Надел семьи Дарра располагался вдалеке от прочих: родители закрепились там в ранние годы, когда еще были чужаками. Надел оказался не очень богатый. Тут кормились Мать, Отец, Служитель матери (меланхоличный самец, который любил ее с тех пор, как сам был птенцом), сам Дарр и две его сестры — трое птенцов, выживших той весной. Их перо еще не обрело блестящего черного отлива, как у взрослых, и за ними все еще нужно было приглядывать, хотя им самим, конечно, так не казалось. А еще там жил молодой бродяга — осторожно держался в стороне и пока ни с кем не заговаривал; его терпели, быть может, в память о прошлых годах. Осенью Дарр Дубраули вошел в пору, когда его начали выставлять дозорным — не одного, конечно: ему следовало лишь исполнять приказы Матери, Отца или сидевшего на верхушке дерева Служителя. Весь день они все перемещались по своему наделу, ходили по привычным кочкам и ручейкам в поисках чего-нибудь интересного и, если повезет, съедобного. На каждом переходе выставляли дозор — двух или трех Ворон, которые прислушивались к дальним крикам других семей и следили за небом, деревьями и землей, чтобы вовремя увидеть Ястребов, Лис и прочих незваных гостей. Только после обмена привычными кличами: «Все в порядке?» — «Тут все в порядке вроде!» — они спускались на землю и принимались за еду.

Дарр Дубраули любил усаживаться на открытые всем ветрам ветки на самой верхушке самого высокого дерева в округе, откуда он мог высмотреть угрозу за много миль, если бы та, конечно, пришла издалека, чего за его короткую жизнь еще никогда не случалось; обычные угрозы, о которых следовало кричать, всегда оказывались поблизости — будь то Ласка, Лиса или Ястреб. Довольно часто он никого и не высматривал, просто смотрел; иногда он даже забывал поесть в свой черед, разглядывая далекие земли за пределами владений стаи, гадая, что он там видит, но не может понять. Как далеко способна улететь Ворона?

Он повадился пропадать сонными вечерами, когда остальные неподвижно лежали на солнце или дремали в Соснах: когда Мать его звала, Дарр оказывался уже слишком далеко, чтобы услышать. Он очень любил семью и следовал за Матерью и Отцом, как и весной, но всегда был не против оказаться в одиночестве. Когда он улетал далеко, ему нравилось думать, что сюда-то никогда не добирались другие Вороны его стаи.

На самом деле он не пропадал, конечно: невозможно заблудиться и пропасть, когда у тебя в голове — за клювом, между глазами, как у всех Ворон, — горит упрямая точка, которая, словно стрелка компаса, указывает на север. Точнее, «на по́клюв», как говорят Вороны, и, соответственно, на по́день, восток, и на по́мрак, запад. (У Ворон — по крайней мере, сейчас, — как ни странно, нет слова, которое значило бы «юг». Возможно, компас у них в головах указывает одновременно на север и на юг. Я так и не смог это выяснить.)

— Ты не поверишь, — сказал однажды Бродяге Дарр Дубраули, — как далеко я сегодня был.

Бродяга ковырялся в грязи на берегу пруда, искал личинки, а может, лягушиную икру или еще что съедобное и ничего не сказал в ответ.

— Я был там, где вовсе нет Ворон! — заявил Дарр Дубраули. — Никого, только я один.

— Нет такого места, — отрезал Бродяга.

— Да ну? — встрепенулся Дарр. — А ты полети дальше моего!

Бродяга прекратил охоту.

— Послушай, птенец, — сказал он тихим, но неласковым голосом. — Давным-давно я покинул места, где вырос. Меня выгнали. Не важно почему. И с тех самых пор я всегда на крыле.

Дарр Дубраули тоже перестал искать еду. Столько слов за раз Бродяга не произносил за все дни, что провел рядом с его семьей.

— На крыле, — повторил тот, будто с презрением. — И нигде не встречал таких мест, чтобы Ворон не было вовсе.

Он клюнул в полувысохшей луже что-то похожее на трупик Лягушки.

— Хорошо бы такое место нашлось. Но нет. Нигде нет. Меня Вороны гнали отсюда и до рассвета. «Вовсе нет Ворон», скажешь тоже.

Он потряс головой, то ли в удивлении, то ли пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту, а потом подпрыгнул и перелетел на другое место — подальше.

— Да, я так сказал! — раздосадованно крикнул ему вслед Дарр Дубраули.

Он полетел. На подне земля поднималась, проглядывала среди тонких мореных стволов, за болотами и голыми пустошами, где еды было не сыскать. Дарр направился к своему любимому дереву, развесистому Дубу на самой опушке леса. Если ему суждено когда-нибудь найти подругу и завести потомство, он бы хотел строить гнездо в развилке ветвей этого дерева, хоть и знал, что выбор будет не за ним, а за ней.

Если это вообще случится.

С покачивавшейся на ветру ветки острому зрению Дарра открывалась широкая панорама. В миле от себя (хотя в те времена Вороны не считали расстояние ни в милях, ни в иных мерах длины) он увидел Кроликов в клевере, а дальше — тучу Грачей, что поднималась и вновь опускалась. Еще дальше, между сложенными крыльями гор, — блеск озера, о котором он уже знал. И дальше всего — облака.

Он хотел отправиться туда, где побывал Бродяга, если тот сказал правду. Дарр был уверен, что ему путешествие понравится больше, — он не будет потом таким мрачным и молчаливым. Он завоюет доверие тамошних Ворон рассказами о местах, где он побывал, а они — нет. Его не прогонят, как Бродягу, а когда он решит улететь, ему подскажут дорогу в земли, где нет Ворон, зато есть много всего другого.

В этот миг одним глазом он вдруг заметил движение у подножия своего Дуба — легкое шевеление среди палой листвы и скорлупы прошлогодних желудей. Он понял, что это, точнее, заподозрил, что это может быть. Дарр спикировал так бесшумно, как только смог, и клюнул прежде, чем коснулся земли. Полевка, потревожившая листву, отчаянно метнулась в сторону, но Дарр уже накрыл ее лапой и метко ударил клювом. Затем он задумчиво распотрошил ее и съел то, что можно было съесть.

Он отвлекся и забыл, о чем думал, но, когда Полевка улеглась в зобе, прежняя мысль вдруг с новой силой вспыхнула у него в груди. Далеко. Он огляделся. С нескольких направлений он слышал перекличку своей семьи и других Ворон, повторявших то же, что и всегда, сообщавших друг другу, кто где. Что они подумают или сделают, если он не ответит?

Сердце забилось сильней. Дарр подогнул лапы, высоко поднял крылья, а потом подпрыгнул и сильно взмахнул ими — этому пришлось долго учиться, когда Дарр только выбрался из гнезда, зато теперь прыжок давался легко по сто раз на дню, — но в этот раз, взлетев с новой целью, Дарр вспомнил те, первые попытки; прыжок и удар крыльев подняли его с земли, и он поднимался все выше, будто карабкался по воздуху, еще удар, еще, и вот он парит — и сам удивляется, каким невозможным это казалось когда-то, каким легким стало теперь, он ведь уже далеко и летит еще дальше.

Он летел весь день. Время от времени садился и ходил по земле, высматривая поживу. Ему было немного неуютно, потому что никто не сидел в дозоре на ветках, некому было крикнуть «Тревога!», но это вызывало и восторг — что-то вроде сдавленного смеха в горле. А потом он снова взлетал. Дарр добрался до большого озера, которого никогда раньше не видел. Можно было бы постепенно продвигаться по берегу, но, повинуясь порыву, Дарр помчался над рябью озера и пересек его, хотя сил едва хватило. На полпути он отдохнул на небольшом острове в рощице водолюбивых деревьев и наелся там слизняков. А потом полетел дальше. На другом берегу он окажется так далеко от дома, что уже не успеет вернуться до темноты.

И вот он на месте. Наверняка. Дарр уселся на каком-то низком деревце, каких никогда раньше не видел, и прислушался. Дневной шум; несколько певчих птиц еще не спят: Дрозд, Жаворонок. Шелест ветра; Лось заревел где-то далеко, в сумраке леса. Больше ничего, и ни одной Вороны не видно и не слышно. Он закричал, сперва негромко: «Вы где?» И не услышал ответа. Повторил громче. По-прежнему безответно, даже слабого отзвука его клича не было.

Слишком далеко для Ворон. Мозг пылал в голове, внутренние веки заморгали.

Чтобы убедиться наверняка, он снова подпрыгнул и поднялся выше к солнцу. Даже «слишком далеко» — это слишком близко. Он поднялся выше, чем нужно, на теплом воздушном потоке, что шел от нагретой солнцем земли. Дарр задумался, нельзя ли сделать день дольше, если лететь прямо к солнцу и проскочить под ним до заката. Он так увлекся, воображая эту картину, так упивался напряжением в мышцах и пустотой в животе, что, когда его поклювный глаз заметил на земле внизу каких-то существ, Дарр от удивления перекувырнулся.

Он ведь хотел увидеть новые земли и новых созданий. И только посмотрите. Дарр выровнялся в воздухе и повернул в ту сторону. Их было четверо: одно большое, тонконогое, как Олень или Лось, но ни тот ни другой; второе похоже на Волка — Дарр Дубраули нечасто видел Волков, но все же понял, что перед ним не Волк. Эти двое были четвероногими, но еще двое стояли на задних лапах, как Медведи, когда тянутся за ягодами на высоких ветках или пугают врагов. Шерсти на них почти не было, просвечивало бледное тело, будто их освежевали. На шеях и предплечьях у них что-то блестело, как лед или слюда. Все четверо шли вместе, как друзья, хотя Дарр никогда прежде не видел дружбы между такими разными существами. В длинных тонких передних лапах двуногие держали палки почти в свой рост, положив их на плечи, — зачем? Дарр Дубраули завис в воздухе над ними, пытаясь как следует разглядеть: животы у них обтянуты шкурой? А что это за толстые наросты на нижних лапах? Дарр снова завернул к ним и увидел, что один из двуногих поднял палку с плеча и вскинул к небу, туда, где был Дарр, а потом другой указал своей палкой на помрак.

Дарр Дубраули заложил резкий вираж и ужаснулся. С помрачной стороны на фоне солнца чернел Сокол; Дарр сразу опознал его, словно силуэт сошелся с тенью у него в мозгу. Сокол мчался к нему, рассекая острыми крыльями воздух.

Дарр оказался на открытом пространстве, слишком далеко от ближайших деревьев, к которым его все равно погнал неодолимый ужас. Сокол догонял его и одновременно набирал высоту. Был только один способ увернуться, да и тот редко помогал: нужно дождаться, пока хищник спикирует на тебя, приготовившись ударить своей мощной лапой, а потом метнуться в сторону так, чтобы он промахнулся. Тогда Сокол окажется ниже тебя, и ему придется заново набирать высоту. Так охотятся Соколы: падают на тебя с огромной скоростью, проламывают голову ударом сжатой лапы, а потом подхватывают, когда ты падаешь, мертвый или оглушенный, на землю. Иначе он себя вряд ли поведет. Ястребиные — птицы сильные и жестокие, но неизобретательные. Им это и не нужно: думать приходится жертве.

Дарр Дубраули летел к невозможно далеким деревьям, чувствуя над собой тень. Он не мог повернуть голову и посмотреть, потому что потерял бы скорость. Когда рокот крыльев Сокола вдруг сменился безмолвием, Дарр понял, что тот пикирует, мчится вниз, как... — Вороны тогда не знали этих слов — как стрела, как пуля. Чудом он уловил нужный миг и перекувырнулся, резко сменив направление. Готовый к удару Сокол пролетел мимо, так близко, что Дарр разглядел его желтый глаз и приоткрытый клюв, почувствовал ветер от его крыльев. Дарр выровнялся и начал набирать высоту.

Этот трюк редко срабатывает, потому что Соколы взмывают быстрей Ворон. Дарр Дубраули пытался подняться выше и одновременно приблизиться к деревьям. Поворачивая к ним, он увидел — и никогда этого не забудет, — как двое двуногих по-прежнему стоят с поднятыми к небу палками.

Когда Сокол снова оказался на нужной высоте, до деревьев оставалось совсем немного, они будто тянулись к Дарру ветвями, чтобы его укрыть. Повернуться тут могло по-всякому, но, когда Сокол обрушился вновь, Дарр с разгону влетел в гущу ветвей, теряя перья, и чуть не сломал шею, как сломал бы ее удар Сокола. Но тут безопасно. Сокол — не Сова, он не станет преследовать добычу в густых ветвях, скорее полетит охотиться на кого другого. Дарр Дубраули тяжело дышал, разинув клюв и прикрыв глаза внутренними веками; сердце колотилось так, что грозило вырваться из груди, он вцепился в ветку и сжался комочком.

Но Сокол может подождать, может долго парить, выписывая прекрасные узоры на небе. Терпения ему не занимать. Дарр Дубраули, забившись поближе к стволу, почувствовал, как из его глотки рвется клич, вороний крик о помощи: «Сюда! Сюда! Беда! Беда! Не далеко, а близко! Самая ужасная!» Но он знал, что звать на помощь некого.

Да: Сокол теперь сидел на голой ветке неподалеку от чащи, в которой закричал Дарр. Он увидел, как хищник тяжело сорвался с насеста, метнулся к сосняку, в котором нашел убежище Дарр, и принялся бить сильными крыльями по веткам, чтобы его спугнуть. Дарру хотелось броситься прочь, подняться в воздух, хоть это и была очевидная глупость. Он продолжал кричать, теперь уже тихо, как неоперившийся птенец на земле, чтобы только не потерять голову от страха и не шевельнуть ни перышком. Глаза Сокола искали его, большие и бледные, как полуденное солнце, с черным шаром в центре, — нет, они его наверняка не видят.

Потом Сокол улетел — но как далеко? Дарр Дубраули замолчал. Солнце уже почти зашло, а он оказался в совершенно незнакомом месте. Он никогда еще не проводил ночь так далеко, чтобы не слышать перекличку родни. Спокойной ночи, Мама. Спокойной ночи, Отец. Спокойной ночи, Другие.

А что, если в этом лесу живет Сова?

Тихий свист в сгустившемся сумраке — это просто ночной ветер. Наверное. Наверняка.

Дарр спал, снова и снова просыпаясь в ночи, чтобы прислушаться, вглядеться в темную гущу ветвей. Какие-то существа возились вокруг — на соседних деревьях и на земле, шелестели, скреблись — обычные ночные звери, скорее всего, не опасные, но все же, все же. Вечность спустя наконец пришел рассвет, и алое зарево на подне было даже хуже полной темноты. Увидев солнце, Дарр Дубраули вспомнил вчерашних странных созданий — он о них совсем позабыл, спасая свою жизнь, а потом ночуя в незнакомом лесу.

Он шевельнулся в зарослях. Все тело ныло. Сокола уже точно здесь нет. Только весной, когда все просыпаются с первым светом, чтобы кормить потомство, они вылетают на охоту рано. Утренний туман на земле уже начал развеиваться. Дарр оставил свою ветку и начал перепрыгивать с одного насеста на другой, чтобы выбраться из зарослей (как он вообще залетел так глубоко?), пока наконец не смог подпрыгнуть и подняться в небо.

Странные создания пропали — и четвероногие, и двуногие. Но там, где они стояли, на сухом холме из земли торчали их палки. С каждой из них свисало и дрожало в тумане что-то тонкое, будто перья. Те палки, которыми они указывали на Дарра и на Сокола.

Он покружил над холмом, но почему-то не захотел приземлиться и рассмотреть их как следует. Дарр повернул на помрак, когда крылья обрели прежнюю силу; ему уже хотелось оказаться подальше отсюда и снова среди других Ворон.

Тогда Дарр Дубраули этого не знал, и узнал еще очень нескоро: двое Людей, что пришли сюда с Конем и Псом, увидели, как Ворона вступила в бой с Соколом и спаслась; они увидели знак. Он бы тогда не понял, что такое «знак», и даже сейчас не уверен, что правильно понимает. Но для тех Людей он сам и его беда стали знаком. И знак гласил: «В этом месте, между горой и озером, вы спасетесь от врагов, что изгнали вас из родных мест; здесь вы сможете снова строить дома, растить потомство и хоронить своих мертвых». Здесь они воткнули в землю копья, чтобы отметить увиденный знак, чтобы вновь отыскать это место.

Дарр Дубраули полетел домой. Он думал, что улетел далеко, но теперь, на обратном пути, расстояние казалось вовсе не таким уж большим. Прежде чем солнце достигло верхней точки в небе, он услышал в болотах и лугах, к которым летел, вороний грай.

Как Дарр Дубраули научился разговаривать с одним из Людей, спорить с ним и слушать — часть рассказа о том, как он пришел в Имр; и рассказ начинается с того, что Дарр Дубраули увидел Лису.

Снова пришло лето, приближался вечер. Он был в дальнем дозоре на границе семейного надела и, как только увидел рыжий промельк, хотел поднять тревогу. Он уже наклонился вперед и распахнул клюв, но что-то заставило его остановиться.

Лиса? Он разглядел рыжую голову и черный нос, точно-точно, вон там, в зарослях Боярышника, — но как бы Лиса так высоко поднялась в кустах? Дарр никогда не видел, чтобы Лисы лазили по деревьям, и не был уверен, что они вообще умеют лазить.

Вот опять тревожный цвет мелькнул и пропал. Но ближе не подошел. Дарр Дубраули перепрыгнул на более удобную ветку, чтобы присмотреться, потом на другую. Где же она, эта Лиса? Он подал сигнал тревоги, не мог иначе, но крикнул так тихо, что его, наверное, никто не услышал. И, словно по зову, Лиса поднялась — совсем неподалеку — и посмотрела в его сторону. Поднялась на двух ногах. Да это и было двуногое создание с головой Лисы, ушами и мордой Лисы, но своими глазами — зелеными в провалах лисьих. Это было двуногое существо с лисьей шкурой на голове: рыжая шерсть на спине и хвост болтается позади. В руках — охотничья палка с острым, как клык, наконечником.

Двуногая Лиса долго рассматривала Дарра, и во взгляде зеленых глаз он ощутил нечто для себя новое. Никогда прежде никто, кроме других Ворон, алчного Ястреба или голодной Ласки, не смотрел на Дарра Дубраули, именно на него. В тот миг на ветке он вдруг осознал себя, словно оказался одновременно смотрящим и тем, на кого смотрят. Это было неприятное чувство, будто зуд под перьями на голове.

Двуногая Лиса подняла свою палку и указала на него, как это было у них принято: так птица топорщит перья, Тетерев надувает зоб, а Медведь копает землю. Это значит: «Я здесь, и ты мне не страшен». Видимо, Дарр должен был как-то ответить — улететь прочь, подобраться ближе, позвать друзей. Копье пронзило воздух, а зеленые глаза непрерывно следили за ним. Дарр возмутился и разозлился, он отломал сухой сучок от ветки, на которой сидел, крепко зажал его в клюве и указал, приседая, на двуногое создание. И снова. И снова. «Вот так, получай!»

И тогда двуногое создание — маленькое, наверное детеныш, — сделало нечто необычайное. Оно широко открыло рот и закричало. Звук был похож на вороний клич, но не настолько, чтобы Ворона поверила. Ка-ка-ка-ка! — быстрой трелью. Дарр увидел тупые белые зубы. Двуногое снова подняло свою палку, теперь стало понятно, чего оно хочет, — Дарр тоже указал на него своим сучком. И снова двуногое попыталось крикнуть по-вороньи, но уже тише, а потом ушло, наверное утратив интерес. Дарр Дубраули выплюнул сучок, а затем, прежде чем двуногое создание скрылось в лесу, перебрался на более высокую ветку, чтобы не терять его из виду.

Может, охотится? Идет вроде бы без цели, петляет туда-сюда, иногда пригибается, словно преследует добычу или прячется от погони, хотя с дерева Дарру видно, что никого рядом нет. Он посоветовал себе забыть об этом происшествии и отправиться за едой, посмотреть, куда забралась семья (он услышал вдалеке клич Младшей Сестры, но никто не ответил). Но он продолжал следить за двуногим созданием, не показываясь ему на глаза. Приближались сумерки. Двуногое тоже это почувствовало; Дарр видел, как оно вертит головой, смотрит по сторонам (безглазая голова Лисы тоже вертелась туда-сюда), двинулось сперва в одну сторону, затем в другую, а потом остановилось. Так они зашли глубоко в лес; птицы и мелкие зверьки замолкали, когда двуногое приближалось, проламываясь через подлесок, а Дарр Дубраули никак не мог понять, как же можно охотиться, если все знают, что охотник приближается.

Не охотится. Значит, это такая игра? Двуногое стало идти быстрее, поворачивать чаще, так что они обошли большой круг по лесу, но зачем?

И тогда Дарр Дубраули понял — хоть и сам не мог сказать как.

Двуногий детеныш заблудился.

В этот миг создание вдруг уселось на землю, словно и само осознало, что заблудилось.

Как интересно. До поселения его сородичей было совсем недалеко, и до темноты можно было успеть вернуться, но двуногое не знало, куда идти.

Дарру вспомнилось, как он вывалился из гнезда и упал на землю, оказался там, где никогда прежде не был (он вообще нигде прежде не был), и как Отец со Служителем кричали, чтобы он взлетел обратно, и Мать с ветки приказывала замереть и не шевелиться, а сама поспешно оглядывалась по сторонам. И он сидел, как это двуногое, и не шевелился.

Ну что ж.

Он громко крикнул — вставай, мол, иди! Оно подняло взгляд, догадалось, что Дарр все это время был рядом, и вскинуло свою палку — в знак приветствия или радости. Как Дарр мог это понять? Он и сам не знал, но почему-то был в этом уверен. Он сорвался с ветки и полетел в ту сторону, куда нужно было идти двуногому, остановился и оглянулся. Двуногое не сошло с места, но потом — так же, как Дарр понял, что оно заблудилось, — сообразило, что нужно идти за Вороной. «Сюда, сюда», — повторял Дарр Дубраули, и странное создание (о чем только оно думало?) пригнулось и почти на четвереньках двинулось через подлесок и бурелом, то и дело поднимая голову и по-лисьему оглядываясь, — туда, куда вел его Дарр! Тут уже пришел черед Дарра смеяться, потому что сверху и вправду было похоже на пронырливую Лису.

Так они выбрались на опушку. Двуногое устало от своей игры в Лису и поднялось на ноги. Дарр не подпускал его близко — детеныш, конечно, заблудился и испугался, казался безвредным, но Дарр был не дурак, чтобы купиться на такой старый трюк.

На помраке солнце затянули тучи. Важно было, чтобы детеныш добрался до своего гнезда прежде наступления ночи. Дарр полетел вперед, не напрямик, а длинной дугой над пустошью, чтобы двуногий детеныш (теперь он уже был уверен, что это детеныш) видел, куда он летит. Дарр взлетел на высокий Дуб — тут он прятался в тот день, когда отправился на поиски земли, где вовсе нет Ворон, и чуть не попал на обед Ястребу. Детеныш знал отсюда дорогу домой и побежал так быстро, как только несли его ноги. Один раз он повернулся и палкой и кличем будто позвал Дарра за собой.

И он полетел следом, снова вырвался вперед, а потом приземлился, поджидая, пока двуногий детеныш догонит его. Впервые в жизни он задумался, как же, наверное, уныло жить без крыльев. Когда впереди показался частокол, Дарр увидел, что там стоит взрослое двуногое, одно из тех, которых он (непонятно почему) считал самками; когда она наконец завидела детеныша в высокой траве, то с криками бросилась ему навстречу, сбросила лисью шкуру с его головы, прихватила за волосы и прижалась лицом к лицу детеныша. Тот вывернулся и показал на Дарра Дубраули, но старшая даже не посмотрела, просто потащила малыша за собой; и они вошли в дыру в частоколе, по сторонам которой до сих пор стояли головы двух бойцов.

Дарр Дубраули уселся на частокол и посмотрел вниз на поселение. Детеныш увидел его и выкрикнул приветствие, а Дарр, уверенный, что обращались к нему, ответил по-вороньи: «Я здесь!» Много лет спустя он будет думать, что именно тогда впервые ответил кому-то из Людей. И ему понравилось. Уже наступил вечер, он проголодался, но любопытство оказалось сильнее голода.

Он перелетел на камышовую крышу одного из жилищ и заглянул внутрь, увидел обстановку, очаг, орудия, как живут Люди, как они входят и выходят. Кроме него, там были и другие птицы: Люди держали пернатых, которые вьют гнезда на земле, а на крыше рядом с ним чирикали Воробьи, и у входа, внутри странного сооружения из веток, пела Коноплянка. Никто из поселенцев не обращал на Дарра Дубраули внимания, кроме детеныша, которого он привел домой, того, в лисьей шапке. Старшие попробовали забрать у него шкурку, когда малыш уселся рядом, но ничего не вышло. Люди постоянно шевелили губами, будто размеренно и негромко ворчали, как они всегда делали, собравшись вместе.

Что же они говорили, если вообще говорили, а не просто издавали звуки удовольствия ради? Если подобраться поближе, может, и догадаешься. Иногда какая-нибудь женщина запрокидывала голову и издавала звук погромче, то же «ка-ка-ка-ка», что и детеныш в лесу, а другие отвечали. По большей части это был тихий клич, словно воркуют Воронята, но не совсем, и не как Голуби, что бы те ни имели в виду, когда гулят целый день напролет.

Вы, наверное, думаете, что Вороны понимают, по меньшей мере, языки других птиц, но это не так. Вороны хорошо понимают только друг друга. Кто бы ни кричал, всем внятен клич тревоги, предупреждение об опасности или беде — и Вороны, как и Сойки, умеют, если нужно, ему подражать. Вороны неплохо разбираются в высоком наречии Во́ронов, но некоторые слова у них обладают другим значением. Да что там — Воро́ны даже других Ворон из дальних краев и стай не всегда понимают; по речи, среди прочего, и распознают чужака. Но с языками Голубей, Воробьев и Гусей — а также Кабанов и Волков, если у них вообще есть язык, — Вороны не знакомы вовсе.

Все Вороны, кроме одной.

Дарр решился подобраться поближе, но все равно нигде не задерживался, на всякий случай. Он наблюдал за Людьми, смотрел, как их подвижные руки обходятся с вещами: берут, кладут, изменяют. Дарр понял, что все орудия они изготовили сами, — какое же еще животное так себя ведет? Тяжело им это? Нужда заставила? Наверняка они умеют говорить: ведь когда один из Людей издавал звуки, другой что-то делал, словно первый что-то сказал, а второй — понял.

Дарр склонил голову к небольшому собранию Людей. «Имр». Ему показалось, что они повторяют: «Имр, имр». Он услышал, как из его горла рвется звук, а язык пытается его оформить.

«Имр».

Много лет спустя он усомнится: то ли услышал этот звук и попытался его выучить, то ли сам его издал и так научился? Его это слово или людское? Уже не узнать.

Потом его заметил детеныш в лисьей шкурке, показал на него, и все остальные подняли глаза. Нужно спасаться? Она — к этому моменту Дарр почему-то решил, что это маленькая самка, может быть, потому, что она сидела среди других самок, где не пристраивались самцы с шерстью на лице, — похлопала себя по животу, потом указала на него, заворковала и забормотала, а остальные смотрели на него. И Дарр понял. Она рассказывала им, как он ее нашел и вывел из леса.

Он подал клич, чтобы как-то подтвердить ее слова. Один громкий звук, всеобъемлющий клич.

— Ка! — закричала она в ответ и развела тонкие ручки, словно крылья, и Дарр понял, что она хочет говорить с ним, позвать его, что-то донести.

— Имр, — сказал он; не звук даже, а какое-то бульканье, будто Квакшу проглотил.

Она радостно подпрыгнула.

Она произнесла его слово, точнее, попробовала, а он ответил ее словом. Они оба знали, что поговорили, и в этом суть. Этого было довольно.

С того времени она начала искать Дарра там, где, как она думала, он жил, — в открытой и солнечной части леса, где они впервые встретились, — и грустила, если не могла найти; Дарр же шпионил за поселением, злился, потому что ее всегда окружала толпа детенышей или взрослых, будто она принадлежала им всем. Когда им удавалось встретиться наедине, они повторяли выученное слово, а потом пробовали сказать другое; оба хорошо умели подражать чужим кличам, хоть и не знали, что́ произносят.

Вскоре стало понятно, что она не может говорить на его языке, как Ворона, а он точно так же не способен говорить на ее наречии: различное устройство рта, гортани и языка не позволяло этого. Но, слово за словом, за лето они научились разбирать на слух речь другого. Так они потом и общались: она говорила на своем языке, он — на своем, и постепенно они начали понимать друг друга. В языке Дарра Дубраули совсем немного слов — она его называла «наречием Ка» по тому первому слову, которое повторила, тому, что слышала чаще других, — но они так меняют смысл в разных тональностях и ситуациях, что она училась медленно; ему же приходилось запоминать огромное количество ее слов, и все они для него звучали одинаково, зато каждое имело только одно значение. Со временем он приспособился вставлять некоторые ее слова в свою речь, а она — его слова, загадочные, те, для которых в их родных языках не находилось перевода.

Странное дело: если знаешь имя, вроде бы получаешь власть над названным. Когда Дарр выучил слова «копье», «телега», «горшок» и «корова», эти вещи отделились от всех прочих и стали одновременно самими собой и его собственностью. На то, чтобы понять другие вещи, ушло больше времени. Дарр видел, как она подает клич в толпе сородичей, и только один из них оборачивается, чтобы ответить. Как так? Она сказала Дарру, что позвала человека по имени.

— По какому имени? — уточнил Дарр Дубраули.

— По его собственному, — ответила она. — По имени, которое принадлежит только ему одному.

Они сидели на скале, с которой Дарр Дубраули смотрел на свою первую битву. Теперь они редко расставались, если только он не улетал к знакомым Воронам, которых раздражало ее присутствие, ее когте-палка и ее голос, или если она уходила в свой «дом» к родным, которые не хотели, чтобы Ворона постоянно возилась где-то рядом. «Птица смерти» — так она сказала, а потом упала на землю, закрыла глаза и замерла неподвижно («смерть»), подпрыгнула, размахивая руками («птица»), и указала на Дарра. Его имя или название его рода.

Смерть. Птица. Он вспомнил об обнаженных бойцах, которые призывали стаю Дарра на поле боя. Птицы смерти.

— Но у всего есть два имени, — добавила она. — Одно означает, что это такое, а второе — свое собственное. — Она показала куда-то назад и вверх. — Как это называется? Каким именем?

— Гора.

— А ее собственное имя? Только ее имя?

— Зачем горе имя? Она же не может ответить, когда ее зовешь.

Она повалилась на спину от смеха, так что затрясся белый живот с маленьким узелком кожи в центре.

— Ничего ты не знаешь, Птица, — сказала она.

У нее было не одно собственное имя, а множество: одни ей дали, другие она выбрала сама; одни были лишены смысла и означали только обращение, другие — такие же, как у ее отца или матери, но с ее собственным отличием.

У ее родителей тоже были собственные имена, хоть они и умерли. Все сородичи — она их называла Людьми — заботились о ней, но больше всех она любила того, кого Дарр назвал Певцом, и она тоже его называла Певцом — словом из своего языка, которое означало то же самое, но не совсем.

— Его отец был Бобром, — сообщила она. — А мать — волной на воде[8], а ее мать — палкой.

Она лежала на спине и смотрела в небо, на быстрые низкие облака.

— У тебя должно быть имя, — заявила она.

Это была странная мысль: будто вылетел вдруг из тумана на чистый воздух, или наоборот.

— А как раздобыть имя?

Она задумалась, смахнула с лица жучка. Дарру Дубраули казалось странным, что ее густые волосы и полоски меха над глазами были почти того же цвета, что и лисья шкура, которую она всегда носила с собой. Одним из имен, которые она придумала для себя, было В-Лисьей-Шапке.

— Нужно подумать о том, что ты сделал, где был, — ответила она. — Что сделал такого, чего не делали все остальные. Имя берется из того, что ты есть.

Дарр Дубраули задумался как мог.

— Я тебя увидела на Дубе в лесу. Тебя могут звать Дуб-в-Лесу.

— Дубов много, — возразил Дарр. — И на них много Ворон.

— А какой из них твой?

Дарр подумал о Дубе, на сухой ветке которого впервые задумался о земле, где вовсе нет Ворон. Он стоял не в глубине леса, а на опушке, и рядом виднелась одинокая старая липа.

— Хорошо, — сказала девочка В-Лисьей-Шапке. — Будешь С-Дуба-Растущего-у-Липы.

— Все равно, — сомневался он.

— И еще тайное имя.

Вдруг она села, словно услышала птичий клич или почувствовала опасность, хотя не было ни того ни другого, посмотрела в пустоту перед собой и выкрикнула слово. Он удивленно посмотрел на нее. Она повторила слово. Короткое, хриплое, он тоже мог его сказать.

— Дарр, — каркнул он.

— Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы.

Он попробовал имя на вкус. Оно означало только его одного из всех созданий и тварей мира. Наверняка его не носила ни одна другая Ворона, да что там — ни у одной Вороны никогда не было собственного имени.

Лето сменилось осенью; Лисья Шапка всюду ходила за ним, бегала быстро, как Заяц, на своих длинных ногах, перепрыгивала камни и ручьи, звала его, когда он пропадал впереди, — как же недалеко видят глаза Людей! Он тоже летал за ней, в те места, которые она считала особенными или важными, хотя Дарру редко удавалось найти разницу между ними и тем, что рядом; в некоторые места она отказывалась заходить, и он не понимал почему — для слова, которым обозначалась причина, не было перевода на его язык, потому что не было в его мире ничего, что нужно назвать этим словом. Она его произносила, когда не хотела входить в какую-нибудь сумрачную рощу, но это слово не означало, что она «боится»; она произносила его, когда стояла на коленях у холодного ручья, который для него ничем не отличался от других ручьев, опускала в него ладони, а потом смотрела, как вода течет между пальцами, прежде чем выпить, но при этом не просто «утоляла жажду». Дарр никак не мог угадать, когда она снова скажет это слово; побежит она к тому, что так назвала, или прочь от него.

Об одном они договорились: нет смысла идти в темную чащобу на высоких склонах горы, вбок от ее земли и его владений, — в лес, что широко раскинулся по речной долине на другом берегу. Когда Дарр нашел там Лисью Шапку, она заблудилась, хоть и зашла неглубоко; она рассказала, что, когда вернулась обратно к Людям, ее предостерегли: там могут сбить с пути и заманить в такую глушь, что никогда не вернешься.

Сбить с пути? Заманить? Кто или что это сделает?

Она принялась перечислять имена, но таких слов он от нее прежде не слышал; а когда Дарр спросил, какие создания их носят, она то ли не знала сама, то ли не хотела ответить. Как можно знать имя, но не того, кто его носит?

— Бояться нечего, — сказал он. — Просто оно того не стоит. Там неуютно. Нельзя летать — нельзя бегать. Это невыгодно.

Он видел дальше, чем позволяли ее глаза, но она видела вещи, которых не видел он.

Пришла осень, и Вороны вновь стали собираться на зимнюю ночевку. Лисья Шапка смотрела, как они слетаются на старое место. Дарр Дубраули видел ее далеко на другом берегу реки: сидит, завернувшись в меха, но (по его настоянию) спрятала свою лисью шапку, чтобы не переполошить его друзей и родичей. Те все равно его допрашивали: как и все прочие живые создания, они не любили, когда более крупное животное сидит неподвижно и смотрит на них, — и, хотя время от времени она оставляла им тушку Зайца или остатки жаркого, они все равно на нее косились. Что она там делает, спрашивали они, почему не уходит? Дарр отмахивался от расспросов: не ваше дело, отвечал он; она ведь никому еще вреда не принесла, так?

На одном из таких вечерних собраний Дарр Дубраули попытался рассказать Воронам об именах и что у каждой может быть свое имя, только ее, и больше ничье. Не многие поняли, о чем он говорит, а те, кто все же понял, начали пререкаться и насмехаться. Птица-другая все же пошли против остальных и стали расспрашивать Дарра об именах, но все время оглядывались, словно ждали, что их тоже начнут высмеивать.

— Вот ты, — сказал Дарр Дубраули. — У тебя может быть имя.

— У меня уже есть имя, — ответила птица, к которой он обратился. — Ворона.

Остальные засмеялись, но птица не шутила.

— Так зачем мне другое?

— Смотри, — объяснил Дарр. — Предположим, ты сделала что-то важное, что-то смелое...

Эти слова тоже вызывали смех, но Дарр продолжал, перекрикивая остальных:

— Это ведь ты когда-то дернула Орла за хвост, так что он выронил Кролика, верно?

— Только это была Рыба.

— Ага, ну да.

— Большущая.

— Он ее разделывал у реки, а ты к нему подобралась, потянула за хвост и теребила, пока он не обернулся, оставив Рыбу. Которую мы потом все съели.

— Мне меньше всех досталось.

— Вот мы сейчас рассказали эту историю, — сказал Дарр Дубраули. — Но кто потом вспомнит, что это была ты?

— Я вспомню.

— А когда тебя не станет?

Вороны притихли: на эту тему не принято было говорить.

— Что, если мы всегда сможем назвать тебя, сказать, кто это сделал давным-давно?

Ворона принялась оглядываться по сторонам, покосилась вверх и вниз, словно не могла собраться с мыслями.

— Ну и? — наконец спросила она.

— Ну и это твое имя. Например, Потянула-Орла-за-Хвост.

— Длинное очень.

— Зато, — парировал Дарр Дубраули, — это целая история.

— А у тебя есть имя?

— Да, С-Дуба-Растущего-у-Липы.

Это заявление все встретили безудержным хохотом, но Ворона, которую теперь звали Потянула-Орла-за-Хвост, не смеялась. Она метнулась и клюнула одного из насмешников, а остальные закричали на нее: «Эй! Эй!» — но уже пришла пора спать, и старшие призвали всех к порядку.

На следующий день другая Ворона, которая сидела рядом в тот вечер, отыскала Дарра, кормившегося неподалеку, и очень-очень тихо сказала, что тоже хочет имя, но только хорошее.

И для нее нашлось имя — и другие имена, которые появились сперва у одной Вороны, а потом у другой; со временем их стали передавать птенцам, которые несли в именах своих матерей и отцов; а их птенцы добавляли в список новые имена. Имена уносили с собой те, кто улетал в другие края, оставив стаю. За сотню поколений имена (как и те, что носили Люди) стали гладкими, как речная галька, притерлись друг к другу, так что деяние, место, привычку или рассказ, скрытые в имени, уже почти нельзя было различить; но они оставались там, остаются и поныне.

Зима в тот год выдалась тяжелой. Снег выпал рано и не сошел до самой весны; снегопад укрыл трупы животных, погибших от холода и голода, так что Вороны не могли их найти. По вечерам на зимней ночевке Вороны сидели тихо: что́ тратить силы на общение, когда впереди долгая холодная ночь, а утром едва ли найдешь себе завтрак. Говорили о Воронах, которые не вернулись на ночевку к закату: о пойманных, пропавших, слишком слабых, чтобы найти пропитание. В глубине леса семейство Оленей — мать, отец и годовалый Олененок — оказалось в ловушке за снежным валом, который они сами невольно выстроили: ходили кругом, вынюхивая скрытую растительность, и вытоптали такую глубокую колею, что уже не смогли из нее выпрыгнуть. Там им были не страшны Волки, и Олени умерли от голода.

Вороны их нашли, подождали, пока теплое солнце не размягчит туши, и спасли собственную жизнь.

Дарр Дубраули редко видел Лисью Шапку. Когда они с друзьями летали в поселение в поисках пищи, то вообще видели мало Людей; в снегу Люди ходили стаями, как Волки на охоту, но забирали всю добычу, не оставляя ничего. Лучше держаться подальше от таких крупных голодных хищников: поговаривали, что в поселении видели вороньи перья — черные на снегу. Когда Дарр Дубраули все же заметил Лисью Шапку, она была с ног до головы закутана в меха, а Люди не приветствовали его, как прежде. Снег сковал их так же, как Оленей. Хорошо все-таки иметь крылья.

Когда зимняя ночевка разлетелась, Бродяга покинул стаю, и с ним улетела Младшая Сестра Дарра — подальше от стаи и семьи, которая не одобрила ее выбор, потому что Бродяга так и остался для всех чужаком. «Ладно, — проговорил отец, услышав эту новость от Служителя, — но пусть они лучше к нашим владениям и близко не подлетают». Дарр Дубраули огорчился, потому что в приступе весеннего безумия надеялся, что она выберет его; он был готов улететь с ней куда угодно и навсегда, но нет. А помочь родителям с гнездом мог и последний птенец из прошлогоднего выводка — и, конечно, Служитель, которому Дарр дал имя Друг-Чужой-Подруги.

Где же Лисья Шапка? Он полетел к озеру, которое разбухло от талой воды, к зеленеющим рощам, но ее нигде не было; она не нашлась ни в дубраве, которой дала особое имя, ни у Ручья, ни у Высокого Камня, у которых тоже были имена, — она их называла, но Дарр не сумел запомнить дольше чем на минуту. Он чувствовал себя старым без нее, без Отца и Матери, без собственного надела. Совсем один. «Вот ее и бери себе в подруги», — то ли пошутил, то ли посоветовал Бродяга, когда улетал с Младшей Сестрой; а Сестра даже не обернулась ни разу.

Той весной битвы не случилось; Люди не принесли богатства Воронам и их птенцам, и кое-кто из стаи Дарра посматривал на него с презрением, потому что ему теперь нечего было предложить. Одним знойным днем он возвращался от озера и поселения в свои старые владения за пустошью вместе с молодыми Воронами, которые по-прежнему надеялись, что можно найти что-то хорошее, если держаться рядом с ним. Воздух был густой и томный. Вдалеке, на подне, беззвучные молнии сверкали в тучах — серых и белых, как спина Тетеревятника.

Дарр Дубраули думал о Людях — почему они делают то, что делают, — когда воронью стаю разметал внезапный порыв ветра, первое дыхание приближающейся бури, и миг спустя он остался один в закувыркавшемся мире, словно его трепало какое-то живое существо. Невозможно было удержать направление, ветер бросал его туда-сюда, переворачивал вниз головой; сзади и сверху стремительно надвинулись темные тучи, будто пытались поймать его и проглотить. Он хотел найти убежище в густом Ельнике, который смирит ветер и даст укрытие от дождя, но Дарра уже унесло далеко от знакомых мест. Первые тяжелые капли ударили по крыльям и голове, и тогда Дарр увидел внизу подходящую рощу — ветер словно смилостивился и швырнул его в нужном направлении. Стало темно, будто наступила ночь, а там, среди бьющихся под дождем черных деревьев, будет еще темнее. Он вдруг почувствовал то же, что Лисья Шапка: его словно предостерегали, советовали не влетать в эту рощу, но ветер уже нес его туда.

По крайней мере, тут безопасно. Дарр покрепче вцепился в ветку. Такой сильный дождь мог бы прибить его к земле на открытом месте, утопить в грязной воде. Дарру говорили, что такое бывает.

Ветер ослаб. Дарр перелетел на другую ветку, заворчал и потряс мокрой головой. Остановившись, он услышал, что звуки не прекратились: шорох перьев, ворчание, стон. Он тут не один. Рокот дождя в Ельнике заглушал звуки, так что мокрую птицу трудно было найти, и Дарр Дубраули принялся вглядываться в сумрак — даже Ястреб в такую бурю искал бы убежища, — когда у него за спиной вдруг послышалось явственное карканье.

Крупный и, похоже, пожилой Ворон сидел на ветке позади и чуть выше его собственной.

Он не обратил никакого внимания на Дарра Дубраули, просто сидел и смотрел на мокрые ветки и белый от дождя мир вдали. Но все равно Дарр на всякий случай отступил на два шага. Он будет молчать, пока к нему не обратятся, как это принято в общении Ворон и Воронов. Но, присмотревшись, Дарр понял, что знает эту птицу: он ее уже где-то видел.

— Сударь Ворон, — сказал он, хотя и не мог на глаз определить пол птицы. Он поклонился так почтительно, как только мог в этом мокром месте. Ворон покосился на него одним глазом, потом отвернулся. — Сударь Ворон, — повторил Дарр, которого слишком распирало любопытство, чтобы он заметил этот пренебрежительный жест, — я вас раньше видел. Вас и еще другого Ворона. Сударь, вы же были там, когда Люди... — странное слово, которым Люди называли себя, непрошеным вылетело у него из клюва, и Ворон вновь обернулся к Дарру: не то чтобы заметил Ворону, но словно удивился, услышав это слово от нее, — ...когда Люди оставили на поле мертвецов, и мы все ели, и вы тоже...

— Бит-ва, — сказал Ворон.

Тогда Дарр Дубраули впервые услышал слово для события, о котором он мог подумать, но не мог назвать: слово из наречия Воронов, перевод непроизносимого слова из языка Лисьей Шапки, этого «имр-имр». Теперь оно принадлежало ему.

— «Битва», — повторил он. — Да.

Блеснула молния. Затем на них обрушился резкий и оглушительный грохот. Дарр Дубраули слышал рассказы о птицах, которые от удара грома замертво падали на землю.

— Хорошее было лакомство, — проговорил он и покосился на Ворона, но понять, согласен ли тот и есть ли ему вообще дело до мыслей Вороны, было решительно невозможно. — И потом Люди ходили среди других Людей, которых убили их бойцы, кричали на них и резали их. А своих мертвецов завернули и нас к ним не пускали.

Во́рон молчал.

— Странное дело, — заметил Дарр Дубраули.

— Отнюдь нет, — проговорил Ворон так тихо, что Дарр даже не был уверен, что его услышал.

Он подождал, и, когда уже уверился, что продолжения не будет, Ворон снова заговорил:

— Вы не жили среди них, как живали мы.

— А. Ага, — промямлил Дарр Дубраули, надеясь, что это прозвучало почтительно.

— Бессчетные годы, — продолжал Ворон на своем хриплом наречии, — в дубровах и чащах далёко на поклюв отсюда, в землях, где их обитает множество. Мы зрели битвы большие, нежели та, и Людей там было больше, чем Ворон на зимней ночевке, и все они бились и убивали. И после никто не препятствовал нам ходить среди павших.

— И Воро́нам тоже?

— Мыслю, что Люди оных мест не отличали Ворон от Воронов, — проскрипел Ворон так, словно это было самое удивительное.

Дарр Дубраули задумался о Людях во многих поселениях далеко отсюда, о Воро́нах подле Воронов после битв, подобно тому как его стая была подле сородичей Лисьей Шапки. О том, как они едят трупы, оставленные Людьми. Может, это обычное дело, но от того не менее странное. Даже более.

— Я понять не могу, — сказал Дарр, — они хоть сознавали, что мертвые мертвы? Они ведь продолжали драться с трупами и заботиться о своих.

— Им это ведомо, — сказал Ворон. — Ныне я поведаю тебе, Ворона, то, что Во́роны знали давно, дабы и вы могли постичь.

Дарр Дубраули подумал, что надо бы вежливо поблагодарить Во́рона, но не смог подобрать слова и промолчал.

— Люди, — проговорил Ворон, — полагают, что мертвые Люди все еще живы. Во плоти своей и даже в сухих костях.

— Да ну! — не выдержал Дарр. — Не могут же они так думать!

— Могут. Они также полагают, что мертвые чувствительны к оскорблениям и почестям. Когда всё, что они суть, сгниет так, что даже Воронам нечем будет поживиться, и погрузится в землю. Когда живые выкапывают ямы в земле, достают эти кости и вновь скрывают их.

— Не может быть.

— Они полагают, что мертвые по-прежнему среди них, как прежде. Они навещают мертвых в местах, где те умерли, или же, напротив того, — избегают оных мест, ибо мыслят, что усопшие все еще там, исполнены злобы или жажды отмщенья.

Дарр Дубраули с трудом разбирал все это на высоком наречии Воронов.

— Но вы же говорили, сударь Ворон, что их прячут под землей и закапывают.

— Истинно так. Или сжигают до черного праха на кострах. Не важно. Где бы ни были мертвые, они суть Царство: царство мертвых Людей — как есть царство Людей живых. Из своего царства они тянутся к Людям живущим.

— Царство? — переспросил Дарр Дубраули, который не знал этого имени или слова.

— Царство, — повторил Ворон. — Как царство Воронов. Мыслю, даже Воро́ны могут оказаться царством.

Дарр Дубраули не знал, являются ли Воро́ны царством. Что это? Место, где они собираются? Вроде зимней ночевки? Царство. Он проглотил это слово из высокого наречия, как ядро ореха, и оно стало принадлежать ему.

Царство мертвых Людей. Странные птицы, подумал он, эти Во́роны, раз такое выдумали.

— Эх, хотел бы я полететь туда, где бы оно ни было. И посмотреть.

Он вскинул голову — показать, что это шутка.

Ворон распахнул широкие крылья. Дождь стих, и порывы холодного ветра теребили вечнозеленые Ели.

— Если долго будешь вкушать Их мертвецов, Ворона, быть может, и долетишь.

Не прощаясь, черная птица спрыгнула с ветки и поднялась в воздух.

Когда Лисья Шапка наконец пришла и отыскала Дарра, она еще больше выросла — настолько, что он даже засомневался, она ли это. Но никто другой не стал бы носить на голове лисью шкуру, и никто другой не заговорил бы с ним и не стал слушать его ответ.

Он ужасно обрадовался. И сам не знал почему. Они гуляли вместе. Она, похоже, не просто покидала поселение на озере, но, подобно Бродяге, побывала в краях, где все иначе, чем здесь, и не хотела говорить об увиденном — или не могла, потому что не находила слов. Она стала словно ответом на загадку, которую ему еще не загадали, — хотя такую мысль Дарр Дубраули в те годы еще не смог бы подумать.

Он был так счастлив, так хотел вернуть ее в свой мир, что отвел в тайное место — показать свое сокровище, о котором не говорил никому, ни одной Вороне.

— Что это?

— Увидишь.

— Это далеко?

— Близко. Очень близко. Вот тут.

Она рассмеялась, потому что ничего не увидела. Вокруг только волновалась под ветром высокая трава. Дарр привел ее к небольшому каменистому выступу, скрытому колючим кустарником. Он осмотрелся и прислушался — нет ли рядом других Ворон.

— Вот тут, — повторил он и сунул голову под один из кустов, чтобы показать ей, куда смотреть.

Она встала на колени, заглянула под листву и увидела ямку в камне.

— Мое, — заявил Дарр.

Возможно, тогда, в молодые годы, он и вправду считал, что ни одна другая Ворона не собирала сокровища, как собирал он. Разумеется, это делают многие — они этим славятся, — но никогда и никому не открывают своих тайников и словом не обмолвятся, что те вообще существуют. Вороны постарше отлично знают, что их друзья и соседи могут копить драгоценности, и если кто-то увидит, как Ворона поднимает какую-то вещь, несъедобную, бесполезную, но любопытную, за ней стоит проследить; а она, если заметит слежку, тут же бросает добычу, словно в ней нет ничего интересного: лучше так, чем показать свой тайник.

— Тебе брать нельзя, — добавил Дарр.

В тайнике лежала половинка ракушки с перламутровыми разводами на внутренней стороне — Дарр перевернул ее, чтобы Лисья Шапка рассмотрела. Еще там лежало несколько кусочков слюды, желто-коричневых, как прошлогодняя листва, пока он их не поднял к солнцу. Камешки с прослойками блестящего кварца. Кусочек сломанного серебряного браслета, какие носят Люди, — его она опознала — и осколок стекла. Сейчас Дарр Дубраули уже не помнит, какие еще сокровища там хранились; он смеется, когда пытается вообразить, что мог там спрятать, и когда вспоминает, что еще крал и прятал в иные эпохи и в иных мирах, — бывало, спрятанное оказывалось вовсе не драгоценностью, а чем-то куда хуже.

— Но это же... — Лисья Шапка чуть было не сказала «пустяки», однако она стала не только выше, но и мудрей за холодную зиму и суровую весну. Она лишь легонько прикоснулась к каждому сокровищу, а Дарр Дубраули смотрел на это в глубоком смятении.

Зачем они это делают — собирают коллекции, а потом пробираются к тайникам, чтобы любоваться ими, как скупцы? Только они сами знают — они и, быть может, другие животные с той же повадкой: те, кто любит собирать блестящие сокровища.

— Ладно, хватит, — резко сказал Дарр Дубраули, который больше не мог терпеть.

Лисья Шапка — угроза тайне, она ведь такая шумная и огромная. Кто полетел за ней, кто шпионит за ними? Дарр решил, что завтра же утром перепрячет весь клад.

Лисья Шапка погладила его по голове, расправила перья там, где он сам не мог достать, аккуратно раздвигая их ногтем.

— Я рада, что их увидела, — сказала она.

Они ушли от тайника, чтобы проверить силки, которые Лисья Шапка расставила в пустошах: Дарр Дубраули с высоты указал ей, в какие попался Кролик. Она показала ему, как работают силки, но это Дарр уже знал: Вороны находили их, видели, как Люди забирают добычу, обычно прежде, чем Вороны успеют поживиться. Этого Кролика она вскрыла ножом и вывалила перед Дарром внутренности: ее отдарок.

— Скажи, — спросил Дарр Дубраули, на миг отвернувшись от угощения, — что такое «царство»? У вас есть такое слово?

— Откуда мне знать, что значит слово на твоем языке? — ответила Лисья Шапка.

Острые коленки торчали из высокой травы. Наверное, еще не совсем оперилась, решил Дарр, или как это Люди называют? Они взрослеют так долго — не сезон-другой, а годы и годы.

— Мне это слово сказал Ворон, — сообщил он. — Это не мое слово, не наше. Он сказал, что Во́роны — это царство и Люди тоже. Это не просто — или не только — место, где они живут. Выходит так, что там можно быть, но нельзя туда прийти.

Лисья Шапка задумалась, оторвала длинную травинку и принялась жевать, словно это помогало ей думать.

— Значит, «царство» — это то, что ты есть, там, где ты есть. — Она снова задумалась. — Нет. Это там, где ты есть, когда ты тот, кто ты есть.

А кто же он? Без Лисьей Шапки он был другим, чем рядом с ней. Если у нее есть царство, отличное от его собственного, как далеко он сможет залететь в него, прежде чем оно станет его собственным и он уже не сможет вернуться?

— Ворон сказал, — добавил Дарр Дубраули, — что есть не только царство Воронов и царство Людей, но еще царство мертвых Людей; и там они не мертвы, ну или все еще живы, но как-то иначе.

— Во́роны мудрей Ворон, — сказала Лисья Шапка.

— Есть такое царство? Где мертвые Люди, только не мертвые?

— Когда они там, они те, кто они есть.

Дарр Дубраули потряс головой; мысли неслись слишком быстро.

— А можно, — спросил он, хоть и сам не сказал бы, почему решил, что Лисья Шапка это знает, она ведь ребенок, в конце концов, хоть и выросла, — можно попасть в царство или стать царством, где ты не то же, что другие?

— Можно сидеть рядом с теми, кто не то же, что ты. Как мы с тобой.

— Но ты и тогда не в чужом царстве, так?

— Это ты мне скажи.

— А ты можешь попасть в царство мертвых Людей, прийти туда, оказаться там, если ты не такая, как они? Не мертвая?

— Я не могу, — ответила Лисья Шапка. — Но я — это я.

— А я могу?

— Ты! — Она вскочила на ноги так резко, что Дарр отпрыгнул от Кролика (который точно находился только в этом царстве). — Ты их несешь!

— Кого несу?

Дарр от испуга испражнился.

— Мертвых Людей, — сказала Лисья Шапка и показала открытые ладони, будто в них что-то лежало, хотя там ничего не было. — Ты их несешь, ведешь или сопровождаешь. Твой род. Все это знают.

У него широко открылся клюв.

— Птицы смерти, — сказала Лисья Шапка, а ветер поглаживал онемевшую траву. — Вот кто вы, когда вы там.

Птицы смерти.

Как единое целое стая летит по-над вересковой пустошью у озера, а под ними бойцы спешат навстречу другим бойцам. Сверху сперва кажется, будто ноги у них растут прямо из волосатой головы, а потом — что из спины. Их так много, каждый словно идет своей дорогой, врассыпную, чтобы сойтись с противником один на один, но Вороны — нет, они все вместе, у них одна цель и воля.

Воронам не нужно гадать, зачем Люди это делают. Для этих Ворон происходящее — пожива, создание Людьми новых мертвецов, и, насколько воронье сердце способно к благодарности, они ее испытывают. Вороны первыми собираются на поле боя, за несколько дней до Воронов или Стервятников, потому что лишь они выучили знаки: ночные костры на горном склоне, гулкие звуки, громкие крики Людей, животные и дети спрятаны в загоны и жилища. За несколько дней до этого дня вернулись Озерные Люди, которые ходили на поклюв, они гнали перед собой стадо Коров, и жители поселения встречали их радостными криками, подпрыгивали и били в барабаны. Вороны уже знали, что это верный знак: скоро придут другие и будут драться, чтобы отбить Коров, если смогут.

И вот они, бойцы, больше, чем бывало прежде. До сих пор Людям всегда удавалось прогнать соперников, но легко было видеть, что на этот раз все может обернуться иначе. Если Озерные Люди отступят, эти, другие, захватят их жилища и поля. Тогда у Ворон будет много еды, больше, чем можно съесть. А что, если Озерных перебьют всех до одного? Вороны уже полагались на Людей, их мусорные кучи, их битвы. Теперь им есть дело до того, что происходит на жухлой траве внизу.

На рассвете, прежде чем воины вступили в бой, Озерные Люди вытащили из своего поселения несколько самцов, связанных так, как Люди вяжут пойманных Оленей. На них висели странные вещи, для которых у Ворон не было названия, — бусы, камешки, блестяшки; один казался больным и старым, другой пытался вырваться, прочие смирились, стояли, высоко подняв или повесив голову, и ждали. Выехал на своей повозке Певец и напоил каждого, поднося чашу к их губам. Он долго говорил или пел, а потом двое высоких сильных бойцов вышли вперед и оружием перерезали им глотки, так что Люди повалились в траву. Женщины бросились к ним с криками и принялись вымачивать куски ткани в крови.

Все это время противники приближались. Когда умерли стоявшие на коленях Люди, те, кто это увидел, громко завыли; но от ярости или от страха — Воронам было не понять.

Потом все пошло как обычно, и вот воронья стая смотрит на Людей: те кажутся сверху странными кочками, из которых торчат руки и ноги; Вороны толпами сидят на деревьях, нетерпеливые, голодные. Невозможно понять, что происходит внизу. Запряженные Конями повозки врезаются в отряды пеших бойцов — сидящие в них рубят тех, кто пытается стащить их на землю. Неужели им так это нравится? Когда они так широко открывают рты — это смех? Иные даже забрались на спины Коням, бьют их пятками в бока, чтобы бежали быстрее, — они, кажется, рады больше прочих, и, когда нападавшие сломлены и бегут, они гонят Лошадей им вслед, бьют бегущих своими длинными копьями и топчут упавших конскими копытами. А вот Лошадь и всадника повалили, и враги бросаются на них, как Собаки на мясо.

Сегодня Озерные Люди вновь отогнали других. Выжившие воины торжествуют; они борются друг с другом — не причиняя вред, а по-дружески, хотя ни одно другое известное Воронам создание не дерется в знак дружбы. Те, кто не сражался, собираются вокруг бойцов, некоторых поднимают на плечи, а те возносят к небу оружие, по которому еще струится кровь.

В долгих лучах вечернего света Дарр Дубраули переходил от одного мертвого бойца к другому, заглядывал им в лица, если было во что заглядывать. «Кто вы теперь? — хотел он спросить. — Вы теперь мертвые — куда вы уходите?»

Лисья Шапка сказала: «Ты их несешь. Твой род». Но это чушь. Как бы Вороны могли их нести, да и зачем — безжизненных, выпотрошенных? Но ему казалось, будто они зовут или молят о чем-то.

— Страшно?

Дарр Дубраули вздрогнул и подпрыгнул. Это была Ворона, которую он назвал Потянула-Орла-за-Хвост.

— Нечего бояться, — сказала Потянула-Орла-за-Хвост. — Этих уж точно.

— Да. — Дарр Дубраули поднял голову и добавил: — Уже поздно.

Ночь опустилась слишком скоро, и Вороны не успели начать пиршество — жалость какая. Некоторые осмелились поклевать мертвых, когда среди них еще ходили живые. Не важно: мухи уже слетелись, чтобы спариваться на мертвечине и откладывать яйца, и под конец жарких дней богатство лишь прирастет червями и солнцем.

Когда пришла осень, Вороны, не сговариваясь (да они бы и не смогли договориться), разделились на две стаи. Многие улетели на новую ночевку, вдали от старого места у реки, и устроились среди Дубов и Ольхи на всхолмье над поселением. Оттуда они смотрели на Людей, некоторые каждый день летали к их жилищам, иногда с пользой, иногда без. Когда подступили холода, их ночевка оказалась больше старой. Там же решил зимовать и Дарр Дубраули, хотя родители остались на прежнем месте.

В те времена Вороны знали только два времени года. В одном дни становились все короче и холодней, пока наконец не начинали снова удлиняться. У этой поры было свое название. Когда Вороны ощущали удлинение дней и видели, что солнце встает каждое утро чуть дальше к поклюву, они называли эту пору другим словом. Я писал «весна» и «лето», «осень» и «зима», потому что мы, Люди, испокон веков мыслим четверками, но Вороны прежде думали иначе, да и теперь так думают. Но в те времена, в той земле и Люди мыслили по-другому. Разница в том, что Люди отмечали тот день или ночь, когда пора долгого солнца сменялась порой короткого солнца. Один день, ведущий к зиме, и другой — обратно к лету[9]. Дарр Дубраули думал, что Лето и Зима — это, наверное, царства.

Вскоре после того дня в году, когда (по людскому счету) лето сменилось зимой, дня серебристого тумана и желтой листвы, Дарр Дубраули прилетел с предгорной ночевки, чтобы отыскать Лисью Шапку. Он по-прежнему не знал, что же такое «царство», но, когда говорил с ней — когда слушал ее, — мир вокруг изменялся, будто туман рассеивался и видимое смутно и близко сменялось четким и далеким. С Воронами мир казался просто большим, близким и понятным. Его было видно. С ней — удивительно! — ему иногда становилось почти страшно летать: мало ли с чем столкнешься?

Но ее не было ни у озера, ни на высокой скале. Она не нашлась ни на опушке леса, где обычно колола орехи и смотрела в сумрак под деревьями. Лисья шкурка не показалась ни в ее обычных местах, ни в его.

Она пропала.

Иногда он видел, как Люди складывают вещи в повозку и уезжают вместе со скотом куда-то на поклюв, где, как сказал Ворон, живет множество других Людей. Со временем они возвращались, а в повозках у них лежали уже другие вещи. Дарр Дубраули еще не видел, чтобы с ними уходили такие юные детеныши, как она. Но все равно дежурил у частокола, который теперь украшали еще несколько черепов вражеских бойцов.

Так он увидел однажды утром, как двое силачей вынесли из жилища Певца, а затем усадили на утоптанную землю. Тот посмотрел туда, где сидел Дарр Дубраули, и уставился на него огромными, немигающими светлыми глазами. Дарру стало очень неуютно. Он отвел взгляд, почистил перья под крылом, поднял голову, чтобы посмотреть в небо, перепрыгнул в другое место. Певец продолжал на него смотреть. Дарр Дубраули все ждал, когда он начнет петь; и к чему же его принудит эта песня? Но Певец молчал, а из самого большого дома, того, над которым всегда курился дым, вышла женщина с котелком и поставила его рядом с Певцом. Не сводя глаз с Дарра Дубраули, Певец опустил руки в котелок и вынул оттуда кусочки сала, сломанные кости, на которых еще осталось мясо, и еще что-то, чего Дарр не опознал. И все это Певец разложил на земле перед собой. Все прочие Люди, Собаки, да вообще все, кроме одного ребенка, который кое-как спрятался и подсматривал, ушли. Певец протянул руку к Дарру, а затем указал на угощение.

Разумеется, ни одна Ворона не купилась бы на такую хитрость. Вот так вот сесть на землю среди Людей, прячутся они или нет, калеки или нет? Дарр рассмеялся.

Но вроде бы все хорошо? Лисья Шапка любила Певца. Много это значит? И Дарр Дубраули был голоден, всегда голоден.

Вороны — упрямые птицы, обмануть их нелегко. Так они о себе думают и любят это доказывать, передавая истории о некой Вороне, которую все-таки обманули, и хохочут, смеются: уж их-то так ни за что не возьмешь! Но есть истории о Воронах, которые из подозрительности и опаски упустили что-то хорошее.

И вот сейчас начиналась такая история, Дарр это чувствовал. Сразу понял, что он в ней герой, пример. Только не мог понять, какого рода эта история. Он испражнился, почувствовал, как сильно бьется сердце, и спланировал на землю.

Долгое время Певец почти не шевелился, только смотрел, как Дарр Дубраули ест и ест. После каждого глотка Дарр поглядывал на Певца, косился на дома вокруг, а потом снова клевал и снова поднимал голову. Тут было не только мясо, приготовленное по людскому вкусу, но и сырое. Певец взял сырой кусочек и принялся медленно жевать его, но и только. Только когда птица набила зоб и не могла больше есть, он заговорил.

— Я не знаю твоего наречия, — сказал он на языке Людей. — Но думаю, что ты знаешь мое.

Дарр Дубраули понял слова, хоть они и звучали иначе, чем у Лисьей Шапки. Он поклонился так вежливо, как только смог. Если не считать Лисьей Шапки — ну и павших воинов на поле, — он ни к кому из Людей еще не подходил так близко. Ему бы хотелось спросить, где Лисья Шапка.

— Ее здесь нет, — сказал Певец, ошеломив Дарра. — Они пришли и забрали ее лисью шкурку. Она ушла, чтобы вернуть ее.

Дарру хотелось засыпать Певца вопросами, но он мог это сделать только на языке Ворон. Певец молчал. Уперся ладонями в землю и приподнялся, немного отодвинулся. И снова. Так он медленно двигался к темному провалу двери в свое жилище, волоча тонкие ноги. Дарр Дубраули смотрел одним глазом, затем другим, как Певец постепенно забирается внутрь, точно Лиса в нору. Дарр подошел к двери, но входить уж точно не собирался. Внутри он видел Певца, отблески маленького очага, развешенные вещи, названий которых не знал. Певец забрался на низкое сиденье и возился с небольшим котелком, ставил его на огонь. Дарр подал тихий вопросительный клич, но, если Певец его все равно не понимал, какой толк спрашивать? И что же делать? Дарр вошел внутрь: сначала засунул любопытную голову, затем лапку.

Певец, словно и не замечая, что у него в доме Ворона, наконец пристроил котелок на огне. Дарр видел, как в таких сосудах Люди готовят себе еду. В этом не было ничего, но, когда он нагрелся, Певец заговорил. Произнося слова, которые ничего не значили для Дарра, он взял пригоршню сухих листьев и бросил на дно котелка. Поднялся дым.

У Ворон не слишком хороший нюх. В охоте и поисках пропитания они полагаются на зрение, а тайники находят по памяти. Они не то чтобы совсем ничего не чуют, но по большей части нюх им не нужен. А вот дым — другое дело: он их почему-то привлекает. Запах из котелка, который седой человек поставил на огонь, запах этого дыма ударил в ноздри Дарру и в некотором смысле навсегда остался с ним. Позже, в землях далеко отсюда, едва зачуяв его или любой другой похожий запах, он будет проваливаться в воспоминания о том, как впервые вошел в царство двуногих, где они говорили «имр-имр».

Теперь, сказал ему Певец, и Дарр Дубраули услышал это слово и понял его, хотя знал, что Певец не раскрывал рта. Теперь открой мне свое имя.

Ворона, ответил Дарр Дубраули.

Ворона, повторил Певец, улыбнулся и рассмеялся.

Теперь они с Вороной не просто понимали друг друга, но каким-то образом говорили на одном языке: не так, как беседовали Дарр и Лисья Шапка, а каждый по-своему — но на одном наречии, то ли вороньем, то ли на языке Певца или каком-то другом, непонятно.

Они пришли и забрали ее шкурку, сказал Певец. Она ушла, чтобы вернуть ее, и я боюсь за нее.

Певец протянул руку и взял что-то вроде еще одного котелка, только затянутого сверху голой кожей какого-то животного.

Кто ее забрал? — спросил Дарр Дубраули.

Ты ее друг, проговорил Певец. Я позвал тебя, чтобы ты помог мне найти ее и привести назад.

Дарр хотел спросить: «Назад — откуда?» Но решил, что на «откуда» он получит ответ не полней, чем на «кто». Он сказал: Когда она найдет свою шкурку, то сама вернется домой.

Певец покачал головой из стороны в сторону; Вороны говорят «нет» точно так же. Они хотят заполучить ее шкурку, сказал он, но, больше того, они хотят заполучить ее саму.

Певец взял тонкую длинную кость с крупным выступом на конце и принялся ритмично бить ею по натянутой коже на котелке; звук получился громче, чем ожидал Дарр. «Хотят заполучить ее». Он решил, что ему наконец-то расскажут, чего даже Лисья Шапка не говорила: что Люди, которые охотятся на больших и малых животных, сами для кого-то добыча; что есть хищники, которые питаются Людьми, и больше никем. Но Певец замолчал. Он прикрыл глаза и продолжал бить костью по коже.

Если поможешь, сказал он, я отведу тебя туда, хоть сам и не могу туда войти.

А где это? — спросил Дарр Дубраули.

Певец замялся, и темное жилище, бледный человек, тусклый огонь — все стало тем же, чем было до того, как в котелок полетели сухие листья, хотя Дарр и не заметил, что они изменились; а потом кость вновь ударила, и они снова стали резче, крупнее, больше.

Это царство? — спросил Дарр Дубраули.

Услышав это слово, Певец улыбнулся. Царство, сказал он.

Чье?

Наше, когда мы там.

Под непрестанные удары кости по коже слова трудно было услышать, но проще понимать. Дарр Дубраули спросил: Как далеко?

Я пойду с тобой, сказал Певец, так далеко, как только смогу зайти. Но они не впустят меня. Ты для них чужой, ты пройдешь.

Когда?

Скоро. Сегодня. Сейчас.

В темном, тесном жилище стало еще темней, чем когда Дарр вошел. День клонился к вечеру.

Слишком поздно, сказал он.

Ночь там день, отозвался Певец. Он протянул Дарру длинную белую руку, которая была больше ладони Лисьей Шапки настолько же, насколько лапа Сокола — крупней лапки Дарра. Света хватит, сказал он. Идем.

Однажды Дарр Дубраули сказал мне: «Я помню, как согласился сделать то, о чем он попросил, и как мы с ним вышли из того дома наружу». Но потом сказал: «Нет, я помню, что я не помню: что я не знал. И потом оказалось, так было и будет: я всегда могу вспомнить, как мы вышли и попали туда, в то место, к другим в том царстве, но помню только, что всегда забываю».

Вот что он помнит: полет над распаханной землей Людей, над спинами тех, кто срезает на ней златоглавые травы, — а потом к берегу озера. Певец был там, рядом, мчался так же быстро, как сам Дарр, — но как же такое возможно? Когда Певец ступил на серые озерные волны, Дарр потерял его из виду и решил, что он, наверное, ушел под воду; тут он вспомнил, что Лисья Шапка говорила, мол, матерью Певца была волна на воде, и это, наверное, все объясняет, и да, как только Дарр добрался до острова на озере, он увидел, что мокрый Певец выходит из воды на берег.

В центре острова — раньше Дарр этого не замечал — стояли кругом четыре больших камня, стояли в полный рост, как Люди. Среди этих камней еще один лежал плашмя: он почти утонул в зарослях крапивы и жимолости, а стоячие будто смотрели на него свысока. Певец наклонился к нему так низко, что почти коснулся его подбородком, охватил его руками, нащупывая, за что бы взяться. С долгим криком он поднял огромный камень и, пошатываясь, отодвинул его в сторону. Дарр Дубраули сидел на ветке Ольхи неподалеку и смотрел на это... даже не скажешь «не веря своим глазам», потому что Вороны всегда верят тому, что видят. Просто смотрел.

Под камнем вместо сырой земли и червячков оказалась яма, а насколько глубокая, Дарр не смог рассмотреть. Певец снова склонился и заглянул в яму, словно оценивая ее, а ветер из глубины растрепал ему волосы. Певец казался тощим и белым, как рыба. Он уселся на краю ямы, подоткнул края набедренной повязки и соскользнул вниз.

Идем, позвал он Дарра или, может, только посмотрел туда, где тот сидел. Дарр подождал в надежде на то, что этот приказ вдруг станет понятней. «Идем?»

Входи, сказал Певец и сам двинулся вниз. Яма была глубокая, и вскоре на виду осталась только его голова.

Я не могу туда, сказал Дарр Дубраули. От одной мысли о затхлой земляной тьме у него встопорщились перья.

Можешь. Должен.

Певец окончательно скрылся из виду. Дарр Дубраули спланировал на край ямы — в таком смятении, какого не знал никогда прежде, — и опустил голову. Тьма внизу оказалась гуще и непроглядней всякой другой, в какую он только вглядывался. Темней, чем оперенье его матери, темней, чем внутренняя сторона век, сомкнутых ночью.

Быстрей, услышал он голос Певца.

Не могу. Я ничего не вижу в темноте. Я же не Сова.

Тут нет тьмы, сказал Певец. Идем.

Из черноты вынырнула белая рука Певца, и Дарру показалось, будто он видит где-то в глубине блеск его глаз. С отчаянным криком он спрыгнул с края на ладонь Певца и опустился на ней в слепоту.

Под небом и вправду оказалось довольно светло (как они очутились под небом, он уже не помнит), впрочем, ему представлялось, что в это небо не взлетишь. Дарр держался пониже, словно боялся, что врежется в него, если поднимется слишком высоко. Внизу Певец огромными шагами мчался по вересковой пустоши, но следа в траве за ним не оставалось.

Затем на выгнутом краю земли появился густой лес, конца и края которого они не видели (Певец теперь оказался рядом с ним, но и внизу на земле тоже). Сколько ни лети, внизу всегда будет то же самое — лес, густой, темный, неприветливый, как яма в земле, куда он спрыгнул. Дарр надеялся, что Лисья Шапка заблудилась где-то в другом месте, но чувствовал, что именно здесь; и Певец то ли тянул его, то ли давил, понуждая войти.

Но теперь, когда Дарр подлетел ближе, лес уже не казался таким унылым. Он открылся перед ними, зеленый, залитый солнцем (но ведь когда они отправились в путь, год уже шел к зиме?). Путь в лес был открыт и прост, по нему они и двинулись. На опушке у поля одиноко стоял высокий Дуб.

Твой Дуб силен, услышал Дарр слова Певца, но Береза — мудрейшее из деревьев в этом царстве. Береза знает все о жизни и смерти[10].

Я передохну, сказал Дарр Дубраули и сел на ветку Дуба. Ему почудилось, будто он отдыхает на протянутой руке. Далеко внизу Кабан — нет, не Кабан, Свинья, каких привели с собой Люди, похожая на Кабана, но не очень, подняла голову от земли, где вынюхивала желуди.

Создания этого царства таковы, произнес Певец, и его голос — если это вообще был голос — зазвучал глуше: Береза, Косуля, Чибис, Белый Олень, Свинья и Щенок[11]. Слушай, когда они говорят, но не отвечай.

Ни с кем из них Дарр прежде не разговаривал, и уж точно — с ним не говорили деревья. Но черная Свинья у корней разглядывала его так, как другие Вороны и Люди.

Ворона, проговорила Свинья.

Дарр Дубраули не ответил.

Ворона, у моей матери ты украл то, что тебе не принадлежит.

Нет, ответил Дарр Дубраули, я бы так не поступил.

Свинья задумалась. Хорошо, наконец сказала она, но однажды украдешь. И всегда будешь горько об этом жалеть.

Дарр Дубраули не знал, что такое «жалеть», у Ворон такого чувства не бывает. «Слушай, но не отвечай», — сказал Певец, и Дарр Дубраули захлопнул клюв. Свинья вернулась к желудям, словно ничего и не говорила, но Дарр Дубраули ощутил, что теперь может лететь дальше, вглубь леса. Он перебрался с Дуба на Березу в конце солнечной просеки и уселся на одну из нижних ветвей.

Не слушай Свинью, услышал он. Оставайся со мной. Если полетишь дальше, пожалеешь.

Кто это сказал? Никого и ничего рядом не было. Только Береза, на которой он сидел. Дарр был тут один: Певец исчез. Неподвижный лес ждал его решения: улетит или останется?

Дарр подал клич.

Клич на своем родном языке, а не на том наречии, на котором говорил с Певцом, и не на языке Свиньи или Березы. Простой клич-вопрос, на который в его родных лесах он почти сразу же получил бы ответ, услышал бы: «Кто ты? Мы здесь! Проваливай! Что видишь?» И тому подобное. Но Дарр Дубраули ничего не услышал, только почувствовал, как лес вздрогнул, словно никогда не слышал прежде такого звука.

А потом он увидел внизу, на земле, в низком кустарнике, рыжий промельк: Лиса скользнула там, оглянулась, чтобы его увидеть или услышать, затем пропала.

Дарр полетел туда. И вмиг лес изменился, или изменилось то, что он видел. Что-то случилось с его зрением: все вокруг казалось больше и ближе, чем следовало бы, каждый предмет виделся четким и грозным; но вдали все быстро тонуло в размытой дымке, так что Дарр даже пугался, когда из нее вдруг выныривали четкие силуэты. Вот и сейчас: он нагнал Лису, которая теперь шла на задних лапах, так что Дарр понял, кто это; а неподалеку, на полянке, где пыль плясала в косых лучах солнца, сидела целая толпа Людей, ясных и отчетливых; как он мог их не увидеть с той Березы? Больше, чем может счесть Ворона, и каждый — на особом сиденье. Большие волосатые головы поворачивались из стороны в сторону, Люди ухмылялись, а щеки у них горели, как ягоды Боярышника. В больших ладонях они сжимали горшки с питьем. И вот показались новые Люди, здоровые, радостные, нагруженные золотыми травами, с телегами добра, еды, мелких животных и оранжевых яблок.

Только никто из них не произносил ни звука. И ни одно создание ни в лесу, ни на небе, ни на земле не издавало ни звука, который мог бы услышать Дарр.

Лисья Шапка — теперь она окончательно стала собой — сидела среди них. Шкурка красовалась у нее на голове, потому что (как и предполагал Дарр) она забрала у них свое добро. Соседи поглаживали ее и кормили то тем, то другим; бледное создание посреди их жирного изобилия.

Так, выходит, бояться нечего? Ее сородичи живут себе в зеленом лесу, что же тут не так? Если они и украли ее шкурку, то уже вернули. Все хорошо.

Дарр Дубраули крикнул собственным голосом: «Все хорошо!»

Люди его услышали и в тревоге принялись озираться по сторонам; один из них схватил покрепче Лисью Шапку — совсем не по-дружески. Черный Щенок, который вышагивал перед ними, обернулся на звук и, оскалив зубы, начал искать его источник. Лисья Шапка тоже искала: подняла глаза, встала со своего сиденья, хотя другие держали ее.

Дарр Дубраули подлетел ближе и в третий раз закричал в тишине. Обычный всеобщий клич: Ка!

Удивительно. Великое множество тех, кто выходил на поляну, замерло при этом звуке, а иные повернулись и пошли прочь, пропали. Не так уж и много их оказалось; только деревья толстые. Ка: сидевшие побледнели, забеспокоились, они усохли плотью, скукожились — даже меха на них поредели и осыпались. А вот Лисья Шапка потемнела или просветлела; она стала крепче, ясней и увидела его.

— Дарр-с-Дуба-Растущего-у-Липы! — закричала она, и он услышал.

— В-Лисьей-Шапке! — выкрикнул он в ответ, пролетая над головами Людей, чтобы зависнуть над ней. — Идем! Идем отсюда!

Когда они по-настоящему произнесли эти имена, Люди вскочили на ноги, принялись тревожно метаться и озираться по сторонам, точно стая Воробьев. Некоторые держали оружие и вяло били им по воздуху или друг по другу. Лисья Шапка оттолкнула их от себя одной рукой, а другой крепко вцепилась в лисью шкурку. Она выскользнула из рук Людей, которые потянулись к ней, чтобы схватить и удержать.

И Дарр Дубраули закричал на них что было мочи: «Вот вам всем! Я вам покажу! Ох как я зол! Это мое!» Так одна Ворона кричала бы другой во время драки; иных кличей он просто не знал. От этих криков Людям, кажется, было больно. Лисья Шапка вырвалась и побежала в лес, а за ней мчался черный Щенок.

Этот миг Дарр Дубраули запомнит лучше всего, и воспоминание о нем будет точно удар в грудь, но при этом Дарр будет и смеяться: глупая девочка побежала не из леса, а в глубину, совсем не в ту сторону, откуда пришли Певец и Дарр Дубраули. Он перелетал с ветки на ветку в лесу, который его ненавидел, и старался не потерять ее из виду, явись она Лисой или Лисьей Шапкой, и звал ее, пытаясь остановить. Наконец она послушалась, и они мчались вместе — девочка и птица. Три черные Собаки продолжали гнаться за ней — Дарр Дубраули не помнит, когда одна превратилась в трех, но теперь они стали крупней, головы большие, как у Коней, и с огромными клыками. Ему они были не страшны — он ведь умел летать, — а Лисья Шапка обходилась с ними так же, как с непослушными Собаками в своем поселении: смотрела им в глаза и приседала, словно чтобы поднять камень, и трусливые Собаки на время исчезали. Никто из бледных Людей не последовал за ними, и Дарр не мог понять почему; вскоре Собаки и Люди остались позади, и они с Лисьей Шапкой оказались в лесу одни.

Они шли долго. Иногда она торопилась, чтобы скорее вернуться домой, расспрашивала его о Певце и Людях в поселении, рассказывала, что ей подарили, что она принесет назад, — если бы он это увидел, то позавидовал бы и захотел забрать подарки в свою сокровищницу, — но она так ничего и не показала. Иногда Лисья Шапка шагала бесцельно, словно собиралась навсегда остаться в этом царстве. С высокого холма она показывала ему поселения Людей, раскинувшиеся вдали, дальше, чем позволяло увидеть его новое близорукое зрение. Там прогуливались Олени; одна Косуля подняла точеную голову и посмотрела на них.

Снова приближалась зима. Он уже не мог толком сказать, в какую сторону они идут, не мог понять, где подень, а где помрак, потому что алое солнце мелькало среди деревьев там, где ему совсем не положено, будто издеваясь над Дарром. А когда он ел в последний раз?

— Запомни все это, — говорила ему Лисья Шапка. — Запомни и напоминай мне, если я забуду.

— Хорошо, — согласился Дарр, чувствуя, как забывает, как память утекает с каждым мгновением, так что много позже придется заново ее создавать — все деревья и всех зверей.

А потом их там уже не было.

— Пришли, — сказала Лисья Шапка, раскинув руки.

Лес поредел, закончился, но не так, будто они из него вышли, а словно деревья ушли оттуда, где стояли девочка и птица.

Вот озеро и остров на нем. И всхолмье за ними.

— Что это было за царство? — спросил Дарр Дубраули. — Что это...

— Счастливая долина, — ответила Лисья Шапка.

Сейчас она казалась бледной и голодной, такой же как Люди, что сидели вокруг нее, когда Дарр закричал: ее будто мучила тоска. Но «здесь» было не «там».

— А почему... — спросил он, — почему мы вернулись таким путем? Я ведь иначе туда попал?

Она смотрела вдаль, прикрыв глаза ладонью от солнца.

— Нельзя выйти тем же путем, каким вошел, — ответила Лисья Шапка. — И если снова туда отправишься, то не войдешь тем же путем.

— Да?

— Потому что, — добавила она, — вернуться вообще невозможно. Только идти вперед.

Широким шагом она двинулась вперед по разнотравью. Дарр Дубраули полетел к старому Дубу: с него он впервые увидел Людей, которые — вот так так! — на том же месте и стояли. Дарр выкрикнул клич прощания, подумав, что, быть может, никогда больше ее не увидит, хоть это и невозможно. Ка! — закричал он. Только это. Но стоило ему произнести это слово — Ка! — мир вокруг изменился: луна, вересковая пустошь, гора, бегущая девочка, которая подняла руку, но не оглянулась, — все разлетелось в разные стороны, стало огромным, но более четким, чем прежде.

Воронье зрение вернулось к Дарру.

Деревья перестали на него смотреть, небо не давило, а солнце потеряло лицо. От озера поднимался холодный синий воздух. И весь мир раскинулся вокруг, открытый для зоркого глаза.

И там, вдалеке, вон там он увидел проблеск сине-черно-фиолетового: Вороны, чем-то занятые на земле. Тут все ясно. Что они там нашли? Что едят?

Он опять закричал: Ка! Ка! — и издалека, где услышали его клич, послышались отклики. «Кто ты такой и чего тебе нужно?» — кричали Вороны, но Дарр Дубраули ответил только: Ка! — и остальные снова откликнулись, и из их кличей сплетался мир. С другой стороны послышался другой зов, откуда-то с поклюва, да: «Подлетишь ближе, и я тебе всыплю!» Дарр Дубраули расхохотался, и от его смеха бурые поля и золотые леса, далекая река, вороньи владения стали сильней, ясней. Его острый взор охватил их. Вот Ка, и вот Дарр здесь.

Только когда Лисья Шапка вернулась в свою деревню, она поняла, что миновал не один сезон, но много лет утекло за несколько дней с тех пор, как она ушла в лес за украденной шкуркой. Знакомые повзрослели и состарились, некоторые умерли; выстроили новые жилища, и в них поселились новые семьи. Она чуть не умерла от неприкаянности. Певец — он постарел, но не изменился — единственный не удивился, увидев ее, единственный не стал в опаске сторониться ее. Он обнял ее, и она заплакала и надолго осталась с ним, бледная и безмолвная, а он заботился о ней.

Потом она рассказала об этом Дарру Дубраули.

Для него тоже за один сезон прошли годы, но тут было сложней сказать. Разумеется, он увидел много незнакомцев на зимней ночевке, но это было обычное дело. Та, кого он называл Младшей Сестрой, вернулась в стаю, одна и очень грустная: однажды, рассказала она Дарру, Бродяга, ее супруг, улетел на дальнюю границу их маленького надела и не вернулся; она его так и не нашла. Больше тут нечего было сказать. Дарра озадачило то, что, когда он спросил, были ли у нее птенцы, она глубоко вздохнула и ответила: «О да, много-много». Но когда он пытался выяснить у других Ворон, как долго его не было, в основном они говорили, что не заметили, как он исчез, поэтому не заметили и его возвращения.

Он занял свое место среди них и о большем не просил.

Так Дарр Дубраули, который мечтал попасть в земли, где вовсе нет Ворон, один из всех соплеменников оказался настоящим странником и, не летая далеко, перешел из своего царства в иное, столь далекое, что жизнь и смерть там были другими, а потом вернулся с вестями об этом, если, конечно, можно сказать «вернулся». Дарр считает, что он — первое и единственное создание не из Имра, которое посетило то царство, и хотя вполне возможно, что он заблуждается, Дарр Дубраули — точно первая и единственная Ворона, которая летала Отсюда Туда и обратно с тех давних времен и до сего дня. О том, как эта способность или это бремя досталось ему, он и рассказывает — можно сказать, что эта история и есть он сам.

В долгие дни своего последнего лета среди Людей Певец часто просил отнести его на скалу, которая откололась от горы и скатилась в долину. Один из силачей приносил его и усаживал там, на высоком выступе, а когда старик уже не мог держаться за плечи, Люди делали это вдвоем: они соорудили носилки из дерева и лозы, перевязав их кожаными ремнями. Следом за Певцом шла Лисья Шапка, а куда шла она, туда летел и Дарр Дубраули. Часто Люди так долго сидели в молчании, что Дарру становилось невмоготу, он улетал далеко и быстро и кувыркался в воздухе, чтобы сбросить напряжение; но он возвращался — и часто обнаруживал, что они беседуют.

— Когда мы пришли сюда... — сказал им Певец, и его голос (который Дарр Дубраули теперь знал почти так же хорошо, как голос Лисьей Шапки) звучал так же сильно и звонко, как обычно, — когда мы пришли к этому холму у воды, мы всегда были печальны, ибо наши мертвые не были с нами.

— Да, — согласилась Лисья Шапка.

Со скалы было видно озеро — и путь в земли, из которых когда-то пришли Люди.

— Наши дома стояли рядом с их домами, и мы жили бок о бок с ними. А потом нас оттуда выгнали, но они — остались.

Он поднял руку и указал на Дарра, который стоял на небольшом скальном выступе, в стороне, чтобы не мешать.

— У Ворон нет домов, — сказал Певец. — Они, конечно, где-то живут, но в подлинном доме — слушай! — в доме есть место, где обитает оно.

Дарр Дубраули задумался, не обидеться ли на это, но, поскольку он толком ничего не понял, решил пока подождать.

— Мы надеялись вернуться, — сказала Лисья Шапка. — Поэтому так.

Певец кивнул так медленно, что Дарру даже подумалось, будто он недоволен ответом Лисьей Шапки.

— Услышь меня, — проговорил он с закрытыми глазами. — Наши мертвые должны быть с нами. Не под водой, не в вечных блужданиях по ветрам или лесам. Не вдали, не в землях наших врагов, которые могут вломиться в их дома, ограбить мертвых, рассыпать кости.

— Они не посмеют! — взвилась Лисья Шапка.

— О, если бы так, — сказал Певец. — Но я видел их, видел наших древних предков, выставленных бродить по пустошам и бездорожью. — Он протянул руку и привлек Лисью Шапку к себе. — Случилось это уже или еще только случится, я не знаю.

Лисья Шапка вдруг вскочила, словно хотела немедленно что-то сделать, но только подошла к краю уступа и замерла там, глядя вдаль и сжав кулаки. Когда она снова повернулась к ним, ее лицо — каким же оно стало? Как трудно разбирать выражения их лиц! Куда труднее, чем опознать ясные и однозначные признаки того, как относится к тебе Ворона. Лицо у нее было точно ее кулаки.

Певец не открывал глаз. Через некоторое время силачи, которым было поручено нести его, взобрались по крутой тропе, и, завидев их, Дарр Дубраули взмыл в небо. Он никогда не позволял себе увериться, что идущие к нему люди не замышляют зла, и не обманывается так по сей день.

В конце концов Певец перестал выходить из своего дома. Лисья Шапка была с ним, когда он умер или казалось, что умер, — в разговорах с Вороной она не хотела выражаться так однозначно. Но Дарр Дубраули видел, как его вынесли за частокол: мертвый, и всё. Его окружили Люди и с «музыкой» (Дарр выучил это имрское слово, которому не было подобия в языке Ка) понесли тело прочь из деревни к той скале, на которой он любил сидеть. Носильщики и их спутники заметили одинокую Ворону, которая словно присоединилась к погребальной процессии.

На скале уже стоял — Дарр Дубраули издалека наблюдал за сборкой — «помост» из крепких, надежно связанных бревен, высокий, в рост Лисьей Шапки. На это сооружение носильщики и прочие, кто мог подобраться к основанию, уложили труп Певца лицом вверх, чтобы оно было обращено к небу. Дарр Дубраули наблюдал со своего высокого насеста и, когда Люди снова стали шуметь (от «музыки» у него раскалывалась голова), взлетел еще выше. Лисья Шапка, стоявшая у «помоста» (еще одно слово не из Ка), заметила его, оставила других Людей и начала карабкаться по камням к нему. Лицо у нее опять было похоже на кулак. Чего она хочет? Может, лучше улететь? Внизу, на уступе, Люди снимали с Певца одежду, бусы и ожерелья из ракушек, обнажая сухопарое белое тело.

— Зови своих сородичей, — крикнула Лисья Шапка. — Пусть все прилетят!

У Дарра открылся клюв, но он не смог спросить: «Зачем?»

— Это его дар, Ворона! — выкрикнула Лисья Шапка. — Его подарок тебе за то, что ты привел меня домой. Тебе и твоим сородичам. Понимаешь?

Она махнула рукой назад — в сторону тела на высоком помосте.

Голое, и лежит так высоко, что никакие ползучие или четвероногие твари не доберутся, ни Собаки, ни Свиньи. Только те, кто умеет летать.

Да, он понял.

— Да, — крикнул он в ответ. — Позову!

На холодной зимней вересковой пустоши стоят низкорослые Лошади, день клонится к вечеру; это далекий-далекий восток, за морем от того места, где мы сейчас.

Порывистый ветер прибил хвосты к бокам, заставил Лошадей зажмуриться. Теперь зимы стали холоднее, чем раньше, подумалось Дарру Дубраули. Несколько Ворон сидели на кривых, выгнутых ветром ветках дерева; они тоже старались сидеть спиной к ветру, чтобы глаза не замерзали, но он все равно поднимал перья на спинах и добирался до тела.

План предложил Дарр Дубраули, — правда, он толком не успел его объяснить, прежде чем другие подхватили и принялись передавать его с ветки на ветку, выдавая за свой. Тут нужно было действовать сообща, а значит, держать в голове конечную цель; и, хотя эти Вороны были вполне способны на то и на другое, совместить оба задания им было нелегко.

Четыре Лошади время от времени опускали головы, чтобы вынюхивать замерзшую траву, но по большей части стояли смирно, прижавшись друг к другу для тепла (все так делают, даже Вороны). Самая мелкая из них — то ли Жеребенок, то ли больная, кожа да кости.

Вороны собрались бесшумно, так что Лошади не обратили на них внимания. Теперь птицы тихонько переговаривались между собой, и все время подлетали новые.

— Кто даст сигнал?

— Мы узнаем.

— Так давайте сейчас.

— Тихо! Сиди и жди.

— О, смотрите, — крикнул кто-то.

Вдалеке, за полями, показался одетый в белое монах из соседнего аббатства: он шел сюда вместе с одним из крестьян, которые служили монастырю, — наверное, собирались забрать Лошадей на ночь в конюшню. Вороны их видели, но Люди находились еще слишком далеко, чтобы разглядеть Ворон или Лошадей, стоявших с подветренной стороны невысокого пригорка.

— Сейчас! — сказала другая Ворона.

— Вместе! — крикнул Дарр Дубраули, и приказ покатился по веткам, пока его не стали выкрикивать уже все.

Лошади подняли головы — вороний грай почти любого зверя заставит посмотреть, что такое происходит, — но, прежде чем они додумались отойти подальше, Дарр Дубраули снова закричал, и все Вороны разом взлетели — не тучей, но долгой волной, когда следом за первой поднимаются остальные. А потом громкоголосая черная шайка обрушилась на Лошадей. Птицы вертелись у них перед мордами, возле боков, орали в уши, так что четверо Коней испугались и побежали — это было легко. Трудней оказалось отделить самую мелкую от остальных и погнать ее в другом направлении: Лошадям от природы свойственно держаться вместе. Одни Вороны должны были гнать маленькую Лошадку на подень, а другие — заставить остальных скакать на помрак, и этим Воронам было трудно не бросить все и не присоединиться к тем, что преследовали мелкую Лошадь, а донимать трех остальных. Дарр Дубраули все объяснил: не давайте покоя большим, пока они не убегут так далеко, чтобы уже не найти мелкую, или не потеряют желание ее искать. Так действуют Волки: выбирают слабейшего.

Три большие Лошади побежали под натиском Ворон.

— Морды! — кричали друг другу птицы. — Глаза!

— Волк! Волк! — вопили другие спотыкавшейся мелкой Лошадке. — Беги! Беги!

Лошадь скакала сумасшедшими кругами. Вороны устали так же, как и Лошадка, которую они гнали. В последние короткие дни еды было мало. Потом им повезло: Лошадь на повороте сошла с ровной земли на каменистый склон, ведущий к реке. Вороны сразу сообразили, что теперь будет, и погнали ее вниз криками и ударами черных крыльев, так что она упала и покатилась. Попыталась встать, но не смогла.

Вороны ликовали.

— Кто тут Волки? — кричали они. — Мы тут Волки!

Дарр Дубраули прекратил орать и сел на камни рядом с тем местом, где лежала Лошадь. Она попала передней ногой в разрыв между камнями и, наверное, сломала ее. Лошадь вертела головой из стороны в сторону, подтянув губы, и тихо всхлипывала при каждом вздохе; по щекам ее бежала кровь из ран, оставленных вороньими клювами. До утра она не доживет.

Приятно было сидеть и смотреть на свою добычу, но приближался закат, а они улетели далеко от ночевки. Один за другим все перестали кричать: «Мы тут Волки! Мы тут Охотники!» Парами они взлетали и возвращались домой. Ночью придут настоящие Волки, вскроют труп, и на следующий день Вороны будут пировать. Наедятся до отвала.

Вдали, на полях, Брат и крестьянин стояли, схватив друг друга за руки от ужаса, и молились: ибо воистину узрели они, как дьявол в обличье черных птиц опустился на их Лошадей, погнал их куда-то вдаль и даже, наверное, ускакал на них прямо в Преисподнюю.

Только один из Людей, которые столкнулись с шайкой Волков, сумел сбежать. Совершенно измотанный бегством через холод и тьму, он принес вести о нападении в аббатство. Рассказал, что видел огромную птицу и Быка-Медведя — тварей, а не Людей, бесов в тумане. Беглец сообщил Братьям, что сам он и его семья были добрыми христианами и держали путь в аббатство, чтобы отдать Братьям младшего сына в послушание, а еще — дары; но все украли, а мальчик и его родители погибли. Братья вооружились высоким крестом и вышли в лес с тележкой, чтобы привезти мертвых для похорон. При их приближении Вороны разлетелись и с презрением смотрели издали, как Братья встали на колени для молитвы, а затем завернули оскверненные тела в саваны и унесли, плача над белокурым мальчиком, которого Господь попустил погубить.

Все это Брат рассказал Дарру Дубраули, и не раз.

— Разбойники, — сказал он, утирая пот со лба рукавом. — Изгои. Воры и убийцы.

Брату поручили выкопать могилу для мальчика и другую — для его родителей. Он стоял, опираясь на лопату, а работали в земле двое Людей, которые обитали неподалеку и добывали в аббатстве пропитание. Рядом в земле лежали отец и мать самого Брата (он показал Дарру, где именно) и другие родичи.

— Просто нелюди, — бросил он. — Люди, что убивают, как звери, ради наживы. Звериные души изнутри покоробили тело, что приняло звериные формы. Homo homini lupus[43].

Дарр Дубраули, сидя на каменном кресте, кивал в ответ Брату, осторожно и послушно, потому что не был уверен, узнал ли его Брат среди тех Ворон, что кормились мертвецами. Он сбежал с остальными, когда Брат принялся отгонять их своей палкой, именуемой «baculus» — не совсем оружие, но ближайший его заменитель. Теперь он смотрел на длинные узкие ямы, которые Люди обкладывали камнями. Где он уже видел такое? Место, куда Люди прячут своих мертвых.

— Демоны! — закричал Брат, и работники в испуге подняли головы. — Демоны, бесы из Преисподней, посланные преследовать верных. Почему же добрый Господь им это позволяет? — Он взялся за работу: поднял немного земли и отбросил в сторону. — Этого мы знать не можем. Несите его в рай, ангелы, этого благословенного ребенка!

И он прикоснулся ко лбу, груди и плечам — они все так часто делали.

К вечеру мертвого мальчика принесли из церкви на доске, которую Люди взвалили себе на плечи. Мальчика завернули в ткань с ног до головы, так что ничего не было видно. Впереди шел Аббат с высоким крестом, а когда они добрались до ям, аккуратно уложили ребенка, продолжая петь: так они привлекали внимание Бога к этому месту, чтобы душа убиенного запомнила дорогу и в последний день воссоединилась с телом. Родителей тоже принесли и положили в бо́льшую яму рядом.

Дарр Дубраули, который в этот день играл роль вестника жестокой смерти, сидел на каменном кресте, и никто его не прогонял.

Пока Братья говорили и пели, на завернутых в ткань Людей стали сыпать землю. Один из Братьев принес горшочек с горячими углями, висевший на веревке. Другой вынул что-то из мешочка и бросил внутрь.

Поднялся серый дымок. Порыв ветра донес его до Дарра Дубраули. Тонкие перья над его ноздрями встали дыбом: он уже вдыхал этот дым прежде, узнал этот тяжелый запах из давних времен — нездешний, не из той жизни, которой он жил теперь. В Имре. Что такое Имр? Вот Имр: мир вокруг смыкается, Люди и людские вещи становятся большими, а все остальное маленьким и далеким. И вот он уже не там, где был прежде; но он уже бывал здесь.

Дарр увидел, как Брат подходит к Аббату, опускается на колени и быстро говорит что-то: Дарр услышал и все понял. Брат просил разрешения остаться на могиле мальчика и молиться всю ночь. Аббат — низенький, потемневший от солнца и сморщенный, как зимнее яблоко, — не хотел разрешать; Брат снова попросил, склонившись к шишковатым ногам Аббата.

— Я сам был таким когда-то, — сказал Брат. — И меня отдали в послушание как дар моего рода. Мне было тогда столько же лет.

Аббат поднял глаза к небу, будто что-то там увидел, положил руку на голову Брату и кивнул.

Солнце уже почти село, когда яму, в которую уложили мальчика, снова засыпали землей, и могилы его родителей тоже. Монастырский слуга принес то ли толстую свечу, то ли факел из связки тростника, пропитанной маслом, и каменную бутыль с водой. Поставил их возле Брата. Остальные Братья ушли, бросая раздраженные взгляды, которые Дарр Дубраули заметил и почувствовал.

А потом они остались вдвоем.

Смотри со мной, сказал Брат на языке, непохожем на его обычную речь.

Смотрю, без слов ответил Дарр Дубраули — по крайней мере, без единого слова на языке Ка, — и Брат благодарно кивнул в ответ.

Так они остались на кладбище: Ворона на кресте и Брат на коленях внизу. Время от времени Брат с кряхтением поднимался и бросал щепотку-другую пахучего порошка в пламя светильника, откуда поднимался дым, и уже засыпавший Дарр Дубраули вновь пробуждался.

Его кости покоятся тут, сказал Брат. А душа возносится вверх.

Вверх? — переспросил Дарр Дубраули.

Хорошие души уходят наверх, сказал Брат, чтобы вечно жить в небесах; плохие души уходят вниз, в глубины, чтобы жить во мраке.

Дарр Дубраули не знал этого о «душе», которую Брат так часто упоминал, — о такой части Людей, которая отделяется после смерти. Ему показалось, что когда-то он уже знал нечто подобное, но немного другое. И дым был похож на другой, знакомый по памяти.

Однажды, сказал Брат, когда все дела совершатся, души вновь вернутся в свои тела. Поэтому мы молимся здесь за этого мальчика, чтобы он узнал путь ко вратам своего воскресения и не блуждал в лесу, где дикари зарубили его топорами, не в силах найти свои останки.

Я знаю, кто убил его, сказал Дарр Дубраули. Я их видел.

Corve! — воскликнул Брат. Кто они? Где они?

Дарр Дубраули не знал, как ответить. Он задумался. Потом уснул и спал, пока его вновь не разбудил запах дыма.

Приближался рассвет, призрачный свет едва ли светлей темноты.

Corve, позвал Брат. Смотри.

Земля и камни, наваленные на могилу мальчика, будто шевельнулись; мелкие камешки покатились с нее — хотя Дарру подумалось, что это только игра неровного пламени светильника. Но потом он услышал: перестук одних камешков по другим.

Что-то возникло там, в центре груды камней, что-то яркое, желтое, как пламя факела, только ровное. Оно выступало из земли, словно что-то подталкивало его снизу. Брат замер, только смотрел и шептал что-то на своем священном языке.

Что это? — спросил Дарр Дубраули.

Лестница, ответил Брат.

И вот она выступила дальше: сперва шесты, а потом поперечная ступенька, за ней другая. Дарр Дубраули знал, что такое лестница; в этой опорные шесты наверху смыкались, как у той, с которой Братья собирали яблоки.

Золотая, сказал Брат.

О золоте Дарр Дубраули тоже знал. Гладкое и тяжелое, тяжелей камня; или раскатанное в тонкий лист, как у дерева. Цвета солнца, а не как серебро. Но это было другим, не таким даже, как золото особых сосудов у Братьев.

Лестница все поднималась из земли, ступень за ступенью уходя в темное небо. Потом земля на могиле снова шевельнулась, и что-то появилось из нее. Белокурая голова, тоже золотая.

Laudate dominum[44], прошептал Брат.

Поднялись белые руки, выпростались из савана, чтобы ухватиться за поперечины лестницы и вытащить мальчика из могилы. Когда он поднялся, ткань свалилась, и стало видно, что он цел и невредим, все раны пропали. Белый, почти прозрачный, как совиное яйцо; он светился так, что освещал воздух вокруг себя и Брата, который смотрел неподвижно, только развел руки и поднял их к небу. In paradisum deducat te angeli[45].

Обнаженный мальчик уже оторвался от земли и поднимался выше. Верхушку лестницы было не видно, она скрылась в темноте. Прежде чем забраться так высоко, что не увидишь, мальчик повернул сияющую голову к Брату и Вороне.

Ты, что съел меня, сказал он. Ты, что собрал меня. Ты, что выкопал мне место. Помните меня. Убитого во младости, прежде чем выучился молитвам и ощутил Бога на языке своем. Помните меня, скорбите обо мне, и ради Христа заклинаю вас: отомстите за меня.

Он посмотрел наверх, затем, оценив, сколько ему еще подниматься, ступил на следующую ступень. То ли стон, то ли ворчание донеслось из могилы его родителей: может, они звали его обратно? Или просили помочь?

Не было этого, заявил Дарр Дубраули. Я его не ел. Не ел. Не его.

Мальчик скрылся из виду, стал тусклым, как луна за облаками, потом тусклым, как звезда, а потом и вовсе исчез, а следом и лестница. Наступил день.

Где Ворона одна, вовсе нет Ворон: Дарру Дубраули здесь было даже более одиноко, чем Святым в кельях. В центре острова жили Галки и другие птицы, похожие на Ворон, их язык Дарр даже отчасти разбирал, и жили они как Вороны, но, в отличие от черного оперенья Дарра, носили, как Братья, балахоны с капюшонами[56]. Они не проявляли к Дарру интереса, не откликались на его крики. Он страшно обиделся — хотя, конечно, сделал вид, что ему все равно, — и улетел, куда эти Вороны в капюшонах обычно не забирались: на голые скалы над морем.

Там вили гнезда черные птицы с красными клювами, наверное какие-то родичи Галок, и они играли в странные игры (как ему показалось) на сильном ветру. Иногда Дарр видел пары Воронов, которые поднимались высоко в небо в ритуальном ухаживании, не обращая внимания на всех прочих; где они находили себе пропитание, ему так и не удалось узнать.

У моря жили и несколько Людей. Дарр видел, как они осторожно спускаются по скалам к линии прибоя (всегда ведь можно оступиться или споткнуться, а потом полететь вверх тормашками на острые камни), видел, как пугливые детеныши подползают на животе к краю обрыва, выставляют голову и смотрят с ужасной высоты, цепляясь изо всех сил, хотя никак не могут упасть. Видел, как Людей спускают на толстых лохматых веревках с обрывов к уступам, где они собирают яйца и убивают птиц, — иногда такой ловец терял опору и беспомощно вертелся в воздухе, глядя вниз.

Но приливные берега и морские ветры полнились птицами, каких он никогда прежде не видел, и жизнь их и обычаи были совершенно невообразимы. Дарра никогда особенно не интересовали другие птицы — Ворон вообще мало кто интересует. Он знал долгокрылых хищников, которых интересовал он сам, знал, когда мелкие птицы откладывают яйца, когда из них вылупляются птенцы, — это полезно. В листве вокруг всегда скрывались птицы, имен которых он не знал, но слышал их утреннюю и вечернюю болтовню. Некоторые зимой пропадали (Дарр не знал куда), но возвращались весной. Он о них никогда не раздумывал.

Но местных птиц он принялся изучать. Делать-то все равно больше нечего.

Ему нравилось наблюдать, как серо-белые крикуны (некоторые в черных шапочках) зависают неподвижно в воздухе на длинных подогнутых крыльях, разглядывают поверхность моря, а затем камнем падают в воду, чтобы вынырнуть с рыбой в клюве. Вороны довольно проворны, но на такое Дарр Дубраули был не способен; крылья распахивались сами собой — так хотелось попробовать, — но он решительно складывал их и оставался сидеть на скалах. Черные птицы с яркими тяжелыми клювами сгрудились на уступах так тесно, что новая, прилетев и усаживаясь, обязательно сталкивала другую. Они тоже рыбачили. Все они рыбачили. В море, на камнях, что выставляли головы из воды (хоть и не всегда; Дарр Дубраули еще не понял, что такое приливы и отливы), стояли длинношеие, длинноклювые птицы. Они подпрыгивали и ныряли под воду, выныривали с добычей, возвращались на камни и стояли на длинных черных лапах; высоко поднимали голову, чтобы рыба скользнула в глотку, а потом расправляли крылья, видимо, чтобы высушить. Утки мирно отдыхали на страшных морских волнах и плескались, будто в пруду. Прибрежные птицы бегали за отступающими волнами и торопливо поедали червячков и другую еду, которая на миг появлялась на песке, а затем бежали обратно на тонких ножках от следующей волны.

В море было полно еды, если только уметь ее добывать, а Дарр не умел. Иногда прибой, волны которого его неизменно пугали, выносил на берег мертвую рыбу или морского зверя побольше Кабана, и пепельно-коричневые морские птицы с родичами обступали их, ссорились, как Вороны, каждая сама по себе — пока Дарр Дубраули не набирался храбрости подобраться ближе и засунуть свой клюв: тогда все объединялись, чтобы его прогнать. Изредка ему удавалось оторвать кусочек — если Дарр вел себя предельно вежливо и держался с краю.

И еще он слушал.

Их речь была не похожа на его язык или наречие любой другой знакомой птицы. Но Дарр начал его учить, пытался ему подражать. Бледно-серые, в черных капюшонах, птицы, которыми он больше всех восхищался, не дрались за падаль; они питались только в море, парили на остроугольных, как у Сокола, крыльях, а потом складывали их с ловкой точностью и пикировали к воде — и в воду, почти без всплеска, чтобы в следующий миг вынырнуть с блестящим серебряным тельцем в клюве. И так раз за разом. Клювы у них были узкие и острые, ярко-красные. Они могли долго парить, не уставая, поднимаясь и опускаясь на потоках воздуха от холодного моря и разогретых солнцем камней, а когда собирались на скалах, гоготали и повизгивали, словно смеялись собственной лихости. Их слова наполняли его той же светлой тоской, что и слова Брата, которые обозначали вещи невидимые и священные. Время от времени кто-то из них косился на Дарра Дубраули, замечал — таких птиц тут прежде не видели, — и Дарр кланялся и бросал клич, который для его уха звучал точно как их высокий зов, но они его либо не понимали, либо не считали нужным ответить.

Некоторые морские птицы пускались на хитрости, которые напоминали Дарру уловки Ворон в старых краях: брали в клюв раковину моллюска (на его родине это были улитки) и бросали их с высоты на специально выбранный камень, чтобы расколоть раковину и добыть богатство. Отличная игра, для нее нужен очень точный расчет: бросишь с малой высоты — не разобьется, заберешься слишком высоко — и вор может успеть к добыче раньше тебя.

Дома Дарр сам играл в эту игру, и (как он думал) играл неплохо. Нужно было изображать безразличие, клевать что-нибудь рядом, смотреть в другую сторону, но при этом быть наготове и метнуться к цели, как только раковина упадет. Эти бурые птицы бросали какие-то странные штуки — черные или серые; одни были похожи на гальку, в них будто и не было ничего, другие — крупные и крепкие, их нужно было бросать с большой высоты, так что можно успеть и украсть: вот как эту.

Дарр все разыграл идеально: раковина раскололась на плоском камне, отскочила и развалилась надвое, а Дарр Дубраули подоспел вовремя, схватил соленую мякоть и улетел прежде, чем его нагнал возмущенный крикун. Она оказалась слишком жирной и вязкой, чтобы проглотить на лету, да еще к ней прилип кусочек раковины, так что нужно сесть в каком-то укромном месте...

Дарр Дубраули скорее почувствовал, чем увидел, как его нагоняет птица, не сверху, а снизу, — как? кто? Точно не первый владелец моллюска. В поле зрения показалась голова — вытянутая белая голова; клюв, загнутый, как у хищника, щелкнул рядом, а Дарр вильнул в сторону, уклонился. Неужели тут есть птицы, которые ловят и едят других птиц? Об этом он не подумал. Но обладатель этих холодных глаз вполне годился в хищники по размеру. Дарр держал в клюве липкую добычу и даже не мог выкрикивать угрозы; он опустился ниже, но так же поступил и охотник, сильный летун, лучше Дарра. Дарр завернул вираж, поднялся, резко снизил высоту. Крупная птица не отставала, гнала его; когда ее лицо оказалось невыносимо близко, Дарр не удержался, раскрыл клюв в крике, так что выронил завтрак, и охотник его подхватил в полете, не дав долететь до земли.

После этого он мгновенно потерял интерес к Вороне и полетел прочь. Дарр Дубраули успел взглянуть в его желтый глаз, который теперь потускнел, — дело сделано.

Грабитель гнал его над морем, так что теперь Дарр повернул обратно к берегу и увидел стайку красноклювых птиц на скале. Все они громко хохотали — над ним, наверняка над ним.

— Скуа! — кричали они. — Скуа!

А потом снова смеялись.

Дарр Дубраули — измотанный, голодный, напуганный морем внизу — спланировал к этим скалам, что поднимались из воды, как башни Людей. Он видел, как там собираются птицы разных видов, — так почему бы не присоединиться к ним? Он уцепился за скользкие от помета камни, огляделся и засмеялся сам. Ка-ка-ка-ка! Смешно! Обманул меня! Он попробовал повторить их клич, и красноклювые радостно закивали друг другу и отозвались: Скуа!

Это было первое слово их языка, которое выучил Дарр Дубраули: «скуа», имя птицы-грабителя. Вскоре он узнает и другие.

Птиц Скуа моя птичья энциклопедия называет Поморниками; они тем и живут, что заставляют других выпустить добычу. Поморники не побрезгуют и яйцами или птенцами, но славятся тем, что подбираются близко к голове Чайки, Тупика или другой птицы, чтобы та закричала от страха или гнева и выронила еду. «Скуа», вероятно, пришло из древнескандинавского языка[57], но слово красноклювых, которое Дарр Дубраули выкрикивал, рассказывая мне эту историю, звучало для моего уха очень похоже на «скуа», и я так и начал писать. Следующее название — имя, которым эти птицы называли себя сами, — я не могу выписать буквами, но могу назвать их на языке Имра — Крачки. Точнее, Полярные Крачки, которые посетили остров во время долгого годичного перелета. Их образ жизни да и сама их жизнь показались мне настолько же интересными, насколько и Дарру Дубраули, когда он с ними познакомился. И сейчас они живут так же. В отличие от многих других историй, которые Дарр собрал тут и там, в давние времена и новые, у Людей, птиц и зверей, их рассказ — правда. Иначе Дарр Дубраули, наверное, не попал бы сюда из-за моря.

Дарр так и не научился отличать одну Крачку от другой и даже засомневался, что они сами друг друга различают, а если и так, то не все ли им равно. Вороны собираются в стаи, сбиваются в шайки, но у них есть наделы, которые нужно защищать, есть семьи и родня. Крачки жили все вместе, огромными тучами парили над утесами, перекрикиваясь, взлетая и опускаясь волнами. Их ужасно веселило, что с ними на выбеленных скалах появился Дарр — такой большой, черный, неповоротливый и глупый, — мы ведь всегда считаем глупыми тех, кто не знает того, что известно нам.

Ты какого рода? — снова и снова спрашивали они.

Ворона, отвечал он.

Нет, нет, нет, ты не Ворона!

Да.

Ворона какого рода?

Моего рода.

А где твоя родня, твои те и эти?

Далеко.

Они хохотали до упаду, когда это слышали — «далеко». Пересказывали другим Крачкам, и те тоже покатывались со смеху. Да что же Ворона может знать о «далеко»?

Когда он начал учить их язык и подражать ему, Дарр услышал довольно, чтобы понять, что они не всегда жили здесь, не здесь их дом, это лишь остановка на длинном пути с одного конца мира на другой.

А у мира есть конец?

Да, да, кричали они, да-да, два конца, по концу на каждом конце, конец и другой конец. Думал, можно вечно лететь, вечно-вечно? Нет, нет-нет!

Они рассказали Дарру Дубраули, как странствуют из далека в далеко, с одного конца мира на другой. С конца, откуда прилетели, до самого конца, куда летят.

Они сказали, что, если полететь так далеко, как летают они, можно добраться туда, где кончается поклюв, а земля на конце мира вся сделана изо льда. А если полететь до конца на обрат, там тоже будет один только лед.

А почему не остаться здесь? — спросил он.

Нет! Холодно слишком, голодно слишком!

А зачем тогда лететь в ледяные земли?

И они рассказали — при этом спорили и кричали друг на друга так, что Дарр еле разбирал слова, да и поверить ему было трудно: летом в ледовых землях тепло, потому что лето идет по миру день за днем, пока не добирается до самых дальних краев. Ворона же знает, что солнце долго остается в небе летом, или она слишком глупая и не замечала этого? Так вот, в ледовых краях на пике лета дни такие долгие, что солнце вообще не заходит. Крачки считали — хотя сами, конечно, этого не видели, — что в дни, когда солнце никогда не заходит в поклювной ледовой земле, оно вообще не встает на другом конце мира. Вечный день для Крачек! Чудесно!

Дарр Дубраули сказал, что такого не может быть, как бы велик ни был мир. Просто не может.

Да-да! Большие-большие земли на поклюве! — закричали они. И на помраке тоже, их не перелетишь, слишком большие. Такой большой-большой мир.

И повсюду Крачки, чтобы об этом рассказывать. Они рассмеялись, увидев его изумление. Их смех поднял его в небо, как морской ветер, а Крачки помчались к морю кормиться, но унесли с собой его сердце.

Как я узнал, у них самая долгая сезонная миграция в царстве птиц. Когда приходит осень, Полярные Крачки покидают свои гнездовья за полярным кругом, пролетают над островами в северной части Атлантического океана, где с ними столкнулся Дарр Дубраули, кочуют вдоль африканского побережья, а потом летят над открытым морем тысячу миль до Антарктиды, куда только-только приходит весна. В морях полно пищи. Там они линяют и полностью обновляют оперенье. Когда в марте дни становятся короче, они возвращаются той же дорогой в летние земли на севере. Там, на краю ледовой пустыни, они откладывают яйца в вырытые в земле гнезда, а когда птенцы подрастают и дни становятся короче, все взрослые и молодые снова летят на юг, повторяя вечный круговой путь.

Лето странствует по миру, как Крачки и сказали Дарру Дубраули. И они странствуют за летом, как повелось испокон веков.

Когда-то, давным-давно — Дарр припомнил это только тогда и там, у моря, — он сказал старшему, что однажды улетит так далеко от своего надела, что найдет место, где вовсе нет Ворон. И старший сказал ему, что нет такого места. Но оно было — и занимало в мире больше, чем все вороньи владения, вместе взятые.

И все равно Дарр не мог понять, сделали рассказы Крачек мир больше или, наоборот, меньше. Концы мира находились так далеко друг от друга, что от одной мысли о них у него разрывалось сердце, если подумать неосторожно. Но эти же рассказы делали мир миром: у мира были концы; мелкие птички пересекали его из конца в конец и хохотали так, словно это простое дело.

Тут терпение Дарра Дубраули лопнуло: хватит с него этого рассказа. «Ка!» — отчаянно закричал он и перелетел на несколько веток повыше. Рассказчик, которого звали Одноухий, с улыбкой указал на него, и слушатели подняли глаза и рассмеялись: смешно, когда герой истории сидит и тоже ее слушает. Рассказчик не дал Вороне особого имени — просто «Ворона», так он сказал, — и птица эта тоже Ворона, а Вороны все — Ворона.

Кто-кто, а Дарр Дубраули знал, что это не так. Это был рассказ о нем, а не о другой Вороне или обо всех Воронах. Знал потому, что рассказчик услышал эту историю от него самого, а потом для своих слушателей превратил ее в такой же рассказ, как и все остальные, хотя Дарр был уверен, что рассказчик понимает, в чем разница, понимает, что у Дарра свое имя и своя природа, как у всякого из собравшихся вокруг него Людей.

Хуже того, рассказчик ни слова не сказал о том, почему Дарр Дубраули хотел отыскать ту безымянную вещь. Ведь не для того, чтобы жить вечно. Вообще не для себя, она ему была не нужна, да и ума хватало, чтобы ее не хотеть. Дарр не был ни жадным, ни хитрым, хотя Людей не убедишь, что с Воронами так может быть.

И за все свои несколько жизней Дарр Дубраули никогда не видел снов, он даже толком не понимал, что это.

Осенью, за много сезонов до этого, Дарр Дубраули обнаружил, что живет в стае темно-черных, чрезвычайно самодовольных птиц — таких Ворон, как та, которая смотрела на него с черной ветки в последний день его жизни. При этом он оказался одним из них, таким же крупным и черным, с длинными и крепкими маховыми перьями и блестящей грудью.

Дарр снова обрел себя, когда глядел в воду спокойного лесного пруда, где его отражение окружали упавшие листья: Ворона этого места. И его лицо посмотрело на него, словно другая Ворона, которая знает о нем что-то, чего он сам не знает; и вдруг он точно понял, что не был Вороной в отражении — или не всегда ею был. Он был другой Вороной, жил в другие времена; а бывали времена, когда его и вовсе не было.

Когда Дарр Дубраули вновь обретает себя (теперь он знает точно, потому что находил себя уже многократно), он вспоминает больше, чем в прошлый раз.

Глядя на странную Ворону в неподвижной воде, он вспомнил, как летел через море с Крачками, Брата в Аду, вспомнил Лисью Шапку, вспомнил звон золотых всадников и стрелка, который его убил. Он вспомнил ту иссиня-черную птицу, что смотрела на него под дождем и ветром, когда он умер в последний раз, но вряд ли это было недавно, а здешние деревья — теми же, что он видел в тот день.

Мордочка Лягушки разбила зеркало пруда, отражение Дарра Дубраули рассыпалось. Он схватил ее длинным сильным клювом, встряхнул и проглотил.

И он вспомнил Самую Драгоценную Вещь: из-за нее он оказался здесь, из-за нее вообще где-то оказался, из-за нее в грядущие дни окажется там, где окажется. Холодная Лягушка в горле напомнила ему, как он держал холодное ничто в клюве, летел с ним, а потом потерял. Но так от него и не избавился — ни тогда, ни потом.

Ничто.

В этот миг он услышал Ворон и поднял голову. Вороны его семейства вдалеке повторяют кличи еще более дальние, дают другим знать, что там что-то интересное, — пусть все семейства слетаются посмотреть. И он взлетел, поднял новое бремя памяти в воздух и тоже закричал.

На его родине в Ка семейств не было, а тут были, и свое он знал: своих детей, их детей, их матерей и матерей их матерей, братьев и сестер их матерей, все они сливались в одну полосу, как серебристый ручей с высоты вечера, поток, связанный с другими потоками, из которых родился и в которые впадает, все разные, но все — часть целого, отличная от Ворон вообще: клан, его клан. А кланов не было ни в землях, где (как он теперь знал) Дарр некогда жил, ни в тех, где впервые родился.

Он скорее ощутил, чем увидел движение вдоль шеренги высоких деревьев: Вороны летели в сторону дальних кличей, куда-то на поклюво-подень. Вскоре он догнал одну из них и окликнул по имени. Ворона уселась на высоком Клене и дождалась его.

— Воины возвращаются из набега, — сказала она. — Клан Вороны[76]. Пленных ведут.

Люди в тех землях и в те времена тоже делились на кланы и семейства, кланы назывались по именам других существ — зверей, которых они выбирали своим знаком или символом; этого Вороны не понимали, они такого никогда не делали. Но есть легкие и тяжелые способы добывать пропитание, и оказаться в чести у Людей — один из легких. Вороны богатели от Вороньего клана, а вот Черепахи ничего не получали от Черепашьего, только из панцирей их делали барабаны.

— Далеко? — спросил Дарр Дубраули.

— Полетели, увидим, — ответила Ворона по имени Серое Перо (она получила имя за больное маховое перо, которое после линьки всегда отрастало серым, а не черным).

В землях Ка, откуда родом Дарр Дубраули, имен не бывало: пока Дарр не выучил язык Людей и не узнал о них, Вороны личных имен не носили. Теперь он все это вспомнил: именно вспомнил, и для него это было как услышать клич издалека, из места, где он когда-то жил, от Вороны, которой когда-то был, — и ответить на него.

С трех сторон доносились кличи многочисленного семейства; ориентируясь по ним, Вороны безошибочно летели к людской тропе, которая вилась вдоль быстрой мелкой речки, иногда подходя к ней вплотную, иногда отдаляясь. Люди шли по ней, а кличи следовали за ними, пока Вороны не расселись на деревьях вдоль тропы, чтобы не терять Людей из виду. Легко было понять, кто из Людей происходит из Вороньего клана, а кто — пленники: воины Вороньего клана носили ожерелья, юбки и ноговицы из оленьей кожи, вплетали в волосы черные вороньи перья, а пленники шли раздетые догола, грязные, раненые, сгорбившиеся под тяжелыми тюками. Воины приметили Ворон вокруг и подняли оружие: птицы клана явились приветствовать их.

— Смотри, — сказала Дарру Серое Перо и перепрыгнула на соседнюю ветку, чтобы лучше видеть. — Вон там, глянь.

Один из пленников, молодой и худой, отстал от остальных там, где тропа резко забирала вверх по скалистому склону. Он едва переставлял ноги и почти остановился, когда другой пленник, поднявшийся выше, заметил его. Хоть он и сам нес тюк, но повернул назад к ослабевшему товарищу. Когда воины заметили, что он собрался помочь младшему, они избили его своими тяжелыми дубинками, так что пленник чуть не упал на колени от ударов. Двое воинов подошли к ослабевшему, забрали его тюк (с пушниной, шкурами и прочей добычей), а когда он споткнулся, упал и потянулся к воинам, чтобы помогли встать, один из них высоко поднял дубинку и сильным ударом по голове убил его. По крайней мере, пленник упал и лежал неподвижно. Ударивший его воин вытащил каменный нож и принялся резать ему кожу на голове, а потом с торжествующим криком поднял скальп. Другие воины одобрительно загудели. Они пинками отбросили тело с тропы в каменистый овраг; труп откатился и замер — лежал на спине, окровавленной головой вниз. Его тюк выдали высокому пленнику, который пытался помочь младшему, — тот согнулся под грузом, но выдержал. Воины снова выстроили пленников цепочкой и двинулись дальше.

Вороны — которые этого и ждали — смотрели, как мимо проходят воины и пленники. Один из воинов сложил руки у рта и подал клич, похожий на вороний, тот, что значит «Лети сюда, смотри, что тут», и, хотя большинство Ворон его бы не опознали, это было не важно: они уже прилетели сюда и знали зачем. Глаза мертвого пленника были открыты и рот тоже, так что виден был язык. Множество ран еще кровоточило. И не было соперников, которые оспаривали бы все это богатство у Ворон, а все потому, что они издавна пользовались покровительством Вороньего клана Людей и заслужили его лишь тем, что оказались Воронами.

Дарр Дубраули когда-то выучил их этому: если понимаешь Людей, у них можно добывать еду. И сегодня, глядя на тело среди камней в овраге, он подумал, как сам выучил эти уловки и передал их Воронам в иные времена, в иных краях, которые не помнил до этой минуты, — времена, края, Ворон.

— Голодный? — спросила Серое Перо.

— Всегда голодный, — ответил Дарр Дубраули.

Бледно-белые Люди, которые сошли на берег с кораблей, бросивших якорь у Рассветной Земли, были одеты в плащи, носили шляпы и сапоги, их лица покрывала густая или редкая щетина. Большинство были ниже торговцев Вороньего клана, которые смотрели на них с берега, но многие были толще; а еще они явно походили на Уродливых Человечков, но Дарр не мог решить, уродливей они или нет. Он подумал: наверное, Человечки, которые шли на подень по бескрайним землям в погоне за Лисятой и Самой Драгоценной Вещью, начали свой путь в той же стране, что и эти Люди; приходились родней тем, кто прибыл другим путем, на помрак через море, как прежде Дарр Дубраули. Люди Вороньего клана смотрели, как чужаки связали задние ноги невиданных зверей, чтобы шаги у тех были маленькие и они не смогли ускакать, — какая простая и хитрая уловка!

Эти Люди откуда-то знали, что пришел сезон торговли, и привезли вещи, каких большинство торговцев Вороньего клана никогда не видели, хотя другие кланы, что жили вдоль побережья Рассветной Земли, уже ими пользовались: железные ножи и крепчайшие топоры, ткани легче и теплее оленьих шкур и — удивительней всего — зеленые и голубые бусины, прозрачные, как небо, и явно населенные духами. Их чужаки раздавали даром и смеялись, будто это пустяки. Взамен они забрали все бобровые шкурки и знаками показали, что хотят еще.

Когда через несколько дней обмен завершился, торговцы позвали всех желающих подняться на корабль («Видишь? Вот сюда, сюда»); согласились четверо-пятеро, и в их числе был Одноухий. Дарр Дубраули видел, как он вошел по колено в море и забрался в лодку, видел, как опустились в воду весла, и вспомнил, как уходил в неизведанное челн Святых.

Со временем стало понятно, что Люди хоть и вернулись на корабль, но решили остаться. Они привезли с собой не только железо и стекло, гвозди и мечи, но еще и Ячмень, а со временем стали варить из него пиво. Золота они не привезли вовсе или привезли очень мало — его-то они и рассчитывали найти, но тут его не было, как и сказали Уродливые Человечки.

И еще они привезли Свиней, Коров и Пчел.

С ними приплыл и Клевер, чьи семена прилепились к обуви и тюкам; вскоре он пророс здесь, Пчелы собирали с него пыльцу, как делали в землях, откуда их привезли чужаки, и делали из Клевера мед. Клевер распространялся быстро, огромными полями, быстрей, чем новые Люди, а с ним и Пчелы. Старые кланы, которые скоро начали бояться пришельцев или вынуждены были бежать от них, назвали эти бело-розовые цветы следами белых Людей; дурные вести о явлении Пчел неслись от клана к клану, от племени к племени. Потому что Смерть — еще один великий дар пришельцев — всегда шла за ними следом.

Одноухий не возвращался на этот берег много сезонов, а когда вернулся (в одежде, какую носили новые Люди), там уже никто не жил, кроме белых поселенцев, которые ютились в грубых бревенчатых хибарах или опустевших домах приморских кланов. И никого из Людей, никого: поселенцы сказали, что Люди береговых деревень все умерли, девять из десяти. Выжившие, которым хватило сил похоронить мертвецов, бежали от ужасной силы пришельцев, но болезнь догнала и их.

Что произошло? Новые Люди, похоже, думали (Одноухий уже немного выучил их невозможный язык), что царство духов наслало болезнь и смерть, чтобы переселенцам земля досталась без боя. Сам Одноухий считал, что красивые бусы, которые они так щедро раздавали, были на деле своего рода оружием, таким же диковинным, как мечи и ружья, которые грохотали и сверкали вроде бы безвредным огнем — только намного сильнее: это был яд, проклятье.

Одноухий (то ли невосприимчивый к заразе, то ли просто везучий) отыскал и похоронил стольких мертвецов, сколько смог, пока не понял, что сам умрет от старости или чего похуже, прежде чем хотя бы отыщет всех. Он был по-прежнему высок, но в волосах пробивалась седина. Он пошел на северо-запад, в земли Людей Длинных Домов и владений Вороньего клана. Когда он добрался туда, невидимые убийцы уже пришли к ним: деревни опустели, а мертвые тела лежали непогребенными.

Зато Ворон было множество.

Ничего подобного в истории здешних Ворон прежде не случалось. Волки, Во́роны и Стервятники тоже никогда не получали разом таких богатств. Перед этим изобилием рушились границы владений, забывались распри, птенцов и детенышей стало больше, а сами они — крупнее. Если пойти по слабому запаху, можно было найти целую деревню мертвых Людей, мертвых детей в объятьях мертвых матерей, мертвых целителей с барабанами и травами в руках. Некому было отгонять Ворон, незачем было защищать найденное сокровище, прежде чем вскрыватели трупов, Медведи и Волки, его найдут; а если эти мертвецы были еще слишком свежими для пиршества, рядом всегда находились другие — уже размягченные.

Дарр Дубраули объяснял мне, как он убедил Ворон тех владений (а они со временем охватили земли и семьи почти до самого Красивого озера, где прежде правила Лисята), что он лично доставил им изобилие. Я так и не понял, как именно ему это удалось; его доводы, их доверчивость укоренены слишком глубоко в вороньей природе, чтобы я мог их осмыслить. Но теперь мало кто облетал свои наделы, а Ворон стало так много, что кличи и послания можно было быстро передавать на большие расстояния, и мир Ка изменился: пропали старые кочевые союзы семей и владельцев мелких наделов, сгинули краткие альянсы, заключенные в борьбе за пищу. Судьбы Ворон привели их туда, где в тот миг торжествовала Смерть, и там они стали державой, народом — могучим и многочисленным. И среди этого народа Дарр Дубраули пользовался уважением, к нему прислушивались, за ним шли.

Одноухий был уже стар, когда Дарр Дубраули снова встретился с ним, далеко от того места, где они познакомились.

— Так ты не умер, — сказал Одноухий, глядя на Сосну, где сидел Дарр со своими товарищами.

— Да, — сказал Дарр Дубраули. — И ты тоже.

— Ты не знаешь, что случилось с моей женой и дочерьми? — спросил Одноухий.

На этот вопрос у Дарра не было ответа. Может, он ел их, а может, и нет. Многие Люди в смерти не похожи на себя живых, а Дарр Дубраули и помнил-то их не слишком хорошо. Трупов было столько, что многие вовсе не интересовали Ворон, а иные настолько разложились к прибытию птиц, что опознать их было невозможно. Среди некоторых кланов вошло в обычай одевать мертвых в лучшие одеяния, давать им оружие и украшения и выносить на высокие скалы или (если у скорбящих хватало сил, а мертвец был маленький или вовсе ребенок) поднимать их на клети высоко в древесной листве. Там духи могли освободиться — Дарр объяснил Воронам, что это значит для Вороньего рода, — дабы отправиться на запад, к Небесным Вратам в другой мир, где болезней больше не будет.

— Туда я иду, — сказал Одноухий. — Следом за смертью, куда донесут меня ноги.

— Мы тоже, — сказал Дарр Дубраули, сам не зная почему и не зная, зачем им лететь на помрак.

Но богатства в этих землях уже слегка истощились, останки Людей превратились в кости да сухожилия, скрылись под зимними завалами и весенними потоками. Новые Люди пришли на свободные земли, но они явились из таких заморских мест, где Ворон боялись и ненавидели, считали спутниками злодеев, винили во внезапной смерти детей. Они любили при случае убивать Ворон, а тела прибивали к дверям в назидание.

Поэтому Вороны полетели на запад, на помрак, к ночному небу. Лисята говорила, что помраку нет конца, он просто превращается в подень, если улететь далеко, — и теперь Дарр Дубраули ей поверил, но у него не было слов, чтобы объяснить это остальным.

Прошли годы. Воронья держава путешествует медленно, да и Одноухий шел неторопливо; он надолго останавливался в местах, где можно было осмотреть мертвых, а выжившие могли поведать ему свои истории; какое-то время он жил с одной женщиной, помогал ей, а она заботилась о нем. А затем пошел дальше.

— Я — последний из Вороньего клана, — сказал он Дарру Дубраули. — Хоть никогда к нему не принадлежал.

Новые поселенцы шли быстрее, догоняли их и обгоняли в своем стремлении занять новые земли, которые, как они ошибочно полагали, всегда были такими же безлюдными, какими они их застали. И порой они видели одинокого, безоружного индейца, который, похоже, обладал властью над Воронами: он приходил, и они тут же прилетали во множестве, поедали что могли — яйца и птенцов, побеги кукурузы, — ужасно кричали с деревьев, а через несколько недель или месяцев почти все исчезали. Улетали, как думали поселенцы, следом за индейским колдуном.

И со всех сторон — перед стаей, позади нее, рядом с ней — шли мертвые: приемные родичи Одноухого, его родное племя и множество Людей, которых он не знал в жизни. Безмолвные, слабые, они непрестанно шли вперед и не сводили глаз с запада. Новые поселенцы их не видели, но отчего-то вспоминали, когда мир изменился и даже леса стали другими.

Дарр Дубраули их видел. Возможно, потому, что его старый друг их видел и рассказывал о них. Но когда Одноухий наконец остановился и навсегда лег у своего холодного костра, Дарр Дубраули все равно продолжал их видеть. Неужели они шли за Воронами? Иногда он видел тех, что стояли неподвижно, никуда не шли или в замешательстве поворачивались и уходили туда, откуда явились, в места, куда не могли вернуться.

Он видел мертвых вживе. Не в иной земле, куда их поселяет людская мысль, но повсюду, в обычном свете, в землях, отравленных живыми. Их было так много — Людей в одежде из оленьей кожи, в ожерельях из ракушек, — так много! Он к ним привык. Видел их еще много сезонов спустя — тут и там, по одному, по двое, иногда больше, — но никогда больше не встречал Одноухого, рассказчика историй. Может, он все-таки добрался до Небесных Врат.

Это был первый великий мор, который довелось увидеть Дарру Дубраули.

— Что это? — кричат они. — Как? Почему?

Вороны, которых Дарр Дубраули привел на деревья вдоль гряды, видят, сколько Людей и Коней погибло, видят, как шары летят в строй наступающих и убивают сразу нескольких. Часть шаров летят слишком далеко или не долетают, врезаются в землю или прыгают по ней (увидев это, Вороны в панике вспархивают), но все равно наносят урон: Люди стоят слишком плотно. Вороны смотрят во все стороны, отлетают и возвращаются, бьются над вопросами, на которые могут ответить только Люди, да и те вряд ли: почему они не могут таким ужасным шумом просто отогнать других прочь? Почему убивают тех, кого не могут или не хотят съесть? Что они вообще делают, Дарр Дубраули?

В этот миг к Дарру приходит новое воспоминание. То, чего он не вспоминал с того часа, когда оно произошло: как он сидел на ветке Дуба во время бури рядом с мокрым Вороном и тот дал ему слово для необъяснимого людского занятия, которое увидел Дарр. «Это битва», — сказал Ворон.

— Это битва, — сказал Дарр Дубраули.

Птицы держатся деревьев вдалеке от нее, острым вороньим зрением выхватывают детали. Это Вороны мирных времен, они видели среди Людей драки, но не убийства, а там, в долине, лежит больше мертвых Людей, чем они встречали живых.

Вечереет. В сумерках одна из двух групп Людей отступает от другой. Рев, похожий на рев поезда, катится от рядов их противников, они приходят в движение, всадники на Конях направляют пеших криками, взмахами клинков и шляп.

— Это победители, — объясняет Дарр Дубраули. — Другие — побежденные.

Вороны обдумывают новые слова.

Похоже, что победители будут преследовать побежденных на лесистых склонах и убьют еще многих, но вскоре погоня прекращается, и они возвращаются назад. Опускается ночь; Вороны перебираются на дальние деревья, густые и вечнозеленые, там они чувствуют себя в безопасности. В темноте то одна, то другая из них будет просыпаться, разбуженная далекими криками и воплями Людей и животных. Видны огоньки множества костров, ружейный треск доносится то издалека, то совсем близко.

К рассвету крики смолкли. Толпы бойцов ушли. Догоревшие костры чадят. Мертвые лежат и будут лежать на этом поле много дней. Каждое утро Вороны возвращаются и находят богатство на своем месте. Оно их тревожит — так много сокровищ создано такой жестокостью, — и птицы приближаются к ним очень осторожно. Проще всего приняться за тела, разорванные летающими шарами. Дарр Дубраули дежурит, как положено Большому, и следит за полем, пока другие едят (хотя кого тут высматривать?). Оглушительно гудят мухи; скоро эти тела побелеют опарышами.

Большие поднимают тревогу: среди мертвецов ходят живые Люди, снимают одежду, роются у них в карманах, забирают бумаги и другие вещи — Вороны видят, как они снимают с шей блестяшки на цепочках, это привлекает птиц, но Люди не хотят делиться. Для некоторых мертвецов они выкапывают ямы и кладут в каждую по одному, вбивают в землю перекрещенные палки, а потом стоят и смотрят на них молча, держа шляпы в руках. Вороны их избегают и собираются на выпотрошенных Конях и Мулах, которых вот-вот бросят в огромные костры из бревен.

В течение следующих дней на поле приходят другие Люди, приводят запряженные Волами телеги, на которые укладывают мертвецов. Эта работа им явно не по нутру; они заматывают лица тканью, часто отворачиваются, словно не могут себя заставить продолжать. Иногда рука или нога в сапоге отваливается от тела, когда его забрасывают на телегу, и Вороны подбираются ближе. К этому времени Стервятники, которые охотятся не только по зрению, но и по запаху, уже кружат высоко в небе, ждут своей очереди. За несколько дней пирующие Вороны уже настолько привыкли к повозкам, что едва на них смотрят, даже когда телега проезжает совсем рядом, а возница гневно кричит и стреляет в них из пистолета. Тогда Вороны взлетают, осыпая его ругательствами, и перебираются на соседний труп, а Люди в масках поднимают расклеванное Воронами тело.

— Что они с ними сделают? — спрашивает Косточка.

— Погоди, увидишь, — отвечает Дарр Дубраули, будто сам знает ответ.

Мертвецов увозят, но недалеко, к месту, куда съезжаются и другие повозки с телами. Там другие Люди (по большей части темнокожие, которых в этих краях много, как замечает Дарр Дубраули) копают широкую, но не глубокую траншею в земле. Телеги останавливаются, мертвых снимают — окоченевших в смерти или безвольно гибких, — каждого заворачивают в грубое полотно и укладывают крест-накрест в траншею. Очень скоро полотно заканчивается, и мертвецов кладут просто так, безглазыми (Вороны постарались) лицами к небу. Затем другие Люди идут вдоль траншеи, забрасывают ее землей, которую сами же и выкопали. А Люди с лопатами удлиняют ее, чтобы дать место новым телам. Вороны смотрят на грязные, завернутые в ткань трупы, потом на новые, уже ничем не укрытые, потом просто на голые, потом на пустую траншею, готовую поглотить следующих, и на то, как ее удлиняют. Один из работников упал — то ли потерял сознание, то ли умер. Когда приходит ночь и Вороны улетают, работа продолжается в свете факелов.

Ворон это устраивает. Даже если вычесть всех похороненных из всех убитых в этой битве, все равно тех, кто остался в поле, тех, кого пара лопат земли не спасет от Ворон, тех, кого просто бросили, когда Люди сдались и уехали, — останется больше, чем весь вороний народ и остальные падальщики смогут доесть в срок. Глядя, во что Люди превратили Будущее, как они устлали Смертью целую долину, чтобы другие питались и процветали, Дарр Дубраули думает, что можно сказать Воронам: «Это хорошо. Так они и должны поступать. И я знал, что так будет». Дарр хочет это сказать, но не может произнести неправду.

Какой бы ни была причина — окончательная вырубка лесов, умеренное потепление (если вправду оно было умеренным в этих засушливых районах, как утверждают оптимисты) или массовое распространение кукурузы, сорго и пшеницы, — Ворон в те годы стало неимоверно много. Фермеры видели, как десятки тысяч птиц слетаются на зимние ночевки, «затмевая небо», как они тучами взлетают с земли и опускаются на деревья, выполняя сложные воздушные пируэты, которым наблюдатели не могли найти объяснения (на самом деле Вороны просто распределялись по статусу, и чем больше было Ворон, тем больше времени на это уходило). Легко представить себе, что чувствовали Люди, — благоговейный страх, даже ужас: само сердце страны поразила черная напасть, и она разрасталась, как некротическое пятно. Ненависть и желание убивать Ворон охватили широкие равнины, которые Вороны считали своей вотчиной; один городок за другим назначал награды за каждую мертвую Ворону. Долгое время Вороны и не ведали, что против них ведется война, и, несмотря на сообразительность и осторожность, несмотря на всем известные истории о глупых Воронах и их бедах, они не смогли избежать людской ярости.

Самое странное — и это заметили как Люди, так и сами Вороны — заключалось в том, что, сколько Ворон ни приносили охотники, сколько ни травили ядом фермеры, сколько бы ни длилась война, Ворон меньше не становилось. Как будто их стало даже больше. Людям это казалось даже не странным — сверхъестественным, дьявольским.

Доктор Гергесгеймер, скорее всего, не предавался подобным рассуждениям — он не имел дела со сверхъестественным; он анатомировал трупы и не обнаружил и следа духа или души. Мертвая Ворона — это мертвая Ворона. В черном плаще и остроклювой шляпе он и сам походил на Ворону. Он размеренно охотился с утра до ночи в окружении своих учеников и поклонников и, зажав в зубах сигару, устилал землю черными телами подстреленных птиц. На закате он подходил к каждому трупику и переворачивал его сапогом, ища среди мертвых Ворону с белой полосой на щеке.

Я пью виски с утра. Боль усиливается.

С крыльца, где я стоял на рассвете со стаканом, я видел на лужайке призрачных белохвостых Оленей, они подняли головы, на миг замерли неподвижно, глядя на меня огромными, кукольными карими глазами. А потом — вместо того чтобы грациозно убежать — снова принялись щипать траву. Я насчитал семерых, молодых и взрослых. Я говорю «на лужайке», но она не моя, я ее не стригу, — это они справились. Выели все, что только может расти, включая листву с молодых деревьев, которые теперь засохнут. Теперь там что-то вроде дворцового парка: высокие деревья, короткая зеленая трава в тени — и все. Как и для Ворон в городе, нет хищников, которые сокращали бы их поголовье, — пока они держатся подальше от оживленных автомобильных трасс. Они захватили леса, изменили их под свои нужды, как делали когда-то племена индейцев, а потом белые Люди.

Через некоторое время мой взгляд их насторожил, и Олени ускакали — не слишком торопливо, в обычной для них манере, как в замедленной съемке. Птицы громко пели. Малиновки, которых я раньше видел только по одной или парами, теперь прилетали стаями.

В эти весенние дни Дарр Дубраули часто улетает. Не знаю куда. Может быть, вопреки всем своим клятвам и обетам он опять завел подругу и кормит птенцов. Или просто устал от нашего долгого разговора — который скоро закончится. Время от времени я поднимаю голову, смотрю, не летит ли он. Иногда думаю, что он улетел насовсем. Я уверен, что это не так, но в такие минуты предвижу одиночество, которого просто не переживу.

«Переживу» — глупое слово. Не то слово, которое мне стоит употреблять, совсем не то.

Еще подростком я заявил матери, что больше не верю в духов, которых она якобы слышала, как Анна Кун. И не верю, что они говорят с какими-то другими духами, и в мир, где они собирались. У меня не было каких-то твердых причин — просто не верил, и все. Когда я пытался представить себе это нездешнее место, оно казалось вечно темным, а его обитатели — вечно одинокими, будто я воображал ничто. А она мне сказала: мол, все знают (об этом ей рассказали духи), что те, кто не верит или отказывается верить в телесной жизни, в царстве душ окажутся после смерти в темной пустоте, которую только и могли вообразить прежде. И там они будут пребывать слепыми и одинокими среди множества других мертвых в их светлых домах.

«Сынок, — сказала мне мать, — ты отказываешься верить, потому что боишься темноты, но твой отказ — это и есть темнота, которой ты боишься».

И я боюсь: не смерти, но темноты и одиночества, и всегда боялся — так же как любая Ворона. Поэтому я попросил Дарра Дубраули отвести меня под конец в то место, о котором у меня теперь есть хотя бы свидетельства очевидца. Мне, в общем-то, все равно, радостное это царство или ужасное, лишь бы не пустота. Пусть это будет то место, куда собирают снопы[105]: Анна Кун говорила, что так оно и есть. Я не такой уж грешник, чтобы этого бояться, и не боюсь. Только бы не одиночество в темноте.

Ладно, будь что будет.

Хотелось бы только знать, увижу ли я Дебру по ту сторону, в царстве мертвых. Смутится ли она оттого, что я ее там нашел, скажу ли я: «А я ведь тебе говорил»? Какая глупость. Прости, любовь моя, что я сдаюсь прежде, чем закончена работа, которую я обещал тебе выполнить; я бы ее никогда не сделал, сколько бы времени и сил ни потратил.

Я уже слишком стар для того, чтобы хитрить и притворяться, так что на прошлой неделе просто рассказал Барбаре о своем плане. Она не была потрясена — я это точно понял, хоть она тяжело села и долго, молча смотрела на меня. А на следующий день сказала, что хочет пойти со мной. Хочет стоять со мной там, на высоте, куда я собираюсь отправиться, и сделать шаг — понадобится шаг, всего один шаг — со мной. И сказала, что возьмет с собой ребенка. Безымянного сына. Она говорит, ее долг — вернуть его предкам (а в другие дни говорит, что Богу), чтобы его пересоздали в лучшем теле и снова послали в мир — лучшей матери, чем она.

У меня нет доводов, которые бы на нее подействовали. Нужно ли отговорить ее, вступиться за жизнь, отослать Барбару, найти для нее где-то помощь? Убедить остаться? Я даже себя не могу убедить.

Интересно, узнает ли Дарр Дубраули место, которое я выбрал. Я мог неправильно вообразить географию его странствий по этим землям — в поздних жизнях он явно жил далеко на помрак отсюда, — но давным-давно он бывал тут и знал озеро, название которого, как мне сказали, означает «Красивое», хотя, когда я спросил Барбару, известно ли ей такое слово в языке предков, она грустно покачала головой. Мне кажется, грустно не потому, что не знала: просто все, что Барбара говорит и делает в последние дни, напоено грустью.

Озеро не так уж далеко от моего дома. За въездом в национальный парк находятся обычные для таких мест автостоянка, туалет, ларек с картами — но все это заброшено, парковка потрескалась и заросла травой, пластиковое покрытие карт так пожелтело и помутнело, что на них уже ничего не разобрать. Это не важно; когда я окажусь там, пойму, куда попал и куда приведут тропы (еще различимые). Самая извилистая и крутая — к вершине гряды глинистых холмов, которые нависают над берегом озера. Это ледниковые друмлины — нагромождения камней, вывернутые уходившим ледником, который и сотворил котловину озера. За тысячи лет ветер нанес лёсса, так что возникли высокие обрывы и уступы, и тот же ветер придал им удивительные формы: одни похожи на шпили собора, другие на развалины замков или буддийские ступы, которые теперь слежались в неподвластный эрозии гранит. С другой, покатой стороны холмы покрывает лес, но с наветренной и озерной утесы отвесные, как стены, и почти голые. Тропа, по которой я поведу нас, заканчивается на наветренной стороне и довольно высоко. Отличный вид. Раньше там стояла оградка, но теперь ее нет.

Не так давно — то ли зимой, то ли прошлой осенью — Дарр Дубраули попытался убедить меня, что лучше бы в эту экспедицию не ходить. Какими бы ни были его мотивы, трудно описать, как это меня тронуло. Мы сидели в кухне, ужинали вареными яйцами и собачьими консервами (для него; Дарр Дубраули обожает сухой корм, и он недорогой).

— Это место. То место после смерти, куда ты думаешь попасть, — сказал он. — Послушай. Его не существует.

— Существует, — возразил я. — Уж ты-то, из всех живых существ, должен это знать.

— Ничего я не знаю, — буркнул он.

— Ты ведь относил их туда, — сказал я. — Многих и многих. Ты сам так сказал.

— Это они так говорили.

— Просто отведи нас к вратам, — сказал я. — Только об этом я прошу. Как отвел Певца.

Он вскинул голову, повернул клюв на помрак, вниз, на подень, — пытался подобрать слова.

— Это очень далеко.

— Да, возможно.

— Так далеко, что не важно, как далеко. Слишком далеко. Особенно для того, кто не умеет летать.

— Это очень далеко, — сказал я, — но туда легко попасть. Верно? Говорят, между мигом, когда я уже не здесь, и мгновением, когда я уже там, проходит меньше суток.

— Трудно в такое поверить, — заметил он. — Не находишь?

— Я справлюсь, если ты будешь со мной.

Он стоял и смотрел на меня сперва одним глазом, затем другим, и легко было понять, что он думает: «Ты-то там не был, а я был».

— Ладно, — сказал он, — я полечу с тобой докуда смогу. Но потом отправлюсь в другое место.

— Только об этом я и прошу.

— Там не место Воронам, — сказал он.

— Да, у вас свое место. Ты мне рассказывал, как летал туда, говорил, что это трудно, но возможно.

Он опять посмотрел на меня сперва одним глазом, затем другим.

— История о вишнях, — сказал я.

— Ах да, — кивнул Дарр Дубраули. — Эта.

И тут мне впервые пришло в голову, что Дарр Дубраули мог прожить жизни, которых сейчас не помнит, — слишком короткие, слишком скучные или просто потерянные в веках и не доступные ему ни рассказом, ни воспоминанием. Я думал об этом. И теперь пытаюсь понять: а те истории, которые он мне рассказывает, те жизни, которые помнит, — не выбирает ли он их для меня одного? Те, которые мне больше всего нужно услышать? Воронам он может рассказывать другие, интересные им. Эти же истории — мои. И вот последняя из них.

Койот, сказал я Дарру Дубраули. Это слово он не мог произнести, хоть и пробовал несколько раз, но тщетно. В любом случае зверь назвался другим именем, которое Дарр Дубраули тоже произнести не может: выходит только его обычное подражание тихому, спокойному и вопросительному собачьему «гав».

Уже должна была наступить ночь, но она почему-то задерживалась, словно солнце зависло на самом горизонте и не стало опускаться дальше. Дарр Дубраули следовал за зверем по заброшенным развалинам на берегу реки; незамеченными они пробирались мимо Людей, и те казались тусклыми, почти бесплотными. Света хватало для полета, и Дарр иногда летел, иначе не смог бы угнаться за побежкой Койота.

Зверь сказал Дарру, что он не из этих мест; не городской, нет: ему в городе не рады, и если Люди его поймают, прикончат без сожаления.

Само собой, сначала пусть поймают, а уж потом судят, сказал он. Если вообще будет суд, а его-то не будет, потому что меня не поймают, так что идем дальше.

Дарр попытался расспросить зверя о его странствиях, узнать, где он был, но млекопитающие, похоже, не чувствуют четырех направлений, так что ведать не ведают, где находятся в большом мире, хотя некоторые из них могут по запаху отследить свой извилистый след и вернуться откуда угодно куда угодно. И в темноте тоже.

Значит, оно далеко, сказал Дарр Дубраули, место, откуда ты пришел.

Не могу сказать.

Долго идти оттуда сюда?

Койот не ответил.

Ты всегда знал Людей?

«Знал Людей»? Да я их создал!

Ты создал Людей?

Ну, они сами так говорят.

Темные улицы тут и там освещали костры, которые Люди развели в высоких металлических бочках, и свет из окон, где каким-то образом присвоили свет города. Койот обходил световые пятна; на миг он задержался что-то куснуть. Пожевал, словно вкус ему не понравился, с отвращением поджал черные губы и проглотил. И непрестанно искал глазами угрозу.

Есть такая история, сказал он и потрусил дальше.

Я слушаю, сказал Дарр Дубраули.

Значит так, начал Койот. Была такая гигантская птица. А Людей тогда не было[107]. И эта птица ловила всех животных, уносила их на небо и там ела. И поймал этот летун, например, Жабу и взял ее в жены. А эта Жаба была теткой Орла, а он — моим дядей.

Жаба? Орла?

Это они так говорят, пояснил зверь и тихонько фыркнул. Дарр Дубраули решил, что он так смеется.

И что? — спросил Дарр Дубраули.

И то, что я, вот лично я забрался на небо. А Жаба мне и рассказала, как убить ее мужа, и выходит так, что я его убил. А дядя-Орел меня научил, что делать дальше. Нужно мне было отрезать мертвой птице крылья и выдернуть большие перья одно за другим...

Тут Дарр Дубраули, который как раз присел на фонарный столб передохнуть, плотнее сложил крылья и подобрал хвост.

А потом, протянул Койот, я посадил их в землю, чтобы создать деревья. Это были первые деревья. Ты еще слушаешь?

Скажи, поинтересовался Дарр Дубраули, а какого цвета была та птица?

Черной была та птица.

Хм.

А потом я посадил маленькие перья, и они стали Людьми. Людьми — чтобы заменить всех, кого унесли на небо и съели.

Ты создал Людей, сказал Дарр Дубраули. А теперь Люди охотятся за тобой.

Такие вот дела, сказал Койот.

А я, сказал Дарр Дубраули, когда-то был женат на Бобрихе.

Надо же.

Люди так сказали.

Койот остановился, осмотрелся по сторонам, оглянулся, присел посреди ржавой груды и принялся, извиваясь, протискиваться задом наперед в дыру, о которой явно знал раньше; потом он положил голову на скрещенные передние лапы, полизал царапину. Его трудно было там разглядеть или, быть может, просто трудно в него поверить. Дарр Дубраули уселся на обломке трубы.

А ты, значит, спросил он Дарра Дубраули, из другого места родом?

Из-за моря, сказал Дарр.

Из-за чего?

Не важно. Издалека.

Потом они оба долго смотрели друг на друга, думали одно и то же, но оба не знали, как задать вопрос. Дарр решил, что скажет: «Мы ведь обычно так долго не живем — мы, животные». Но вместо этого спросил: Это твою семью я видел?

Этих-то? Да. Жена моя и щенки.

Много их у тебя было?

Ты мне скажи, Ворона, весело ответил Койот. Ты мне расскажи, сколько у тебя было цыпляток, сколько подруг за все это время, и тогда я тебе скажу, где мы и почему здесь разговариваем.

И Дарр Дубраули рассказал.

Свет — ни закатный, ни рассветный — не менялся. Они не ели, но и не голодали. Дарру уже не нужно было объяснять, где он очутился. Там, где они пребывают, когда являются тем, что они есть; где истории Вороны и Койота можно рассказать и услышать. Койот слушал внимательно, иногда приподнимал большие уши, водил глазами по сторонам. Когда Дарр добрался до самого начала и тем закончил, Койот сказал: Ты, значит, украл вещь. Драгоценную Вещь.

Да.

И с тех пор она у тебя.

Да.

И ты не можешь умереть, пока снова к ней не прикоснешься, но кто знает, как и когда это будет.

Да.

Если вообще будет.

Да.

И они тебя ненавидели за то, что ты ее украл.

Да, сказал Дарр Дубраули.

Услышав слова Койота «тебя ненавидели за то, что ты ее украл», Дарр впервые поразмыслил об этом и решил, что это правда.

Так я и думал.

Койот зевнул, показав длинный язык и зубы; желтые глаза сошлись, язык лизнул черные губы.

А потом он рассказал такую историю:

Люди говорят, что когда-то они просто жили и жили без конца[108]. Смерти не было. И это было хорошо, только они продолжали заводить людских щенков, а те выросли, поели все богатство, прикончили еду, — в общем, их стало слишком много. И они так подумали, что неплохо бы, чтобы старые Люди просто куда-то уходили на время. Чтобы они были «мертвые». А когда Люди их захотят видеть, то можно будет позвать мертвых обратно пением и барабанным боем. Они долго обсуждали, хорошая это мысль или не очень, и говорили об этом много. Тогда еще были Люди, которые умели с нами разговаривать — с нами, с не-Людьми, — если хорошо учились и практиковались. И вот один из них пришел к нам — ну, то есть ко мне — и спросил, что я об этом думаю, и я сказал: нет, нужно, чтобы мертвые оставались мертвыми, уходили навсегда. Жизнь для живых, так я сказал. Это знаем мы, звери, а Люди не знают. Верно ведь? И тот человек принес мои слова на их советы, но они проголосовали против. Неплохо, конечно, чтобы появилась Смерть, решили они, но мысль, что живые никогда больше не увидят друзей и родных, для Людей оказалась слишком грустной.

И вот что они сделали: выстроили дом из травы, как у них заведено, чтобы складывать туда своих мертвых. И решили, что там должно быть две двери: одна — чтобы вносить мертвых, ее закроют, когда мертвые окажутся внутри; а другая — чтобы духи через нее возвращались, когда отдохнут (или что они там делают), и снова входили в свои старые тела. И эта дверь должна была всегда оставаться открытой.

Мне это все по-прежнему не нравилось. Во-первых, придется делиться, делиться со слишком многими, и не только им, но и мне. А земля та была довольно бедная. Поэтому — нет уж. Мертвый — значит мертвый. Если духи будут возвращаться, а мертвые вставать, что им делать? Где они сядут? Им что, вернут все их богатства? Это, конечно, не мое дело, но я понимал, что это неправильно, и решил что-нибудь придумать и сделать. А вот что, по их словам, произошло дальше: когда мертвых уложили в этом доме и подул ветер, который приносит обратно духов, я взял и закрыл для них дверь. Закрыл и держал, а ветер дул сильно, и я держал сильно, и ветер не смог открыть эту дверь.

И тогда наконец духи ушли. Решили, что дверь для них не сделали; что этот дом — только для мертвых, где духам быть запрещено. Так что они поняли — лучше уйти и сотворить себе другую землю. И они были правы.

Я это сделал, сказал Койот, я это задумал. Я сам, и никто другой.

И Люди меня за это возненавидели.

И пришли, чтобы меня убить.

Но тот, кто умел говорить с животными, — умный парень! — сказал, что придумал лучший способ меня наказать и знает, как это сделать. Он сказал: пусть живет долго, пусть никогда не умрет, пусть борется за каждую крошку, пусть всегда голодает, как голодают живые, пусть не знает отдыха, никогда не войдет в число духов, которые не знают ни жажды, ни голода, ни боли. И пусть боится смерти так же, как боится сейчас, вечно боится смерти, и всегда оглядывается, чтоб посмотреть, не идет ли Смерть следом.

Дарр Дубраули спросил: Как они это сделали? Как этого добились? Они тебе дали камень, или то, что на самом деле ничто, или...

Слишком давно было, не помню, сказал Койот. Но ведь получилось, видишь? С тех пор странствую, все ищу логово свое собственное. Даже если Люди и не знали этой истории, они всегда находили причину, чтобы меня прогнать, подстрелить или отравить. А иногда я попадаю в беду исключительно собственным умом, а потом меня ловят, убивают, и я заново узнаю, заново забываю. Вот уж точно все время оглядываюсь назад. Осторожным надо быть: следить, кто за тобой идет.

И всегда бежать, добавил Дарр Дубраули.

По большей части, да, согласился Койот. На утро.

На подень.

Каждый год уходишь чуть дальше. Бывает полегче там, где тебя никто не знает, и жизнь какое-то время получше. Но вот в чем шутка, Ворона: с того самого дня, как началась Смерть, все Люди умирают, и мертвые духи, как бы ни хотели вернуться и снова жить, не могут. И все из-за меня. А наказали меня за это как? Я боюсь Смерти больше, чем они сами, и все же не умираю.

Да, сказал Дарр Дубраули.

Уж им-то я больше помогать не буду, сказал Койот. Это наверняка.

Вокруг наконец начало светать. Наверное, ночь миновала и пришел день. Из домов выходили Люди с пластиковыми ведрами и детьми, их безмолвные тени стали плотнее. Ворона и Койот оказались на высоком берегу, откуда открывался вид на город за рекой во всей его бесконечности: улицы, начерченные на земле, высотки в центре, невидимое в этот миг разрушение. Рассвет пробивался через дым его дыхания, огни города по очереди гасли с приходом дня. На мостах возникли машины, которых там прежде не было.

«Двое бедных зверей, рожденных, чтобы умереть, — подумал Дарр Дубраули. — Попали в ловушку, какой и не ждали. Попытались помочь Людям или спасти себя». Он вдруг понял — и это впервые пришло ему в голову, — что по всему огромному круглому миру Лисяты могут быть и другие вроде него или Койота. Может быть, даже по одному на каждый вид зверя и птицы — глупые мудрецы, что попали в людские истории и людские надежды и с тех пор странствуют по чужому царству, разыскивая, находя и теряя Самую Драгоценную Вещь: они крадут ее для себя, прячут, теряют и забывают, где она была. Ту вещь, которая убивает Смерть — всеобщего убийцу, дар Койота, то, что Люди больше всего ненавидят и боятся, но без чего никак не могут обойтись.

И Дарр Дубраули рассмеялся. Он хохотал вороньим смехом, который кажется таким глумливым, таким злым и грубым всему миру, кроме самих Ворон.

Им бы радоваться, сказал он, что мы это сделали, верно? Что мы у них украли смерть Смерти, чтобы они ее никогда не получили, как бы ни старались, как бы того ни хотели. Это ведь для них хорошо, выходит? Повезло им, а?

Ты меня спрашиваешь? — отозвался Койот. Он выбрался из своей норы и поднял заднюю лапу, чтобы пометить землю парой капель. В небе одни Вороны звали других на пир, летели во множестве к горе у конца Имра.

Ну, лично я думаю, им повезло, сказал Дарр Дубраули. А мы что с того получили?

Истории, ответил Койот. Хоть ты это и без меня знаешь. Мы с тобой уже состоим из одних историй, братец. Потому и не умираем, даже когда умираем.

Стоял день, настоящий день, и он рисковал: пора забираться под землю, к жене и детенышам. Он опустил черный нос к земле, унюхал что мог и выбрал направление. Уходя, он по-койотьи повернул острую голову к Дарру.

Ну, не увидимся, птица смерти, сказал он. И тихонько фыркнул, и в тот миг Дарр Дубраули знал, что этот смех мог бы изменить мир, если бы Койот не отрекся от этой силы.

Это была последняя история — история, которую Дарр Дубраули рассказал мне в последний мой день на земле.

Что ж, Читатель — ты, в чье существование я верю лишь наполовину и кого, в общем-то, полагаю собою самим, — думаю, по этим страницам, заполненным моим почерком, ты сможешь догадаться, что путь не закончился так, как предполагалось. Все верно. Однако я не уверен, что смогу рассказать, что же произошло — если вообще что-то произошло. Больше я ни в чем не уверен.

Мы точно уехали в пикапе, Барбара за рулем, а я с ребенком в изношенной джинсовой куртке — не в переноске на животе, а просто на руках. Он будто ничего не весил и все время двигался, закидывал голову назад, хватал напряженными ручками воздух. Дарр Дубраули летел рядом, время от времени обгонял нас, один раз промчался так близко к открытому окну, что Барбара инстинктивно пригнулась; иногда мы теряли его из виду и останавливались, только чтобы увидеть и услышать его впереди. Путь показался долгим — дольше, чем я помнил или воображал, — и все же, когда перед нами возник въезд в парк, я удивился, и на миг сердце мое взбунтовалось.

— Сюда, — сказал я.

— Ага, — кивнула Барбара и повернула руль.

Очень скоро стало ясно, что пикап не уедет далеко от входа. Весна еще толком не началась, но тепло уже породило уйму вьюнков и каких-то похожих на кудзу[113] растений, которые я не мог назвать; все они переплелись и пытались забраться на высокие деревья, как сумасшедшие карабкаются друг по другу, чтобы выбраться из ямы. На деревьях уже красовались густые плащи из лоз, которые прежде я видел только вдоль трасс, где в воздухе полно углекислого газа от машин. Где эти набрались сил, я не знаю; мы будто попали на другую планету.

Мало кто сейчас уходит из того же мира, в котором родился. И здесь, и вообще на земле, насколько я могу судить; простейшие и самые неизменные людские сообщества за последний век так раздробились, люди попали в такую центрифугу перемен и потерь, что уже не с чем прощаться. Я покидал этот мир, но не свой мир.

Барбара вышла из машины, но прежде вынула ключи и аккуратно положила в карман. Я держал ребенка в одном подгузнике, пока она пристегивала к себе переноску. Она усадила сына в нее и кивнула. Я вдруг осознал, что никогда не слышал, чтобы она с ним говорила. Издалека, где виднелось начало тропы, послышался голос Вороны.

Подниматься пришлось дольше, чем когда я в последний раз приходил сюда с Деброй. Я думал, что Дебра будет со мной по пути наверх, но она, похоже, не хотела иметь никакого отношения к этому походу; она испытывала перед самоубийством ужас, которого я не разделял, но научился о нем не говорить. Время от времени мы останавливались, чтобы передохнуть, и тогда к нам возвращался Дарр Дубраули: садился на ветку и смотрел на нас. Я никогда не решался говорить с ним в присутствии Барбары — не хотел, чтобы она решила, будто я свихнулся. Теперь это было уже не важно.

— Тебе знакомы эти пути? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Знакомы только кличи птиц. И все.

— Ясно, — сказал я, а потом: — Там день — это ночь?

Дарр Дубраули по-вороньи пожал плечами: это ведь не его странствие.

— Ну, думаю, так было раньше, — сказал он. — Кто знает? Там каждый раз все иначе.

Мой старый страх перед темнотой; иногда он кажется мне проклятьем, которое наслала моя мать. Я подумал: что бы ни ждало меня, я буду не один. Но разумеется, даже этого мне никто не мог обещать. Как бы то ни было, когда я вывел нас к обрыву, день уже клонился к вечеру. Холодный ветер с озера злил деревья и студил жаркий воздух.

— Всего несколько шагов еще, — сказал я Барбаре. — Давай посидим и подождем немного.

— Подождем?

— Подождем темноты или сумерек. Чтобы там настал день. Ночь здесь — это день там: он мне так сказал, — проговорил я и поднял глаза; Дарр Дубраули молча смотрел вниз.

В общем, мы сидели и ждали заката, все трое завернулись в одеяла, чтобы защититься каждый от своего озноба, а Дарр Дубраули устроился на длинной ветке дерева, названия которого я не знаю. Я держал в руке толстую теплую ладонь Барбары, а может, это она держала меня за руку: оба мы понимали, что можем утратить мужество и решимость. Когда солнце опустилось за лес, мы поднялись и пошли к гребню. Ступать нужно было осторожно. И Барбаре тоже: она почти не чувствовала ног из-за диабета и шла раскинув руки, словно нащупывала путь в темноте. Но мы вышли на нужное место — широкий уступ, голый и плоский, выступающий над утесом. Барбара снова взяла меня за руку. Она тихонько плакала, но не горько; маленькая головка с черно-желтыми полосами негромко замычала ей в ответ. Я понял, что медлить нельзя.

— Itur in antiquam silvam, — сказал я.

— Аминь, — отозвалась Барбара.

С громким криком — вызов? отчаяние? призыв? — Дарр Дубраули сорвался с ветки и спикировал сквозь темнеющий воздух, благороднее и проще любого живого существа. Мы тоже вскрикнули — наши голоса я слышу даже теперь — и шагнули в воздух.

Тут же оказалось, что мы не падаем, а карабкаемся, только не вверх, а вниз, спускаемся по отвесной стене: словно наши тела уже сгинули внизу и оставили души добираться своим ходом. Путь был неблизкий; мы цеплялись за чахлые ветки, нащупывали ногами опоры.

Не думала, что будет так, сказала Барбара.

Мы вышли на тропу меж треснувших валунов, не такую крутую и вполне широкую, чтобы мы хотя бы смогли повернуться лицом в ту сторону, куда шли. Впереди я увидел Ворону. Дарр Дубраули перелетал с одной ветки на другую, встряхивал крыльями и хвостом — раз, другой, третий, в своей обычной манере.

В конце концов тропа привела нас на каменистый берег озера. Вокруг стоял не день, но и не ночь. Галька шелестела, низкие волны накатывались на берег и, уходя, тянули за собой камешки, а потом возвращались и толкали их обратно. Невозможно было поверить, что тут только этот берег и все.

Мы уже там? — крикнул я Дарру Дубраули.

Мы там, где мы есть, услышал я в ответ.

Еще долго?

Долго, сказал он. Не знаю сколько.

Я хотел сказать, что мы трое не сможем уйти далеко, но это было бессмысленно, да и идти оказалось нетрудно: будто воображаешь долгий путь, а не идешь на самом деле. Мы повернули налево. Вскоре берег расширился; темное озеро отступило, словно не хотело с нами связываться. Дарр рассказывал мне, что даже ему все на этой стороне — деревья и камни, сам воздух — кажется исполненным сознательной воли, предпочтений и привычек, хотя Воронам в Ка такое незнакомо. Но для Людей оно так повсюду, думает он; а в Имре то, что люди считают правдой, — правда.

Вдруг оказалось, что мы уже не по берегу идем, а вошли в другое пространство, в лес: мне показалось, буковый, но света не хватало, чтобы сказать наверняка. Как и в любом буковом лесу, подлеска почти не было, только земля под палой листвой. И тишина.

Дарр Дубраули пролетел у нас над головами — черная тень на фоне серых стволов, — и, увидев его, я уверился, что мы вблизи от того места, куда нам суждено прийти. А потом он спустился и сел на землю, поджидая нас.

Никого, сказал я ему, когда подошел к тому месту, где он рылся в листве — может, надеялся найти желуди. Мы никого другого не видели. Где же они все?

Он поднял голову, огляделся, словно и сам только что это заметил. То, чего я боялся больше всего: стылое место без света, без движения, вечность наедине с двумя моими неизменными спутниками.

Мы еще не пришли туда, сказал он. Всё еще дальше.

Мне показалось, что он говорил уже не так уверенно, как прежде. Он взмахнул крыльями так, что во все стороны полетела листва, и сел на низкую ветку. Ему не нравится смотреть на меня снизу вверх: это древний инстинкт.

Пошли, сказал он.

Не могу сказать, сколько мы блуждали, искали, куда идти, где нам нужно оказаться; у меня есть лишь одно основание полагать, что времени на это ушло много, а не мало. Барбара, зная (или лишь вспоминая), как трудно ей было ходить, часто просила нас остановиться, чтобы отдохнуть, и мы останавливались, но на самом-то деле она не уставала, да и я тоже. То и дело я слышал за спиной, как она шепчет что-то ребенку, а потом молчит, словно слушает его ответы. Когда мы шли бок о бок, я рассказывал ей о Дарре Дубраули — истории, которые не решался поведать прежде: как и Дебра, она не любит Ворон, она это ясно дала понять, и то, что я передавал ей истории, которые, по моим словам, принадлежали ему, могло показаться жестокостью или легким помешательством.

Но здесь она слушала; иногда смеялась, и этот звук, похоже, раздражал лес и деревья.

Я рассказал ей, как Дарр Дубраули искал Ничто в землях ее предков (если он и вправду был там, а они были ее предками). Я рассказал ей, как он пересек море с Крачками, и она кивала, хотя говорила, что никогда не видела моря, только по телевизору. Я рассказал ей, как Дарр Дубраули попытался вернуть свою умершую подругу из вороньей страны мертвых, и она сказала, что вроде бы слышала похожую историю раньше, но о другом существе[114]. И все это время Дарр Дубраули летел над нами и перед нами, или усаживался на голую землю, или шел, по-вороньи покачивая головой при каждом шаге и поглядывая то в одну сторону, то в другую. Услышал ли он, понял ли — этого я не знаю. Думаю, он уже начал отдаляться от нас. И это было правильно, потому что лишь он один (как я думал) все еще был среди живых.

Сколько бы ни ушло времени, наконец мы достигли последнего места, ибо оно существует, по крайней мере, существовало для нас.

Сам лес не изменился — изменился так мало, что можно было подумать, будто мы ходим кругами, а Дарр Дубраули не может здесь указать нам на подень или помрак. Но лес стал более... отстраненным и в то же время более знакомым, словно мы и ушли, и пришли в памятное нам место. Не знаю, как лучше это описать. Деревьев стало меньше, они росли дальше друг от друга, старые и больные. Трава выедена, молодые ростки подкушены знакомым образом. Потом на миг подул ветер, шевельнул ветки больших деревьев — здесь казалось, будто они указывают одновременно во многих направлениях множеством дрожащих пальцев и сами подняли ветер этим движением.

Олени, сказала Барбара.

И они там были — Олени, много Оленей или один Олень, повторенный много раз. Они стояли на разном расстоянии от нас. Ничем не отличались от Оленей у меня во дворе и в полях за ним; один за другим поднимали голову, смотрели на нас огромными глазами, одновременно спокойными и тревожными, словно думали, остаться или бежать.

Те, кого мы убили, проговорила Барбара и перекрестилась. Нельзя было, добавила она.

Не знаю, имела ли она в виду меня и себя — я-то в жизни не убил Оленя, — или нас, Людей, или свой народ в давно ушедших веках. Мне взгляды Оленей не показались укоризненными. Но в них проглядывало некоторое намерение или ожидание. И тут — как же это произошло? Мы никуда не сворачивали, не выходили на другую тропу — но оно возникло перед нами, то место или точка, к которой мы шли, совсем рядом.

Это была дверь.

Не поляна, не просвет на тропе, не вход в иную страну; не врата, дверь. Чем ближе мы подходили, тем больше она становилась: крепкая, строгая двустворчатая дверь, часть рукотворного мира, почти египетская в своей монументальной простоте; высокая, укрепленная в каменной кладке у порога. И не было никакой стены, за которую бы она вела; стояла одна, и безмолвный лес вокруг.

Что это за дверь? — спросила Барбара.

Думаю, ваша, сказал Дарр Дубраули.

И она была нашей. Вход, который мы создали тем, что пришли к нему. Дверь, в которую ушла на глазах у Дарра Анна Кун, хотя эта дверь — не ее дверь. Глубокий колодец, в который спускался Певец, а после него Брат; курган, на котором рассказывала истории Лисья Шапка. Но хоть она и была нашей — была здесь для нас, — еще прежде, чем я подошел к ней, понял, что не смогу ее открыть. Я поднялся по низким ступенькам, которые почему-то казались истертыми за долгие годы. Не было ни ручки, ни петли, ни замочной скважины; открыть или закрыть ее можно было только толчком. Я положил руку на правую створку и толкнул, а потом то же сделал с левой, но не почувствовал сопротивления. Я отвернулся.

Дарр Дубраули подлетел и уселся на притолоку. Перепрыгивал туда-сюда по косяку, смотрел вниз, разглядывал, думал. На миг он исчез, спрыгнул на другую сторону, а потом появился, обойдя ее кругом. Он запрыгнул на порог и постучал клювом в дверь: тук-тук-тук. На миг дверь словно возмутилась, но потом снова стала тем, чем была. Дарр Дубраули повернулся к нам.

Со всех сторон одинаковая, сообщил он.

Да, сказал я. Я так и думал.

Не было смысла обходить ее. Не было другого пути в Иные Земли, только через нее. Барбара тоже подошла и прикоснулась к ней, и на секунду во мне вспыхнула надежда: я вспомнил, как дверь, в которую ушла Анна Кун, распахнулась от ее прикосновения; но ничего не произошло. Барбара ударила в дверь кулаком. Потом отвернулась, села на широкую ступеньку, уперла локоть в колено, а щеку положила на ладонь. Я хотел сказать, что, если мы подождем, дверь может открыться, но знал, что это не так и проку от этих слов не будет. Надежде здесь нет места — это общеизвестно[115].

Нас не впустили.

Может, дело в нас? Мы чего-то не сделали, не произнесли какую-то молитву? Или для мертвых уже нет места — столькие уже умерли в Имре, что новым душам не рады? Мы этого не могли знать. Может, в той земле и нет больше мертвых, может, они умерли снова, исчезли, и, даже если бы нам позволили войти, мы бы увидели только пустошь и Оленей.

Кто ее закрыл? — спросила Барбара. Те, кто прошел, заперли дверь изнутри — или ее захлопнули за ними?

Я не знал. Я тоже сел на ступеньку, у другого косяка. Возможно, дверь закрыли не изнутри, но снаружи, заперли те, кто оставался по эту сторону, — может, она закрылась под напором всей общности живых, которые теперь не верят, что в такую дверь можно пройти, больше не чувствуют нужды требовать право на вход. Живой или мертвый, ты не можешь отправиться на небеса, или на Остров Блаженных, или в любую другую страну теней, если не веришь, что они ждут тебя, что врата открыты — или откроются для тебя, когда ты придешь к ним в свой срок.

Неужели страна мертвых закрылась, как разорившийся магазин, как храм, оставленный богом и покинутый жрецами? Больше мне ничего не приходило в голову.

Ладно, сказал с притолоки Дарр Дубраули. Я полетел.

Постой! — в ужасе закричал я.

Я сделал то, что обещал сделать, сказал он. Вы здесь.

Но нас не впускают.

Дарр Дубраули поднял голову, посмотрел в одну сторону, в другую; принял обычную позу — пожал плечами. Он свое дело сделал.

Куда ты полетишь? — спросил я. А если ты не сможешь улететь отсюда?

Думаю, смогу. Улетал уже, и не раз.

А потом?

Отправлюсь искать себе смерть, ответил он.

Смерть?

Только этого я и хочу.

Но ты ведь уже умирал.

Нет, ответил он.

«Искать себе смерть». Я понял, что он имеет в виду: он умирал, много раз умирал, но не умер; он никогда не умирал, как умирает Ворона, без остатка, без того, чтобы высвободилась вторая сущность, не умирал, и всё.

Но где? — спросил я. Я потерял всякое чувство направления, забыл, где лево и право.

На поклюв, ответил он. Далеко на поклюв.

На север. Но почему?

Некоторое время он не отвечал, только открывал клюв, словно хотел заговорить, но молчал. А потом сказал, что ту Вещь, которую он нашел и украл, Вещь, которая принесла ему так много бед, он нашел в Имре; но он думает, что далеко на поклюве есть земли вне или за пределами Имра, земли, где Имра нет, земли, где все так, как было в начале. Хорошие земли для Ворон. Где Во́роны по-прежнему следуют за Волками, а Вороны — за Во́ронами. Там можно найти, сказал он, другую вещь, не такую, как та.

На это может уйти много времени, сказал я.

Может, согласился он. Много времени на то, чтобы узнать, что это за вещь. Вещь это вообще или что-то другое, не вещь. Я нашел ее для своей подруги Лисяты, не зная этого.

Он спрыгнул с притолоки и приземлился рядом со мной на потертом камне.

Спасибо за компанию, сказал он. И за твои слова.

Слезам здесь не было места, так же как и надежде. Конечно, он не мог остаться; и, как бы я ни хотел его удержать, еще сильнее я желал, чтобы мой друг нашел то, чего хотел для себя. Может, он и вправду сможет ее найти там, где вторжение Людей — Имр — слабо. Откуда мне знать? Может, ему придется просто пережить Имр: жить и умирать снова и снова, пока этот неумолчный, недовольный, ворчливый, раздражительный голос наконец не замолкнет. Пока все Вороны не вернутся в Ка и не позабудут все, чему научились в Имре. Пока мир Людей не схлопнется до того, чем был вначале, и нигде не останется ничего, кроме прекрасного, спокойного духа мира без мысли.

Но он не улетал. Быть может, погрузился в неподвижность конца времен посреди пустоты. Казалось, мы будем просто сидеть там вечно, превратимся в древние каменные статуи: с одной стороны — Барбара с ребенком, с другой — мы с Вороной; предостережение другим душам.

А потом он подпрыгнул, всколыхнув этот мир, и взлетел, повернул в одну сторону, в другую, хотя здесь все стороны были одинаковы, и без всякого клича скрылся из виду; я его больше не видел. Лес снова затих.

Барбара сказала: Что нам делать теперь?

Я не знал. Казалось, на этот вопрос нельзя ответить, нельзя даже задать его здесь, в этом месте. Но что-то же должно было произойти потом. Даже Олени, щипавшие траву, словно ждали, когда же мы что-то сделаем. А потом изнутри джинсовой куртки в руках Барбары поднялась головка ее сына, словно он только что проснулся. Его узкие глазки моргнули. Странный, безгубый рот открылся, шевельнулся, словно жевал или сосал что-то, но нет: Барбара наклонилась к нему, придвинула ухо к его лицу, а потом посмотрела на меня.

Он говорит — возвращайтесь, сказала она.

Казалось, будто мы возвращаемся так же, как и пришли, но я узнал — как узнал и Дарр Дубраули, — что здесь невозможно вернуться той же дорогой. И не только здесь. Везде. Ты всегда идешь вперед и только вперед.

Нашим проводником теперь стал ребенок, который то ли помнил, то ли различал путь. «Туда», слышала Барбара его свистящий, еле слышный шепот, и снова «Туда», и этого было достаточно. Он был впереди — выглядывал из своей переноски; затем Барбара, которая его несла; следом за ней я, иногда хватаясь за ее плечо, потому что с каждым шагом боялся, что не смогу идти дальше. Мы снова вышли на каменистый берег и теперь зашагали в другую сторону вокруг озера; вода плескалась о берег слева от нас, а холмы оказались справа.

Здесь, прошептал наконец ребенок.

Я посмотрел наверх. Невозможно было сказать, здесь ли мы спускались. Если здесь, то мы совершили невозможное. Плоский серый свет стирал измерения, выступы, неровности; легче взобраться на тучу, чем на эту стену. Но мы полезли, и теперь я оказался впереди, а она с ребенком сзади. И путь — уступ для ноги, корень для руки — появлялся там и тогда, где и когда его нащупывали. Вскоре я обнаружил, что, хорошо ухватившись, могу поворачиваться и подтягивать Барбару с ребенком, а потом лезть дальше. Серые птицы пролетали мимо нас на бесшумных крыльях и снова взмывали ввысь. Но мы будто не двигались с места; я не видел конца подъему, не видел неба, только непроглядную ночь впереди. А потом услышал шум воды: сперва отдельные капли, а потом ровный поток. Ребенок тоже его услышал и принялся издавать тот же звук.

Он смеется, сказала Барбара.

Камни под моей левой рукой оказались мокрыми, я осторожно сдвинулся туда и нащупал изгиб; текущий с высоты ручей промыл глинистую почву и вырезал множество уступов, словно ступеней, — нелегкий подъем, но он точно ведет наверх. Воздух расцветился — я сам не знаю, что хочу этим сказать, — стал более ярким, легким, наполнился блеском прозрачных капель. Из промытой потоком трубы или тоннеля я увидел наверху круг ночного неба — кажется, лунный свет, хотя и не саму луну.

Туда, сказал ребенок. Его мать снова плакала, но я уже не мог сказать отчего. Мы карабкались наверх — путь столь же долгий, как и вниз, — хотя мы двое, мы трое никак не могли быть на такое способны. И наконец мы выбрались на поверхность из глубин земли, вышли под ночное небо и снова увидели звезды[116].

Думаю, мы больше не увидимся с Дарром Дубраули. Может, он был вовсе не тем, что я будто бы знал о нем, а теперь он вернулся в мир, о котором я ничего не могу знать. Может, я его и вовсе не знал; и, может быть, он не знал меня, не хотел знать, не думал, что может узнать. Но я все равно буду высматривать его и прислушиваться — не смогу иначе.

Теперь я знаю, почему он не хотел идти с нами, вести нас. Потому что был уверен: когда мы прыгнем с обрыва в смерть, мы не сможем войти туда, куда надеялись, — куда он под моим напором пообещал нас привести. Не потому, что эта земля закрыта для нас; в некотором смысле мы прошли в нее очень легко. Нет. Он пытался мне объяснить, что в землю мертвых Людей — Имр — могут войти только живые. Только живые могут отправиться туда отсюда, пересечь реку, увидеть тех, кого знают или о ком знают, и поговорить с ними, похитить оттуда сокровища. Живые создают Страну Смерти и ее обитателей тем, что идут туда — и возвращаются с рассказом о ней. Но мертвые Люди не могут жить там, не могут пойти туда или куда бы то ни было — они мертвы.

Если это так, то я живым вошел в Страну Смерти, если вообще входил, и Дарр Дубраули это знал. Как такое стало возможно, была ли то благодать, проклятье или сон Основы[117], — что ж, мне не узнать. Втроем мы отправились в путь и нашли Страну Смерти закрытой и заброшенной. Мертвые, некогда жившие там, те, к кому мы должны были присоединиться, пропали. Это мой рассказ. Но если страна была только моей, значит и двери закрыты во мне одном.

Я это понял, когда проснулся следующей ночью: во сне я бежал за Дарром Дубраули, который улетал от меня прочь. Я лежал ничком в кровати (потому что я, как говорится, жив-живехонек[118]). Лежал тихо, чтобы не разбудить ребенка, о котором, похоже, мне теперь предстоит заботиться — о нем и о его матери, пока я жив. Я вспомнил Дебру, увидел ее босые ноги на серой траве, на которую не мог ступить, увидел, что она идет так же, как ходила здесь. И подумал: нет, мертвые живут там — и знают себя и других. Я знаю, что это так; не может быть иначе. Но быть мертвым — не то же самое, что жить как прежде, только в другом месте; но и не жить только в воспоминаниях, или в темной обители могил, или в голосах, которые якобы слышат еще живые. Посмертие не похоже ни на одну из историй, которые рассказывали путники, посетившие это царство, или духи, утверждавшие, что пришли из него. Нет. Но я верю, что, хотя их жизнь навсегда отделена от той, которой живем мы под небом и солнцем, мы можем кое-что о ней узнать; потому что часть своей жизни мы проводим так, как живут они, в царстве, похожем на то, где живут они. Во сне.

Во сне мы странствуем по другим мирам; бродим по дорогам, входим в комнаты, говорим со встреченными людьми и созданиями. Встречаемся с родными и умершими, какими они были в юности, своей и нашей, — или преображенными, иными. Мы видим и слышим, но не можем осязать или чувствовать запах. Мы знаем, где мы, пока мы там, но не знаем, что мы знаем: только проснувшись, мы узнаем, что видели, слышали и чувствовали. Обычно мы знаем, что видели и чувствовали намного больше, но не можем вспомнить, и опыт этот теряется навсегда; по сути, он никогда и не принадлежал нам.

И я подумал, что так же должно быть и в смертном сне: там тоже мы будем совершать поступки, узнавать истины, странствовать, встречаться с другими душами, думать о живых, гадать, ужасаться и радоваться и идти только вперед. Разница в том, что от смерти мы никогда-никогда не пробудимся, чтобы узнать о ней.

Я лежал, пока не начало светать и не вернулась привычная боль — боль, которая доподлинно говорит мне, что я не ходил туда, куда думал, что ходил, а если и ходил, то сейчас уже не там. Я слышал тяжелое дыхание из соседней комнаты. Я слушал, как перекликаются Вороны где-то неподалеку, а потом выскользнул из постели и подошел к окну с безнадежной надеждой или суеверным ожиданием; но Ворон там вовсе не было. Зато мне показалось, что я различаю гибкие, неспешные тени одного или двух Оленей в тумане — настоящих, обычных Оленей этого мира, настоящих, как боль.

Я вернулся. Мы всё еще здесь.