанно рычать и пятится ко мне от изножья кровати. Я кладу руку ей на шею и чувствую, что шерсть у нее стоит дыбом. У меня самого шевелятся волосы на затылке. Нужно зажечь свет.

Я отталкиваю собаку и встаю с кровати. Свеча и спички на столе. Я ударяюсь о столбик кровати, ножки стола, стол, потом мои ладони встречают гладкую поверхность, и я обшариваю ее, пока не натыкаюсь на коробок со спичками. Пальцы дрожат, но я открываю коробок, достаю спичку и чиркаю ею со всей осторожностью, чтобы она не сломалась. Вспыхивает свет. Я вижу свечу в подсвечнике и подношу пламя к фитилю. Свет разливается по комнате. Держу спичку, пока она не обжигает мне пальцы, а потом роняю ее на стол.

Смотрю на свет, только на свет. Собака спрыгнула с кровати и жмется ко мне. Собираюсь тотчас же обернуться. Должен обернуться — или больше никогда не засну здесь. Я трус. Я это доказал. Но я собираюсь обернуться.

На сей раз в прихожей Альберт-Хауса пахнет едой. Фелиция подходит к двери с ребенком на руках. Обе они смотрят на меня, и глаза у них оказываются одинаковой формы, а потом Фелиция улыбается, словно рада видеть меня.

— Это Джинни, — говорит она, и девочка прячет лицо на материном плече. Волосы у нее тонкие, точно пух, и бесцветные. В семье Деннисов ни у кого таких волос не бывало. Наверное, это от Фернов.

— Ну что ты, Джинни! Дэниел — наш друг, — произносит Фелиция, но Джинни не поднимает глаз. — Она устала. Я как раз собиралась уложить ее в кроватку.

Я смотрю, как Фелиция ходит по кухне с ребенком на руках.

— Джинни до сих пор сосет бутылочку на ночь, — говорит она, подогревая в маленькой кастрюльке молоко, которое потом вливает в новомодного вида детскую бутылочку. Я наблюдаю за всем, что она делает. Движения ее рук уверенные. Ну разумеется, она ведь проделывала это тысячу раз. То, что Фелиция теперь мать, странно для меня, но не для нее.

— Я ненадолго, — бросает она и уходит с девочкой и бутылочкой.

Оглядываю кухню. Плита зажжена, и на одной из конфорок побулькивает кастрюля. Вместе с паром поднимается насыщенный, пряный аромат. Мой рот наполняется слюной. Кажется, прошло много времени, пока Фелиция вернулась.

— Ее трудно уложить. Я сижу с ней, сижу, а когда собираюсь уходить, она сразу вскакивает.

Я ничего не знаю о маленьких детях. Я думал, они ложатся и засыпают, когда их укладывают в кровать.

— Хочешь куриного супа? — спрашивает Фелиция.

— Это ты приготовила?

— Я еще учусь. Спрашиваю у Долли, как что делается, и записываю все, что она говорит. Сегодня утром она принесла курицу для супа и нарезала на куски. Я сделала остальное.

— Пахнет приятно.

— Я надеюсь. — Фелиция берет прихватку, поднимает крышку и отступает назад, когда ее обдает облаком пара. Потом опять осторожно приближается к кастрюле. — Не знаю, что получилось, — говорит она.

— Дай глянуть.

— Ладно, — с сомнением произносит она и протягивает мне прихватку. Я смотрю в кастрюлю, в которой четыре куска курицы плавают среди желтых пятен жира. Еще там есть морковка и лук, а также связанные ниточкой лавровые листья и тимьян.

— Моя мать всегда снимала жир с поверхности куском хлеба, — вспоминаю я.

— Ты сумеешь, Дэн?

— Отрежь горбушку.

Я беру большую вилку, насаживаю на нее хлеб и провожу по поверхности супа. Желтые пятна жира впитываются в мякиш. Я вынимаю хлеб, пока он не раскис, и кладу пропитанный жиром ломоть на тарелку.

— И что вы потом делали с хлебом?

— Съедали.

Суп слишком жидкий, но курица уже приготовилась.

— Бульон нужно уварить, — говорю я, — но ты ведь не хочешь, чтобы от курицы остались одни ошметки?

Я вилкой выуживаю один кусок за другим и кладу на доску.

— Как работает плита, Фелиция? Эта конфорка горячее остальных?

— Не уверена.

Семьи вроде Деннисов живут в собственных домах, будто дети, не зная, как что работает. А теперь, когда исчезли все люди, обслуживавшие дом, Фелиция в полушаге от беспомощности. Я провожу ладонью над железной плитой и убеждаюсь, что передняя левая конфорка, пожалуй, самая горячая. Передвигаю кастрюлю на нее. Естественно, через пару минут на поверхность начинают роем подниматься пузырьки. Моя мать добавляла в суп ячмень, чтобы получилось гуще, но Фелиция не знает, есть ли он вообще в кладовке.

— И без него будет вкусно, — говорю я.

Фелиция отрезает несколько ломтей хлеба, а когда суп вскипает, я бросаю куски курицы обратно, чтобы подогрелись.

— Слишком много получилось, — замечает Фелиция, разливая суп по тарелкам и ставя их на кухонный стол. Она права: супа в кастрюле с виду совсем не убавилось.

— Поешь завтра, — говорю я.

— Он не испортится?

— Суп никогда не испортится, если кипятить его каждый день. — Так делала моя мать. Каждый день она подкладывала в нашу суповую кастрюлю морковку и лук, резаный картофель, горстку ячменя, иногда, если удавалось, кусочек бекона. Этому супу не повредил бы бекон: вкус пресный.

— Ты его посолила, Фелиция?

На ее лице проступает легкий румянец. Она встает, приносит соль и протягивает мне. Немного просыпает на стол, поэтому я беру щепотку и бросаю за левое плечо. Фелиция поджимает губы, как обычно делала, когда пыталась сдержать смех.

— Теперь он убежит, поджав хвост, — говорю я.

— Кто?

— Старый Ник, конечно.

Фелиция солить свой суп не стала. Она лучше будет глотать безвкусный суп, чем признает, что его надо улучшить. И вот мы снова едим вместе за одним столом. Я наблюдаю, как двигаются ее руки и наклоняется голова, когда она подносит ложку ко рту.

— Ты еще выращиваешь цветы?

— Срезаю сухие листья и подравниваю кусты, когда они вылезают на дорожки. Раз в неделю, когда сезон, Джош приходит подстригать лужайку.

Раньше он приходил каждый день. Любопытно, как он живет, лишившись заработка? Из-за ноги его не призвали. Перед войной у них в оранжерее росли виноград и дыни. Не в тех масштабах, что в Мулла-Хаусе, но в доме у Деннисов всегда было полно собственных цветов. Теперь все сошло на нет, как будто нож чистил яблоко, не зная, где остановиться, и срезал не только кожуру, но и всю мякоть. Интересно, хватает ли им денег? Вернее, хватает ли Фелиции, потому что мистер Деннис, его жена и будущий ребенок покинули ее, чтобы завести свое отдельное хозяйство. Но он наверняка нажился на войне. Такой человек, инженер, на которого до войны работали более трехсот мужчин… Он подготовил им на замену женщин, и дело продолжилось. Ему пришлось бы бросать деньги через плечо, как соль, если бы он не хотел разбогатеть за годы войны. Может быть, он забывает о Фелиции, потому что у него много своих забот. А потом я думаю: этот дом целиком остался девушке с ребенком. И ведь все они считают совершенно правильным, что она живет здесь одна.

Прямо подо мной сейчас узкие пространства подвала. Я спущусь туда, потому что обещал Фелиции, но если она не заговорит о котле, я тоже не заговорю. Лучше побуду с ней. Ее рука изящно поднимает ложку и подносит ко рту.

Когда я доедаю, Фелиция подливает мне добавки и подкладывает еще один кусок курицы. Белое и темное мясо отделилось от костей, длинные волокна плавают в бульоне. Фелиция уже закончила есть. Мои челюсти, зубы и язык производят громкий шум, но я еще так голоден, что едва сдерживаюсь, чтобы не наклониться к тарелке и не вылакать все, будто собака.

Левой рукой Фелиция придерживает ножку бокала, правой перебирает крошки от хлеба, который она так и не стала есть. Она сидит неподвижно, и можно подумать, будто она совершенно спокойна, но я знаю ее гораздо лучше. Помню, как она стояла на коленях возле маленького клочка земли, который выделил для нее садовник. Она колдовала над палочками, камушками и ракушками, бормоча заклинания себе под нос. Фредерик говорил, что она ведьма.

Фелиция не понимала, что садовник выделил ей клочок самой скудной земли, на котором могли цвести только бархатцы и настурции, и ничего больше. Она брала грабельки и совочек и так сосредоточенно ковырялась в земле, что не слышала, как мы подкрадываемся сзади. Фредерик кричал: «Бу!», она подпрыгивала, но потом заливалась румянцем, польщенная — ведь мы нарочно ее искали.

Частенько мы убегали от нее. До сих пор не знаю, почему.

Я знал, что сегодня он будет в изножье моей кровати, и вот он здесь. Голова его склонена. Он стоит ко мне спиной, глубоко задумавшись, удалившись в такие края, куда вовек не дотянуться даже тому, кто его очень хорошо знает. Что такое душа, я понял еще совсем юным. Я вместе со всеми остальными пел о душе в церковных гимнах. Знал, что у меня есть душа, так же как знал, что у меня есть желудок. Но это ничего не значило, пока однажды я не увидел свою мать сидящей в кресле возле незажженного очага, а ее глаза были открыты, как будто она смотрела на противоположную стену. Но она никуда не смотрела. Если бы я окликнул ее, она повернулась бы и снова стала моей матерью. Я ее не окликнул. Она была далеко, и я не мог прийти к ней. Тогда я кое-что осознал: существует одиночество, которое, словно мороз, обжигает руку, когда с ним соприкасаешься. Она была далеко, и я не мог приблизиться к ней, не разрушив того, что ее удерживало. Когда я впервые прочел: «Душа моя, за звездным небом есть дальняя страна»,[19] я знал, о чем эти строки. Они о том, как одиноки мы все, пытаясь приблизиться друг к другу, что-то всегда останавливает нас — что-то внутри нас, столь же далекое, как звезды. С того самого времени, глядя в ночное небо, я не чувствовал единения со звездами. Я видел лес огней, уходящих в никуда.

— Фредерик, — говорю я, но он не оборачивается. Его сковывает мороз. Сегодня я боюсь его меньше, чем прежде, но столь же далек от него. Он стоит и грезит, потерявшись в себе самом, и мой голос до него не доходит.

— Фелиция?

Передняя дверь притворена и удерживается железным упором. Я открываю ее толчком. После ясного весеннего света в прихожей совсем темно.

— Фелиция? — зову я погромче. Плиты, которыми вымощен пол, мокрые. Кто-то его вымыл. Разумеется, Долли Квик — я и позабыл о ней. Вот почему дверь открыта. Я отступаю назад. У меня нет желания встречаться с Долли Квик. Позади меня раздается хруст шагов по гравию. Это Фелиция. На ней старая синяя шерстяная фуфайка, которую когда-то носил Фредерик. Юбка у нее слегка подобрана, а ботинки в земле.

— Мы в саду, — говорит она. — Я перекапываю лунные клумбы.

Я следую за ней к клумбам в виде полумесяцев, на которых раньше выращивали лилии, флоксы и турецкие гвоздики. Фелиция неумело перелопатила на них почву, оставив крупные комья, полные сорняков. Для Джинни она расстелила одеяло на траве, но девочка присела на корточки в грязи и внимательно рассматривает что-то у себя в руках.

— Джинни, брось это!

— Что такое она нашла?

— С червяком возится. Потом в рот потянет.

Фелиция нагибается, разжимает дочкин кулачок, берет червяка и отбрасывает в сторону. Лицо у Джинни багровеет, она разевает рот и ревет, точно бык.

— Не обращай внимания, — говорит Фелиция. — Она скоро успокоится. Ей хочется слопать все, что попадает ей в руки.

Девочка поворачивается к юбкам Фелиции и яростно бьется головой о материну ногу.

— Она пытается меня покусать, но ей это не удастся, потому что юбка слишком толстая.

— Я бы не стал на это полагаться.

— Как ты думаешь, посадить здесь розы? А может, лилии?

— Для начала неплохо бы по-настоящему избавиться от сорняков. Тебе нужна садовая вилка, а не эта лопата.

— Я схожу за ней.

Буря миновала. Джинни следует за матерью к сараю и, хотя по-прежнему всхлипывает, уже успокоилась. Солнце играет на волосах Фелиции, которые при дневном свете никогда не выглядят совсем черными. Они искрятся багрецом и даже синевой. Откуда берется синева в девичьих волосах? Мешковатые одежды скрывают ее тело, но под ними она двигается, как обычно.

Вилка не такая чистая, как полагается.

— Скажи Джошу, чтобы он смазал твои инструменты. Он не выполняет своих обязанностей. На зубцах ржавчина.

Старательно вытираю их пучком травы. Жаль, нет масленой тряпки. Фелиция наблюдает, и я внезапно переношусь на десять лет назад. Я снова помощник садовника, скрюченная фигурка, которую едва ли разглядишь, прогуливаясь по лужайкам в обществе друзей.

— Ты бывала в Лондоне, Фелиция? — спрашиваю я, и помощник садовника тихонько исчезает из виду.

— Собиралась, — быстро отвечает она. — В следующий отпуск Фредерика мы хотели вместе…

Какого черта я заговорил про Лондон? Потому что хотел со всей ясностью заявить, что я не тот прежний Дэниел, который ничего интересного не делал и нигде не бывал. Я соскребаю ржавчину, чтобы Фелиция успела привести в порядок лицо, потом всаживаю зубцы глубоко в клумбу, ворочаю вилкой в земле и вытаскиваю обратно, стараясь не повредить корни щавеля и одуванчиков. Все заросло пыреем и лютиками. Джинни и Фелиция стоят, держась за руки, и наблюдают за мной, а их волосы и юбки колышет весенний ветер.

— Можешь выдергивать сорняки, которые я подкопаю, — говорю я Фелиции. — Тебе придется постоянно проверять клумбу, чистая ли почва, иначе сорняки вырастут опять.

Фелиция сваливает сорняки в кучу, а Джинни их раскидывает. Продолжая копать, я вспоминаю, как маленькая Фелиция ковырялась в земле, выращивая настурции и нигеллы.

— Что посадить, лилии или розы? Можешь и то, и другое.

— Не могу решить. — Она садится на корточки и улыбается мне. Ветер растрепал ее волосы, собранные в узел на затылке, а когда она откинула пряди с лица, на щеке осталась земляная полоска. — Собиралась спросить у тебя, ты ведь лучше в этом разбираешься. Нет, Джинни, только не в рот!

Я поднимаю глаза к небу.

— Тут, пожалуй, самое солнечное место в твоем саду. Годится для роз. Если посадишь, скажем, «Офелию», аромат будет доноситься в дом через задние окна.

«Офелия» — самая подходящая роза для этих клумб. Весь сад наполнится ароматом, необычайно сильным и сладким. К тому же она чем-то похожа на Фелицию.

— Какого она цвета?

Похожа на кожу Фелиции, слегка подрумяненную солнцем и ветром, как теперь.

— Белая, чуть розовая. Не сахарно-розовая, более коричневатая. Иногда по краю лепестков немного зеленая.

Фелиция кривит лицо.

— По-моему, ни то ни се.

Я снова склоняюсь к грядке. Может быть, она говорит так, потому что знает, о чем я думаю: эта роза похожа на нее. И это сравнение ей не нравится. Она хочет отстранить меня. До боли в ладонях стискиваю рукоятку садовой вилки и не могу смотреть на Фелицию. Я опять в Мулла-Хаусе, со всеми этими дамочками, которые без конца донимают мистера Роскорлу, что и где следует сажать, в то время как ни одна из них ничего не смыслит в розах, умеет только по утрам нещадно срезать их и рассовывать по вазам. Наверное, в тот день мои мысли отразились у меня на лице, потому что мистер Роскорла сказал: «Не забывай, кто платит тебе жалованье».

— Я тебя рассердила, Дэниел.

— Я не сержусь.

— Сердишься. Извини! Скажу миссис Квик, чтобы сделала чаю.

— Не отвлекай ее. Она драит полы.

— Дэниел!

Я налегаю на рукоятку садовой вилки. Джинни забирается на колени к матери и тянется к ее лицу. Фелиция наклоняется к ней. Их лбы со стуком сталкиваются. Девочка заливается смехом.

— Еще!

— Она всегда так делает, — говорит Фелиция.

— Не думал, что она умеет говорить.

— Она много говорит, но я не всегда ее понимаю.

— Еще!

Но на этот раз Джинни подается вперед чересчур резко. Ее лоб ударяется о лоб Фелиции, и она плачет.

— О боже! — говорит Фелиция, крепко удерживая дочку. — Вот всегда так. Любая игра у нее кончается слезами. Тише, Джинни, угомонись! Можно подумать, что тебя чуть не убили. Она такая… такая непреклонная!.. И ты тоже, Дэниел.

— А если попроще сказать?

— Не делай вид, будто не понимаешь.

— Ладно. Ты говоришь мне, Фелиция, какие розы посадить, и я их посажу.

Фелиция обеими руками обнимает Джинни. Рыдания стихли, зато теперь ботиночки Джинни барабанят по материным бедрам. Фелиция устало откидывает волосы со лба.

— Это все у тебя в голове, Дэниел, не у меня.

— О чем ты?

— Ты так злишься!

— Я не злюсь.

— Злишься. Совсем как из-за пяти тысяч фунтов.

— Фелиция, я… — Но я не могу придумать, что сказать. «Я твой друг, как же мне на тебя злиться? Если ты думаешь, что это злость, ты ничего не понимаешь». Этого говорить нельзя. — Я тебе не враг, Фелиция.

— Знаю. Но ты думаешь, будто люди — враги тебе.

— Может, и враги. А может, это привычка, которую я не могу переломить, потому что они тысячу раз в меня стреляли.

— Я в тебя не стреляю.

Едва удерживаюсь от смеха, глядя на ее тонкие, неумелые руки.

— Я в тебя не стреляю, Дэниел!

Пожимаю плечами.

— Знаю.

— Непохоже, что знаешь.

Она усаживает Джинни себе на бедро, протягивает руку и забирает у меня садовую вилку. Я отдаю. Не хватало еще вырывать ее друг у друга.

— Хватит работать, — говорит она. — К тому же Джинни пора пить чай.

Сорняки уже увядают. Клумба и наполовину не закончена, а день испорчен. Фелиция упряма, это мне известно. На нее напяливали белый передничек с оборками, а она глядела с негодованием. Фелиция добегала до самого края лужайки, а я сквозь листву из своего укрытия смотрел на нее. Ее окликали, а она притворялась, будто не слышит, но в конце концов возвращалась — неохотно, оглядываясь назад. Она хотела сидеть в кустах вместе со мной и Фредериком. Тогда мы были слишком маленькими, чтобы взбираться на холмы и утесы, и построили в кустах секретный вигвам. Фелиция знала, что едва ее загонят в гостиную, в которой уже собралось общество, Фредерик ринется туда, где я дожидаюсь его, спрятавшись среди зарослей гуннеры. Деннисы в девяти случаях из десяти не знали, что я там. Я помню шум дождя, стучавшего по листьям гуннеры у меня над головой. Эти громадные листья были не хуже любого зонтика. Мне казалось, что я жду уже долго, а потом ветки лавров и камелий раздвигались, и появлялся ликующий Фредерик.

— Я от них сбежал!

Фелиция ни разу нас не выдала, хотя наверняка такое искушение было.

Я умел вскарабкаться на стену и незаметно прокрасться через сад, будто индеец. Никто меня никогда не видел. Когда Фредерик не приходил, я забирался в вигвам, и, если сквозь него виднелось небо, заделывал прорехи веточками и мхом. Вигвам простоял все лето, а может, меньше.

Сок брызжет из голубиного пирога, когда Фелиция разрезает его надвое. Большую половину подает мне. Я беру нож и вилку, как она, но не могу перенять неторопливость, с которой она ест.

— Давненько я не едал настоящего голубиного пирога, — говорю я. — Ты знаешь, что иногда его начиняют голубятиной?[21] Я пробовал однажды в Лондоне. Есть невозможно. Лондонские голуби — они как крысы. Не хочется класть такое мясо в рот.

К густому, жирному вкусу баранины примешивается вкус яблок. Наверное, со старой яблони у задней стены. Сорт «пятачок». Эти яблоки хранятся долго.

— Можешь доесть, Дэн.

— Вам с малюткой утром захочется.

Но она вываливает пирог мне на тарелку. Когда я доедаю, она поднимается, идет в кладовку и возвращается с глиняным кувшином, покрытым муслином.

— Я попросила Долли принести мне кувшин пива. Не знаю, что она обо мне подумала.

Я точно знаю, что она подумала. Вот она какая, моя благословенная Фелиция, со своими тонкими запястьями и выражением лица, которое у большинства детей стирается раньше десяти лет. Невинная, вот она какая! И не имеют значения смерть Гарри Ферна, рождение Джинни. Смерть Фредерика…

Отодвигаю стул назад и делаю большой глоток пива. Вот как оно будет, если пожениться… Фелиция суетится вокруг, моет тарелки, протирает стол. Но если мы поженимся, ей придется печь пирог самой. Сейчас она просто играет в то, чего делать не умеет. То же самое с ребенком. Возможно, поэтому Джинни так рвется к Долли Квик — в старухе есть уверенность, которая в Фелиции отсутствует напрочь.

Фелиция относит тарелки в судомойню — очевидно, чтобы Долли Квик завтра вымыла. Дверь в судомойню оставляет открытой. Наверное, там сыро, потому что оттуда доносится неприятный запах. Сначала он, словно легкий дымок, едва щекочет мне ноздри, но потом становится густым и резким. Я закашливаюсь и прикладываю руку ко рту. Вонь окружает меня плотным туманом. Газ проникает в землю и остается внутри. На такой почве не плодится ничто живое, кроме крыс. Пахнет хлорной известью, креозолом и жижей из отхожих мест. От нас хуже всего воняет, когда мы снимаем обмотки. Неудивительно, что крысы подбираются так близко, что могут облизать наши напомаженные волосы. Они рассматривают нас по-свойски. Ничего, говорят они. Мы за вами еще вернемся.

Вы знаете, что перекормленная крыса становится разборчивой? Выедает у мертвеца глаза и внутренности, а остальное не трогает. Она может прогрызть в щеке у мертвеца дыру и вылезти наружу. Привередливая, словно кошка, и примерно такого же размера, сквозь эту дыру она просачивается, будто вода.

Фелиция еще в судомойне. Я слышу звон тарелок. «Выпей пива, Дэниел. Выпей пива, сынок, и выкури сигаретку».

— Не против, если я закурю, Фелиция?

— Нет, конечно. Мне это нравится.

Ей это нравится, потому что напоминает о Фредерике. Курить Фредерика научил я. Сначала он был совсем неопытным. Побледнел, покрылся потом и выблевал свой завтрак на песок. Однако попыток не оставил и вскоре курил не меньше моего. Ко всему привыкаешь, и в этом беда.

Я затягиваюсь сигаретным дымом и смотрю на Фелицию. Она улыбается. Сама невинность.

— Докурю, а потом пойду взгляну на котел. Или ты сначала хочешь сходить за Джинни?

Она смотрит на свои наручные часики.

— Дождь еще не перестал, — замечает она. — Может быть, лучше, если она там останется. Долли будет рада… — Она запинается, не в силах принять решение.

Я бы хотел, чтобы она сходила за ребенком, но в то же самое время хочу, чтобы она побыла со мной.

— Вообще-то, уже поздно, — говорит Фелиция. — Она скажет Джинни, чтобы оставалась на ночь. Я спущусь с тобой в подвал.

Судя по тому, что мы изучали в Боксолле, нам предстояло все время сражаться. Мы маршировали и ходили строем, и можно было подумать, что мы будем день и ночь убивать немцев. И лишь оказавшись во Франции, мы узнали, что война — это самая тяжелая работа, какая только бывает. Приходилось постоянно выжидать и следить, чтобы тебя не взяли на мушку. А потом снова выжидать. Нед Косли раньше работал на лакокрасочной фабрике в Плимуте и состоял в профсоюзе. Он сказал, что если бы их фабрика работала с такой же скоростью, как разворачиваются боевые действия, то не выпустила бы ни одной банки с краской к установленному сроку.

Сначала надо было туда добраться. Это заняло несколько недель, не дней. Когда мы выступили из лагеря, небо обложило тучами. Тяжелые, истекающие влагой, они тащились за нами всю дорогу до железнодорожной станции, где нас погрузили в вагоны. Наши ботинки гулко стучали в тумане.

Наш поезд поначалу шел медленно, рывками, долго стоял в Салташе, а потом в Плимуте. Когда мы переползли через мост, я понял, что мы покидаем Корнуолл, — для меня это было впервые.

Мы вступали в новый, обширный, изобильный край, и поезд пошел быстрее. После Эксетера это был уже воинский эшелон, мчавший нас вперед, — и все благодаря одной лишь перемене локомотива.

Долго простояли между Лондоном и Дувром. Никто не знал, из-за чего, но по всему поезду ходили слухи, что мы пропускаем санитарные поезда. Мы два часа прождали на боковой ветке, но поезда, прогрохотавшие мимо нас, на мой взгляд, совсем не отличались от пассажирских.

Нам выдали двухдневный паек вдобавок к тому, что мы купили в лагерной столовой. Мы были сыты и по-прежнему веселы. Когда мы маршем выступали из лагеря, на нас глазели девицы, играл городской оркестр. На целую милю вокруг эксетерского вокзала толпился народ. Множество женщин в черном, мужчины с черными нарукавными повязками. За пределами Корнуолла это было заметнее, потому что там и людей больше.

В Дувре мы долго простояли, прежде чем наш состав вкатился в депо следом за пустым санитарным поездом с красными крестами на боках. Сказали, что разгружают плавучий госпиталь. Нам ничего не было видно, но мысль о раненых заставила нас присмиреть. Нас вывели строем, а затем отправили располагаться ночлегом на пирсе, на собственных вещах. Как сказал сержант, наш эскорт еще на середине Ла-Манша. Все мы были уставшие, или думали, что уставшие. Темное, грязно-серое море плескалось, словно вода, в которой стирали одежду. Неподалеку в гавани стоял эсминец, пришедший вместе с плавучим госпиталем. Ближе к вечеру выглянуло солнце, и море засверкало, словно оловянная кружка. Но не было в нем ничего общего с тем морем, что осталось на родине. Мы слышали, как перекликаются портовые рабочие, а офицеры отдают приказания. Плавучий госпиталь был белым, с зеленой полосой вдоль бортов. Это был такой огромный корабль, что и не поверишь, неужели бывает нужно доставлять домой столько раненых за один прием.

Однажды я видел, как грузили скотину на судно, следовавшее из Ньюлина на Силли. Я никогда не думал, что живую скотину перевозят по воде. Коров переносили поодиночке на чем-то вроде стропа, а они громко мычали. Они были крупные, жирные, голштинской породы, не похожие на наших пугливых и мелких зеннорских коровенок. Было видно, как во время переноски из них вываливалось дерьмо.

Я задумался, не позабыла ли война про нас, хотя и знал, что она не может позабыть. Человек в рабочем комбинезоне лазал по перекладинам у нас над головой, простукивал и закреплял гайки. Он совсем не боялся сорваться. Выглядело странным, что вся эта привычная работа продолжается как ни в чем не бывало. Человек насвистывал, постукивая по металлу. Потом раздался приказ: нам велели шагать к другому причалу, где стоял войсковой транспорт.

Я и представить себе не мог такое громадное судно. Со стороны выглядело, будто оно способно перевезти население целого города. Некоторые уже взошли на него и сновали по палубам, будто муравьи. Муравьи защитного цвета. Но мои ноги еще стояли на твердой земле. Я задумался, удастся ли мне возвратиться. Казалось каким-то сном, что этот корабль заберет нас всех в другую страну, а назад мы вернемся, может быть, на том белом корабле с зеленой полосой или не вернемся вовсе. Я гадал, не думают ли об этом и другие, но никто не говорил ни слова, разве только о том, когда мы в следующий раз выпьем пива и что за девицы во Франции. Переправа выдалась нелегкая, нам пришлось надеть спасательные жилеты на случай столкновения с миной или нападения подводной лодки. Некоторых ребят тошнило. Мы сидели на палубе, курили и видели, как позади нас украдкой удаляется Англия, будто хочет сбежать. Из туч брызгал дождь, но несильный. Находиться на этом корабле было ни то ни се. Мы были в армии, но армия на воде не сражается. Мы были не в Англии, но и не во Франции. Меня не заботило, долго ли продлится переправа.

Когда мы высадились, то были уже во Франции. После всех разговоров и приготовлений мы оказались в непримечательном городке, где над крышами взлетали чайки, а люди шли по своим делам и не останавливались, чтобы посмотреть на нас, потому что, наверное, слишком привыкли к подобному зрелищу. Пахло совсем не так, как в Англии, дома были высокие и узкие, теснились друг к другу. Небо было белое, на его фоне выделялись облупленная краска и отстающие от стен плакаты. Все надписи были на французском, и это почему-то меня удивило. Некоторые ребята вызывающе запели «Инки-пинки марле ву», как будто желали уведомить французов о нашем прибытии. Мы промаршировали через город к железнодорожной станции, и мне хотелось купить пирожков у девицы с маленьким лоточком, висевшим на шее. Она шла рядом с нами и все время тараторила по-французски — наверное, насчет цены, но никто не знал, как провернуть это дело, и я не захотел давать ей английскую монету, чтобы она меня не обсчитала. Вижу ее как сейчас. Чистый голубой передник и семь или девять пирожков, круглых и лоснящихся от жира, на тонком листе бумаги. Я запомнил, что число пирожков было нечетное. Мне так хотелось пирожка, что слюнки потекли, но я так его и не купил.

Нас посадили в вагоны для скота. Некоторые ребята мычали и выкрикивали: «Сами туда полезайте!» — но ведь совершенно понятно, что во Франции не могло хватить пассажирских вагонов для всех прибывающих. Наш поезд двадцать минут резво мчался по местности, очень похожей на ту, которую мы видели по другую сторону пролива, как будто мы проезжали через Кент. Правда, поля были обширнее, и изгороди располагались иначе. Мы остановились снова, в какой-то неведомой глуши. Я подумал: вот она, Франция! Я в другой стране — но не ощущаю этого. Уже несколько дней у меня от волнения живот сводило, но при этом я испытывал некое умиротворение, потому что от меня больше ничто не зависело.

Я заглянул в щелку. Какая-то женщина подметала крыльцо своего дома, который находился в достаточном отдалении, чтобы она могла не обращать внимания на солдатские окрики и свист. Женщина подняла голову, заслонила глаза ладонью и взмахнула метелкой, как будто отгоняя мух. Я лизнул палец и подобрал последние крошки, оставшиеся от шоколадной плитки. В то время я был постоянно голоден. Наверное, еще рос.

Все мы были наслышаны о «Бычьей арене»[23] и о тамошних инструкторах, мерзких ублюдках, которые муштруют людей, пока те не падают без сознания, поэтому, когда мы узнали, что нас направляют в Этапль, поднялся ропот. Выяснилось, что мы там пробудем недолго. Лагерь был и так переполнен. Из-за вспышки дизентерии содержимое отхожих мест переливалось на бетонные полы. В лагере пытались навести порядок и больше в нем людей не размещали. Нам выдали оружие и пересадили на еще один поезд, который повез нас на фронт, рывками и толчками, постоянно останавливаясь: во всяком случае, мы по неведению полагали, что направляемся со своими новехонькими винтовочками прямиком на передовую. Больше всего в том поезде мне запомнилось, как кто-то раздобыл небольшой мешок с апельсинами, и мы сделали себе фальшивые зубы из кожуры. Затем мы оказались в другом лагере, недалеко от линии фронта, чтобы пройти противогазовые тренировки, штурмовую подготовку и обучиться ведению боя в ночных условиях.

Если нам казалось, что от владения тем или иным навыком зависело, погибнешь ты или нет, мы старались особенно. В целом все было как обычно: многочасовая муштра и прочая ерунда, но никто не упал и не умер от солнечного удара, как нам говорили. То была неплохая жизнь.

Пробыв в лагере всего один день, я понял, как повезло тем, кто умел что-то делать. Плотников и столяров отправляли в мастерские: сколачивать рамы для амбразур, оборонительные рогатки, решетчатые настилы и прочее. Еще они мастерили вывески. Лагерь был настоящим городом с обозначением улиц. Казалось, все, кроме нас, знали, чем они будут заниматься. Здесь нужно было не зевать.

Если ты попадал в бригадную мастерскую, то становился нужным человеком. У кузнецов работы было гораздо больше, чем дома, особенно из-за всех этих вьючных животных. Еще надо было прокладывать телефонные провода, возить начальство, готовить пищу. Умелым людям работы хватало, и навряд ли им грозило оказаться на передовой. Но в садовнике никакой надобности не было. Порой нам случалось проходить через селение, разрушенное до основания артиллерийским огнем, где от доброй сотни садов оставался какой-нибудь клочок зелени, видневшийся сквозь пробоину в стене. Вокруг полей большей частью не было изгородей. Поначалу, слыша слово «лес», я ожидал увидеть деревья, но вскоре понял, что оно означало место, где лес был раньше, а теперь осталось несколько пеньков или совсем ничего.

Я много всякого наслушался о полях, на которых нам предстояло сражаться, прежде чем их увидел. Лично мне поля представлялись небольшими и ярко-зелеными, с каменными оградами вокруг, со скотиной, которая так и норовит куда-нибудь убрести. Когда мы добрались до передовой, ничего похожего на поля там не оказалось, так же как и леса вовсе не были лесами. Повсюду царила сплошная неразбериха. Понять, что к чему, удалось не сразу. Потом мы увидим и такие места, где жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. Мы проходили маршем, а французы абсолютно невозмутимо продолжали пахать. В других местах ничего, кроме войны, не было.

Все остальные как будто знали, куда идут и что будут делать, поэтому мы держали язык за зубами. Половину из того, что я слышал вокруг, я поначалу даже не понимал. Я думал, что это французский, но оказалось, что так изъясняются солдаты срочной службы в Индии. Вскоре я научился говорить как они. Слова мне всегда давались легко.

Садовых работ не намечалось, зато копать приходилось много. Этим мы занимались постоянно. Окопы, ямы, землянки, отхожие места, могилы… Мы были скорее землекопами, чем солдатами, — всё кирки да лопаты, мешки с песком да сетчатые ограждения. Когда мы только прибыли на передовую, отряды для починки проволочных ограждений снаряжались каждую ночь, потому что ожидалось очередное германское наступление. Мы постоянно подправляли старую проволоку, или устанавливали новую, или снимали с проволоки всякий зацепившийся за нее хлам, или перерезали проволоку в тех местах, где проходил дозор. Хуже всего было молча вкручивать столбики, в темноте задевать за проволоку, обливаться потом, напрягать все силы и понимать при этом, что если тебе видно, чем ты занимаешься, то и немцам тоже видно. Они нас подкарауливали. Им достаточно было, чтобы повезло один раз, а нам везение требовалось постоянно.

Меня могли направить в военную школу. Сержант Миллс тогда в Боксолле был прав. Но у этого ремесла имелись недостатки. Фрицы, конечно, убивают кузнецов, поваров, механиков и всех прочих, но, как и мы, не прилагают для этого особых стараний. А вот снайперов они стараются убивать при первой возможности. Так же как и мы. Я входил в стрелковое отделение своего взвода и совершенствовался в прицельной стрельбе, но это совсем иное, чем пробираться ползком по ничейной земле и прикидываться стволом дерева на виду у неприятельских пушек.

Фриц может неосторожно поднять голову, как любой из нас, хотя нам и вдалбливали, что высовываться нельзя. Он может спешить по нужде или задуматься о только что полученном письме, в котором говорится, что его любимая девушка ушла к другому. Это твой шанс. Мы знали, что они действовали бы точно так же. Иногда мы без всякой причины воздерживались от стрельбы. А иногда — нет. Я был лучшим. Это знали все. Обычно так и говорили: «Это дельце для Дэнни». В роте не хотели, чтобы я переходил в снайперский отряд, да и я не хотел. Я приносил больше пользы там, где был.

Все испортило прибытие Фредерика. Несколько месяцев я не высовывался, был частью единого целого. Все мы одинаково двигались, ели и ходили на учения, шутили и рассказывали байки, потели и болели, чесались и испражнялись. Все мы были разными, но и одинаковыми. Раньше я никогда не бывал частью единого целого. Если тебе присылали новую пару носков, а у твоего приятеля носки были дырявые, то они доставались ему. И думать было нечего. Нас разбили на пары, чтобы каждый следил за ногами своего товарища. За собственными ногами следишь не столь ревностно. Может быть, вы считаете эгоизм самой могучей силой, но это не так. Прикажите человеку разматывать обмотки, снимать ботинки, вытирать каждый палец по отдельности, осматривать ноги на предмет болячек и натирать ворванью, да объясните ему, что если он не будет этого делать, то заработает траншейную стопу, из-за чего его нога почернеет, будет вонять, а возможно, ее даже придется отрезать, — и что, тогда он все это будет выполнять? Как же! Он продрог, вымок, смертельно устал и хочет только одного — спать. Скажите ему, что он в ответе за ноги своего соседа, и он все сделает как надо.

Мне это казалось странным, поскольку я всегда жил обособленно, сам по себе. Здесь об этом можно было забыть. Я и забыл, это оказалось просто. Когда мы были на отдыхе, я вместе со всеми горланил вечерами песни в кабачке, где между столиками бегал со стаканами юркий мальчишка, которого мы дружно презирали. Мы пили их белое вино, похожее на крысиную мочу, потому что их пиво не могли пить даже мы, а убедив себя, что выпили достаточно, в обнимку тащились обратно. Мы ненавидели французов в сто раз больше, чем немцев, потому что они нас жутко бесили, а ведь считалось, что мы сражаемся за них. За тухлое яйцо они заламывали цену в два раза выше, чем стоит свежее. Французские бабенки были заразные — по крайней мере, так говорил сержант Моррис. У нас проводили беседы о дурных болезнях, но обычно лектора было неслышно из-за гогота и свиста.

Фредерика назначили в первую роту, командовать нашим взводом после гибели мистера Тремо. Из-за Фредерика я снова сделался тем, чем был раньше, хотя он и не подозревал, что причастен к этому. После получения офицерского звания он служил в третьем батальоне, пока его роту не разгромили в Фелланкурском лесу. Они пытались отбить выступ возле Сутинского взгорья, захваченный немцами три месяца назад. Впоследствии Фредерик изложил мне план их атаки. Наша тяжелая артиллерия должна была обрушить на позиции германской тяжелой артиллерии газовые снаряды, а затем обстрелять две пулеметные точки, которые удалось обнаружить. Наша легкая артиллерия должна была не выпускать их людей из окопов. Затем при огневой поддержке должен был выступить третий батальон. План, по мнению Фредерика, был хороший, только не следовало устраивать дымовую завесу. Наверное, взвод Фредерика выступил слишком рано. А все основывалось на точном расчете времени. Возможно, сначала они подумали, что угодили под недолет, а потом поняли, что вышли раньше установленного срока и оказались впереди дымовой завесы. Фредерика отбросило взрывной волной.

— Дым рассеивался, — рассказывал он впоследствии. — Я не знал, где я, а сверху на меня что-то навалилось и прижимало к земле. Понадобилось, наверное, несколько часов, чтобы понять, что же это такое. Я лежал на земле, а на лице у меня лежала ладонь. Но не моя. Знаешь, у меня возникла дикая мысль, что это твоя ладонь. А придавливало меня тело, которое принадлежало этой ладони. Я смотрел сквозь чьи-то пальцы. Мне казалось, будто он заталкивает меня в землю. Хоронит заживо. Позабыв про войну, я принялся бороться с ним, пытался сбросить его с себя. В жуткой панике толкался и пихался, но он не двигался, а я не мог высвободить руку, чтобы убрать с лица его пальцы. Я покрутил головой, его рука свалилась с меня, и тогда я увидел, что он не может сдвинуться, потому что поперек его ног лежит еще один человек.

Их было шестеро. Все из моего взвода, но тогда я этого не понял. Хотел только сбросить их с себя. Ты не представляешь, какие они оказались тяжелые! Я сделал бы все что угодно, лишь бы сбросить их с себя.

Повсюду был сплошной кавардак. Все перемешалось, изменилось до неузнаваемости. Я узнал Хикса, потому что его лицо осталось нетронутым. Его засыпало землей по пояс, а руки были сложены у лица, как будто он спал, но он тоже был мертвый. Помнишь Малышку Лили, как Фелиция швыряла ее через всю комнату? Приземлялась она как попало — ноги выворочены назад, и спереди кажется, как будто их нет вовсе. Все они выглядели как Малышка Лили. Согнутые пополам, головы опущены. Каски по-прежнему надеты. Все это напоминало какую-то жуткую игру. Я взял чью-то винтовку — моя потерялась. Огонь к тому времени велся только единичный. Когда я выполз из-под трупов, кругом была настоящая неразбериха, а несколько человек ковыляли обратно к нашим позициям. Дымовая завеса исчезла. Я понимал — что-то пошло страшно неправильно.

Семнадцать человек из взвода Фредерика были убиты, а еще шестеро — серьезно ранены. И такое было не только в его взводе, но почти во всей второй роте. В целом, погибло более трети батальона, а еще двести человек выбыли из строя. По словам Фредерика, этого не должно было произойти. Он твердил, что план атаки придумали хороший, хотя он и обернулся катастрофой. Для предотвращения именно таких потерь и была разработана эта их новая тактика. Лоб Фредерика был весь в мелких шрамах от осколков шрапнели, а правая сторона лица, когда он говорил, судорожно подергивалась.

Фредерика перевели во второй батальон, поскольку для восстановления третьего батальона в полном составе требовалось много людей и времени. Мистера Тремо застрелил снайпер, и нам понадобился новый офицер. Мы слышали о Сутинском взгорье и благодарили Бога, что нас там не было. Фредерик как будто принес с собой частицу этой катастрофы. Никто не говорил об этом, но все так думали.

Раньше он был Фредериком. Теперь стал мистером Деннисом, нашим взводным командиром. Он наблюдал за мной. Я наблюдал за ним. У меня было чувство, будто с меня сняли кожу. Я вновь сделался прежним, каким был всегда — отстаивал свое место, шел прямым путем, читал вслух стихи. Но вокруг меня днем и ночью были люди, и они шагали в ногу со мной.

Я не высовывался. По возможности не попадался на глаза Фредерику. Считал, что Фредерик понимает, почему. У нас был хороший взвод, один из лучших, не расхлябанный. Я сказал, что мы с Фредериком из одного города. Скрывать не имело смысла, и так было ясно, что мы знакомы. Все понимали: если он офицер, а я рядовой, то, что мы из одного города, значит не особо много. Когда он открывал рот, сразу чувствовалось, что он не моей породы. Его порода существовала параллельно моей, не пересекаясь. Почему это не относилось ко мне и Фредерику, никто не знал, да и не нужно было.

Я не знал, что делать. Меня завораживала его дергающаяся щека. Я знал, что он выпивает, но ничего странного в этом не было. Все офицеры пили виски. Я смотрел на него и видел, как он отличается от нас. Его кожа. Его мундир. Его стрижка и поза, в которой он стоит. Я смотрел на все это, будто в первый раз. Как будто кто-то читал лекцию и на все это указывал.

Я не знал, как мне сделаться таким, каким я должен быть для Фредерика, для всех остальных, для войны. Я вспомнил прежнего себя, а мне этого не хотелось. Я разговаривал как все остальные, писал письма на коленке, как все остальные, и отдавал ему на просмотр, пил чай, чересчур переслащенный, чтобы скрыть привкус бензина или чего похуже, и намывал бадью для испражнений, в которой смешивались наша моча и дерьмо. И нужны мне были все остальные, а не Фредерик. По крайней мере, я так считал. Мне хотелось, чтобы он оказался где-нибудь подальше, а я бы писал ему письма. Он бы остался Фредериком, а я Дэниелом, как раньше, без всяких различий между нами.

Он не ужился с капитаном Мортоном-Смитом. Они друг друга раздражали, и это раздражало всех нас. Мистер Тремо, пока его не застрелил снайпер, был прост в обращении, прямо как Эндрю Сеннен, и поэтому всем нравился. Даже капитану не удавалось с ним поссориться. К тому же мистер Тремо перекидывался с ним в картишки. Капитан Мортон-Смит никогда к нам не придирался, и у него хватало ума не ругаться с сержантом Моррисом. Он гордился своими умением обращаться с нижними чинами, но к младшим офицерам относился придирчиво. Плохо, когда офицеры не ладят друг с другом.

Впервые мы с Фредериком по-настоящему поговорили, когда нас расположили в Эстанкуре для пятидневного отдыха. Я вместе с остальными был в «Кошачьей шубке», и мы решили провеселиться всю ночь. В кабачке было битком народу, не продохнуть от дыма и жареного сала. Я съел яичницу с картошкой, а потом вышел отлить. По какой-то причине я завернул за угол и обнаружил дверь в стене. Ничего нового: эта же деревянная дверь была в этой стене два дня назад, когда мы маршировали мимо, но тогда на ней висел замок. Сегодня она была лишь притворена, я не сдержал любопытства и заглянул внутрь.

За ней оказался сад. Маленький, но все-таки сад. Засыпанные гравием дорожки, грушевые деревья на шпалерах, большая айва. Конечно, листьев в то время года не было, но я узнал все деревья по очертаниям. Содержали сад неважно, выглядел он слегка запущенным, но в нем что-то росло, а от перекопанных клумб возле стены пахло землей. Не грязью — землей.

Гравий захрустел, я увидел, что из глубины сада в мою сторону направляется человек, и этим человеком оказался Фредерик. Он тоже меня увидел. Я отдал честь, он подошел и сказал:

— Не кривляйся. Тут больше никого.

Я не стал спорить, хотя мог бы возразить, что устав следует соблюдать всегда, чтобы как-нибудь ненароком не забыться. Было тихо и спокойно, как будто сад находился в собственном маленьком мирке. Я не хотел его тревожить.

— Ладно, — буркнул я.

— Значит, мы по-прежнему друзья, — сказал Фредерик, как ребенок, со смехом в голосе. Он так напомнил мне былого Фредерика, что мое сердце забилось сильнее, и я откликнулся:

— Конечно, друзья.

— Мой дорогой старый друг, — произнес он.

Я еще не слышал, чтобы он говорил что-нибудь подобное с тех пор, как однажды сказал: «Моя благословенная Фелиция». Я не привык к добрым словам ни от него, ни от других. Они меня так тронули, что я чуть не рухнул на засыпанную гравием дорожку. Хорошо, что было темно и не видно моего лица. Потом он откашлялся и проговорил:

— Ты знаешь, Фелиция вышла замуж.

— Да. Мать написала мне об этом.

Я не сказал, что он сам же и написал мне об этой свадьбе. Подумал, что он забыл. Ведь от взрывной волны у человека иногда отшибает память.

— Хотелось бы понимать, что он за человек. Но, наверное, Фелиция знает, что делает.

— Наверное, знает.

Последовала долгая-долгая пауза, а потом он вдруг попросил:

— Не прочтешь мне какое-нибудь стихотворение?

Я мог бы отказать, но не отказал. Я кивнул, хотя и не уверен, что он увидел это в темноте. Я почувствовал себя одновременно спокойно, сонливо и бодро. Луна светила узким серпом. Я подождал, пока у меня в памяти всплывет какое-либо стихотворение. Все мои стихотворения залегли глубоко. Это был способ сохранить их в целости. А потом возникли эти строки, не знаю почему. Возможно, потому что была ночь, а оба мы были солдатами и находились во Франции:

Я остановился и откашлялся. Читать это стихотворение полностью будет слишком долго. Фредерику станет скучно.

— Давай дальше, — сказал он.

— Оно слишком длинное. Я прочту тебе последние строки.

Сумрак мягко обволакивал меня, прикасался к моим глазам и губам, проникал мне в горло.

Фредерик внимательно слушал.

— «Армии невежд…» — повторил он. — Хорошо сказано, да?

Он спрашивал, как будто действительно хотел знать.

— Да, хорошо, — ответил я. Но во мне отзывалась другая строка.

— Кто это написал?

— Мэтью Арнольд. Он есть на полках у твоего отца.

— Если ты не уронил томик с утеса.

Мы оба засмеялись.

— Поражаюсь, как тебе удается выдавать такие длиннющие куски.

— Это у меня от природы.

— Разве пушки не помеха стихам?

Я не ответил. Его отрывистый голос уносил нас все дальше и дальше от стихотворения.

— Не сказал бы, что Эстанкур похож на прекрасную сказку, — продолжал он. — Хотя и не худшее местечко, правда? Как тебе здесь, ничего?

— Вполне, — сказал я.

У нас были чистые соломенные тюфяки на чердаке амбара, чистая вода, не особо разрушенная деревня, так что было где прогуляться; по вечерам — «Кошачья шубка». Мы могли наблюдать, как женщины работают в поле, как будто войны нет вовсе. Я вдруг осознал, что за линией фронта начинается совершенно новая страна, созданная мужчинами. Никто не видел ее прежде, и ни одна женщина там не бывала. В Эстанкуре можно каждый день покупать свежие яйца и молоко, если не боишься, что тебя обсчитают. А главное, у нас было еще целых три дня отдыха.

— Кажется, у тебя все отлично, — произнес он странным голосом. — Не могу поверить, как хорошо ты освоился.

— Ты о чем?

— Наверное, я не ожидал, что ты изменишься.

— Мы все изменились.

— Это точно.

Наступило молчание. Я чувствовал, что он разочарован во мне, и злился на него из-за этой разочарованности, хотя и знал, в чем ее причина. Почему он не захотел обсудить стихотворение?

— В школе я терпеть не мог стихи, — сказал Фредерик, и я услышал в его голосе вызов. — Пока ты не стал объяснять их мне.

У меня снова перехватило горло. Я откашлялся и проговорил:

— «Любимая, так будем же верны…» Тут ничего сложного, да?

— Видимо, он написал это женщине, в которую был влюблен.

В ту ночь все звуки доносились отчетливее, чем обычно. В «Кошачьей шубке» кричали, где-то вдалеке взревел мотор. На ветру слегка поскрипывали сучья. Тяжелого обстрела не велось, доносились только одиночные разрывы. Приятно, что ты не там, но и слегка тревожно, как будто тебе подобает там находиться. Как будто то место, откуда слышна стрельба, — единственное, которое существует в реальности. Но все это чепуха. Фредерик стоял так близко, что я услышал, как он перевел дыхание, прежде чем заговорить.

— Скоро намечается очередное наступление, — сказал он. — Опять будем сражаться за то взгорье.

— Сутинское взгорье? — Я не мог поверить, что все опять должно повториться.

— Мы не можем позволить, чтобы они удерживали такую позицию, — произнес Фредерик каким-то неживым голосом. Не стоило ему рассказывать мне об этом. Такое полагалось знать офицерам, а рядовым следовало сообщать в надлежащее время, предпочтительно за несколько часов, чтобы им не пришлось слишком долго трястись от страха. До меня доходили кое-какие слухи, но иное дело — услышать из уст Фредерика.

— Если не удастся с первого раза, — сказал Фредерик, — будем пытаться снова, снова и снова.

Я ничего не ответил. По мне, так пусть фрицы удерживают Сутинское взгорье хоть целую вечность, лишь бы с нами не произошло то же, что с третьим батальоном. С нашей нынешней позиции мы не могли продвинуться вперед, но нам повезло, что у нас был спокойный участок. Теперь наше желание, чтобы ничего не происходило, кажется странным — ведь это означало бы, что война продлится вечно. Мы бы до второго пришествия топтались туда-сюда вдоль линии фронта. Но мы знали, что чем меньше у начальства грандиозных планов, тем лучше для нас.

— Как ты относишься к окопной вылазке? — неожиданно спросил Фредерик.

— Чего? — Я все еще думал о Сутинском взгорье.

— Мне нужны добровольцы.

— Сутинское взгорье не отобьешь с помощью вылазки, — глупо возразил я.

— Да нет, балбес, Сутинское взгорье тут ни при чем. Навряд ли второму лейтенанту поручат такое дело, правда ведь? Сутинское взгорье — это удовольствие на будущее, вроде Рождества. А это предприятие для небольшого отряда, ночная работенка, как раз по нам. Один офицер, сержант Моррис, парочка капралов и сорок восемь рядовых, из всех четырех взводов. Добровольцев, — добавил он после короткой паузы.

Фредерик старался говорить беспечно и насмешливо, но меня ему было не обмануть. То, что произошло у Сутинского взгорья, подкосило его, хотя свидетельствовали об этом только шрапнельные отметины у него на лбу. Их залечили, но они придавали ему странный вид. В нем появилось нечто такое, что чувствовали все. И никто не находил этому названия. Если угодно, можно было сказать, что его оставила удача, но это не так. Можно было списать все на войну, но дело обстояло сложнее. Такое происходит без всякой причины или по всем причинам разом, одинаково тупо, скверно, бессмысленно, день за днем. Что-то подобное я чувствовал долгое время после драки с Эндрю Сенненом. Но не чувствовал тем вечером в Эстанкуре, как и Фредерик. Наверное, потому что я знал — когда я вернусь в «Кошачью шубку», все подвинутся на скамейке, чтобы освободить место для меня, и мы будем сидеть в тесноте, поглощенные, — шумом, жарой и духотой. Никто из нашего взвода не заикался при мне про Фредерика, но особой теплоты они к нему не питали.

Я по-прежнему ничего не говорил. Зная достаточно, чтобы не вызываться добровольцем, я в то же время понимал, что пойду туда, столь же отчетливо, как будто видел свое лицо на почтовой открытке.

— Будет двухдневная подготовка, — сказал Фредерик. — Дельце предстоит заковыристое.

— Языка взять?

— Кое-что посерьезнее.

Еще два дня за линией фронта, в приятном местечке. В окопные вылазки обычно назначают за два часа, когда ты уже на передовой. Я задумался, что такого особенного будет в этот раз. Двухдневная подготовка… Наверное, больше вероятности, что мы сложим головы. И тогда я подумал: почему нет? Все равно меня где-то поджидает смерть. Может быть, не здесь, не сейчас. Я был осторожен, насколько мог, но это ничего не меняло. Я не хотел искушать смерть, пытаясь ее перехитрить. В том, как я себя убеждал, была своя логика. Но еще глубже я сознавал, что если Фредерик пойдет в ночную вылазку, то и я пойду тоже. От мысли о вылазке у меня скручивало кишки, но я к этому привык.

— Никогда не знаешь, вдруг еще до Сутинского взгорья мы получим ранения и отправимся домой, — сказал я.

— Черт бы побрал это Сутинское взгорье, — откликнулся он. — Так ты пойдешь со мной, мой кровный брат?

— Похоже на то.

— Вот так славная штука!

Я удивился. Но потом вспомнил: однажды утром, когда мы вместе шагали через холмы, а вокруг наплывала мгла, я рассказывал ему про Пипа и Мэгвича, и ему так понравилось, что я принялся вспоминать еще и рассказал, как Джо и Пип за ужином обкусывали ломти хлеба с маслом и показывали друг другу, а потом Джо послал Пипу, который считал себя почти джентльменом, весточку: «Вот так славная штука!»

Те дни исчезли, словно дым. Но Фредерик был настоящим, даже в призрачном сумраке сада. Он всегда был более настоящим, чем другие. Вот он водит палочкой по земле, чертит линии, а потом стирает, как будто у него не сходятся какие-то суммы. «Не входят ни любовь, ни свет…»

Я прикасаюсь к его руке, чтобы возвратить его из тьмы, в которую он удалился.

— Все хорошо, парень? — спрашиваю я.

— Все хорошо? Господи! — Он отталкивает мою руку. — Хватит с меня! Хочу выпить!

Человек пил, если у него имелись на это деньги. Это было естественно, учитывая, где мы находились. Я вспомнил то красное вино, которое мы стащили из погреба мистера Денниса, а потом вылили на землю, потому что нам не понравился его вкус.

— Ты и так слишком много пьешь, — сказал я.

— На что это ты намекаешь, черт побери? — Он сильно толкнул меня.

Я этого не ожидал и растянулся на земле. На гравий падать было еще ничего, но затылком я ударился о каменное ограждение и так сильно прикусил язык, что рот мне залила соленая кровь. Вкус у нее был, как у железных опилок. Я перевернулся на бок, харкнул, сглотнул, харкнул еще раз. Фредерик кинулся ко мне, принялся меня поднимать, спрашивая, как я себя чувствую и хорошо ли вижу. Вокруг было так темно, что его вопрос звучал по меньшей мере глупо. В лицо мне веяло его дыхание, жаркое и частое. Его ладони крепко обхватили мое лицо.

— Ты меня слышишь?

Я что-то промычал.

— Господи… — сказал он. — Когда я услышал, как твоя голова хряснулась о камень, то подумал, что убил тебя. — Его рука скользнула мне по затылку. — У тебя кровь.

— Ничего, — пробормотал я неразборчиво, потому что кровь наполняла мне рот.

Было больно, но почему-то хотелось смеяться. Забавно: мы с Фредериком деремся, а вокруг война… И не меньше, чем смеяться, мне хотелось, чтобы его руки и дальше держали меня. Я не хотел, чтобы он разжимал объятия.

— Пустомеля, — облегченно произнес Фредерик. — Наверное, у тебя башка из железа.

— Выстрели в упор, так пуля расплющится.

Мы засмеялись. Он поставил меня на ноги и продолжал поддерживать, когда мы двинулись к выходу, и я ощутил, что от него несет выпивкой, как и от меня. Я чувствовал себя пьянее, чем за весь предыдущий вечер. Не знаю, что тогда произошло — наверное, наши лица приблизились друг к другу. Я почувствовал вкус своей крови, а потом — его губ, его слюны, и этот вкус показался мне уже знакомым, потому что я хорошо знал его запах. Как будто мы вышли из одной утробы. Какой приятный у него вкус. Сами по себе мы ничего не значим, ни я, ни он. Если я хочу остаться собой, мне нужен он.

Мы расцепились, и я попытался разглядеть его лицо, но оно было скрыто тьмой.

— Чертов пустомеля, — проворчал Фредерик. Положил ладони мне на плечи и слегка встряхнул меня, как будто говоря: «Вот ты где!» Я слышал его дыхание. Я подумал, не испачкался ли он ненароком в моей крови. Мы давно уже были кровными братьями. Мы принадлежали друг другу, я знал это наверняка.

— Я за тобой присмотрю, — сказал я, сам не зная почему. Ведь вылазку возглавит он, а не я.

Снаружи донесся крик. Лишь спустя мгновение я понял, что выкликают мое имя.

— Дэнни! Дэ-э-эн-н-н-и-и-и!

Пора было возвращаться к остальным. Они не прекратят кричать, пока не найдут меня, опасаясь, что я где-нибудь свалился пьяный и рискую нарваться на выговор.

— Дэнни! Дэ-э-эн-н-н-и-и-и! Ты где, парень? ДЭ-Э-ЭН-Н-Н-И-И-И!

Мне не пришлось говорить Фредерику: «Подожди здесь, я не хочу, чтобы нас увидели вдвоем». Он отступил к стене в темноту, и я увидел язычок пламени, когда он закурил. Думая о сигарете у него во рту, я вышел из сада сквозь деревянную дверь и направился во внешний мир.

Вчерашний день кажется таким далеким… Сегодня прекрасное утро, а море такое сверкающее, что смотреть на него невозможно. Я съедаю овсянку и выпиваю кружку молока. Вчера вечером я вернулся поздно, и мне становится стыдно, когда я слышу, как жалобно блеет привязанная на лугу коза.

Я осторожно кладу утренние яйца вместе со вчерашними, чтобы отнести их Еноху. Одна курица вся в крови — у нее начался расклев, и я выношу ее из загона. Если за нее примутся другие куры, то уже не остановятся. У меня есть отдельный загончик для кур, у которых проявляются признаки болезни, и я отношу ее туда. Она сразу начинает бегать взад-вперед и кудахтать, как будто я сделал ей больно. Подоив козу, я вынимаю из земли колышек и привязываю ее в другом месте. Я решаю отнести яиц Фелиции, отбираю четыре получше и кладу в солому, в бумажный мешок. Посмотрим, смогу ли я донести их до Альберт-Хауса и не разбить. Если та расклеванная курица не сумеет снова поладить с остальными, я, наверное, сверну ей шею. И отдам Фелиции, пусть сварит суп.

Я знаю, Фелиция может ходить по лавкам и заказывать все, что пожелает. Ей не нужно яиц от меня. Наверное, это нужно мне самому. Устаешь ведь заботиться об одном себе…

Делаю большой крюк, чтобы пройти как можно дальше от города. Утро самое яркое, чистое, солнечное, какое только можно представить. Оно напоминает мне о том времени, когда я захлопывал за собой дверь и бежал по улицам к Мулла-Хаусу, а мои ботинки стучали по булыжникам. Моя мать прибила железки на подошвы спереди и на каблуки, чтобы подольше не снашивались. Когда я притопываю, железки звякают по камням. Я выходил из дома раньше школьников, но позже рыбаков, которые должны были ловить прилив. Меня всегда охватывала гордость, когда кто-нибудь кивал мне: «Как ты, малец?», зная, что я иду на работу. Я ничего с собой не брал, потому что нас кормили обедом в судомойне. Иногда мимо проезжала какая-нибудь повозка, и меня подбрасывали до места.

Фелиция подходит к двери. Она выглядит озабоченно, а не приветливо, как я надеялся и почти ожидал. За руку она держит Джинни, одетую в бархатное пальтишко и шляпку. Джинни смотрит на меня и сует палец в рот.

— Дэниел… — Фелиция прикрывает глаза рукой от света. — Я как раз собиралась в церковь.

— В церковь?

— Сегодня воскресенье, Дэн. — Когда женщина хочет от тебя отделаться, то всегда с заботливым видом объясняет очевидные вещи. — Конечно, ты знаешь, что сегодня воскресенье.

И, конечно, колокола внизу у пристани звонят что есть мочи. Я и не заметил, пока она не сказала.

— Ты всегда по воскресеньям ходишь в церковь?

Она опускает взгляд.

— Не так часто, как надо. Иногда беру с собой Джинни.

— Надо? Ты о чем? Почему надо делать то, чего не хочешь?

Джинни видит, как через порог переползает маленькая мокрица. Девочка отпускает руку Фелиции и приседает, чтобы поближе ее рассмотреть. Протягивает палец, и я боюсь, как бы она не раздавила крохотное создание, но все обходится.

— Я хочу, — говорит Фелиция. — Это хорошо для Джинни. Ей нравится за всеми наблюдать, и у меня появляется время подумать. Это делает меня… я чувствую себя ближе к Фредерику.

— Ближе к Фредерику? Из-за того, что бежишь на колокольный звон?

— Не бегу, а иду. Я уже не маленькая девочка.

Колокола заходятся в звоне, а потом смолкают. Фелиция не двигается.

— Одно мне известно, — говорю я и тычу большим пальцем в сторону церкви, — Фредерика там нет.

Фелиция теребит перчатки.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Я пришел чинить котел, но ты, наверное, будешь против, ведь сегодня воскресенье.

— Ой! Я забыла. Извини, Дэн. Я должна была запомнить.

— Да, должна была, — говорю я. — Нельзя забывать, о чем условилась с другими людьми, особенно если хочешь, чтобы они остались тебе друзьями.

— Ты мне друг, Дэниел? — спрашивает она кротко и вкрадчиво и слегка улыбается, будто думает, что здорово быть той самой Фелицией, которая может разговаривать со мной подобным образом.

— Это не обсуждается.

Она смеется искренним и радостным смехом, которого я не слышал от нее лет, пожалуй, десять, а потом сдергивает перчатки. При материном смехе Джинни поднимает взгляд и забывает про мокрицу.

— Лучше тебе зайти, — говорит Фелиция. — Джинни, иди сюда. Снимай пальто и шляпу, а потом можешь поиграть с лошадкой.

— Раз уж ты только что погубила свою бессмертную душу, может быть, и котел тебе не нужен? — Потом я вспоминаю о яйцах, осторожно вынимаю их из кармана пальто и подаю ей мешок. — Снесены сегодня утром, — говорю я.

Она запускает пальцы в солому и нащупывает яйца.

— Еще теплые, — говорит она. — Как ты думаешь, из них вылупятся цыплята, если положить возле плиты?

— Они тебе, чтобы ты поела.

— У меня хватает, чего поесть.

— По тебе не скажешь, что хватает.

— Я хочу завести цыплят.

— С ними много возни.

— Я знаю. Но было бы так мило, чтобы они бегали вокруг. Джинни они понравятся. У нас не было даже собаки. У меня не было собаки, — поправляет она себя.

— Собаку можешь завести.

— Нет, не могу. Я не знаю, где окажусь. Знаешь, я собираюсь продать дом.

От этих слов меня прошибает озноб. Я за нее боюсь. Она живет по-бивачному, как будто остановилась постоем в этом доме, как будто он ей не принадлежит. Забывает поесть. Совсем худая и бледная. Когда она собирает волосы в прическу, а сверху надевает шляпу, со стороны выглядит, будто ее шея вот-вот подломится под этим грузом.

— Я видел в Лондоне девушек с коротко стриженными волосами, — говорю я. — Бежали за омнибусом.

Фелиция занята Джинни и не отвечает. Я вхожу в дом следом за ними. Фелиция снимает с дочери бархатное пальтишко и шляпку и развешивает. Я смотрю, как она наклоняется и поворачивается, разглядываю изгиб ее тела, когда она тянется к крючку. Трудно поверить, что эта девочка вышла из тела Фелиции. Я поскорее переключаю мысли на что-то другое. Под пальто у Джинни красное шерстяное платьице с оборками. Фелиция снимает с другого крючка передничек и надевает его на девочку.

— Теперь можешь поиграть, — говорит она.

— Нужен еще крючок пониже, чтобы она могла дотянуться. Так она быстрее научится сама вешать свои вещи. Я могу прибить крючок, если хочешь, — говорю я.

Оказалось, что котел не разжигался по совсем простой причине. Был перекрыт холодный кран, наполнявший бак для воды. Хотя котел относится к системе нагревания воздуха, он также греет воду, и в нем имеется предохранительный клапан. Когда бак пустеет, вся система прекращает работу, чтобы он не выпарился досуха.

Для Джоша это было чересчур сложно. Такую систему разработал человек, у которого вдоволь хватало свободного времени и денег, а осталась она людям, ничего в ней не понимавшим. Я случайно наткнулся на холодный кран и посчитал странным, что он перекрыт, ведь система изначально создавалась, чтобы наполнять все горячие трубы в доме.

Я достаточно легко выползаю из туннеля. Он оказался не таким узким, как мне почудилось. Это все паника. Конечно, Фредерика там не было, но когда я вылез, то чувствовал себя иначе.

Первым делом я открываю холодный кран и готовлюсь растопить котел. Не знаю, почему, но зажигать огонь умеют все. Проверяю поддувало, чтобы тяга была хорошая, и развожу огонь. Занимается пламя, тоненькое и синее — и не подумаешь, что оно еще куда-нибудь перекинется, но, конечно, это впечатление обманчиво. Пламя лижет растопку, как будто пробует на вкус, а потом взвивается с ревом, какого не услышишь, если огонь открытый. Я присаживаюсь рядом на корточки и подкладываю топливо, пока внутри не становится совсем красно. Удостоверившись, что все идет как надо, я закрываю поддувало и наполняю топку коксом, которого хватит на целую ночь. Не знаю, как Фелиция будет подкладывать топливо и чистить топку. Ей придется постоянно звать Джоша, или я буду делать это для нее. В любом случае у нее будет теплый дом, для нее самой и малышки.

Запах в котельной меняется. Пахнет теплом и коксом, чувствуется дымок. Раньше тут всегда так пахло, поэтому в холодные дни мы любили сюда залезать. Вентиляционная система хорошая. Я все проверяю, насколько могу. Мистер Деннис был настоящий инженер, один из тех изобретателей, которые строили шахты и оборудование для них. Они изготовляли динамит и насосы, паровые двигатели и огнепроводные шнуры. Благодаря своему уму сколачивали состояния — для себя или, по крайней мере, для тех людей, у которых имелись деньги, чтобы вложиться в их изобретения. Может быть, продолжайся война еще лет десять, все наши окопы превратились бы в глубокие подземные туннели вроде горнодобывающих. Во Франции для инженеров было бы полно работы. Мы жили бы там, будто крысы, выводили бы детишек, будто крысят, и смотрели бы, как они набираются ума-разума.

Вечером и утром топливо полагается ворошить и подкладывать. Я напоминаю себе, что потом надо будет еще спуститься и заделать ту сетку, чтобы не влетела птица и что-нибудь не повредила. Понятия не имею, какое будет время дня или ночи, когда я поднимусь к Фелиции, словно шахтер, выходящий на землю.

Фелиция занимается математикой на кухне, поставив локти на стол и подперев лицо ладонями.

— Джинни уснула, — говорит она, когда я вхожу. — Долго же ты пробыл внизу.

— Я наладил котел, — говорю я, и она прямо-таки подскакивает, рассыпает свои бумаги и хлопает в ладоши.

— Не может быть! — восклицает она.

— Может. Иди сюда.

На кухне нет вентиляционной трубы; она особо и не нужна, потому что тут и так тепло от дымохода. Я вывожу Фелицию в прихожую и прикладываю руку к вентиляционной решетке в начищенном полу, в уголке. И в самом деле, снизу начинает поступать теплый воздух. Фелиция опускается на колени рядом со мной и вытягивает пальцы, чтобы ощутить тепло.

— Чудесно, Дэниел, — говорит она. — Я думала, у тебя не получится.

— Подожди полчаса, пока бак нагреется, и у тебя будет горячая вода, совсем как ты хотела.

Я никогда еще не чувствовал такой гордости, как будто сам изобрел этот котел, отопительную систему, вентиляционные трубы и все прочее. Я поднимаю взгляд и замечаю, как солнечный свет проливается сквозь витражную фрамугу над входной дверью. Прекрасный день! Если нет ветра, эти весенние дни ничуть не хуже летних. Я не могу сдержать улыбки при мысли, что котел снова заработал, как раз когда Фелиция в нем не нуждается. Смотрю на свои ладони и вижу, что они грязные. Скорее всего, лицо тоже.

— Тебе потребуется горячая вода, чтобы умыться, — говорит Фелиция, и мы возвращаемся на кухню. Она снимает с плиты чайник и подает мне на прихватке.

В уборной я разбавляю горячую воду холодной. Смотрюсь в зеркало, ожидая, что лицо у меня все черное, но грязи на нем совсем чуть-чуть. Мыло у них хорошее, с запахом лаванды. Намыливаю лицо и руки, ополаскиваю и тщательно вытираюсь рулонным полотенцем. Спохватившись, намачиваю пальцы и приглаживаю волосы, а потом возвращаюсь к Фелиции.

— Как твоя математика? — спрашиваю я.

— Без учителя плохо получается. Надо снова пойти в вечернюю школу.

Я представляю себе, как ученики вечерней школы после рабочего дня сидят за партами. Хотят добиться успехов. Знают, что из них может выйти что-нибудь дельное. Я так и не пополнил их ряды. Возможно, считал это унизительным из-за глупой мальчишеской обиды: если мир не дал мне того, что я хотел, то будь я проклят, если стану собирать крохи с его стола.

— Зачем тебе ходить в вечернюю школу? — спрашиваю я. — Ведь тебе не нужна никакая квалификация.

— Я хочу учиться. У меня в голове сплошной кавардак. Математика такая холодная и ясная. Когда я думаю о ней, все прочее отступает.

Сверху раздается крик. Это Джинни.

— Пойду-ка одену ее, — говорит Фелиция. — Пусть поиграет в саду. День такой прекрасный.

— Может быть, сводим ее на Гвидден? — нахально предлагаю я. — Побегает по песочку.

Невозможно поверить, что такое бывает: каждое новое утро лучше предыдущего. Море спокойное, несколько лодок держат путь через рыболовные угодья. Я занимаюсь козой и курами, потом подхожу к краю возделанного мной участка. Сегодня я разобью новую грядку, понемногу начну вторгаться в землю, которая раньше принадлежала лишь папоротникам да куманике. Ничейная земля. Почему бы не затребовать ее обратно? Я работаю, повернувшись спиной к солнцу, и мне почти что жарко. У срезанного папоротника и черной земли резкий запах. Время от времени я выкапываю камни, которые лежат в земле, будто картошка, и отшвыриваю в сторону. Хочу очистить эту землю.

Фелиция собирается поручить Джошу присмотр за котлом. Он обрадуется такой работе, а кроме того, мне не придется ходить туда вечером и утром. Это непрактично. Мне и тут работы хватает. Я смогу завести еще кур и накопить денег от продажи яиц. Смогу прокормить себя, да еще чем-нибудь приторговывать. Смогу здесь жить.

Кажется, будто все эти месяцы я проспал.

Наверное, они с Джинни уже встали. Интересно, едят ли они яйца, которые я принес? От этой мысли я чувствую голод, прерываю работу, кладу одно из утренних яиц в кастрюлю и пристраиваю ее на решетке над огнем. Когда оно сваривается, я выплескиваю воду и очищаю яйцо, перебрасывая из руки в руку, чтобы не слишком обжигало. Хлеба нет. Я вминаю в яйцо холодную картофелину, а сверху солю. Быстро съедаю и хочу еще. Солнце светит прямо в дверной проем, поэтому я наливаю кружку крепкого чаю, приваливаюсь к косяку и пью. Море на востоке все сияет, так что больно смотреть. Закрываю глаза и цежу чай по глоточку, поэтому не замечаю, как над дроком колышется шляпа доктора, пока он меня не окликает:

— Дэниел!

Знакомый голос. Он отдает приказы. Распоряжается жизнями.

Если заснешь на посту, могут расстрелять. Никак не нащупаю винтовку. Если выбросишь оружие, могут расстрелять. Но это доктор Сандерс, он приветственно поднимает тросточку, проходит по тропинке и останавливается передо мной. В другой руке у него черная сумка. Я пожимаю ему руку и делаю шаг в его сторону. Он стоит передо мной в твидовом костюме, на вид все такой же старый. Такое же усталое, с хитринкой, лицо, что и прежде. По моим подмышкам струится пот, а сердце колотится. Я отступаю в сторону, так что он смотрит прямо на солнце и щурится.

— Нехорошо, Дэн, — произносит он знакомым голосом, как будто мы в кухне у моей матери, а я работаю помощником садовника. Как будто войны и не было. Но я складываю руки и по-бычьи наклоняю голову, чтобы взглянуть на него. Хочу сказать, как ему повезло, что при мне не оказалось оружия. Нечего подкрадываться к полусонному. Если пристрелят, пеняй на себя.

— Что нехорошо? — спрашиваю я.

— Мэри Паско целую зиму пролежала больная, и никто не послал за мной, — говорит он напрямик. — Я только вчера об этом услышал. Нехорошо. Я думал, ты знаком со мной достаточно, чтобы заглянуть ко мне.

Удивляюсь, как это доктор Сандерс не знает о вещах, о которых во всем городе судачат уже несколько недель. Совсем как Деннисы. О происходящем вокруг они знали не больше, чем какой-нибудь младенец.

— Я за ней хорошо ухаживал, — заверяю я.

— Я бы сказал, в меру своих умений, — говорит он с таким видом, будто считает эти умения не слишком выдающимися. — Ей необходима сиделка. Ну да ладно. Что сделано, то сделано. Нечего тут стоять и разглагольствовать. Пойду ее осмотрю.

Он делает шаг вперед, чтобы пройти мимо меня к двери дома. Не стоило мне отходить в сторону и вынуждать его смотреть на солнце. Я быстро возвращаюсь на прежнее место и перекрываю ему дорогу.

— Ее там нет.

Мое сердце по-прежнему колотится так быстро, что я боюсь, как бы он не услышал. Но я почему-то рад, что наступает развязка. Пусть все катится в тартарары. Я хозяин положения. Он никогда не бывал там, где заря настает в перерыве между двумя вздохами и свет дает нам преимущество. Мы отчетливо видим германские позиции на фоне светлой и влажной полосы горизонта. Или, по крайней мере, наши сторожевые посты видят их через перископ. Подбираться для этого ближе опасно. Я взглядываю направо и налево. На лицах у всех одинаковый отблеск, каждый мускул напряжен — дома у людей таких лиц не бывает. Позвякивает амуниция. Внезапно начинает пахнуть хлорной известью, застарелым газом, гнилью, и все это разом бьет в нос, как будто за предыдущую жизнь ты ничего подобного не нюхал.

Я дам отпор доктору Сандерсу. Выпрямляюсь, решительно смотрю ему в глаза и говорю:

— Утро было такое погожее, и она попросила, чтобы я довел ее до большой дороги, а потом уехала на двуколке в Морвен.

— В Морвен! — Доктор выглядит растерянным, насколько это возможно для него.

— В Морвене у нее сестра. Она пробудет там месяц, возможно, больше, а сестра за ней присмотрит.

— Мне говорили, она не встает с постели.

— Она почти не вставала всю зиму. Но с приходом весны ей полегчало.

Я дерзко смотрю на него. Мое сердце утихомирилось. В воображении я представляю себе большую дорогу, двуколку, залезающую в нее Мэри Паско. Различаю даже красное мелькание ее фланелевой нижней юбки. Почему бы такому и впрямь не произойти?

— Довел до большой дороги, говоришь?

— Довел, говорю. Она опиралась на меня. Честно сказать, я почти что волок ее на себе. Но она твердо решила поехать.

Назови меня лжецом, мысленно подначиваю я его. Назови меня лжецом, и я тебя с ног сшибу. Весь мой страх рассеялся, словно туман.

— Ты живешь в доме, Дэниел? — внезапно спрашивает доктор Сандерс, застав меня врасплох. Из трубы поднимается дым, и он наверняка его увидел.

— Пока она не вернется. Тогда переселюсь обратно, — киваю я на укрытие из ржавого железа.

Наступает тишина. Он озирается вокруг быстрым докторским взглядом, замечает свежевскопанную землю, кур в загоне, козу, уткнувшуюся носом в каменную ограду. Отсюда я вижу бугорок, где лежит Мэри Паско под зеленым покрывалом. Я почти уверен, что доктор слышит мои мысли и видит то, что вижу я. Он внимательно меня изучает.

— Как зовут эту сестру в Морвене?

— Паско. Эллен Паско.

Он слегка покачивает головой и перекладывает сумку из руки в руку.

— Дэниел? — говорит он вдруг совершенно другим голосом, более мягким, но как будто он тоже меня опасается. Как будто у меня может обнаружиться болезнь, которую ему не хочется диагностировать.

Я не отвечаю.

— Дэниел, я должен был повидать тебя гораздо раньше. Твоя мать…

Я не могу этого слышать. Отворачиваюсь в сторону, рублю воздух рукой. Доктор приходит в замешательство, но лишь на мгновение, потом достает белый платок, снимает очки и вытирает их медленно и тщательно. Ему нужно время. Ему нужно подумать, что делать дальше.

— Извините, что зря пришлось ходить, — говорю я без всякой задней мысли. Доктор Сандерс забрал меня из школы на год раньше и отдал в помощники к садовнику. Мне было за что его благодарить, как часто говаривала мать. Но в голове у меня звучат смех и голос Фредерика: «Этому старому моржу не повредит хорошая прогулочка. Пусть растрясет свой жир».

— Надо тебе почаще бывать в городе, — говорит доктор. — Нехорошо сидеть тут одному.

— Хватит с меня всего этого. Мне лучше здесь.

Утреннее солнце выставляет напоказ все морщины и борозды у него на лице. Он стареет на глазах. И размягчается. Он охотно мне поверит, потому что так проще.

— Тебе будет нужна работа, — добавляет он. — Могу замолвить за тебя словечко.

Во мне вскипает ненависть. «Утренняя ненависть» и «вечерняя ненависть».

— У меня есть работа, другой не нужно.

Он медленно кивает.

— Знаешь, Джордж Сеннен потерял правую ногу.

— Слыхал, — говорю я, хотя это не так.

— У него удивительная сила духа.

— Да.

Вот оно что: удивительная сила духа. У безногих, что продают спички возле театров… У людей, чьи головы так трясутся, что чайные полотенца, которыми они торгуют вразнос, пляшут у них в руках… И они за все благодарны. Мне надо было сказать, что я не знаю, где живет сестра. Морвен слишком маленький. Довольно просто выяснить, кто там живет, кто не живет. Но я всегда могу сказать, что ошибся.

Она говорила мне, что хочет упокоиться здесь, а не на кладбище под могильным камнем. Я сделал, как она просила. Перенести ее было легко, но мне с той поры стало тяжелее. Внутри меня как будто камень, который должен был лежать над Мэри Паско. Я смотрю на доктора и думаю то же самое, что думал, когда сюда пришла Фелиция: «Что, если сказать ему?» Что, если я отведу его туда, где лежит Мэри Паско, и расскажу, как это все случилось? Но я знаю, что не сделаю этого. Я могу рассказать ему, что между жизнью и смертью нет ничего, даже когда приближаешься вплотную. Просыпаешься смертельно разбитый, кое-как умываешься водой из кружки. Билли Рэнсом, скрючившись в глубине землянки, терпеливо разводит огонь из щепок, чтобы вскипятить котелок. Все вы хотите чаю. Прошел дождь, и кажется, что скоро пойдет опять, но покамест небо чистое. Хочется сахару и сигарету. Ночь была спокойная. «Черт побери, надо еще щепок», — говорит Билли и вылезает из землянки. Каски не надевает. Вылезает сгорбившись, потому что окоп неглубокий. Голова опущена, как полагается. Он скрывается за поворотом окопа. Ты чешешь у себя под мышкой, а раз начав, закончить уже не можешь, потому что свербит страшно, как будто огнем жжет. Хочется содрать с себя кожу. Спустя несколько минут Билли возвращается, ухмыляясь, и несет с собой охапку веток, которые неизвестно где раздобыл. Неведомо, по какой причине, в паре ярдов от землянки он поднимает голову. Может быть, дождем запахло. В это самое мгновение то место, где над краем земли поднимается макушка Билли Рэнсома, пересекает пулеметная очередь. Земля вперемешку с мозгами Билли взвихряется, будто метель. Он беззвучно валится назад. И вот он мертв, а его лицо, слава богу, повернуто в другую сторону. Внезапно, в мгновение ока, он больше не Билли Рэнсом. Огонь, который он развел, еще горит. А я чувствую не потрясение, не гнев, даже не жалость, а раздражение. Казалось бы, все довольно просто: сырое серое утро, вот тут Билли Рэнсом, а через минуту его нет, но я не могу этого постичь, и никто из находящихся рядом не может, даже приблизительно. Какова была вероятность? Десять к одному, сто к одному, тысяча к одному? Без разницы.

Вот он я, встаю во весь рост в солнечном свете, и они уходят. Я иду следом за ними. Смотрю, как дождь капает им на лица, будто на распотрошенных свиней, висящих у лавки мясника. Вижу, как они ложатся в свои могилы, а потом снова разлагаются. Удобряют поля.

Почему бы меня не наказать? Билли Рэнсом ничего не сделал, только принес охапку веток. Я посмотрел, как из него вылетели мозги, и отвернулся. Потом дотронулся до своей головы. Его огонь еще горел, и я выпил чаю. Если я все расскажу доктору, меня накажут. Заберут в Бодминскую тюрьму. Может быть, повесят.

— Ты хорошо спишь, Дэнни? — тихо спрашивает он.

Я растроган этим вопросом, но виду не подаю.

— Хорошо, — говорю я. — А теперь, доктор, если позволите, мне надо поработать.

Я смотрю, как он уходит по тропинке, исчезает среди дрока, и только шляпа сверху колышется. Как только я собираюсь отвернуться от него, шляпа останавливается. Меня снова окликает его голос:

— Дэниел!

Я не отвечаю. Даже когда он стоит не шелохнувшись, его шляпа выступает вверх. Отличная мишень.

Не успел я в очередной раз поднять лопату, как увидел, что приближается Фелиция с Джинни на руках. Я подхожу, чтобы взять у нее ребенка, но Фелиция не отдает. Она избегает моего взгляда, и я сразу понимаю, что она встретила по пути доктора, и он пересказал ей мою ложь про Мэри Паско.

— Незачем тебе было всю дорогу тащить Джинни на себе.

— Она не тяжелая. Дэниел…

— Нет, Фелиция.

— Что значит «нет»? Как я могу не беспокоиться? Доктор Сандерс говорит, что Мэри Паско уехала в Морвен, к сестре, а ты сказал мне, что она прикована к постели, слишком больная, чтобы передвигаться или видеть меня. Что ты говоришь, Дэниел? Что ты делаешь?

Джинни визжит и виснет у матери на шее, словно мартышка.

— Ты ее пугаешь, — говорю я. — Войдем внутрь, я дам ей попить.

— Значит, теперь я могу войти внутрь, да? Она не слишком больна, чтобы меня видеть?

— Ее здесь нет.

— Я знаю, что ее здесь нет. Доктор Сандерс сказал. Мне просто любопытно, в чем еще ты мне солгал?

— Я тебе не лгал. Не собирался лгать, Фелиция. — Я подхожу к ней слишком близко, и в глазах у нее вспыхивает огонек страха.

Она пятится назад, стискивая Джинни. Я опускаю руки и тоже отступаю назад, подальше от нее.

— Я тебе покажу.

Мы направляемся к краю участка. Сначала ничего не видно, видно становится потом. Ярко-зеленый прямоугольник среди пожухлой прошлогодней травы, оставшейся после зимы. Я иду первый, они следом. Мои ботинки намокают от ночной росы. Я думаю, Фелиция сразу поймет, но она не понимает.

— Вот, — говорю я, указывая вниз. — Вот она.

Весь румянец слетает с ее лица. Она такая бледная, что я боюсь, как бы она не упала или не уронила ребенка. Она отшатывается, но быстро овладевает собой. Я не смею к ней прикоснуться.

— Кто ее здесь похоронил? — спрашивает она наконец.

— Я. Она попросила меня об этом, когда умирала. Сказала, что не хочет лежать на кладбище, под могильным камнем. Хотела остаться здесь.

Наступает долгая тишина, если можно так выразиться, — ведь эта тишина полна звуков. Я слышу чаек, кружащих над морем. Поблизости — жужжание пчелы, нагоняющее сон. Вдалеке — крик сарыча, похожий на кошачий. И постоянный шум ветра и воды.

— Она так сказала?

— Да.

Не знаю, поверит ли она мне. Думаю, что нет.

— Она слабела. Из-за груди, как я и говорил. Знала, что умирает. Доктора звать не разрешила. Я предложил, она помотала головой. Сказала, что хочет лежать здесь. Попросила, чтобы я остался с ней до конца.

— А потом умерла?

— Не сразу.

— Ты остался с ней?

— Да.

Я вспоминаю череп Мэри Паско, так резко очерченный, и налипшие на него тонкие пряди волос, мокрые от предсмертного пота. Нос у нее заострился, точно птичий клюв. Язык распух у нее во рту, я смачиваю тряпку и прикладываю к ее губам. Я насмотрелся на умирающих мужчин, но никогда не видел, как старуха умирает в своей постели, день за днем. Это было совсем по-другому. Как будто она выполняла тяжелую работу, которая подошла к концу.

— Думаю, у нее было воспаление легких, — говорю я. — Тут у нее все потемнело. — И я прикасаюсь к своим губам.

— И ты ее похоронил. — Фелиция не может сдержаться: при мысли об этом погребении ее передергивает, и дрожь пробегает по всему ее телу от головы до пят. Она представляет, как я поднимаю Мэри Паско, тащу ее на себе, рою могилу, достаточно глубокую для нее, и кладу ее туда. Понимаю, как ужасно все это выглядит для девушки вроде Фелиции.

— Я ее завернул, — говорю я. — Завернул в холстину, так чтобы она не соприкасалась с землей.

Фелиция молча смотрит на вмятину в земле, поросшую зеленью. Джинни тоже смотрит вниз, как будто понимает, о чем идет речь. Вытягивает руку и показывает пальцем, потом запрокидывает голову и разражается смехом.

— Ты прочитал над ней молитву?

— Нет. Попрощался с ней и закрыл ей лицо.

— Как же ты смог? — сердито спрашивает Фелиция.

— Я сделал как она просила.

Джинни ерзает на руках у матери. Ей надоели наши разговоры.

— Отпусти ее, — говорю я Фелиции. — Пусть малость побегает.

Фелиция ставит Джинни на землю, но та не бегает, а стоит, вцепившись в материн подол, и опасливо смотрит на меня. Разрез глаз у нее совсем как у Фредерика, хотя цвет другой.

— Доктор Сандерс тебе не поверил, — говорит Фелиция.

— Я не рассказывал ему, что произошло.

— Я имею в виду, он не поверил, что она уехала в Морвен.

— Он так сказал?

— Нет, но догадаться было не сложно. Дэниел, это преступление?

— Ты о чем?

— Не похоронить ее на кладбище.

Я едва сдерживаю улыбку. Моя благословенная Фелиция… Ей и в голову не приходит заподозрить меня в худшем преступлении.

— Ее надо было показать доктору, — говорю я. — Освидетельствовать. Зарегистрировать ее смерть. Ты сама все это знаешь.

Фелиция кивает, а потом смотрит на Джинни, которая начинает похныкивать и тянет мать за руку.

— Стой спокойно, Джинни, — строго говорит она, а потом обращается ко мне. — Не надо было мне ее брать.

— Я принесу ей чашку молока. Она любит козье молоко?

Похоже, что нет. Отведав молока, Джинни кривит лицо и хочет бросить чашку наземь.

— Так не годится, — говорю я ей. — Молоко хорошее. Посмотри на козочку, которая дала его для тебя. Она хочет, чтобы ты его выпила, а не проливала почем зря.

Джинни смотрит. Для своих лет она очень сообразительная. Она видит блуждающие желтые козьи глаза и, наверное, думает, что коза разозлится и покусает ее. Джинни с шумом пьет молоко, пока не выпивает все до капли, и от молока у нее остаются усы, Фелиция их вытирает.

— Не понимаю, как ты мог такое сделать, Дэниел… — говорит она мне, глядя поверх дочкиной головы.

— Похоронить ее? Это было нетрудно. Работа тяжелая, но нетрудная. Я делал это не раз.

— Во Франции?

— Да. Подумай, как хорошо ей лежать здесь одной. На кладбище все лежат впритык.

Снова поднимается ветер и раздувает передничек Джинни, которая сидит на траве и дергает за стебельки. Фелиция опускается на колени и целует девочку в затылок, так что лица не видно.

— А Фредерика ты похоронил? — спрашивает она.

Я не знаю, что ответить. Пытаюсь вспомнить, что написал в письме к Деннисам. Как именно все изложил.

— Нет, — говорю я, — не похоронил. В тот день работала похоронная команда.

— И кладбище было настоящее?

— Вроде того. Часть поля. Поставили деревянные кресты с номерами.

Я бы хотел, чтобы она представила себе спокойную зеленую могилку, наподобие этой, и веющий над ней ветерок.

— Когда-нибудь я съезжу навестить его, — говорит Фелиция.

Я ничего не говорю. Да и не нужно. Еще достаточно времени для всех открытий, которые она совершит за грядущие годы. Я не верю, что она уедет — ни в Кембридж, ни во Францию. Джинни вырастет здесь, как и мы.

— Думаю, ты сделал правильно, что выполнил волю Мэри, — хмурясь, говорит Фелиция.

— Правильно или неправильно, дело сделано.

— Гляди, Джинни, кролик!

Я хочу запустить в него камнем, но не на глазах у Фелиции и Джинни. Кролики весь мир обглодают дочиста, только дай им волю. Он сидит и слегка подрагивает. Джинни с криком поднимает кулачок, и кролик исчезает.

— Вы с Фредериком раньше ловили кроликов.

Да, и сдирали с них шкуру, через голову, как будто свитер стягивали, пока они были еще теплые. Нужна была сноровка. Я приносил кролика домой, моя мать разделывала его и готовила в горшке.

— Дэниел, я думаю, тебе нужно уехать отсюда.

Я ошибался: она все понимает.

— Куда же мне ехать?

— В Лондон.

— Что мне делать в Лондоне?

— Ты там будешь в безопасности.

— Я и здесь в достаточной безопасности. Мне ничто не угрожает.

— Доктор Сандерс поедет в Морвен. Или пошлет кого-нибудь.

— Я знаю. Скажу, что перепутал. Что, наверное, ее сестра живет в каком-нибудь другом месте.

— Тебе не поверят. А если и поверят, то ненадолго. Посмотри, какого цвета трава на могиле. Не такого, как остальная. Они придут сюда и всё увидят.

Она смотрит вокруг, на широко раскинувшуюся землю, которая выглядит совсем пустой. Но мы оба знаем, что это не так.

— Люди все замечают…

— Я знаю.

— Фредерик хотел бы, чтобы ты взял деньги. Ты сможешь оставаться в Лондоне сколько захочешь. Тебе будет по средствам снять жилье. Можешь даже уехать за границу.

— Имеешь в виду, во Францию? Я останусь здесь, Фелиция. Не будем больше об этом.

— Хорошо. Скажи тогда, о чем с тобой вообще можно говорить.

— Не злись.

— Я злюсь не на тебя. Я злюсь из-за того, что ты натворил. Теперь никто тебе не поверит. Посмотри на меня, Дэниел. Я вдова. Мне еще нет двадцати, и я вдова, а у Джинни нет отца. Как будто в книжке, да? Но книжку можно прочесть и закрыть, и вернуться в свою собственную жизнь. Я не помню лица Гарри. Пытаюсь воспроизвести его в памяти, глядя на Джинни.

Я убеждал себя, что Фелиция вышла за него только из-за войны. Ни на миг не допускал, чтобы она могла его любить. Он желал ее, я это понимал. Но мысль, что и Фелиция его желала, невыносима. Приходится менять мнение о ней, и это мучительно.

— Он надеялся, что у нас будет ребенок.

Я не в силах отвечать. Джинни свернулась калачиком среди травы, словно заяц, и прижимается к материным ботинкам.

— Хотел, потому что сознавал — возможно, это единственное, что после него останется. А потом так и не увидел ее. Фредерик тоже сгинул, и ты был далеко. Мне даже некому было ее показать. Они заберут тебя, Дэнни.

Она нагибается, приподнимает внезапно раскричавшуюся Джинни, сажает ее себе на бедро и раскачивает, туда-сюда, туда-сюда, успокаивая ее, успокаивая себя. Она выглядит такой постаревшей и безутешной, что я и не знаю, как быть дальше. А Джинни все равно вопит и вопит.

Той ночью я не сплю. Ложусь дважды, но оба раза приходится вставать, потому что сердце чересчур колотится. Все равно, перевернусь ли я на левый бок или на правый, стану ли считать до ста или глубоко дышать. Оно бьется слишком сильно, как будто после бега. Надо встать, говорю я себе, у меня много дел, но едва я вылезаю из постели, оказывается, что делать нечего, разве только дожидаться утра. Достаю деньги из жестянки из-под табака и пересчитываю. Переставляю жестянку с полки над очагом, где она обычно стоит, в другое место, потом ставлю обратно. Понимаю, что зажигать свечи ни к чему, но не могу сидеть в темноте. Нужно купить еще лампового масла.

Я не боюсь, хотя можно подумать иное. Биение моего сердца не связано со страхом. Это что-то новое, неведомое для меня. Может быть, воодушевление. Веселье. Может быть, я никогда больше не засну. Похоже, я вступаю в новую жизнь, которая не имеет ничего общего со старой.

Я жду, когда наступит день. Жду, когда придет Фелиция. Я уже представляю ее приход. Темные глаза на бледном лице широко раскрыты. Она не очень похожа на Фредерика, однако подобна ему во всем. С первыми лучами я схожу в Вентон-Ауэн за пони. Мне не откажут. Возьму денег и заплачу им. Я пойду пешком, а Фелиция поедет верхом. Один-единственный день — все, что мне нужно.

Возможно, я и боюсь. Страх — это не столько чувство, сколько вкус и запах, по крайней мере мне так кажется. Он не особо связан с мыслями. Его вызывают определенные запахи. Впервые оказавшись на передовой, не понимаешь даже, какие там запахи. Они проникают тебе в глотку, и у тебя дыхание перехватывает, но кругом темно, и тебе остается лишь следовать за человеком впереди тебя, чтобы человек позади тебя мог в свою очередь следовать за тобой. Порой так темно, что чувствуешь, как сзади тебе на плечо кто-то кладет руку, будто слепой. И ты идешь дальше сквозь темноту, а грязь всасывается в твои ботинки, пропитывает их насквозь, так что каждая нога весит больше семи фунтов. Постепенно привыкаешь ко всему, иначе это невыносимо. Со временем начинаешь понимать, чем именно от тебя воняет. Хлорной известью, кордитом, сырой грязью, отхожим местом, водой с примесью бензина, гниющей плотью. Учишься сохранять невозмутимое лицо, когда страх раздувается внутри тебя, словно воздушный шар. Твою животную сущность прошибает пот, но человеческое начало не подает виду.

Всю ночь Фредерик рядом со мной. Я его не вижу и не слышу, и волосы у меня на затылке не шевелятся. Он ничем меня не тревожит, но держится неподалеку. Однажды Фредерик сказал мне: «Знаешь карточки, которые люди оставляют, когда приходят с визитом? Бестолковая система. У меня более обширные знакомства среди мертвых, нежели среди живых. И лучше уж видеть их, чем кого-либо еще. Кроме тебя, мой кровный брат». Он сказал это столь небрежно, что я ничего не уразумел. К тому же откуда мне знать про эти карточки? Мне не нравится, когда он такое говорит. Его роту разорвали в клочья, а в нашей роте его не приняли за своего. Он имел обыкновение пристально вглядываться в темноту, что выдавало в нем внимательного и ответственного офицера, но мне казалось, будто он смотрит туда, куда ему нельзя смотреть, туда, где мертвые.

Перед окопной вылазкой нас разместили всех вместе, как и говорил Фредерик. Сорок восемь рядовых, сержант Моррис и один офицер — Фредерик. Нашей целью было заполучить карты укреплений, перерезать телефонные провода и захватить хотя бы одного языка. Диверсионная группа должна была поддерживаться артиллерийским огнем с интервалом в двадцать пять секунд, а последний залп был сигналом к нападению на неприятельские окопы. По крайней мере, так нам сказали. Мы смотрели друг на друга. Вокруг нас витало что-то неосязаемое, невидимое и неслышимое.

Нам предстояла двухдневная подготовка. Для постоя, как я и надеялся, отвели довольно приятное местечко: чистенький амбар с чистенькими фермерскими крысами, которые разбегались по углам, а не поглядывали на тебя с начальственным апломбом, шныряя среди человеческих останков, разметанных по краю окопа. У Фредерика комната в фермерском доме. Мы надеваем подшлемники, черним лица жженой пробкой и ползком передвигаемся по участку, изображающему ничейную землю. По нему разложены длинные ленты, отмечающие наш путь к окопам, которые нам предстоит атаковать. Сказали, что проволока будет прорвана во время предварительного обстрела, но никто в это не верит. Для проволоки у нас есть кусачки. На нашем участке германская проволока установлена таким образом, что снизу не пролезть.

Я удивлен, с какой тщательностью ведутся приготовления. Обычно перед окопной вылазкой тебя хлопали по плечу и в тот же день отправляли на задание. На этот раз, похоже, дело предстояло нешуточное. Фредерик был взбудоражен. Сгорал от нетерпения. Нас снабдили дубинками с набалдашниками и запретили открывать огонь, пока мы не минуем первый участок германских окопов, чтобы сохранить «элемент неожиданности». В ход пойдут дубинки, шанцевый инструмент, ножи и штыки, а когда будут «достигнуты стратегические цели вылазки», настанет время для гранат Миллса. Таким образом, мы не будем открывать огонь без необходимости. Благополучно вернемся в свои окопы, прежде чем фрицы опомнятся.

— Помяни мое слово, — сказал Бланко нарочито тихо, явно рассчитывая, что никто больше не услышит, — когда прекратят артиллерийский обстрел, каждая сволочь отсюда до Балу уже будет знать, что мы выдвигаемся.

Сержант Моррис это услышал, но только вскинул брови. Он никогда много не говорил. У него было длинное печальное лицо и острый язык. Было видно, что на план вылазки он особых надежд не возлагает. А дубинку сначала взвесил в левой руке, а потом взмахнул ею с непонятным выражением на лице. Но сказал только: «В Ирландии такое оружие в чести», — и устроил нам дополнительное штыковое учение. Понятия не имею, что он думал о Фредерике. Он задерживал на нем свой долгий, испытующий взгляд, как и на всяком другом.

При ферме был пострадавший от обстрелов садик, в летнее время, наверное, миленький. Но сейчас, под дождем, под желтовато-серым небом, он выглядел так себе. Дождь не переставал. «Лей, не жалей!» — выкрикнул Бланко поутру, задрав голову к небу. Фредерик был в саду и курил.

— Зачем он сказал: «Лей, не жалей»? — спросил он.

Я понятия не имел, хотя и сам кричал это, когда дождь лил как из ведра, а мы все шагали и шагали в непромокаемых плащах, если они у нас были.

— На счастье, — ответил я.

Он протянул мне портсигар. Курил он «Плейерз». Мы молча покурили, прикрывая сигареты ладонями от капавшего с веток дождя. С линии фронта доносился грохот орудий.

— Зря я тебя в это втянул, — сказал Фредерик.

Я не ответил. Он знал, что я вызвался добровольцем. Я мог бы изложить свою идею, что смерти не избежишь, как ни старайся, но слишком устал. Несмотря на внутреннее напряжение, я чувствовал себя опустошенным. Все шло не так, и Фредерику не удавалось внушить нам ощущение предстоящего успеха. Нам не хватало быстроты. Мы переползали нашу воображаемую «ничейную землю» вдоль разложенных для нас лент. Раз за разом захватывали «германскую» траншею, но двигались с такой скоростью, что сержант Моррис говорил: «Пока мы доберемся, фрицы успеют нарисовать наши портреты».

— Думаю, когда-то здесь было славно, — проговорил Фредерик, оглянувшись по сторонам.

— А я не думаю, — сказал я. — Тут было полно лягушатников, которые продавали друг другу разбавленное белое вино и подкладывали друг под друга своих сестриц.

— Они занимаются этим временно, мой кровный брат.

— Как же, временно…

Ветер дул с востока. Когда обстрел сменился единичными залпами, Фредерик по привычке прислушался. День был спокойный, по крайней мере так казалось отсюда. А мы находились здесь, и самым громким звуком был шум дождя по редким листьям, не облетевшим за зиму. Никто не смог бы свести воедино эти «там» и «здесь»: они были совершенно разными. Одно реальное, а другое, возможно, нет.

Фредерик с неудовольствием оглядел сад. Щека у него снова дергалась.

— Ты прав, мой кровный брат, — сказал он. — Местечко паршивое.

— Не такое уж и плохое, — возразил я. То, что Фредерику пришла такая мысль, внезапно показалось мне очень важным. Он унесся куда-то далеко и погрузился во мрак. Нельзя, чтобы он возглавлял вылазку в таком душевном состоянии. Как будто почувствовав, о чем я думаю, он взял себя в руки.

— Тебе надо было перейти в снайперское отделение, — сделанным оживлением произнес он.

— Мне лучше тут, где я есть.

— Вот как? Может быть, и лучше. Помнишь то стихотворение, которое ты рассказывал тогда, в саду? Про море? Помнишь еще что-нибудь из него?

— Оно длинное, — ответил я, хотя знал каждую строчку.

— Да? Тогда расскажи мне оттуда какой-нибудь кусок. Ты сам не знаешь, пустомеля, как хорошо тебе, что ты носишь в голове целую библиотеку.

— Странно это слышать. Ты ведь и близко не подходил к отцовской библиотеке.

— Да, но здесь… Хочется совсем другого, вот в чем дело. Ты можешь представить себе гавань, как она была? Я пытаюсь вообразить ее в красках, но не могу правильно подобрать цвет воды. Получается темная, будто жижа под настилом.

— Я об этом не думаю.

— Наверное, так лучше всего. Но я не могу удержаться от мыслей.

Он беспокойно тянет за ветку, и нас осыпают дождевые капли. Я отклоняюсь, а он смеется, но это не настоящий смех. Его глаза не меняют выражения и устремлены на меня.

— Можешь прочесть мне опять те стихи? — спрашивает он.

Я знаю, какие он имеет в виду, и не делаю вид, будто не понимаю.

Когда я заканчиваю, мы оба некоторое время молчим. А потом Фредерик говорит:

— Это про нас.

Я настораживаюсь, жду продолжения. Мое сердце тяжело стучит.

— «Где армии невежд гремят в ночи».

Все мое тело разочарованно обмякает.

— Да, — говорю я.

Фредерик оглядывает сад. Дневной свет меркнет. Опять сырые сумерки, опять вечер. Вылазка. Мне нужно быть со всеми остальными. Иногда наедине с другим человеком чувствуешь себя более одиноко, чем когда совсем один. Я устал от стихов. Мне внезапно опротивело все это общество: Мэтью Арнольд, Теннисон, Кольридж, лорд Байрон, Кристина Россетти и прочие. Окопы моей памяти забиты поэтами, которые скрючились в них и не хотят вылезать. Хотел бы я посмотреть, как Кристина Россетти встанет на стрелковую ступень. А потом я слышу, что Фредерик смеется, и на этот раз смех настоящий, теплый и радостный.

— Что ты там бормочешь, пустомеля?

— Кристина Россетти.

— У тебя вид, словно ты хочешь кого-нибудь застрелить. Кто она? Такое имя могло бы быть у шпионки. Понятия не имею, как ты все это носишь в голове.

— Они никогда не были во Франции.

— Тем лучше для них. — Он смотрит на часы. — Мне пора. Мы еще увидимся? Конечно, да.

— Да, черт возьми, хорошо бы! Особенно учитывая то, что в бой нас поведете вы. Сэр.

Я сразу жалею, что сказал это. Он отступает назад на полшага. Я беру его за руку.

— Ты запомнил не ту строчку, — говорю я. — У тебя дурацкая память.

Он не двигается, глядит на меня. Я бы даже сказал, в меня. Не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так на меня смотрел.

— Нет, ту, — отрезает он. — Я все запомнил.

— Сэр! Сообщение от капитана Ферримена.

Я не видел, как он подошел. Вестовой, весь вымокший под дождем, задыхаясь, ввалился в садовую калитку. Молодой парнишка. Зеленый юнец.

— Надо идти, — говорю я. — Ребята в «Кошачьей шубке».

— Выпей и за меня.

Я не хочу его покидать. Потому что идет дождь, потому что в саду мокро и холодно, а обстрел неизвестно когда закончится. Мне почти что хочется, чтобы он пошел со мной в «Кошачью шубку», но это, конечно, невозможно. Словно зная, о чем я думаю, и не желая, чтобы я его жалел, он поспешно произносит:

— Из батальонного штаба прислали очередную бумажку. Твое счастье, что тебе не приходится их читать.

Как только мы входим во двор Вентон-Ауэна, ко мне подбегает колли и тычется головой мне в ногу. Фелиция шарахается, и я вспоминаю, как она боится собак, хотя и говорит, что хотела бы завести. Деннисы никогда собак не держали.

— Не бойся. Это добрая-предобрая собака. Правда, старушка? — Я протягиваю колли руку, шершавый язык принимается ее вылизывать.

— Так ты ее знаешь?

— Недавно она увязалась за мной на прибрежной тропинке, да и проводила до самого дома. Дай ей руку. Она тебя не укусит.

Фелиция неохотно повинуется. Я держу ее руку, а собака ее обнюхивает, но не лижет.

— Теперь она тебя знает, — говорю я.

Со двора на нас лает еще парочка собак — наверное, цепных, потому что наружу они не выбегают. Задняя дверь открывается, и из нее выскакивает краснолицая девушка в голубом переднике. В руке у нее щетка, и кажется, будто она натерла себе ею лицо, прежде чем приняться за полы. Я ее не знаю. Она смотрит на меня, потом на Фелицию и что-то говорит высоким, странным голосом. Я не могу разобрать слов, но Фелиция ее понимает.

— Она спрашивает, хотим ли мы видеть миссис Паддик.

— Спроси, дома ли Джефф Паддик.

— Почему ты сам не спросишь? — резко бросает Фелиция, но девушка не смотрит на меня.

Она внимательно всматривается в лицо Фелиции, и тогда я понимаю. Девушка пытается читать по губам.

— Мистер Паддик, — медленно, отчетливо произносит Фелиция.

Девушка несколько раз быстро кивает и уносится обратно в дом.

— Она глухая, — говорит Фелиция.

— Я догадался.

Мы переглядываемся. Фелиция одета в поношенную темно-зеленую амазонку такого вида, будто ее хранили со времен Ноева ковчега. Волосы у Фелиции гладко зачесаны, и красных искорок сегодня нет.

Я надеюсь, что к нам выйдет Джефф, а не миссис Паддик или какая-нибудь из его сестер. Они непременно заведут разговор о моей матери. Пока к нам никто не вышел, мы смотрим по сторонам, на ухоженный двор, на куст рябины, на опрятный квадрат фермерского дома. Я думаю, как моя мать прибиралась тут, подобно этой девушке. Опускаюсь на колени рядом с колли и говорю с ней, чтобы спрятать лицо.

— Доброе утро, миссис Ферн, — говорит Джефф Паддик, выходя во двор из маслобойни.

Я поднимаюсь.

— Фелиция. — Она с улыбкой протягивает ему руку.

— Как Джинни?

Колли подкрадывается ко мне сзади и прижимается к внутренней стороне колен.

— Спасибо, хорошо.

— Моя мать хочет, чтобы вы как-нибудь еще привели ее на чай. У нас появились новые котята.

Фелиция снова улыбается и быстро опускает взгляд.

— Ей понравится, — бормочет она.

— Тогда договорились.

Не сомневаюсь, ему этого хочется. Паддики будут рады до чертиков. Альберт-Хаус и десять тысяч фунтов, а то и больше. Конечно, Фелицией уже успел овладеть Гарри Ферн, но это плата невеликая. Да что вообще знает Джефф Паддик? Сидит на ферме, жрет бекон да куражится над сестрами. И думает, будто стоит ему протянуть руку, и он схватит все, что захочет.

— Можно нанять у тебя пони на день, Джефф? — спрашиваю я. — Для Фелиции.

Он пристально смотрит на меня. Ему не нравится, что мы с ней куда-то пойдем вместе, но при этом хочет угодить Фелиции.

— Можете взять кобылу моей сестры Джудит, — говорит он, обращаясь к Фелиции. — Рост у вас примерно такой же. Пойду седлать.

А вес меньше раза в два. Девицы в семействе Паддиков квадратные, как их дом. Он не хочет брать моих денег. Не ожидал от Джеффа Паддика, который медного гроша не упустит. Оборачивается к дому и кричит:

— Джудит!

Из темного нутра дома появляется Джудит, дебелая, с грубым лицом, ее тело скрыто под мешковатыми твидовыми юбкой и жакетом. С тех пор когда я видел ее последний раз, из нее выросла женщина. Она объясняет, что дамского седла нет, его сбыли на церковной распродаже.

— Мы им все равно не пользовались. Знаете что, Фелиция, я позаимствую у Энн штаны для верховой езды. Вы помельче, чем она, но с поясом они подойдут. — Ее глаза быстро окидывают Фелицию, будто скотину.

— Мне как-то неловко надевать вашу одежду, — говорит Фелиция.

— Энн не жалко. — Они с Энн всегда напоминали близнецов: все делали вместе. — Войдемте-ка в дом.

Джудит вся раскраснелась — видно, что стесняется Фелиции, но хочет угодить брату.

— Можем посадить ее на Сьюзен, — говорит Джефф, и его сестра кивает, чересчур быстро и решительно, так что я понимаю — она совсем не хочет, чтобы Фелиция ездила на ее кобыле. И при этом хочет понравиться Фелиции.

Главный тут Джефф, и вид у него по-паддиковски суровый, который вполне идет ему, но совсем не идет девицам.

— Джудит и Энн хотели поступить добровольцами в ремонтное депо, — со смешком говорит Джефф, как только его сестра и Фелиция уходят.

— Ну и как?

Джефф чуть присвистывает сквозь зубы и мотает головой.

— Они помешались на маленькой Джинни. Хотят раздобыть для нее шетлендского пони.

— А ты позволишь?

Он глядит на меня с каким-то удивлением.

— Они делают что захотят.

Мы стоим молча. «Помешались на маленькой Джинни». Эта девочка будет для них всем, пока не появятся новые дети, дети Джеффа. Его сестры никогда не выйдут замуж. Я могу думать об этом отстраненно, как будто это не имеет ко мне никакого отношения, но, когда Фелиция возвращается, такая нескладная в штанах Энн, у меня сердце замирает. Я готов избить Джеффа за одну мысль о ней.

— Джудит такая славная, — говорит Фелиция, как только брат и сестра уходят седлать кобылу.

— Ты считаешь? Он ее хорошо вымуштровал, это точно.

Папаша Джеффа Паддика тоже был редкий мерзавец. Фелиция этого не понимает. Все будут с ней очень милы, пока ей на палец не наденут кольцо. А что хуже всего — если она выйдет за Джеффа Паддика, многие сочтут это правильным поступком, ведь нынче так много девушек, которых некому взять в жены…

Я рад, когда мы покидаем двор. Утро яркое и ослепительное, мы сворачиваем с проселка на большую дорогу, кобыла слегка взбрыкивает, как будто от радости, что может размять ноги. Перед нами простирается дорога, светлая и тихая, хотя на полях работают люди. Справа от нас, на востоке, земля покатым склоном уходит к морю. Я несу холщовый мешок с едой и питьем, который принесла Фелиция. Кобыла плетется шагом, а я иду рядом, будто стремянный, и вздыхаю запах кобылы, открытой местности, соленый ветерок с моря. Вдоль каменных изгородей растут фиалки и примулы, кое-где проглядывает смолевка. Кобыла замедляет шаг, чтобы опростаться, и Фелиция поглядывает на меня. Когда мы были маленькими, нас это смешило. Я думаю, насколько безобидна эта животина, бредущая по белой дороге. Лошадь пойдет куда угодно, если ее попросить, — ну, почти куда угодно. Но, когда пахнет смертью, она встает как вкопанная.

Вот левая нога Фелиции в нелепой штанине. Фелиция ездит верхом без малейших усилий, не задумываясь. Ее тонкие руки совершенно правильно держат уздечку. Я смотрю, как напрягаются, а потом расслабляются ее мышцы. Ее колено плотно прилегает к лошадиному боку, а ступня держится в стремени естественно и непринужденно. Однажды Фелиция рассказала мне, что ее впервые посадили верхом, когда ей не было и двух лет, а садовник держал поводья и водил пони кругами.

Мы идем как будто в дремоте и почти не разговариваем. Если проезжает повозка, мы вскидываем головы и здороваемся. Небо по-прежнему синее, по нему уже протягиваются полоски облаков, предвещающие дождь, а море на горизонте темное, с резко очерченной границей.

— Я всегда думала, что могу увидеть дождь раньше, чем он прольется, — говорит Фелиция.

— Что это значит?

— Я сощуривала глаза — вот так — и видела, как он сгущается в воздухе, иногда даже за несколько часов до того, как начаться. По крайней мере, думала, что вижу. А помнишь, у нас висел клок водорослей? Если он делался вялым и мягким, сомнений не было — дождь пойдет обязательно.

Дождь шелестел по крышам и окнам, гремел гром, мостовая блестела поутру. Чтобы не вымокнуть за работой, я накидывал на плечи плотный холщовый мешок. Когда дождь был сильный, мы забирались в теплицу, а сточный желоб захлебывался, переполненный через край. Если у нас была грязь на ботинках, мы вытирали их дочиста о железную решеточку перед задней дверью, а потом шли в кухню обедать. А иногда снимали ботинки и проходили к столу в одних носках.

— Терпеть не могу шум дождя, — говорю я.

— До вечера не пойдет, — откликается Фелиция. — Вернемся домой благополучно.

Я почти забыл, куда и для чего мы идем. Я ходил на Тростниковый мыс с Фредериком. День тогда был чудесный, но нынешний ничуть не хуже. Ничего, что Фредерик мертв. Он не занимает ни дюйма земли. Им следовало бы устроить здесь кладбища для всех погибших. Эти кладбища не оставили бы места для ферм, нигде не росло бы ни дрока, ни наперстянки, только одни сплошные кресты куда хватит взгляда. Целые мили крестов, от города до города… Наспех сколоченные деревянные кресты, вроде тех, что делали мы. После обстрела их перекашивало в разные стороны, а тела выбрасывало из могил.

Я прислоняю голову к ноге Фелиции. Кобыле это не нравится: она фыркает и пытается своротить в сторону, но Фелиция ее удерживает.

— Что ты делаешь, Дэниел?

Вся местность вокруг ворочается. Люди лениво поднимаются со своих постелей. Вытягивают конечности, и земля спадает с них. На мундирах нет знаков различия. Лица у людей круглые, загоревшие на открытом воздухе. Они озираются по сторонам. Я боюсь, что кто-нибудь из них перехватит мой взгляд, поэтому прижимаюсь лицом к Фелиции, к кобыльему боку, и закрываю глаза, но они все равно рядом. Недоуменно осматриваются. Им незнакомо это место. Я хочу, чтобы они ушли назад. Хочу, чтобы земля их укрыла. Хочу, чтобы их снова разорвало на части, если только это сможет их остановить.

— Дэниел! — восклицает Фелиция. — Дэниел!

Кобыла остановилась. Я отрываюсь от нее и открываю глаза. Вокруг пусто, ничто не шелохнется. Только повозка вдалеке медленно взбирается по косогору.

— Не беспокойся, — успокаиваю ее я. — Голова немного закружилась, вот и все.

— Можем вернуться, если ты неважно себя чувствуешь. Необязательно ходить на Тростниковый мыс.

Вернуться мы, конечно, не можем. Фелиция просто не понимает.

— Думаешь, это была комната ее сына? — Фелиция ставит свечу на умывальник.

Я смотрю по сторонам. Узкая, очень чистая спальня. Стены недавно выкрашены.

— Вряд ли. В его комнате она ничего не стала бы менять.

— Ну, не знаю. — Фелиция нервно ходит по комнате. Железная кровать, лоскутный ковер, умывальник с кувшином. Под кроватью — ночной горшок. На стене висит вышивка: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма».[31]

— Похоже, он не особенно вглядывался, — говорю я.

Фелиция стоит у окна и смотрит в темноту, на проливной дождь.

— Мы не можем вернуться по такой погоде, — добавляю я.

— Я знаю.

— Она хотела, чтобы мы остались.

— Бедная женщина, она почти свихнулась от одиночества.

— Может быть, она нас и не выпустит.

— Не говори так.

— Мы уйдем, как только рассветет. Она добрая, хорошая, во всяком случае, вполне безобидная. Обрадовалась, когда ты предложила ей денег.

Пол поскрипывает под нашими шагами. Мы поднялись на два лестничных марша, под самую крышу. Еще этот ночной горшок. Я заталкиваю его ногой подальше под кровать. Надеюсь, он нам не понадобится. Мы ходили в нужник по очереди, несмотря на дождь, прикрывая свечу рукой. Если на пламя попадала капелька воды, оно с шипением поглощало ее, но не гасло.

— Ладно, — отрывисто говорит Фелиция. — Давай ложиться.

Она льет воду из кувшина, умывает лицо, вытирает, а потом садится на кровать и расшнуровывает ботинки. Снимает их, аккуратно ставит один подле другого, залезает в постель в штанах Энн Паддик и натягивает одеяло до подбородка. Крепко сжимает веки, будто ребенок, который притворяется спящим. Я чуть не смеюсь в голос. Ладно, если таковы правила игры… А потом я вспоминаю, как она рассказывала про рождение Джинни. Фелиция знает все, что положено знать женщине.

Я никогда не связывался с французскими девицами. Говорил, что не хочу подхватить какую-нибудь заразу. Я был не один такой. Думал об этом больше, чем следовало. Они зажигали красные фонари, и сразу появлялось столько желающих войти туда, что легко было остаться в стороне. Ох уж эти красные фонари! Все для вас готово. Я знал, что должен этого хотеть, но не хотел. Были и другие, которые тоже не хотели, — убежденные евангельские христиане и примерные мужья. Некоторые, как и я, не объясняли своих мотивов. Каждый вечер появлялись новые истории о похождениях, но мы пропускали их мимо ушей.

Я снимаю ботинки, умываю лицо и руки, как Фелиция, а потом забираюсь на кровать с другой стороны. Пружины скрипят еще сильнее, чем половицы. И вот мы бок о бок лежим на спине, будто изваяния. Я слышу дыхание Фелиции. Та женщина думает, что мы муж и жена.

Хлещет дождь. Может быть, так и выглядит иной мир. Мистеру Деннису все это сильно не понравилось бы. Что подумал бы Фредерик, я не знаю. Нет, этого не могло случиться.

Местечко вполне приятное. Ни ветра, ни дождя, ни грязи. Не нужно ни о чем думать до утра, только спать. Но я не могу сдержать биение сердца, как будто утро уже наступает. Прислушавшись, я слышу рокот волн, бьющихся об утесы. Он не прекращается. Будто орудийный огонь. Говорили, что последний было слышно даже в Англии. Если находиться в южной ее части и смотреть в сторону Франции, можно услышать пушки.

Вдруг я понимаю, что он придет. Мертвые не привязаны к определенному месту. Он напуган, как и я, а может быть, еще сильнее. Знает, что с ним должно случиться, и ничего не может поделать. Что-то пошло не так. Все в мире когда-то прекращается, подходит к концу, но не это. Говорят, война закончилась, но это неправда. Она слишком глубоко засела. Проделала во времени трещину, а то и воронку. Если туда упадешь, то обратно не выберешься. Грязь слишком глубокая, в ней увязаешь. Я оставил его там. Он думал, что я вернусь, но я не вернулся.

— Прости, — говорю я. — Я не хотел.

Я весь трясусь, и кровать ходит ходуном, скрипит пружинами. Фелиция трогает меня, прикасается к лицу, пытается меня разбудить, но я уже проснулся, а оно все продолжается.

— Прости, Фредерик. Прости меня, — твержу я, но он не слышит, потому что от него ничего не осталось. Хочу, чтобы он пришел. Я должен с ним поговорить. Хочу, чтобы он был здесь, весь в засохшей грязи, даже если для этого нам обоим придется умереть.

— Фредерик! — восклицаю я и резко сажусь, протягиваю руки, чтобы нащупать его. — Фредерик!

Она обнимает меня. Вцепляется в меня, произносит мое имя.

— Все хорошо, Дэниел. Я здесь. Все хорошо. Ты увидел дурной сон. Я здесь.

Она укладывает меня обратно и ложится рядом, снова обнимает. Я утыкаюсь лицом в ее шею и волосы, пытаясь спрятаться. Она кладет руки мне на затылок.

Спустя некоторое время я поднимаю голову. Ее нежность меня успокаивает.

— Ну и шуму ты наделал, — говорит она, посмеиваясь. — Если мы не поостережемся, сюда придет миссис Томас.

Я чувствую в себе такую легкость и пустоту, что меня может унести ветром.

— Его здесь нет, сам знаешь, — продолжает она. — Ты думаешь, что он здесь, но его здесь нет. Он ушел навсегда. Он в безопасности. — Ее слова глубоко проникают в меня. Я чувствую ее дыхание. — Мы живы, а он нет. Нам этого не изменить.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Все было не так, как я написал в письме.

У нее перехватывает дыхание.

— Знаю. Ведь так делают, чтобы людям было легче, разве нет? Все получали такие же письма, как и мы. Можешь рассказать мне правду, если хочешь.

— Я пытался привести ему помощь.

Ее пальцы впиваются в меня. Наверное, она сама не знает, насколько-крепко.

— Знаю.

— А может быть, и нет. Может быть, я только убеждаю себя в этом. Мне надо было остаться с ним.

И вот все сказано. Эти слова не взрываются, а падают в тишину, как любые другие. «Мне надо было остаться с тобой». Ты это знаешь, как и я. Вот почему ты постоянно возвращаешься. Ты не можешь обрести покой, как и я. Мы обязаны быть вместе. Я должен был уйти, как и ты, в ту же секунду. Вместе с тобой. Я много размышлял: как может человек быть здесь, целиком, а через секунду от него ничего не остается? Это непостижимо. Даже если видел сам, поверить невозможно. Это самый мерзкий фокус, который только можно представить.

Не могу с этим жить. Я заперт в ловушке, хожу кругами. Никогда не верил во всю эту чушь, которую вдалбливали про ад, про пламя и чертей с вилами. Все это отскакивало от меня как горох. Но однажды, на Пасху, в поле на окраине города выступал проповедник. Я не хотел идти. Ведь мы даже в церковь не ходили. Я не хотел слушать, да и не слушал, пока он там вопил во все горло. Но потом он понизил голос, придал ему мягкость и дрожание и заговорил о том, что ад действительно существует. «Всем вам порой снятся кошмары, — говорил он. — А очнувшись, вы готовы зарыдать от радости, что это был только сон. Вот ваша кровать, рядом стул, на нем одежда. Скоро в окно проглянет рассвет. Это был только сон, не более. Но в аду этот кошмар приходит снова и снова. Вы не можете от него пробудиться. Иногда думаете, что пробуждение близко, но оно не наступает никогда, никогда».

То была самая незатейливая проповедь, которую я слышал, и я запомнил ее навсегда.

Сержант Моррис добросовестно разливает ром, а артиллерийский огонь бьет нам по ушам. Мы один за другим берем колпачок от снаряда, наполненный ромом, и опрокидываем в себя. Рука вытягивается, потом сгибается, потом разгибается обратно. Это делают все. Наши лица вычернены, подшлемники надеты. Грохот обстрела сотрясает в нас каждую жилку.

Рука у сержанта Морриса твердая, как полагается. Спустя минуту мы уже ползем на животах по грязи. Я разуверился в этом предприятии, не успели мы на десять ярдов отдалиться от нашей проволоки. Можно подумать, будто я сужу задним числом, но это не так. В нашей проволоке был проделан проход, а для германской мы несли с собой кусачки, потому что обещаниям не верили. Впереди я различил какую-то фигуру и узнал Фредерика. Он пересчитывал людей.

Ничейная земля, едва ты на нее попадал, казалась огромной, словно Африка. Мы знали, что в ширину она двести пятьдесят ярдов, и понимали, как нам ее пересечь. Знали, где находятся самые большие снарядные воронки. На дне у них вода, но на нашем участке не было глубокой, зыбучей грязи. Земля передо мной вздымалась и колебалась. Люди продвигались ползком, на животе. Впереди был Фредерик, я знаю. Рядом со мной сержант Моррис нагнал Купса, который находился от меня спереди и чуть слева. Купс был одним из наших гренадеров. Моррис сказал что-то ему на ухо. Купс поворотил вбок, и я тоже, потому что мне было предписано следовать за ним. Сержант Моррис отстал. После обстрела наступила такая тишина, что у меня в ушах звенело. Согласно плану, нам полагалось проползти четыреста ярдов вдоль германской проволоки до того места, где ее должно было прорвать во время обстрела. Напротив, возле нашего переднего края, находился пост подслушивания, и оттуда нам должны были подать сигнал.

Я рассказываю неправильно.

Начну заново. Впоследствии я узнал, что нас подвела разведка. То есть фрицы не сидели спокойно на месте, дожидаясь нашей вылазки. В окопе, на который мы нацелились, не оказалось никого. Мы совершили слишком много окопных вылазок, неизменно оповещая о них артиллерийским огнем, и немцам надоело, что их лупят по башке дубинками, забрасывают гранатами Миллса и берут в плен. Они хотели это прекратить, хотя бы на время. Поэтому, едва начался обстрел, солдаты, занимавшие ближайший окоп, отступили по коммуникационным траншеям.

Мы приблизились к окопам вплотную. Таков был план, выработанный для нас на учебной площадке. К нам липла земля, провонявшая кордитом и газом.

Когда мы пробирались сквозь германскую проволоку, в небо взмыла сигнальная ракета. Обстрел довольно сильно повредил проволоку, и это было большое облегчение. Может быть, вылазка все-таки пройдет благополучно. Едва я об этом подумал, вспыхнула сигнальная ракета, и в ее свете мы оказались как на ладони. Перебить нас, ползущих через проволоку, ничего не стоило. Достаточно было открыть прицельный огонь, что немцы тотчас же и проделали. Я прижался к земле, но та взбрыкнула подо мной, будто лошадь, пытаясь меня стряхнуть. Когда я очнулся, то оказалось, что меня согнуло в дугу, а рот забило песком. Я принялся отплевываться и тереть глаза кулаками, потому что земля попала и туда. Мне показалось, что меня отбросило на сотню ярдов. Я даже не знал, германский ли то был снаряд.

Фелиция не пошла со мной в Вентон-Ауэн. Мы расстаемся на дороге, и я отвожу кобылу на ферму, встретив со стороны Джеффа Паддика не очень теплый прием. Я объясняю, что нас застиг сильный дождь и нам пришлось искать укрытия. Мы пережидали ненастье в укрытии, а потом было уже поздно. Я отвез Фелицию домой, а кобылу на ночь отвел к себе, чтобы не беспокоить обитателей Вентон-Ауэна. Мы с Фелицией условились, что так и будем рассказывать. Если Долли Квик не стала дожидаться ее в Альберт-Хаусе, то никто и не узнает, что Фелиция не вернулась поздно вечером и не ночевала дома. Не думаю, что Долли приходила обратно в Альберт-Хаус, потому что она не оставила бы ребенка одного. Она сидела у себя дома, ждала Фелицию, беспокоилась, разумеется, но сочла проливной дождь и сильный ветер достаточным основанием для ее отсутствия. Меня она все равно держит за какого-то дьявола, который послан, чтобы повести Фелицию по стезе порока. Она во всем обвинит меня.

Фелиция уже дома. Ничего страшного не произошло. Она доверяет мне достаточно, чтобы позволить мне спать рядом с собой.

Что-то подошло к концу, но я не знаю, что именно. Вечером перед вылазкой мы сверили часы согласно времени, которое назвал Фредерик. У меня не получалось выйти за пределы этого времени. Возможно, теперь время вернулось ко мне, мое собственное время. Я не знаю, что с ним делать. Мне придется с ним осваиваться, будто слепому, который только начинает жить на ощупь.

Свирепую ночь сменил спокойный день. На сером небе проглядывает синева, хотя море по-прежнему волнуется и бурлит, взбивая белую пену вокруг маяка. Я сказал Фелиции, что сегодня запру дом, пойду в Саймонстаун и там переночую, а утренним поездом отправлюсь в Лондон. Потом она отправит Джоша, чтобы забрал козу и кур в Вентон-Ауэн. Фелиция уговорит Джеффа Паддика дать за них хорошую цену.

Я согласился взять у Фелиции сто фунтов. Хватит, чтобы переехать в Лондон и пожить, пока не найду работу. Фелиция была довольна, как в тот день, когда мы пустили ее в наш вигвам. Сказала, что утром сразу пойдет в банк, как только он откроется, и вернется с деньгами. Я никогда не видел сотни фунтов разом. Интересно, это будут золотые монеты или бумажные деньги?

Меня овевает ветерок, словно хочет сказать: «Гляди, какой я нежный! Как ты мог подумать, что я способен устроить бурю?» Но я не верю его словам. Я слышу, как море бьется об утесы.

Несмотря на скорый отъезд, я беру мотыгу и иду в огород. Из-за теплой погоды сорняки уже вылезают. После дождя земля мягкая, и мотыга входит легко. Я сгибаю спину и размеренно орудую мотыгой. Воробьи тучей выпархивают из дрока и принимаются что-то клевать на земле. Во время работы у меня иногда возникает чувство, будто я балансирую на краю земли и могу почувствовать, как она вращается подо мной. Я знаю, что урожая уже не соберу, однако до сих пор в это не верю. Я думал, что никогда больше не окажусь в Лондоне. Думал, что все это позади. Фелиция говорит, что приедет. Наймет комнаты для себя и Джинни и пробудет неделю или две, как только я обустроюсь. Она столько всего хочет увидеть.

В этом мы разные. Я не хочу видеть почти ничего, кроме этих полей. Но это чувство все равно не теплое. Я как будто мальчик из сказки, у которого в сердце был ледяной осколок. Фелиция любила эту сказку. Представляла себя Гердой, которая хочет спасти своего брата Кая, вступив в борьбу со Снежной Королевой. Я прочел все эти красочные книги со сказками, принадлежавшие Фелиции. Я читал всё подряд.

Я распрямляю спину и поворачиваюсь. Вот маяк, а подальше, где волны набегают на риф, — белая полоса. Серые крыши города. Я никогда не любопытствовал, кто живет теперь в нашем доме. Бросаю мотыгу и по полоске дерна, которую оставил между овощными грядками, иду в самый дальний угол участка, где лежит Мэри Паско. Прямоугольник яркой зелени. Может быть, надо было что-нибудь здесь посадить. К примеру, розы, желтые, как у моей матери. Гранитная глыба, которую я прикатил, чтобы отметить могилу, выглядит, как будто попала сюда случайно. Не знаю, каково это — лежать в земле, как Мэри Паско. Мы говорили только о ранениях, а не о страхе смерти, который пронизывал нашу живую плоть. Но к ней смерть приходила медленно. Мне думается, что если смерть год за годом понемногу бросает в человека свои семена, то становится более привычной.

Вспоминаю, что так и не сделал для нее одной вещи. Возвращаюсь к вскопанному участку, и мои глаза высматривают, где почва порыхлее. Я наклоняюсь и поднимаю горстку земли, потом разминаю ее пальцами. Я должен был бросить ее в могилу, но еще не слишком поздно. Может быть, в эту землю тоже попали семена, и из них вырастут цветы. Я возвращаюсь обратно к могиле и посыпаю ее землей.

Ветерок слабый, и сквозь него доносится шум моря. А за шумом моря слышны крики, как будто дети играют. Я вытираю руки. Пора заканчивать работу.

Когда я прохожу по полю, в глаза мне бросается какое-то движение. Вдалеке, на побережье, которое тянется до самого города, движутся какие-то пятнышки. Я вглядываюсь повнимательнее. Насчитываю пять, десять, двадцать пятнышек. Наверное, произошло кораблекрушение, говорю я себе, и они собираются подняться на утесы и высматривать спасательное судно. Больше такой веренице людей взяться неоткуда. Но я знаю, что кораблекрушения не было. Море пусто.

Я крепко сжимаю в руке мотыгу. Они идут по прибрежной тропе, исчезая во впадинах, а когда тропа снова подымается на взгорок, внезапно оказываются ближе. Скоро они достигнут точки, где от большой тропы отделяется тропинка к дому Мэри Паско, идущая влево сквозь высокий дрок.

Втыкаю мотыгу в землю. На краю моей земли есть обрушенная стена, заросшая ежевикой. У меня нет кусачек, но я могу продраться сквозь заросли. Стою неподвижно, смотрю, как люди приближаются к повороту. Думаю, они меня еще не увидели, хотя я их вижу. Вот доктор в своей шляпе; нет, это не он. Он слишком старый и толстый для передового отряда. Некоторые, разумеется, в мундирах. Чего еще ожидать? Они надвигаются толпой. Первые приближаются к повороту, а другие следуют за ними. Если они пойдут дальше, я буду видеть их по-прежнему. Если исчезнут…

Они исчезли. Я бросаюсь к стене, взбираюсь на нее, перелезаю, и на руках у меня выступают кровавые царапины. Ежевика цепляется за меня, тянет вниз, но я высоко задираю ноги и топчу ее ботинками, подгоняя и торопя себя, проталкиваясь через пахучие папоротники. Я хочу добраться до тропинки, которая ведет к приморским дюнам. Ныряю в гущу стеблей и шипов. Они дерут меня, но я не вздрагиваю. Извиваясь, ползу на животе. Кровь струится по моему лицу, попадает в рот, я слизываю ее и трясу головой, чтобы в глазах прояснилось.

Узкая тропинка петляет между корнями. Я не уверен, что это та самая, но она ведет вниз, и я решаю рискнуть. Согнувшись, бегу как угорелый. Мое прикрытие становится ниже, доходит мне до пояса, до бедер, до колен. Меня видно как на ладони. Я оглядываюсь и вижу, что они взбираются на стену и бросаются следом за мной. Позади меня раздается крик. Они с улюлюканьем, будто зверя загоняют, перелезают через стену, и я знаю, что мне теперь не скрыться, нужно бежать. Я высоко вскидываю ноги, чтобы не зацепиться за корни, а мои ботинки молотят по тропинке. Выпрямляюсь, меня можно разглядеть за несколько миль. Бегу, и кровь стучит мне в голову. Мои ноги вслепую находят дорогу. Тропинка слишком петляет, но я не отваживаюсь свернуть, чтобы не застрять в зарослях и не попасться. Бегу, огибая камни, вспугиваю фазана, который хлопает крыльями и кричит. Я даже думаю: будь при мне ружье, подстрелил бы.

Они не нагоняют меня. Я отрываюсь. Обойду их и запутаю след, будто заяц, до темноты обожду в укрытии, а потом через пустоши и холмы пешком доберусь до Саймонстауна. Или нет. Они будут следить за железнодорожной станцией. Оглядываюсь. Они точно отстали. Но в глаза мне бросается еще какое-то движение, и я вижу, что они разделяются, расходятся влево и вправо, чтобы отрезать мне путь. Они перекроют прибрежную тропу в обоих направлениях и загонят меня в такое место, где смогут схватить. Куда бы я ни побежал, там будут они. Все дело в численном превосходстве, думаю я про себя и смеюсь, — вернее, засмеялся бы, если бы у меня хватило дыхания, — вспомнив сержанта Морриса и германские окопы, к которым мы столь хладнокровно направлялись.

Если бы землю разметили лентами, я и то не смог бы лучше ориентироваться. Теперь налево, за валун. Останавливаюсь, озираюсь по сторонам. Они тоже остановились, отстали, замешкались, потеряв меня из виду. Я мог бы зарыться здесь в землю. Но нет. Они меня окружат, прочешут все пространство, обступят со всех сторон и возьмут голыми руками.

Меня засадят в Бодминскую тюрьму. Повешенный, думается мне, свободно взмывает в воздух, а тот, кого бросают в тюрьму, погружается в беспросветный мрак. Меня засыплют негашеной известью и похоронят в тюремном дворе. Я никогда не выйду оттуда. Паника вспыхивает во мне — ярче, чем сигнальная ракета. Прожигает меня насквозь, но при этом освещает мне дальнейший путь.

Я оставляю позади валун. От быстрого бега каждый вдох обжигает мне грудь, а позади я слышу крики, которые теперь усиливаются, раздаются со всех сторон. Все дороги отрезаны, но впереди сверкает море. Вдруг меня наполняет уверенность. Я не сомневаюсь, что на этот раз от них уйду. Я уже не ребенок. Я совершу то, чего они не ожидают: сделаю крюк и побегу назад, в сторону города. Я знаю тысячу мест, где можно спрятаться. Подбегаю к ручью, текущему по влажному граниту, и шлепаю по воде, чтобы скрыть свои следы. Передо мной снова возникает высокий дрок, я ныряю в заросли, сгибаюсь и проворно бегу, стараясь, чтобы моя спина была не видна. Но дрок снова меня обманывает, редеет и выставляет перед ними напоказ. Чувствую, как от меня исходит запах страха, который их притягивает.

Вот они показываются. Следуют за мной по пятам, шестеро или семеро заходят слева, прибрежная тропа справа от меня перекрыта. Я знаю их всех. Марк Релаббус, двоюродные братья Сеннены. А вот Квики, покинул-таки свою берлогу… Позади них, подбирая юбки, бежит Долли Квик. Кто бы мог подумать, что старуха способна развить такую скорость? Джефф Паддик волочится из Вентон-Ауэна, а с ним его сестры в штанах для верховой езды. Даже Енох выполз из своей норы, его шевелюру треплет ветер. Они повсюду, куда я ни гляну.

Я не могу спрятаться, поэтому взбираюсь вверх, на крутой край скалистого склона над морем. Смотрю в сторону города. Он слишком далеко, а укрыться негде.

Я все еще могу оторваться от них. Отталкиваюсь от скалы и кидаюсь по тропинке. Я на ничейной земле, впереди всех. Они заходят слева и справа, но тропинка сереет передо мной. Миновав дрок, я оказываюсь на изрытом дерне, который пружинит у меня под ногами и помогает двигаться быстрее. Передо мной вырастают валуны, загораживая мне путь, но я виляю между ними. Впереди крутой спуск, и я преодолеваю его стремительно, почти влет. Позади меня раздается рев, но ветер уносит его в сторону. На этот раз они меня не догонят. Смотрю вверх и вперед, на прибрежную тропу и полоску дерна за ней. Продолжаю бежать и вдруг резко останавливаюсь. Впереди дороги нет. На моем пути обрыв. Я слышу, как внизу бурлит море. Оглядываюсь и вижу, что они по-прежнему идут следом. Смотрю налево и направо, и они приближаются с обеих сторон, будто кошки. Марк и Тони Релаббусы, молодые Сеннены, чуть позади Эндрю Сеннен. Его сестра выкрикивает ругательства. Двое полицейских в форменных пальто и шлемах. Вот шляпа доктора колышется над дроком. Долли Квик и Эллен Техиди. Мне даже кажется, будто я вижу мистера Денниса, который выискивает себе наилучшую точку обзора, но навряд ли это он. Я вижу все эти лица в течение пары секунд, как будто их осветила сигнальная ракета. Я в ловушке. Меня поймали.

— Ах ты пустомеля, — произносит чей-то голос мне на ухо. Я оборачиваюсь. Как я мог не заметить его раньше? Вот он, стоит на краю утеса, без труда сохраняя равновесие. Мы постоянно подначивали друг друга, кто встанет ближе к краю. На этот раз он победил.

— Фредерик!

Он не в мундире. Да и с чего ему быть в мундире, раз он здесь? Война кончилась. На нем темно-синяя шерстяная фуфайка и ни пятнышка грязи. Он выглядит как обычно.

— Пойдем, — говорит он и протягивает мне руку.

Я не могу до нее дотянуться. Делаю шаг вперед, потом еще один. Позади меня раздается разочарованный возглас. Им не по нраву, что Фредерик мне помогает. Они хотят меня повесить. Но светит солнце, то же самое солнце, что и всегда. Оно озаряет волосы Фредерика, его чистую кожу и взбаламученное море позади него. Я по-прежнему в нерешительности. Не уверен, что смогу до него дотянуться. Кажется, он понимает это без всяких слов, говорит мне: «Иди сюда, я дам тебе руку», — и вдруг оказывается совсем близко. Я вдыхаю запах его кожи и волос. Он подает мне руку, и я без труда ее хватаю. На этот раз она теплая.

— Это было чертовски ловко, мой кровный брат, — говорит он, и мы уходим вдвоем.

Эпиграфы к главам 1–6, 8–17 и 20 взяты из материалов, выпущенных Армейской печатной и канцелярской службой в период Первой мировой войны, включая «Памятку пехотному офицеру об окопной войне» (март 1916-го) и «Памятку о второстепенных предприятиях» (март 1916-го). Последняя воспроизведена в собрании листовок и публикаций периода Первой мировой войны «Учебные пособия для офицеров на Западном фронте, 1914–1918», под ред. доктора Стивена Булла.

Средство для дезинфекции, запатентовано в 1877 г. английским химическим промышленником Джоном Джейесом.

Монета в четыре пенса.

Английская мера веса, равняется 14 фунтам.

Сэмюел Тейлор Кольридж «Поэма о старом моряке». Перевод Н. С. Гумилева.

То же.

Марка дешевых сигарет, популярная в Англии начала XX в., особенно среди рабочих и солдат.

Мф. 25:29.

Антология английской поэзии, изданная в 1861 г. английским критиком Фрэнсисом Тернером Палгревом.

Ин. 17:10.

Роман американской писательницы Элизабет Уэзерелл (настоящее имя Сьюзен Уорнер; 1819–1885), который считается первым американским бестселлером (1850).

Пьер Фату (1878–1929) — французский математик.

Традиционный выпускной экзамен в Кембриджском университете. Выпускник, показавший лучшие результаты, получал звание «старшего спорщика», или «старшего ранглера» (англ. — senior wrangler).

Выдержки из издания «Ручные гранаты: руководство по использованию винтовок и ручных гранат», составленного и проиллюстрированного майором Грэмом М. Эйнсли, 1917.

«Жалоба девицы из Уэст-Кантри», фольклорное произведение, автор неизвестен.

Кор. 15:51–52.

Уильям Эрнест Хенли «Invictus».

Джордж Гордон Байрон «В час, когда расставались». Перевод Н. М. Минского.

Генри Воэн «Мир».

Джордж Гордон Байрон «Поражение Сеннахериба». Перевод А. К. Толстого.

Несмотря на название, популярный в Юго-Западной Англии голубиный пирог (англ. — squab pie) готовится, как правило, с начинкой из баранины и яблок.

Бентам (англ. — bantam) — в британской армии: жаргонное наименование солдата слишком маленького роста (ниже пяти футов трех дюймов). Происходит от названия породы карликовых кур («бентамки»).

Обиходное название британского тренировочного лагеря времен Первой мировой войны, располагавшегося в г. Этапль на северном побережье Франции.

Мэтью Арнольд «Берег Дувра». Перевод Вланеса.

«Утренней» и «вечерней ненавистью» в среде британских солдат назывались соответственно утренняя и вечерняя артподготовка, в условиях позиционной войны имевшая, скорее, морально-психологическое значение.

Сэмюел Тейлор Кольридж «Поэма о старом моряке». Перевод Н. С. Гумилева.

Фольклорное произведение, автор неизвестен.

Сэмюел Батлер (1835–1902) — английский писатель викторианской эпохи, перевел (прозой) «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, в литературоведческом труде «Сочинительница „Одиссеи“» выдвинул теорию, что автором этой поэмы была женщина.

Сэмюел Тейлор Кольридж «Поэма о старом моряке». Перевод Н. С. Гумилева.

Сэмюел Тейлор Кольридж «Поэма о старом моряке». Перевод Н. С. Гумилева.

Быт. 1:31.

Сэмюел Тейлор Кольридж «Поэма о старом моряке». Перевод Н. С. Гумилева.