Дырочки от её каблуков начинались от самого угла и далее аккуратной цепочкой по мягкому от несусветной жары асфальту тянулись вдоль всей улицы, круто обрываясь у огромного, грубо отесанного камня, служившего порогом этому странному двухэтажному дому.

Куцый козырек над дверью отбрасывал узкую, не дарящую защиты тень, в которую Александра безуспешно пыталась теперь вжаться. Огромная шершавая дверь цвета осенней грязи и подмалевков Леонардо да Винчи стояла перед лицом, словно гробовая доска. А вокруг, за спиной, бушевала августовская жара. Солнце с размаху обрушивалось на неприступные бетонные стены многоэтажек, делая их на несколько тонов светлее, гнало слепящие волны света вдоль строгих геометрических окон, неожиданно сигналя оранжевым в листьях единственного на всю улицу чахлого платана. Окруженная монолитными гигантами, средневековая лачуга казалась утлым суденышком меж военных кораблей в глубоководье 16-го микрорайона Парижа.

Теряя терпение, Александра снова нажала на кнопку медного звонка, на этот раз усиливая давление пальца посылом плеча. И снова что-то жалобно ойкнуло внутри дома, но никаких других звуков за этим не последовало - ни шарканья старческих ног, ни щелчка замка, ни звяканья цепочки.

Наоборот, казалось, тишина за дверью ещё более сгустилась. С усилием она взглянула вверх, пытаясь разглядеть что-то в окнах дома, но все три окна были темны и слепы, залеплены белесыми бельмами пыли.

А беззвучная солнечная канонада, казалось, усиливалась. Все ближе взрывались солнечные лучи, все громче звенели в ушах полыхающие огнем стекла. Все сильнее упирался в спину жар, пихая, пиная, подталкивая её к мертвому дому.

Неожиданно у неё закружилась голова; ловя ртом раскаленный воздух, она почувствовала, что теряет равновесие; её качнуло, словно на палубе накренившегося корабля. Волны покатили, побежали, понесли… Подавшись вперед, она уперлась рукой в глухую дверь. Неожиданно твердь поддалась, приоткрылась, и Александра споткнулась вовнутрь затхлого, сыроватого пространства.

Прихожая оказалась неожиданно просторной и правильно квадратной, пропитанной резким ароматом гнилых балок и пыли. Сквозь мансардное окно высоко над её головой внутрь проникал тусклый свет. Стены были покрыты зеленым выцветшим шелком, украшенным кое-где разновеликими пятнами старых протечек. Направо начиналась массивная дубовая лестница на второй этаж. Впереди высилась плотно закрытая дверь, ведущая, по всей видимости, в гостиную.

- Княгиня! - громко позвала Александра и испугалась собственного голоса.

Внезапно она ощутила, что за её спиной кто-то стоит.

Резко обернувшись, в огромном, почти двухметровом зеркале она увидела размытый силуэт.

Она сделала шаг навстречу - и отражение приобрело знакомые черты. Она смотрела на саму себя, обрамленную роскошной резной рамой, - ангелочки, раковины, цветы и дельфины были переплетены в прекрасном замысловатом узоре, увенчанном гербом, который поддерживали лев и единорог.

Хотя род Оболенских был древним, зеркало это никак не могло принадлежать к семейным реликвиям княгини: судя по гербу, раму вырезали для жилища Карла II где-нибудь в семидесятых годах XVII века. Под зеркалом помещался столик современной, но дорогой работы - два дельфина поддерживали хвостами столешницу из композитного мрамора, заставленную китайскими вазочками.

Рядом со столом примостился пустой мольберт.

«Уходи», - отчетливо пронеслось в голове.

Она остановилась и прислушалась. Затем ещё раз позвала:

- Госпожа княгиня!

Пустой мольберт смущал, не давая сосредоточиться. Она приблизилась и коснулась его дорогого полированного бока с типичным французским дизайном верха в форме лиры. На подставке лежал толстый слой пыли, четко очерчивающий контуры невидимой картины. Судя по тому, что в месте, где стояла картина, пыли практически не было, сняли её с мольберта совсем недавно. Сердце забилось так громко, словно кто-то внутри Александры колотил кулаком в барабан. Не колеблясь, она шагнула вперед и с силой толкнула от себя дверь гостиной.

Тихий солнечный свет, пригашенный царившей в комнате полумглой, просачивался сквозь полузакрытые шторы и, небрежно обведя контуры предметов, разливался посередине залы лужицей охристого ковра. Заставленное комодами, креслами, диванами и столиками пространство гостиной являло собой резкий контраст с высоченными голыми стенами. На фоне поблекшего цветочного узора обоев четко выделялись более яркие пятна в форме овалов, прямоугольников и квадратов - выдавая места, где ещё недавно висели полотна. Уникальная коллекция русской живописи исчезла без следа.

Внезапно обессилев, Александра опустилась в огромное разлапистое кресло в стиле Луи XVI, с драконами и бабочками по обивке, втиснутое между шоколадно-кремовым столиком для игр, ещё одним креслом с жесткой прямоугольной спинкой потертого синего бархата и инкрустированным бюро, причем ощущение у неё было такое, словно она ненароком плюхнулась прямо в невидимую душу княгини Оболенской.

На противоположной стене возвышался чудовищный средневековый камин, над которым ярким прямоугольником зияла пустота от огромного исчезнувшего холста. По обеим сторонам от камина двумя рядами, один под другим, также наличествовали прямоугольные силуэты значительно меньших размеров. В простенках между трех высоких окон, затянутых в корсеты гардин, маячили в основном небольшие овалы: видимо, здесь висели портретные миниатюры. Собрание семейных портретов, исчезнувшее вместе с хозяйкой…

Александра перевела взгляд на противоположную от окон стену - на выцветшие обои с пятнами все тех же геометрических аномалий - распятыми призраками великих полотен. Кое-где вдоль стены со специальных повесочных карнизов для живописи ещё свисали одинокие шнуры - словно здесь готовились к казни армии лилипутов.

…Звук шагов приближался. Нет, теперь ошибиться было невозможно - смутное ощущение тревоги переросло в уверенность: кто-то тихо подошел к гостиной и остановился.

Она обернулась и вдруг обнаружила, что дверь захлопнута. От ужаса она не смогла встать. Хотела - но не смогла. Она ясно ощутила, что за ней наблюдает сквозь закрытую дверь, сквозь старинные доски, покрытые облупленной кремовой краской, тот, для кого ничто материальное не является помехой.

Прошли мучительные секунды. Наконец дверь открылась, и в комнате вдруг стало темнее - на пороге возник человек в костюме цвета ламповой сажи. Несколько секунд его жесткая фигура плавно вдвигалась в комнату, по мере движения отбрасывая на предметы едва уловимую черную тень.

- Я опоздала? - с трудом выговорила Александра.

Ей наконец удалось подняться.

Мужчина отрицательно покачал головой, не спуская с неё цепкого взгляда.

- Она умерла?

- Нет. - При этом он снова качнул головой. - Если только у вас нет более точной информации.

Она чуть заметно ссутулилась.

- Я прошу прощения. - Она искала слова, чтобы его убедить. - Дверь оказалась открытой, и я вошла.

Он продолжал её рассматривать, словно опытный энтомолог, обнаруживший у себя на кресле редкую бабочку. Александра почувствовала невидимый сачок у себя над головой.

- Княгиня сама назначила мне сегодня встречу.

Защищаясь от его взгляда, она подала ему письмо. Он быстро выхватил конверт из её рук:

- Это все?

Она не успела скрыть от него своё замешательство. Фотографию, приложенную к письму княгиней, она ещё в самолете вынула из конверта и спрятала отдельно.

- Что ещё передала вам княгиня? - Он повысил голос.

- Ничего, - как можно убедительнее проговорила она.

- Ничего?!

Он ей не поверил.

- Ничего, - снова подтвердила она и протянула руку, намереваясь забрать письмо.

Но он сделал вид, что не понял её жеста, и тут же спрятал конверт в карман.

Невидимый сачок неожиданно накрыл её, отрезая путь к спасению. Она поняла, что сейчас он вызовет полицию или случится что-то похуже.

Она похолодела. Её могут обвинить в краже коллекции. Теперь терять было нечего.

- Где картины княгини? - Она дерзко взглянула ему в лицо.

И тут же почувствовала, что выбирается из-под железного ободка на волю. Мужчина нестрашно усмехнулся:

- Картины княгини в банке. - Он помолчал, а потом прибавил: - А сама она уехала в Монако. Так что вы напрасно явились.

- Но как же так…

- А вот так, - совсем уже развеселился он. - Пожилой, забывчивый человек. Чего же вы хотели?

Действительно, чего? Неужели же она всерьез поверила, что после стольких лет вся эта история вдруг завершится так легко и безболезненно и не будет больше ни предательств, ни позора, ни смертей?

- Когда княгиня возвращается? - спросила она наконец, сама понимая бессмысленность своёго вопроса.

Мужчина легко пожал плечами:

- Когда она вернется, мы непременно вам об этом сообщим… мисс Макнилл, если не ошибаюсь.

Она молча направилась к выходу. Он едва посторонился, давая ей пройти, и на неё повеяло еле уловимым ароматом ладана.

- Хотите совет? - вдруг спросил он.

Она остановилась, но не обернулась.

- Не ищите приключений на свою хорошенькую голову.

- Папа, расскажи про «Меркурий». - Она хватает руку отца и прижимает к себе.

- Не вертись, - отвечает тот нарочито строго и, осторожно высвободившись, нежно поправляет её сбившееся одеяло. - Ты же знаешь про него наизусть.

Он улыбается, а девочка капризно хмурится.

- Папа! - сердито восклицает она, вперив взгляд в сидящего на краю кровати отца.

- Ну хорошо, только, пожалуйста, лежи спокойно. - Он натягивает одеяло ей до подбородка. - Давным-давно, в глубоком Черном море плавал русский корабль, назывался он бриг «Меркурий».

- Вот этот. - Девочка резко выпрастывает руку из-под одеяла, снова его сбивая. Маленькая ладошка указывает на огромную темную картину в массивной золотой раме, глухо посверкивающую в лунном свете на стене справа от кроватки. На полотне бесшумно скользит по ночной глади парусный бриг - первое, что она видит, когда просыпается, и последнее - засыпая.

Теперь уже хмурится отец:

- Все, я ухожу. - Он делает движение, словно собирается встать.

Она снова ловит его руку.

- Ну пожалуйста! - в отчаянии просит она. - Я больше не буду.

Мужчина вздыхает с сомнением, но всё-таки продолжает рассказ:

- Это был маленький, но гордый корабль, построенный из крепчайшего крымского дуба. Когда Оттоманская империя напала на Россию в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, как и все другие корабли, старые и новые, «Меркурий» отправился воевать за Родину.

Отец смотрит на дочь, желая убедиться, что она наконец-то утихомирилась. В тихом лунном свете, беспрепятственно заливающем комнату через открытое окно, её огромные темные глаза сверкают бешеным восторгом, не отрываясь от изображения брига на старой картине.

- Однажды «Меркурий» и два других корабля русской флотилии - фрегат «Штандарт» и бриг «Орфей» - вышли на разведку в Босфорский залив. Случилось это ранним солнечным утром двадцать шестого мая тысяча восемьсот двадцать девятого года. Они отплыли уже далеко, когда на сверкающем горизонте показались турецкие корабли. Было их, казалось, великое множество. Затаив дыхание, прижимая к глазу подзорную трубу, капитан «Меркурия» Александр Казарский считал вражеские флаги. Сомнений не оставалось: русский патруль нарвался на турецкую армаду, состоящую из восемнадцати лучших боевых кораблей противника. Надо было срочно уходить. Но турки уже заметили русских и бросились в погоню. - Девочка ерзает в волнении, и отец кладет руку ей на плечо. - Когда Казарский увидел, что два других русских корабля разворачиваются назад, он, конечно же, последовал их примеру. «Поднять паруса!» - немедленно отдал он команду. - Взгляд отца невольно следит за занавесками, чуть колеблющимися от едва уловимого ночного ветра. - Но «Штандарт» и «Орфей» были современными кораблями, легкими и быстроходными, а старенький «Меркурий» - тяжел и малоходен, ходил на веслах.

Как ни подгонял Казарский своих матросов, с первой же минуты он понял, что не угнаться его бригу за русскими братьями, не спастись от турецкого флота. И тут с мачты главного русского корабля «Штандарт» просигналили приказ: «Взять курс, при котором судно имеет наилучший ход». В переводе с военного языка на обычный это означало только одно: на помощь двух других кораблей рассчитывать не приходилось. Это был последний приказ, который принял капитан-лейтенант Казарский в тот день от старшего по званию. Вскоре «Штандарт» и «Орфей» превратились в две точки на горизонте. А турки между тем подходили все ближе и ближе.

Девочка зажмуривается. В воображении она рисует свою картину. С закрытыми глазами ей лучше видны сверкающие волны Черного моря и два русских корабля, обозначенные всего лишь несколькими мазками на линии горизонта, прочерченной грифельным карандашом под полупрозрачными морскими волнами. Море и небо - они из одного и того же тюбика, потому что и море, и небо - синие, оттенка вечности, как говорит её папа. Цвета бесконечной надежды и жизни, хотя жизнь в тот момент должна была казаться очень короткой двадцативосьмилетнему капитан-лейтенанту.

- Александра, ты когда-нибудь угомонишься? - Отец сердито ловит её руку, водящую по воздуху невидимой кистью.

- Я слушаю, папа, - протестует она.

Он качает головой, но продолжает:

- Ветер дул вест-зюйд-вест, а враги плыли строго на север. Так что очень скоро два огромных корабля турецкой флотилии - стодесятипушечный «Селимие», на котором находился сам адмирал турецкого флота, капу-дан-паша, и семидесятичетырехорудийный «Реал-бей», шедший под вымпелом контр-адмирала, - настигли «Меркурий».

Остальная армада легла в дрейф, чтобы издали насладиться зрелищем того, как их корабли потопят или возьмут в плен крохотный русский бриг. Участь «Меркурия», казалось, была предрешена - двадцать русских орудий против ста восьмидесяти четырех турецких, гораздо большего калибра.

Девочка безмолвно шевелит губами, словно считая темные жерла по бортам турецких кораблей и украдкой всматриваясь в горизонт, на котором два русских судна превратились уже в белые точки, поставленные гораздо более густой краской и в самом конце работы, когда волны, по которым они спасались, уже подсохли.

Отец продолжает:

- Казарский собрал военный совет. По традиции русского флота первое слово давалось на совете самым младшим офицерам. «Нам не уйти от врага, - сказал штурманский поручик Прокофьев. - Но русские не сдаются. Мы должны вступить в бой. А когда будет сбит рангоут, откроется сильная течь и мы больше не сможем сопротивляться, мы взорвем бриг». Лейтенант Новосильский его поддержал. «Последний оставшийся в живых должен будет взорвать корабль» - так закончил он. Именно Новосильский был назначен «последним оставшимся в живых» - ему приказали уничтожить бриг, чтобы он не достался врагу.

Капитан Казарский в донесении адмиралу Грейгу написал. «Мы единогласно решили вступить в бой. Когда мачты и снасти перестанут держаться и мы больше не сможем откачивать воду из трюмов из-за пробоин, мы пойдем на сближение с вражеским кораблем и взорвем наши пороховые запасы».

Затем Казарский обратился к матросам, призывая их не опозорить русский флаг.

И «Меркурий» стал готовиться к своёму последнему бою. стрелки заняли исходные позиции, специальный матрос был поставлен у мачты с флагом - с приказом застрелить любого, кто попытается спустить флаг.

Отец замолкает, как будто вспоминает все дальнейшие события до мельчайших подробностей.

- Около трех часов дня два вражеских корабля приблизились к «Меркурию». На повторное предложение сдаться Казарский ответил ружейным огнем и выстрелом из двух трехфунтовых пушек. В ответ на бриг полетела туча вражеских снарядов. Стодесятиорудийный «Селимие» вступил в сражение первым. Он попытался обойти «Меркурий» справа, в течение сорока минут ведя непрерывный обстрел брига из левых бортовых орудий, но Казарскому удалось отбить атаку. Умело маневрируя на веслах, молодой капитан искусно избегал выстрелов основных бортовых турецких орудий. Но в конце концов случилось неизбежное - «Меркурий» оказался между «Селимие» и «Реал-беем», между их ста восьмьюдесятью четырьмя орудиями, на виду у всей турецкой армады.

Александра смотрит вперед, в огромные черные жерла пушек, темные, как сама ночь. Они кажутся пустыми, но она-то знает, что через секунду они начнут выплевывать огонь. И прозрачные аквамариновые разводы неба, и переливчатые аквамариновые волны моря с белыми пенными гребешками - все исчезнет из глаз Казарского, потому что для него останется только этот огонь - крупные пастозные мазки желтого кадмия с едва заметными вкраплениями оранжевого и красного. А потом будет кровь - неразбавленный вермильон, сгущенный льняным маслом. И страх. «Какого же цвета страх?» - спрашивает она себя, глядя, как полная луна в окне сливается с той, что нарисована на картине.

Отец снова заботливо укутывает её одеялом.

- Вражеские ядра уже серьезно повредили корпус «Меркурия», порвали его паруса, поломали мачты.

Но Казарский не сдавался, он продолжал маневрировать и отстреливаться, тщательно целясь в оснастку и штанги гигантских многоорудийных кораблей. И вот случилось чудо: двадцатичетырехфунтовый залп «Меркурия» повредил основную мачту «Селимие», отчего тот более не смог продолжать бой и прекратил атаку на русский бриг.

«Меркурий» остался один на один с «Реал-беем». Целый час, меняя тактики и прицелы, второй турецкий флагман стрелял по «Меркурию». Но бриг сопротивлялся не менее яростно, и в конце концов Казарскому удалось подбить мачту и «Реал-бея». Этот урон заставил турков отказаться от дальнейшего преследования русского корабля. Так в семнадцать тридцать закончилась эта битва.

Мужчина замолкает.

В тишине ночи девочка отчетливо слышит шум волн за бортом, оглушающее безмолвие, наступившее столь внезапно, и собственное учащенное дыхание.

Отец продолжает:

- Когда на юге все стихло, «Штандарт» и «Орфей» вместе со всей русской флотилией посчитали «Меркурий» потонувшим. В знак траура русские корабли приспустили флаги. А «Меркурий», с двадцатью двумя пробоинами в корпусе, ста тридцатью тремя брешами в парусах, с шестнадцатью повреждениями в рангоуте и ста сорока восемью в такелаже, вернулся к родному берегу.

Девочка больше не может сдержать возбуждение.

- Вот так, как самый великий русский художник Айвазовский нарисовал на этой картине, - шепчет она, снова указывая на полотно на стене.

- Ну хватит! - Отец притворяется рассерженным, хотя, кажется, взволнован не меньше дочери. - Ты заснешь сегодня, наконец?

Она закрывает глаза, но «Меркурий» по-прежнему стоит перед ней, навсегда заключенный между лунным морем и ночным небом. Она-то знает, что если долго смотреть на яркую луну, тогда кажется, что ночью небо - черное. Но это только, кажется, на самом-то деле небо всегда разное, но никогда не черное - оно может быть чернильно-серым или молочно-туманным, особенно вокруг самой луны, круглой, как сегодня, когда художник щедр на белую краску и края кучевых облаков тоже тронуты каплями света. И море, оно тоже всегда разное, с сияющей лунной дорожкой, положенной быстрыми кремовыми мазками на поверхности волн, прозрачных, бутылочно-зеленых сверху и темных в глубине. Черное на картине только одно - сам бриг. Одинокий победитель со сломанными мачтами и порванными парусами, едва заметными на фоне клубистого неба. Он безмолвно плывет навстречу луне, потерянный в тенях ночи. И тени эти вихрятся все быстрее и быстрее.

Внезапно в комнате становится нестерпимо душно, страшные тени переползают сажевым туманом в детскую. Лунный свет гаснет, и плотный враждебный мрак поглощает и бриг, и все вокруг.

В страхе девочка хватает руку отца, успевая ещё подумать, что страх - он вот такого цвета. Пальцы отца мертвецки холодные.

- Папа! - Голос её срывается на крик.

Она хочет броситься к нему на шею, но перед ней - пустота.

- Папа! - Она по-прежнему сжимает его ледяную руку, которая, кажется, висит в воздухе сама по себе.

И вдруг она видит прямо перед собой лицо отца, бледное, искаженное гримасой боли. Она понимает, что она и есть причина боли. Она хочет закричать, но ни единого звука не выплескивается в ночное марево.

- Папа… - беззвучно кривятся губы.

Она проснулась от легкого, но настойчивого прикосновения.

- Извините, мисс, мы приземлились. - Во взгляде стюардессы читалась тревога.

Александра выпрямилась в кресле.

- Простите, - пробормотала смущенно.

Она отстегнула ремень безопасности, стюардесса облегченно улыбнулась. Александра огляделась. Салон уже был пуст. В узком иллюминаторе уныло застыли островки выжженной солнцем травы и вдалеке - серые длинные ангары. Она поднялась и достала из багажного отсека над головой свою сумку.

Следуя по узкому проходу к трапу, она пыталась сосредоточиться. После бессонной ночи, гонки до аэропорта, жары, бессмысленной встречи в Париже и снова в аэропорт - и все это натощак - её мутило. Хорошо бы заскочить в туалет умыться, мелькнула мысль. Но разбудившая Александру девица явно торопилась.

На выходе, у трапа, залитого солнцем, терпеливо стояли две молоденькие стюардессы. Обе мило улыбались, но у Александры возникло такое чувство, словно две пары глаз настороженно ловили каждое её движение. Внезапно ощущение страшной ошибки захлестнуло все её существо, заполнило весь этот крохотный самолетик с его змеиными проходами и чудовищно неудобными креслами, накрыло взлетное поле вокруг, смешивая траву и облака, смывая все на своём пути непрозрачной ультрамариновой волной, останавливая дыхание, не давая думать, решать, спастись…

Через полтора часа она наконец добралась до работы. Кивнув в ответ на приветствие швейцара, поставленного для придания большей солидности их и без того роскошному офисному зданию, Александра пролетела коридор и, как всегда, проигнорировав лестницу, поднялась на лифте на свой третий этаж.

Кто-то из её остроумных клиентов однажды заметил, что сам офис Александры не намного больше лифта. Приблизительно три на три метра, помещение с трудом вмещало в себя два письменных стола плюс маленький круглый столик для посетителей с двумя разлапистыми стульями, вешалку, две напольные лампы, два компьютера, факс, ксерокс, бесконечные стопки книг и каталогов, а также металлическую тумбу с выдвигающимися ящиками для конфиденциальных документов, которые Джонатан по контракту должен был аккуратно подшивать и складывать в эти самые ящики. Плюс Джонатан, её ассистент, плюс она сама.

К сожалению, взяв на работу сероглазого потомка одного их славнейших русских дворянских родов, Александра быстро обнаружила, что он патологически неаккуратен и неорганизован, поэтому документы, завалившие сейчас весь офис, приходилось подшивать ей самой в редкие свободные минуты. Зато Джонатан обладал тактом и безупречным вкусом, потому, кляня себя за мягкотелость, Александра всё же терпела и не выгоняла своёго незадачливого помощника.

- Устали, - участливо констатировал он, вставая, когда Александра ввалилась в их комнатушку и, надсадно стуча каблуками, проследовала к своёму письменному столу.

- Очень, - призналась она, набрала свой пароль и стала загружать почту.

На стопку счётов на краю стола она старалась не смотреть. До аукциона оставалось ещё три с половиной месяца, а она уже практически полностью израсходовала свой бюджет, спланированный на первые восемь месяцев своёго нового бизнеса. Казалось бы, «постоянных» ежемесячных расходов у неё было немного: вот этот горе-офис, зарплата Джонатана, коммунальные платежи, аренда склада, страховка. Для встреч с клиентами, как и для самого аукциона и предаукционной выставки, Александра снимала залы на первом и втором этажах. Минимальная ставка - 100 фунтов в час.

Но расходы тем не менее росли, выражаясь банально, как снежный ком: к клиентам надо было ездить, иногда за границу, ходить с ними в ресторан; картины надо было перевозить, фотографировать, чистить, а ведь ещё оставался каталог - макет, издательство, рассылка, и все время необходимо было что-то докупать - то какую-то нехитрую мебель, то офисное оборудование, а для выставки требовалось заказывать панели, платить за освещение, каждая лампа, между прочим, стоила сто фунтов, плюс зарплаты экспертам, да и некоторые журналисты требовали гонораров, не говоря уже о рекламе.

Ничего этого Александра, не имея опыта в аукционном бизнесе, конечно же, не учла, когда составляла свой чудо-план расходов, и теперь каждый следующий счёт вызывал у неё раздражение. Но нервничать, она это хорошо понимала, было нельзя. И потому она пыталась утешить себя тем, что вот скоро-скоро будет аукцион, а тогда уже, после продажи работ, наличка и банковские переводы упадут живительным дождем на её заметно пересохший банковский счёт.

- Как Париж? - спросил Джонатан.

- Никак, - пробормотала она, погружаясь в чтение почты.

- Сделать вам чаю? - предложил он, чтобы хоть как-то облегчить её жизнь.

Она кивнула. Просто удивительно, сколько писем она получала теперь в день. Предложения по рекламе, послания от современных художников с вложениями их работ, жалобы, бесконечные подделки авангарда и счёта, счёта, счёта…

Джонатан поставил перед ней кружку дымящегося чая и выразительно вздохнул. Если другие представители рода человеческого объяснялись друг с другом посредством слов, её помощник общался с миром при помощи вздохов. Никто из её знакомых не умел выражать так полно свои чувства - грусть, неудовольствие, радость или удивление - посредством выдыхания воздуха.

Александра сжалилась.

- Мне не удалось посмотреть французскую коллекцию, - лаконично пояснила она.

- Почему? Вы опять опоздали? - воскликнул её помощник.

- Нет, - ответила она с легкой обидой. - Просто княгиня Оболенская оказалась очень пожилой и забывчивой особой. Она отбыла в Монако, забыв о нашей встрече и не предупредив о ней своёго секретаря.

- Но картины-то в доме остались?

- Опять не угадал. Картины сданы в банк на хранение.

- Как-то все это непонятно, - задумчиво протянул Джонатан. - Может быть, вы что-то перепутали? Можно мне посмотреть её письмо?

Александре его неожиданная настойчивость показалась странной, и отвечать она не стала. Вместо этого повернулась к компьютеру, давая понять, что разговор окончен. Потом вдруг вспомнила:

- Мне кто-нибудь звонил?

- Да, опять звонила леди Джейн по поводу Репина.

- Ну и что она хотела?

- Просила, чтобы вы ещё раз все проверили и послали работу в «Пенаты», музей Репина, на экспертизу.

- Не буду я ничего проверять и посылать никому ничего не буду. Еще не хватало позориться перед Кириллиной, крупнейшим экспертом по Репину, с этакой ерундой.

Джонатан вздохнул, выражая согласие с её решением.

- А почему вы так уверены, что это не Репин? - отважился он на вопрос.

Александра оторвалась от компьютера и взглянула на своёго ассистента:

- Потому что это очень медленный рисунок, Джонатан. Ритм не репинский.

- Разве у рисунков есть ритм?

- У всего на свете есть ритм.

- Но я не понимаю. Объясните мне, пожалуйста, Александра, что вы имеете в виду.

Пришла очередь вздыхать ей.

- Когда ты расписываешься, Джонатан, ты делаешь это быстро, не задумываясь, одним росчерком пера. Теперь попробуй скопировать чью-нибудь подпись - ты будешь медленно-медленно выводить букву за буквой, то и дело сверяясь с оригиналом. Рука деревенеет, и буквы выходят напряженные и угловатые. То же самое и в живописи. И в графике. У подделки всегда очень медленный ритм. Понятно?

- Понятно… Но леди Джейн говорит, что «Вайт» готов взять её на продажу, - тихо сказал он.

Александра пожала плечами, отвернулась и стала смотреть в окно - самое прекрасное, что было в её офисе. Оно выходило на сквер, в котором росли могучие старые каштаны, окутанные облаками листвы. Она встала и подошла к самому подоконнику. В августовском мареве все как будто слилось в единый мечтательный силуэт, и тогда неторопливо в сгущающихся сумерках в сквер торжественно вплыл двухмачтовый бриг, трепеща восемью парусами на ветру…

Шестнадцать гребцов, по восемь вдоль каждого борта, дружно налегали на весла, и, повинуясь их спорым движениям, старый бриг, скрипя боками из крымского дуба, медленно приближался к её окну. И поясная фигура хитреца Меркурия, гордо поместившегося на носу, раздвигала крыльями шлема тяжелые ветки, и древние деревья сквера в изумлении отступали, давали дорогу, сами превращались в призраки и плескались, словно волны, по бортам.

Там, на палубе с низкой посадкой, среди прочих офицеров, матросов, юнг, барабанщиков и флейтиста на капитанском мостике стоял её тезка Александр, и было ему двадцать восемь лет.

- Александра, Александра, - будто издалека настойчиво позвал её ассистент. - Уже без двадцати пять. Вы опаздываете на встречу.

Она очнулась и заспешила вниз.

Александра медленно повернула массивную ручку тяжелой дубовой двери переговорной комнаты - и застыла на пороге. Одного взгляда на эту «пару» ей было достаточно. Высокий худой старик в темно-синем блейзере, застегнутом на все медно- блестящие пуговицы, стоял посередине комнаты, чуть расставив ноги и заложив в карманы руки со слегка оттопыренными большими пальцами. На загорелом лице его легко читалось столь знакомое ей выражение гордости обладания; самодовольство сияло в его улыбке, в складках морщин, отражаясь в начищенных пуговицах. Предмет его гордости - девушка, почти подросток, в белой легкой блузе, с нехорошим, слишком темным загаром - разместилась у окна.

Девчонка была хороша жгучей южной красотой, смотрела вполоборота, блестя на Александру черными глазами из-под вьющихся темных кудряшек, выставляла в полуулыбке здоровые зубки, и в общем-то все бы ничего, если бы не этот ровный мертвецкий загар по всему лицу и шее.

Александре жаль было выброшенных на аренду переговорной ста фунтов - она тут же мысленно представила, как ещё один маленький бумажный квадратик мягко приземлился поверх крутой стопки её счётов. Но пуще того жаль ей было драгоценного времени, которое сейчас предстояло потратить совершенно впустую. Потому она медлила на пороге, срочно прикидывая, как бы побыстрее закончить эту встречу.

- Мисс Макнилл, - энергично шагнул ей навстречу старик, - я сегодня приехал из Девона, чтобы вы полюбовались на эту красавицу.

«Сопротивление бесполезно», - мрачно прокомментировала про себя Александра. Она подошла к овальному, шикарно отполированному столу из грецкого ореха и бережно положила на него ультрафиолетовую лампу, увеличительное стекло и небольшой блокнот - её «джентльменский набор». Хотя недавно она приобрела цифровой микроскоп, которым несказанно гордилась, таскать его с собой на встречи не было никакой возможности. Да, в общем-то, и необходимости.

Они обменялись рукопожатиями, и она предложила гостю чай или кофе. Старик отказался; видно было, что он очень взволнован и ему не терпится перейти к предмету своёй страсти.

- Я приобрел её у местного дилера, - начал он, не дожидаясь, пока Александра нальет себе в чашку крепкого душистого ассама. - Она не меняла владельцев уже восемьдесят лет.

Немного полюбовавшись цветом чая, прозрачным темно-коричневым янтарем, Александра бережно опустила светящуюся дольку лимона в веджвудскую белоснежную чашку с золотым ободком.

- Вы в этом уверены? - мягко поинтересовалась она.

- О да абсолютно, - снисходительно подтвердил старик, продолжая сиять. - Я купил её со стены у пожилой русской леди, которой эта работа досталась по наследству в начале прошлого века.

Он остановился, пытаясь оценить произведенный эффект, но Александра не проронила ни слова.

- После революции в России её семья эмигрировала во Францию, но в тридцатых годах они перебрались в Англию - с тех пор эта картина висела у неё в гостиной, и все эти годы она практически молилась на этот портрет. - Старик понизил голос: - Не могу утверждать с полной ответственностью, но есть подозрение, что на нем изображена родственница бывшей владелицы, которую соблазнил любимец русского двора.

Александра не удержалась:

- Распутин?

Она перевела взгляд на прелестную дворняжечью мордашку. «Беда, а не загар», - снова подумалось ей.

Старик, казалось, не заметил иронии. Он наклонился и достал из объемистого саквояжа внушительную стопку книг и пачку фотокопий:

Кроме того, я провел самостоятельное исследование.

Он разложил перед ней на столе длинный ряд черно-белых снимков знаменитых работ и принялся поглаживать глянцевые фотографии своими пергаментными ладонями.

В результате моих изысканий я с полной уверенностью могу заявить, что это полотно принадлежит кисти великого русского художника Владимира Маковского, - почти мурлыкал он от удовольствия, и свет огромной дворцовой люстры, украшавшей переговорную комнату, десятками победных огоньков отражался в его кошачьих глазах.

Александра медленно, с удовольствием пила свой чай, не перебивая восторгов пожилого джентльмена по поводу мастерства гениального русского художника.

Чего он недоговаривал, но что ясным пламенем горело в его зрачках, так это та астрономическая сумма, которую он рассчитывал получить за свой шедевр; он, такой умный и удачливый, проведший собственное искусствоведческое исследование. После стольких лет торговли на барахолках старым хламом, унизительных мотаний по провинциальным городишкам он наконец обеспечил себе безбедную старость с помощью этой русской красавицы, гладенькой, сытой, свеженькой, заключенной в вечной своёй молодости в дорогую позолоченную раму.

На приобретение этого беспроигрышного лотерейного билета, разумеется, не жалко было потратить все сбережения, потому что с того самого дня, как он прочел в газете статью о том, как в сотни раз подорожало русское искусство и как стоят за ним теперь в очереди российские бандиты-олигархи, с тех самых пор он мечтал, искал, выискивал забытый миром русский шедевр. И он нашел его - оставалось только надеть свой лучший, побитый молью пиджак и отправиться получить по праву причитающиеся дивиденды.

- Прошу вас, внимательно ознакомьтесь с этим полотном, - подобострастно произнес владелец.

Александра с сожалением поставила на блюдце пустую чашку, с грустью посмотрела на ещё практически полный чайник и нетронутую тарелку печенья, затем встала и подошла к полотну. Старик последовал за ней.

- Пожилая русская леди много курила, - мимоходом заметила она, внимательно осмотрев работу.

- Почему… почему вы так думаете?

- На картине толстый слой налета от табачного дыма. Старик слегка напрягся:

- Ну, это ведь не сильно повлияет на цену. Картина в великолепном состоянии, учитывая её возраст.

Александра едва заметно пожала плечами.

- И в гостиной эта работа долго висеть не могла, - тихо продолжила она. - Судя по состоянию красочного слоя, этот портрет долгое время находился в сыром помещении, причем картину несколько раз «били».

Старик взглянул на неё в хмуром недоумении.

- Видите, в нескольких местах кракелюры, то есть вот эти мелкие трещинки на холсте, расходятся как бы солнышком - это те места, в которых на холст было произведено механическое воздействие. То есть, примитивно выражаясь, где его пнули.

Старик медленно погасал. Радостный блеск в глазах исчез. Громко прочистив горло, он развернулся и подошел к столу.

- Согласно моёму исследованию, - сухим голосом заговорил он, - и костюм, и поза девушки, и манера написания портрета полностью соответствуют стилю Маковского. Я даже нашел очень похожий портрет, находящийся в Третьяковской галерее…

Он принялся суетливо листать альбом. Александра наблюдала за его трясущимися пальцами.

Наконец он нашел нужную страницу и опять принялся поглаживать своёй дряхлой дланью изображение юной красавицы, словно успокаивая себя. Лицо его смягчилось, желваки перестали ходить под отвисшей кожей, старческие мутноватые глаза снова заблестели.

- Вот видите, - сладострастно продолжал он, - на этой картине такая же блузка, тот же покрой.

Это типичная крестьянская блуза, её носили в середине девятнадцатого века и украинские, и румынские, и итальянские девушки. Это совсем не стилистический признак Владимира Маковского.

Старик начал терять терпение:

- Но посмотрите, неужели же вы и в самом деле не видите, что эти две работы написаны одним и тем же мастером?

Александра резко выдохнула:

- Нет, к моёму большому сожалению, эти две работы написаны совершенно разными художниками… Видите ли, она спохватилась и смягчила тон, - Маковский знаменит своим изображением человеческого тела.

Руки, лица, даже мочки ушей у людей, изображенных на его портретах, обладают телесностью, они живые, у них как будто теплая кожа, и чувствуется, как струится под ней кровь, как бьется пульс. Будь то губы девственницы или нос алкоголика, у портретов Маковского свой, особый оттенок. Уже со студенческих работ Маковский неустанно искал способы передачи изобразительными средствами телесности, и тогда же он создал собственный уникальный цвет, собственный красный. На этом портрете, к моёму большому сожалению, этого специфического цвета нет.

- Откуда вы можете это знать! - вспыхнул старик.

- Я вижу. И вам могу показать, - добавила Александра, вернулась к столу и взяла ультрафиолетовую лампу. - Одна из красок, которую обязательно использовал Маковский, - это краплак. Под ультрафиолетом он должен светиться красным. Теперь смотрите.

Она подошла к портрету и включила лампу, поднеся её близко к поверхности холста.

- Видите, картина засветилась голубоватым и зеленоватым светом. Но красных искр в ней нет. В этой работе нет краплака.

Александра сделала ещё несколько широких движений лампой вдоль всего холста. Повинуясь мановениям её руки, словно палочке фокусника, работа в отраженном от её поверхности ультрафиолетовом свете призрачно мерцала бледными оттенками болотно-зеленого, желтого и синего. Старик жадно наблюдал за передвижениями слабого свечения, и казалось, та же болотная бледность постепенно заливала и его лицо.

Александра выключила наконец лампу, подошла к столу и сгребла с него свои вещи.

- Но как же подпись? - Старик все ещё боролся.

- Она нанесена по сухому красочному слою где-то примерно двадцать лет назад.

Александра колебалась. Она не знала, стоило ли объяснять визитеру, что подпись чудовищна - словно ярко намалеванные губы на провалившемся старушечьем рте. Если бы подпись была сделана одновременно с портретом, тогда по ней шли бы «морщинки» - мелкие разрывы в красочном слое, то есть буквы были бы «порваны» временем, как и вся остальная поверхность изображения. А так как подпись вывели сравнительно недавно, то краска залила, закупорила трещинки, легла поверх кракелюров. Пожалуй, решила она, все это объяснять нет смысла - вряд ли её гость был в состоянии ещё что-то воспринимать.

Старик окончательно потускнел. Даже пуговицы его пиджака заметно поблекли, а лицо превратилось в подобие дряблой тряпочки.

- Но как же так, ведь пожилая леди сказала, что это её семейная реликвия, - пробормотал он наконец.

- В отличие от людей, картины не врут, - тихо, но твердо проговорила Александра и добавила громче: - Это всего лишь моё частное мнение как эксперта. У других экспертов может сложиться иное мнение об этой работе.

При этих словах старик заметно ожил, к нему на глазах вернулась его былая осанка.

- Да, разумеется, я посылал фотографию этой работы в «Вайт», и они предложили мне за неё сто тысяч фунтов.

Он поднял с пола крафтовую бумагу, им аккуратно сложенную, и стал поспешно заворачивать в неё портрет. Александра молча за ним наблюдала. Теперь в каждом его движении, в каждом жесте читались презрение и неприязнь. «Вайт», всесильный, всезнающий, всемогущий «Вайт» - крупнейший в мире аукционный дом - по достоинству оценил его картину, да что там картину, его талант искусствоведа. А эта выскочка, эта пигалица позволила себе усомниться, унизила его и выставила дураком.

Так и не закончив заворачивать работу, едва сдерживаясь, старик прошел мимо неё и, буркнув что-то похожее скорее на угрозу, чем на прощание, вылетел из переговорной.

Александра не сомневалась, что старый горемыка направился теперь прямиком к конкурентам. «Еще одного доброжелателя я сегодня себе нажила».

Спохватившись, она взглянула на часы. Господи, она ждала встречи с Максом шестнадцать лет, и вот теперь сама не заметила, как едва не опоздала.

Улицы оказались пустыми, так что уже через сорок минут она была в аэропорту. Вздохнув с облегчением, отыскала себе укромное местечко в кафе напротив выхода прибывающих и, взгромоздившись на высокий стул с капучино и «Дейли мейл» в руках, принялась было читать. Но от волнения слова не складывались в предложения. Помучившись и отложив наконец газету, Александра принялась разглядывать человеческие фигурки, снующие по залу аэропорта. Со своёго форпоста наблюдала она, как вышедшие из дверей зоны прилета отыскивают глазами встречающих, как бросаются родители к детям, как взасос целуются любовники, как деловито отдают кейсы бизнесмены своим водителям. Постоянным нескончаемым потоком прибывали навстречу своёй лондонской судьбе иноплеменные новобранцы, и толпа, облепившая металлическую загородку-перила, глухо вскрикивала, разводила руками, обнималась, выхватывала друг у друга чемоданы. Люди были повсюду, вокруг неё, совсем близко, только почему-то все они казались ей маленькими и чужими, совсем как фигурки-стаффажи на картинах хороших художников, посаженные где-нибудь на заднем плане - не для психологической конкретики, а, так сказать, для оживляжа.

Еще в детстве, когда мама водила её на спектакли и вручала бинокль, чтобы потом в гардеробе одеваться без очереди, Александра смотрела на сцену в бинокль задом наперед, так что близкие к их роскошным партерным местам актеры становились миниатюрными, недостижимыми.

Так ей почему-то было спокойнее.

Однажды они и Макса взяли с собой; ему, как и ей тогда, исполнилось десять лет, и сколько он ни хорохорился, понятно было, что в театре он первый раз… Как же давно это было! Изменился ли он - и насколько изменилась она сама? Когда они расстались, ей было восемнадцать, она была ужасно худа, особенно в последний год в России, и не имела ни седых волос, ни будущего, ни надежды. Сегодня, шестнадцать лет спустя, заработав диплом по экономике и домик в Хайгейте, пережив мертвящее замужество и блестящую карьеру финансового аналитика, она была легка и жилиста, как хорошо тренированная лошадь, с сакральной регулярностью закрашивала седину у корней волос в местной парикмахерской и ревниво следила за появлением первых морщинок под глазами.

В один прекрасный день два года назад, когда она поняла, что наконец заработала и моральное, и финансовое право уволиться из Сити и открыть собственный аукционный дом русского искусства, она отправилась к златокудрому боссу и уволилась, а затем, вернувшись на своё теперь уже бывшее рабочее место, сняла трубку и позвонила Максу.

Она никогда не сомневалась, что именно его попросит стать своим главным экспертом. Более того, она никогда не сомневалась, что он ответит «да». Запасного плана на случай его отказа у неё не было. Даже когда она узнала, что он стал одним из самых уважаемых русских экспертов. А это означало, что в мутном мирке российского антикварного бизнеса его гонорары измерялись десятками тысяч долларов, в то время как её бюджет на экспертов был весьма и весьма скромен.

- Ты же знаешь, мне не деньги важны, - ответил он ей в тот день по телефону.

Другого она и не ждала. Насколько бы он ни изменился, насколько бы ни изменилась она, там, откуда они были родом, деньги не значили ровным счётом ничего…

Её капучино совсем остыл, и она поднялась, чтобы купить свежий, взглянула на всякий случай в сторону сектора прилета и увидела Макса.

Он шел медленно, не глядя ни на кого, один среди толпы, с каждым мгновением увеличиваясь, словно под мягкими щелчками дорогого электронного микроскопа. Она смотрела на его приближающуюся фигуру, тонкий силуэт в длинном светлом пальто, заслонивший собой все - людей, магазинчики, весь аэропорт, - и от волнения не могла сделать ни шага.

Он остановился, глядя прямо перед собой. Увидел её. И помахал - первым, как и положено было в их долгих отношениях.

И тогда окружающие предметы приняли прежние реальные размеры и очертания, словно он смилостивился и дал наконец команду расслабиться.

Александра помахала в ответ и заспешила навстречу Максу.

Теперь они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. Он был чуть выше её ростом, когда она была без каблуков, а сейчас она надела туфли на шпильках, так что глаза их смотрели друг в друга, как будто кто-то по линейке прочертил прямую их взглядов.

Дома её встретила тишина.

Скинув туфли в холле у двери, она прошлепала по холодной черно-белой викторианской мозаике до лестницы, бросила пальто на перила и отправилась прямо в гостиную. Как и пол, гостиная была холодна.

Электричество включать не хотелось, а разжигать камин не было сил. Чиркнув спичкой и расселив пламя по нескольким свечам, она уселась на диван слушать безмолвие - так, как другие подсаживаются к семье послушать рассказы о прожитом дне. После развода дом, слава богу, достался ей. Ему было чуть больше ста лет - столько же, сколько дому, оставленному ею в России. Здешний дом был полон призраков людей, о которых она ничего не знала, а потому относилась к этим призракам равнодушно; тем не менее, они как-то скрашивали её существование.

Как и её жизнь, безмолвие дома было абсолютно самодостаточным, в нем не надо было ничего подслушивать, и за ним ничего не надо было скрывать. Безмолвие было не просто древним, оно было вечным - её собственные тридцать четыре года, помноженные на молчание вселенной. Это безмолвие разительно отличалось от немоты страха с зеленоватым оттенком от абажура лампы на столе следователя, от беззвучия задушенного крика, от той тишины, которую она тщетно когда-то пыталась прервать.

Тогда она ещё любила.

Потом она впала в отчаяние и возненавидела. Но настал день, когда она открыла, что безмолвие могущественнее ненависти и, наверное, сильнее страсти. В тот день она почувствовала себя богатой - все те слова любви, которые она мечтала сказать и недосказала, оказывается, сохранились в безмолвии, словно мошки в янтаре. Они не исчезли, не потерялись - потому что никогда не были произнесены. В отличие от дураков, разбазаривших свои чувства, она сохранила при себе все: непроизнесенные клятвы, невымолвленные нежности, неисторгнутые стоны той любви, что когда-то горела ярче зимнего луча на розовых стволах столетних сосен.

День, когда безмолвие раз и навсегда вошло в её жизнь, Александра помнила очень хорошо. Было яркое солнечное утро, восемнадцатое мая. Она проснулась, как всегда, рано, за несколько мгновений до пения птиц. Она лежала и ждала - и вот комнату наполнили громкие радостные трели, птицы заголосили прямо в их распахнутое старорежимное окно без занавесок.

Она едва коснулась Андрея, ожидая пробуждения. Как бы ни был глубок его сон, она знала, что даже во сне он чувствовал её малейшее прикосновение. Они угомонились всего несколько часов назад, ночь напролет занимаясь страстной любовью, но на рассвете она была уже полна новых сил и снова хотела его. Она хотела его всего, его тело, его вкус, его запах, даже его тень, хотела так остро, что даже когда он вставал с постели, она не могла расстаться с его теплом, оставшимся в простынях.

Она снова легонько коснулась Андрея и, как только он открыл глаза, притворилась спящей. Он улыбнулся и, повернувшись к ней, стал её будить.

Она слушала его руки, упивалась каждой его лаской, а когда притворяться больше не стало сил, обхватила его обеими руками, и они ускользнули в иномирие.

В том иномирии она была невесома, как и её разбуженная душа. Когда наслаждение стало почти невыносимым, она приподнялась над кроватью, чтобы быть ближе к нему, - он всегда был над ней, не придавливая её тяжестью своёго тела. Она поднималась, пытаясь следовать ему, пытаясь поймать его и никогда не выпустить из объятий, а он вел её выше и выше, и душа её парила, и тело её приникло к его телу и слилось с ним, пока она первая не сдалась и не упала в бессилии вниз, в пропасть, обратно на кровать.

Потом они лежали друг подле друга, утомленные, и птицы заливались за окном, и она слушала их трели и всю ту немыслимо прекрасную какофонию майского утра: шум машин, облезлую метелку дворника, пробуждающихся соседей - и вдруг её охватило удивительное чувство, что она единственная женщина в мире. Она не могла облечь это ощущение в слова, она просто молча лежала рядом с Андреем и чувствовала, что она единственная - и первая женщина на земле, и он единственный и первый мужчина. Её мужчина. И все вокруг них: земля, солнце, это весеннее утро - было частью них. В тот момент она почувствовала на себе взгляд Бога.

Бог смотрел прямо на них, на две маленькие фигурки, прильнувшие друг к другу под белой простыней, упоенные счастьем и любовью. Если взгляд Бога был тогда столь же проницательным, как сейчас взгляд Макса, то белые простыни должны были этот взгляд отражать, а их обнявшиеся тела, наоборот, впитывать. И тогда взор Бога видел их насквозь, все их чувства и мысли. Ну, мыслей, положим, у неё в тот момент было не много. А что до чувств, от всех осталось только одно - любовь, которая гнездилась в ней темным пятнышком чуть ниже горла - там, где жила душа.

И если божественный этот взор был не менее мощен, чем новейшая инфракрасная установка, то, может быть, и завалялся до сих пор в вечности тот снимок, на котором два человечка, обнявшись, любили друг друга в том мире, которого больше нет…

Голова Андрея покоилась на её руке. Она нежно потянулась к нему, чтобы поцеловать в горячий лоб. Тогда и раздался стук в дверь.

«Чертовы соседи», - подумала она с улыбкой. Жильцы постоянно жаловались, что они с Андреем шумят по ночам и ранним утром. Её первой мыслью было не открывать совсем. Но стук повторился, причем с такой силой, что она перестала улыбаться. Мягко подтолкнула она Андрея к краю кровати; издав некое недовольное мычание, он свесил руку, нашарил на полу халат, встал и, ещё не отойдя от любовной истомы, поплелся открывать.

Она подвинулась на его ещё теплое место и зажмурилась. Тяжелые шаги и громкие голоса резко ворвались в тишину комнаты, уничтожая последние остатки сладкой дремы. Александра снова открыла глаза.

Их маленькая комната была полна людей. Справа от двери жалась знакомая ей супружеская чета, соседи сверху. Посреди же, с видом хозяина, стоял крупный рослый мужчина, окруженный четырьмя помощниками помельче. На вытянутой руке он держал перед Андреем какой-то лист бумаги. При этом он четко и как будто негромко произносил какие-то фразы, смысл которых дошел до Александры почему-то с опозданием. Между тем голос его, казалось, наполнил комнату до краев, заглушая все остальные звуки.

Затем он обернулся на кровать и посмотрел прямо на Александру. Не торопясь, он обвел взглядом изгибы её тела, повторенные тоненькой старой простыней.

И словно хрупкая птица, накормленная чистейшей любовью, беспомощная в своёй наготе, она почувствовала себя в ловушке. Только душа её вдруг встрепенулась и опрометью выпорхнула в открытое окно, мгновенно растворившись в ароматах раннего майского утра. А недвижимое худенькое тело осталось один на один со страхом, вдавленное в матрас взглядом незнакомца, под простыней, натянутой до самого подбородка.

- Оденьтесь, - приказал незнакомец, при этом не сводя с неё глаз.

Вместо ответа Александра ещё сильнее вжалась в матрас.

Господи, Андрей… Она растерянно поискала его глазами. Он застыл посередине комнаты, немо наблюдая, как четверо черных ратников громят их комнату, вытаскивают ящики, вытряхивая на пол содержимое, сбрасывают со стеллажа холсты Андрея и опрокидывают, стряхивают, швыряют их под ноги. «Это ничего, - вдруг сказала она себе, - это все ерунда. Скоро все кончится». Как всегда в самые страшные минуты жизни, её охватило странное спокойствие за гранью покоя. Главное сейчас было встретиться взглядом с Андреем, почувствовать, понять, что они по-прежнему вместе. Но Андрей, казалось, забыл о ней. Ссутулившись, он, не отрываясь, смотрел на выкорчеванные полотна.

Он был далеко, окруженный толпой насильников, а рядом с Александрой, совсем близко от неё, дышал темный человек; как будто и не замечая происходящего, он, казалось, был целиком погружен в созерцание скрюченной фигурки под сероватой простыней, с бледным, как белый грунтованный холст, лицом, с длинными каштановыми волосами, раскиданными по подушке.

Внезапно, повернувшись к столу, служившему одновременно и письменным, и обеденным, и рабочим, заставленному посудой, пакетами с баранками и гипсовыми бюстами античных моделей, темный человек точным движением снайпера дотянулся и взял маленькую самиздатовскую книжонку.

Небрежно указав глазами своим подручным ещё на два таких же экземпляра, лежащих на другом краю стола, между коробочками зеленого чая, который они с Андреем так любили, тратя на него практически все свои студенческие деньги, человек пролистал несколько страничек. Его помощник приблизился и подал оставшиеся экземпляры. Удовлетворенный, главарь взглянул на Александру с нескрываемым удовольствием.

Её возлюбленный весь вдруг обмяк, словно из него разом выпустили воздух, и рухнул в рядом стоящее кресло. Александра дернулась, как от электрического разряда, и, потянув на себя простыню, резко села. Но темный человек, моментально предугадав её движение, четко опустил руку ей на голое плечо. Холод пронзил, казалось, все её существо.

Человек убрал руку, но её кожа по-прежнему хранила ощущение его вмешательства, как в мягком гипсе навсегда остается отпечаток ладони.

Было очевидно, что во всем происходящем наконец поставлена точка, что события добрались до своёй логической то ли развязки, то ли кульминации, но смысл происходящего до Александры по-прежнему не доходил.

Темный человек тем временем снова обратил своё внимание на Андрея, по-прежнему валявшегося в кресле.

- Гражданин Ильин, встаньте и предъявите незаконные предметы, - как будто издалека обрушился его голос.

Андрей не шелохнулся.

- Гражданин Ильин, встаньте, - вновь прозвучала команда.

Безрезультатно.

Тогда он кивнул своим помощникам. Двое из них тут же приблизились к Андрею и поставили его на ноги, но силы, казалось, оставили его, и тело перестало повиноваться - словно немощный старичок, он рухнул обратно в кресло. И снова был поднят, причем на этот раз его слегка встряхнули, как пыльную ветошь. Один из незваных гостей остался стоять рядом, словно следя, чтобы Андрей не повалился вторично.

Человек у её постели тем временем хищно сжимал в руках три драгоценные книжечки.

Александра попыталась вспомнить, что это были за книги, кем-то одолженные на пару дней. Кем и когда, она почему-то забыла, хотя отчетливо понимала, что должна знать, потому что и хозяин книг был ей хорошо знаком, и книги они вроде бы уже прочли - вместе то ли с Андреем, то ли с Максом. А впрочем, сейчас все это было совершенно не важно, имело значение только то, что происходило с Андреем, который по-прежнему на неё не смотрел. И темный человек тоже почему-то перестал замечать её.

- Гражданин Ильин, - его голос, внезапно расколовший воздух комнаты, показался вдруг странно обыденным, - вы обвиняетесь в антисоветской агитации и пропаганде по статье семьдесят Уголовного кодекса РСФСР. Вот постановление о вашем задержании. Подпишите документы.

У дверей слабо ахнули. Александра обернулась и несколько мгновений тупо рассматривала жавшуюся в углу женщину в допотопном ситцевом халатике, расползающемся на полном обвислом теле. Взгляд Александры почему-то задержался на больших белых пластмассовых пуговицах, которые очень напоминали пуговицы от наволочек. Кусок пуговицы на груди был сколот, так что каждую минуту хлипкая матерьица грозила разойтись на могучем бюсте.

Александра пыталась, но не могла взглянуть в лицо темного человека, приготовившись к тому, что и до неё сейчас дойдет очередь. Теперь ей страстно хотелось только одного - чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы прекратился этот кошмар.

Но к ней, казалось, окончательно потеряли интерес. Андрея, застывшего, словно в столбняке, подтолкнули к двери, он очнулся, огляделся, и все мужчины последовали к выходу, причем именно Андрей находился теперь в центре внимания.

Вскочив с кровати, словно вынырнув на поверхность из небытия, Александра кое-как обмоталась простыней и бросилась в прихожую, оттолкнув на ходу замыкавшую процессию толстую тетку. Но тут же наткнулась на живую стену.

- Товарищ, можно мне вещи собрать? - не своим голосом вдруг произнес Андрей.

- Я вам не товарищ. Тамбовский волк тебе товарищ.

- Гражданин следователь… - В голосе Андрея прозвучало рыдание.

- Собирайте, - снисходительно протянул тот. - Свитер, носки, трусы, зубную щетку, зубной порошок, туфли без шнурков и брюки без ремня.

- Но у меня нет зубного порошка, только паста, - неожиданно плаксивым голосом перебил его Андрей.

На лице темного человека обозначилась брезгливость.

- Паста не положена.

Андрей встал как вкопанный.

- Пусть она соберёт и придёт передаст, - не глядя на Александру, кивнул в её сторону начальник.

С треском захлопнулась за ними старая облезлая дверь их мастерской. Андрей так и не взглянул на неё.

Всё это похоже было на наваждение. Она вернулась в кровать, легла и прислушалась.

Дом просыпался, кричали дети, гремели кастрюлями в квартире сверху, дворник шаркал ветхой метлой, сигналили машины, сливаясь с голосами птиц и гулкими шагами ранних прохожих. Где-то там жизнь продолжалась как ни в чём не бывало. А её жизнь вдруг взяла и кончилась так неожиданно, так нелепо. Любовь Андрея к ней, огромная, как вселенная, реальная, такая живая ещё час назад, валялась теперь меж его холстов. Её же любовь к нему жгла её внутренности раскаленным отчаянием, и не было этому отчаянию ни конца, ни предела.

И понемногу Александру охватило странное оцепенение, и оглушительное безмолвие наполнило душу до краев и поселилось в ней. Это безмолвие она стала носить с собой повсюду, слушать его по ночам, просыпаться и сразу ощущать его в себе; это безмолвие звучало громче, когда Александра входила в комнату и люди, когда-то называвшиеся друзьями, от неё отворачивались, и когда её с позором выгнали из института.

Бывали дни, когда ей казалось, что безмолвие убьет её. Она надеялась, что убьет. Макс пришел и попытался спасти её, он взял её руки в свои, чтобы отогреть их, он что-то говорил, но безмолвие оказалось громче его слов и сильнее его любви. Лишь старые деревья в саду её прадеда могли победить то безмолвие, но ночи были слишком долгими, а божественная благодать слишком велика, упрятанная за ветками вековых сосен в безучастных аквамариновых небесах…

На следующее утро она подъехала к своёму офисному зданию практически одновременно с Максом. Помахав ему и быстро припарковавшись, она вернулась к главному входу.

- Добрый день, госпожа Макнилл, - приветствовал её швейцар, распахивая перед ней и Максом стеклянную дверь. От этого ежедневного утреннего приветствия на душе у неё всегда становилось радостно.

Макс выглядел усталым, словно не спал всю ночь. Лицо его казалось бескровным и помятым, постаревшим лет на десять.

- Ты что, по Сохо вчера всю ночь гулял? - улыбнулась она, но Макс её шутливый тон не поддержал.

Он быстрым взглядом окинул холл и, казалось, осмотром своим остался доволен: просторно, чисто, антикварный диван и два кресла, экзотические цветы на блестящей отшлифованной конторке, за которой восседает не менее полированная девушка-секретарь. В стене камин, на потолке лепнина; на журнальном столике свежие газеты.

То же одобрение читалось на лице Макса, пока они шли к внутренним лифтам по широкому коридору, устланному темно-зеленым толстоворсным ковром, вдоль белых мраморных колонн, уходящих в высь семиметровых потолков.

- Аукцион тоже здесь будет проводиться? - поинтересовался Макс.

- Да, на втором этаже. Там под предаукционную выставку и сам аукцион я арендовала три зала. А наш постоянный офис - на третьем.

Перед ними возник порожек и чуть дальше - кордон из двухстворчатых дверей. Она ускорила шаг и прошла вперед, придержав одну из створок для Макса. Коридор неожиданно сузился, персидский ковер на полу сменил серый ковролин. Макс взглянул на неё с беспокойством, но никак не прокомментировал. Наконец они дошли до лифтов, Александра нажала кнопку вызова.

Выйдя на нужном этаже, Александра снова пошла впереди, так как коридор здесь был совсем узкий. Они свернули налево, потом направо, потом снова налево.

- Какое огромное здание, - выдохнул Макс. - Снаружи и не скажешь.

Александра набрала в грудь побольше воздуха и открыла дверь офиса.

- Познакомьтесь, это Джонатан, мой помощник, а это Макс Ревзин, выдающийся эксперт по русской живописи.

Джонатан встал. Макс кивнул и, оглядевшись, примостился за круглым столиком для гостей.

- Хотите чаю? - вежливо осведомился Джонатан.

- С большим удовольствием.

Джонатан расцвел в улыбке:

- А вы, Александра?

- Да, пожалуйста.

Джонатан направился к двери. Макс вынужден был встать, чтобы дать ему пройти.

- Какой качественный Нестеров, - кивнул Макс на единственную работу, висевшую у неё над письменным столом.

Она оглянулась:

- Мне тоже безумно нравится, такая нежность и в то же время такой фанатизм видны в лице этой старухи. Символ России.

- Ты всегда любила Нестерова. Та работа, что висела у твоего отца в кабинете, была просто шедевром.

Оба замолчали.

Джонатан вернулся с чаем. Он поставил кружку перед гостем и остановился в нерешительности. Макс снова встал, пропуская его. Джонатан передал чай Александре. Макс продолжал стоять.

- Джонатан, мне пришла в голову хорошая идея. Почему бы вам сегодня не взять на полдня отпуск? - напряженно-беззаботно предложила Александра.

- У меня очень много дел, - ответил ассистент, сильно покраснев. - Но я вполне могу поработать в бизнесцентре, не проблема.

Он взял записную книжку со своёго стола, сгреб какие-то бумаги и повернулся к Максу:

- Очень приятно было с вами познакомиться.

- Взаимно.

- Забавный парень. Где ты его взяла? - весело поинтересовался Макс, когда Джонатан мягко закрыл за собой дверь.

- По объявлению.

- Он в тебя влюблен.

- Не говори глупостей.

- Это не глупости, смотри, как он тебя ко мне приревновал.

Она пожала плечами. Макс взглянул на свой чай в казенной офисной кружке.

Как же ненавидела она эту традицию английского рабочего класса пить чай из толстых фаянсовых уродин, портящих вкус любого, даже самого прекрасного напитка. Но другой посуды у них в офисной кухне не имелось.

- Так что у нас сейчас по плану, Саша?

Она достала из стола пачку цветных фотографий:

- Наша коллекция для аукциона.

Макс привстал, взял стопку и начал внимательно рассматривать:

- Поди ж ты, какие имена: Рерих, Шишкин, Бенуа, Клевер, Васильева. - Он оторвался от снимков и взглянул на неё: - Сколько же здесь всего работ?

- Сто двадцать.

- Серьезная заявка, - покачал головой Макс и стал раскладывать фотографии на столе.

Когда места не хватило, он перешел на пол, и вскоре все свободное пространство офиса было устлано цветными снимками. Молча он принялся их изучать; когда с фотографиями на столе было покончено, он сел на корточки и, время от времени отхлебывая чай, подносил к глазам выбранную фотографию, затем клал её на место и брал следующую. Александра, затаившись, наблюдала за его реакцией.

- Ну что же, прекрасная коллекция, - наконец вынес Макс приговор. - Слушай, как тебе удалось набрать столько хороших картин?

Она пожала плечами:

- Старые связи.

- А как ты из России-то все это вывозила?

- Здесь нет работ из России. Все это из Европы и из Штатов. Моталась туда-сюда, умоляла, клянчила - у коллекционеров, у дилеров, у семей художников. Убеждала. Кто-то поверил и поддержал. А кому-то «Вайт» такую оскомину в горле набил, что они решили сыграть в «альтернативу». - Она помолчала. - Были и те, кто помог из уважения к отцу.

- Сколько же ты уже с ним не виделась?

- Шестнадцать лет.

Макс только головой покачал.

- А с матерью?

Она опустила голову:

- То же самое.

- Ненормальная ты, - совсем тихо произнес Макс. - Они же так по тебе скучают.

- И я по ним. - Александра не знала, как сменить тему.

- Так почему ты не поедешь в Москву и не навестишь их? Неужели так сложно?

Александра молчала.

- Дура ты, Сашка, хотя и большая молодец. - Макс вздохнул. - Я слышал, что они теперь постоянно живут за городом, в вашем старом доме.

- Слушай, давай поговорим обо всем этом в другой раз. А сейчас поработаем.

- Давай, - легко согласился он. И добавил: - Думал, изменилась ты. Повзрослела. - И он поднес к губам уже остывший чай.

- Еще чаю хочешь?

- Хочу. И печенье принеси, если есть.

Когда она вернулась, он стоял у её стола и рассматривал папку с газетными статьями.

- Смотри ты, и «Коммерсант», и «Ведомости», и «Финансовые известия», и даже «Индепендент». Слушай, сколько же ты на всю эту рекламу денег угрохала?

- Да нисколько. Сами написали. Я пресс-конференцию провела и пресс-релизы разослала. Только и всего.

- Нет, вы только послушайте! «Госпожа Макнилл собирается продавать русское искусство красиво и честно». Ничего себе заголовок. А остальные до тебя как продавали - некрасиво и нечестно?

- Ты это у журналиста спроси, - огрызнулась Александра. Ей казалось, Макс над ней подтрунивает.

- А ты не боишься, что кое-кто может на тебя обидеться? В конце концов, ты же не единственный честный человек на рынке.

- Ну при чем здесь я?

- Как при чем - ты же говоришь в интервью, что хочешь вести бизнес по-новому, по другим законам.

- Но я же не говорю при этом, что все вокруг жулики.

- Подразумеваешь. Вот послушай: «Уровень знаний по русскому искусству у западных экспертов обычно невелик». Это, между прочим, цитата. Твоя прямая речь.

- Но ведь это правда.

- Знаешь, Сашка, опасную игру ты затеяла. - В голосе его не было ни тени шутки. Внезапно он улыбнулся: - Слушай, а правду пишут, что ты профессиональным боксом занималась?

- Правда, - нехотя ответила Александра. - Очень недолго.

- А почему перестала?

- По голове дали… - пояснила лаконично. - Не в своёй весовой категории на ринг вышла.

Макс вдруг перестал улыбаться:

- Сашка, смотри, чтобы и тут по голове не схлопотать.

- Спасибо, поддержал, - угрюмо заметила она.

- А тебе нужна моя поддержка? - быстро спросил он. Она встала и подошла к нему, коснулась его руки:

- У меня же, кроме тебя, никого нет.

Удовольствие блеснуло в его ахроматических глазах. Он чуть заметно подался вперед:

- Ладно, Сашка, фотографии посмотрели, а живьем-то работы когда будешь показывать?

- Вот сейчас и покажу. Поехали, Макс, в хранилище.

День сиял. Они поймали на углу сквера такси и теперь тряслись по узким светло-серым улочкам Лондона в сторону Кэмден-тауна. Как бы ей хотелось привести Макса в профессиональное, по всем правилам последних достижений науки оснащенное помещение! Но, увы, денег на это пока не хватало и держать работы приходилось на обыкновенном складе, с нормальной комнатной температурой, хотя она и оснастила его увлажнителем воздуха.

Высадившись у мрачной кирпичной стены, уцелевшей со времен индустриализации, они прошли под высоченной аркой с распахнутыми железными воротами и оказались у крохотного складского офиса со стеклянными стенами. Охранник, поднявший голову, приветливо ей улыбнулся - все работники здесь очень хорошо её знали. Картины к аукциону, особенно из Штатов, прибывали в огроменных ящиках, которые надо было вручную не только выгружать из машины и переносить, но и распаковывать. Так как специальных сотрудников у неё не было, окружающим работягам ничего не оставалось, как взять над ней шефство.

Расписавшись за два пропуска, Александра повела Макса через маленький дворик, непривычно пустой, к доисторическому лифту. Подъемник этот - грохочущая адская люлька, с надсадным усилием преодолевавшая каждый сантиметр пути, дребезжа и вздрагивая всеми своими стальными тросами и шестеренками, - был невероятно чувствителен к неплотно прикрытой двери. Поэтому он периодически застревал, превращая банальное путешествие на второй этаж в поистине незаурядное приключение.

Сегодня им повезло - подъем прошел без осложнений. Макс огляделся. После яркого августовского полдня атмосфера в хранилище царила, как в подземелье. С одной стороны тянулись кирпичные стены грубой кладки, аккуратно и чисто покрашенные белой краской. С другой стороны, вдоль довольно узкого коридора, рядами выстроились металлические боксы разной величины, но с одинаково просторными дверьми-воротами. Тусклый электрический свет ровно падал на цементный пол.

Александра уверенно повела Макса за собой в глубь катакомб, вдоль близнецов-боксов. Наконец они остановились перед нужной дверью.

Откуда-то из глубины коридоров вдруг донеслась до них веселая детская песенка. Макс взглянул на Александру вопросительно.

- Это здешний рабочий, Джек, хороший, безотказный парень, хотя и немного не в себе.

Она открыла замок, вошла вовнутрь и включила свет.

- М-да, - протянул Макс, внимательно оглядывая ряды картин, стоящих вдоль стен. - Стеллажи бы тебе надо сделать.

- Надо. Сделаю. Вот проведу этот первый аукцион и обязательно сделаю.

Она усадила Макса за раскладной столик, разложила принесенные с собой лупу, ультрафиолетовую лампу, компьютер и цифровой микроскоп и приготовилась работать.

- С чего начнем, Макс?

- С шедевров. Неси Рериха.

Пытаясь скрыть гордость, она подала ему своёго любимца. Он бережно взял картину из её рук и любовно склонился над ней.

- Чудо как хорош. Ведь поздний, не русский, а светится. Откуда?

- Из Штатов, откуда же ещё.

Рерих действительно был хорош. Над темно-синей плоскостью ночной пустыни Гоби полыхало рассветное небо. Темные, практически черные силуэты загадочных обелисков на фоне горизонта ещё сильнее подчеркивали золотисто-сиреневое свечение небес.

Макс продолжал рассматривать работу под разными углами к свету.

- Ведь вроде бы все ясно. Как он это делал, можно разложить по полочкам: темпера по мокрому грунту, причем грунты он брал контрастных цветов, за счёт чего создавался эффект свечения. А все вместе - тайна.

- Недаром многие коллекционеры воспринимают его как духовного учителя, а не просто художника.

Макс едва заметно пожал плечами.

- И рамка родная, хоршевская. - Он дотронулся большим пальцем до тоненького, более чем скромного деревянного ободка темно-коричневого цвета.

- Думаю, некоторые претенденты на эту работу с удовольствием сменят эту родную раму на нечто более роскошное, - заметила Александра.

- Ты хоть не вздумай менять. Мало ли что богатеи удумают, но ты ведь понимаешь, что эта рамка бесценна.

- Макс, не заводись. Я-то понимаю, но денег у меня купить эту картину нет. А те, у кого есть, вряд ли в курсе, так что, вполне возможно, захотят «одеть» работу во что-то помпезное, под стать мраморным гостиным.

- А ты на что? Объяснишь счастливому приобретателю, что эта рамка делалась ещё при Рерихе директором нью-йоркского музея Луисом Хоршем. Смотри, вот на обороте номера музея, поставленные Хоршем, это его почерк. А вот это - рука самого Рериха, цифры его архива. - Макс сладострастно вздохнул. - Одно удовольствие работать с картинами Рериха, они как бабочки с нетронутой пыльцой - родные рамы, надписи художника. Смотри, вот и датировка Хоршем проставлена - тысяча девятьсот двадцать восьмой год.

Макс продолжал смаковать работу:

- Ты исследование провела - на картине реальное место изображено?

- Скорее всего, нет. Думаю, что это аллегория; во всяком случае, в дневниках это место нигде не описано. Экспедиция Рериха достигла Гоби на двенадцатый день пути, когда они пришли в Юмбейс и с автомобилей пересели на верблюдов. Кстати, ты знаешь, что в Гоби почти нет песков? Там в основном каменная щебенка, глинистые и каменные пустыни - гамады.

- Мрачновато звучит для духовной родины мира, - Макс криво усмехнулся.

- Священное царство Шамбалы.

Макс поднес картину к самым глазам:

- Смотри, тут на обелисках знаки какие-то изображены. Ты их расшифровать пробовала?

- Пробовала. Не получилось. Опять же думаю, что и надписи - аллегория. Фантазия художника или, может быть, цитата из какого-нибудь мистического трактата. Общий смысл понятен: «Лишь через Шамбалу можно достичь совершенства кратчайшего пути».

- А нью-йоркский музей Рериха ты запрашивала?

- А как же. Я ведь во всем, что про эту работу в каталоге буду писать, опираюсь на него как на основной источник. У них есть архив всех выставок.

- Наверняка эта работа показывалась не раз.

- Пять выставок, и проиллюстрирована неоднократно. Причем, что особенно ценно, в ранних музейных публикациях и каталогах она есть.

- У Рериха практически все работы выставлялись, но пять выставок - это и для него хорошо. Почем оценила?

- Сто тысяч фунтов.

- Демпингуешь, Сашка. И как тебе удалось её за такую цену сторговать?

- Макс, это же не окончательная цена, а только предполагаемая оценка, эстимейт. Я думаю, на аукционе битва за неё будет серьезная и продастся работа дорого. А невысокая стартовая цена покупателей только подзадорит.

- Хорошо, кабы так. А по старту я бы её и сам купил. - Макс что-то обдумывал. - Подожди, так как ты её у музея получила?

- Да нет же. У музея её сам Хорш в тридцатых годах оттяпал, помнишь эту историю? Собственно, отсудил он за долги и сам музей, и все, что в нем было, причем, будучи большим ценителем Рериха, взял себе самое лучшее.

А уж потом и он, и его наследники лет пятьдесят эти сокровища распродавали. Наша работа - из коллекции одного американского банкира, его отец у самого Хорша её купил… А музеи американские имеют право продавать картины, частные всегда продавали, а теперь вроде и государственным разрешили.

Макс покачал головой:

- Да, разреши такое в России, так на следующий день в Третьяковке ни одного полотна не останется.

Он наконец решил расстаться с работой и протянул её Александре:

- Кстати, ты в курсе, что недавно в Москве три картины Рериха были украдены? Ты уверена, что твоя работа действительно из семьи американского банкира, а не подстава? Хороший будет заголовок: «Макнилл начинает свою деятельность с торговли краденым».

Она досадливо поморщилась:

- Конечно, уверена. Слушай, а я про наследие Рериха в России какую-то непонятную историю слышала. Что, дескать, Рерих все свои работы государству завещал, а экономку свою хранительницей назначил, а экономка в семьдесят лет вышла замуж за человека на сорок лет её моложе, который её в саду на даче похоронил, а вся коллекция исчезла. А потом сам на молоденькой женился и так далее…

Макс застыл, глядя куда-то сквозь неё. Александра резко обернулась. На пороге стоял Джек, светло улыбаясь своёй редкозубой улыбкой. Одет он был, как и всегда, в синий рабочий комбинезон, болтавшийся на растянутых бретельках значительно ниже талии, и ярко-желтую незаправленную рубашку. На вид ему было уже под шестьдесят, но на его темном гладком лице практически не было морщин, так что чем-то напоминало оно маску доброго чернокожего клоуна: широкий рот, растянутый почти до ушей, яркие белки глаз.

- Могу ли я сегодня чем-нибудь помочь мисс? - осведомился он, слегка качнув головой.

В детстве отец привез Александре из Китая игрушку - куклу с головой на пружинке. Тряхнешь её - и голова начинает смешно мотаться из стороны в сторону. Так и у Джека часто выходило, у её темнокожего Щелкунчика.

- Спасибо, Джек, сегодня ничего не нужно, - улыбнулась она приветливо в ответ.

- Может быть, мисс хочет чаю?

- Благодарю, Джек, у нас слишком много работы, так что мы не будем отвлекаться на чай.

Александра быстро подошла к нему и сунула ему в руку пять фунтов. Джек несколько раз описал подбородком воздушную дугу, отчего его огромная бутафорская улыбка закачалась в воздухе, как лодочка. Он взглянул на собственную пятерню, в которой была зажата денежка, но почему-то не спешил уходить. Александра посмотрела на него в недоумении.

- У мисс сегодня гость? - неожиданно осведомился Джек, пристально разглядывая Макса.

- Да, Джек, это мой друг из Москвы. - Она помедлила, не зная, что ещё прибавить.

- Друг, - эхом повторил за ней Джек, при этом отрицательно помотав своёй праздничной головой, и неожиданно добавил: - До свидания, мисс.

Ни Макс, ни она не произнесли ни слова, пока детская песенка не замерла где-то в недрах хранилища.

- Ну и помощники у тебя, Александра. - Макс повернулся к своёму шаткому рабочему столику.

- Помощники как помощники. Слушай, так что за история с наследием Рериха? - вернулась она к прерванному разговору.

- Ты откуда свои истории черпаешь, из «Комсомольской правды»?

Александра обиделась:

- Да нет, почему же.

- Слушай, давай я тебе о Рерихах за ужином расскажу, а сейчас будем работы смотреть.

Следующие несколько часов они не разгибаясь смотрели полотна, «светили» их ультрафиолетом, спорили о датировках, расшифровывали записи на оборотах и уточняли провенанс - историю происхождения картин.

Время летело незаметно, и Александре казалось, что всегда они вот так работали вместе, дружно и споро и практически во всем друг с другом в конце концов соглашаясь.

- Ну что ж, на сегодня хватит. - Макс потянулся на стуле и схватил Александру за руку: - Пойдем поедим чего-нибудь.

Ей казалось, что она совсем не устала; будь её воля, она бы просидела здесь ещё несколько часов. Но Макс действительно выглядел замученным.

- Пойдем, - без энтузиазма согласилась она. - Только давай где-нибудь рядом с офисом, здесь поблизости ничего приличного нет.

На воле было по-прежнему солнечно, и потому даже от бесконечных заборов по обе стороны улицы не веяло обычной безысходностью. Не прошло и пяти минут, как на абсолютно пустынной дороге материализовалось такси.

На пути обратно в центр оба некоторое время хранили молчание. Александра разглядывала пейзаж за окном, словно в первый раз, глазами Макса, узнавая город. Поначалу перед ней развернулась воистину сталкеровская картина: пустоши, проплешины, заброшенные электростанции и полуразрушенные заводы. Постепенно их сменили жилые кварталы, но и дома, и люди на улицах выглядели неряшливыми и разномастными: бомжи с тележками, до верху набитыми рваными целлофановыми пакетами, всклокоченные подростки с волочащимися по асфальту штанинами, бумажные абажуры в окнах без занавесок.

Во всем сквозила какая-то безучастная покорность - даже солнечный свет не мог это заретушировать.

- Как ты думаешь, Макс, картины выбирают свою судьбу?

- Ты о чём? - насторожился он.

- Не знаю, мне иногда кажется, что они сами решают, к кому попасть. Ну, скажем, не все, но крупные, значительные работы.

- Не знаю, Александра, не задумывался над этим. Я вот о другом сейчас думаю - у тебя цены ведь намного ниже вайтовских.

- Ниже.

- Подрываешь рынок.

- Ну зачем ты так сразу. Просто стараюсь цены не взвинчивать.

- А что у «Вайта» об этом думают?

- Не знаю, я встречаюсь с их директором на ланче через две недели.

- Да ну! - Макс чуть не подпрыгнул. Сам великий всемогущий барон фон Штраубе пригласил тебя на ланч?

- Как видишь, - скромно улыбнулась Александра.

- До чего докатился мир. И ты пойдешь?

- Конечно, а как же?

- Не знаю, - скривился Макс. - Не уверен, что это хорошая затея. Помнишь, как во время ареста предупреждают: «Каждое ваше слово может быть использовано против вас».

Александра поменялась в лице. Макс понял, что сморозил дикую глупость, и в досаде прикусил губу.

- При задержании, - еле слышно заметила она.

- Что - при задержании? - не понял он.

- Не при аресте, а при задержании. Обычно сначала выносится постановление о задержании в качестве подозреваемого, а уж только потом арестовывают.

Макс поморщился:

- Ни при чем сейчас это. Важно, что тебе надо быть предельно осторожной. Если уж и на ланч тебя пригласили, значит, считают тебя серьезной угрозой.

- Ну какая я для них угроза, Макс, что ты несешь.

- А такая. Это ведь многомиллиардный бизнес, с огромной прибылью. И все у них отлажено за столетия, и все хорошо: втюхивают русским толстосумам картинки и брюлики да ручки потирают - абсолютная монополия как-никак, и вдруг появляешься ты. Вроде и козявка, но активная козявка, кричишь на каждом углу, что ничего-то они в русском искусстве не понимают и что специалисты их дрянь.

- Не кричу я ничего такого, - пыталась защищаться она.

- Очень похожее кричишь. Обещаешь торговать искусством честно - не в пример им то есть. Угроза ты им, вот такая, какая ты есть, - энергичная, разбирающаяся да ещё и с отцовскими связями.

- Не пользуюсь я связями.

Он вдруг резко к ней развернулся:

- А почему, собственно? Мне ведь позвонила, почему же отцу не позвонишь? Он ведь в сто раз лучше меня разбирается и в миллион раз больше знает. Гордая, что ли?

- Не в этом дело.

- Ав чем дело-то?! - Он почти перешел на крик. - Расскажи же мне, наконец, в чём же дело? Почему ты на шестнадцать лет себя похоронила? - Он схватил её руку и больно сжал.

Александра подняла голову:

- Потому что я все должна была сделать сама, понимаешь? Сама заработать денег, сама собрать коллекцию, сама её атрибутировать… - Она смешалась: - С твоей помощью, конечно.

Он вздохнул и осторожно выпустил её руку:

- Так в чём конкретно должна заключаться моя помощь?

- Я хочу, чтобы ты удостоверился, что я нигде не ошиблась.

- То есть, что нет фальшивок?

Она кивнула.

- А дальше что?

- Дальше я отправлю фотографии дизайнеру и начнется верстка макета. Сверстаем - отдадим каталог в печать. Потом разнесем и разошлем каталог клиентам, а электронную версию коллекции вывесим на веб-сайте, анонсируем в газетах - и вперед. - Она запнулась. - «Вайт» возит работы в Россию на предаукционные выставки, но у меня таких денег нет. Так что предварительный показ будем проводить только в Лондоне. Сначала показ - а потом уж и аукцион.

- И когда же у тебя аукцион?

- У нас, Макс, - мягко поправила Александра. - Второго декабря.

Он покачал головой:

- Совсем скоро. Не считай меня параноиком, но я думаю, что они попытаются тебе помешать.

Она напряглась:

- Кто они?

Макс нахмурился:

- Конкуренты.

Она с облегчением выдохнула:

- Все вы, русские, - поклонники теории заговора.

Макс пожал плечами:

- Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

- Если все так страшно, то зачем ты сам согласился со мной работать?

Он отвел глаза, и у Александры вдруг возникло ощущение, что вот сейчас он ей скажет: «Знаешь, я действительно ошибся. Не буду я твоим экспертом». И она запаниковала.

- Я - другое дело, - задумчиво протянул он в ответ. - Я ведь всё-таки не так рискую, как ты. - Он повернулся и посмотрел ей в глаза: - Скажи мне честно, за тобой кто-нибудь стоит?

Она отрицательно покачала головой.

- И деньги ты вложила только собственные?

Александра кивнула.

- Слушай, а в случае неудачи ты можешь себе позволить все потерять?

- То есть как? - Она отказывалась понимать.

- Если аукцион провалится, ты это финансово переживешь? Не обанкротишься?

- Как же аукцион может провалиться, Макс? Ты же сам говорил - коллекция прекрасная, цены низкие. Не сойдет же мир коллективно с ума?

В ответ Макс не сказал ни слова. Лишь откуда-то из глубины квартала вдруг донеслась до неё веселая детская песенка.

«Ну за что это мне!» - про себя простонала она, пытаясь выбраться из-под внезапно навалившейся на мир темноты.

Но ответа не последовало. Лишь за окном, на мгновение полыхнув по глазам фарами, промчалась машина. И зал снова погрузился во мрак.

Померкли искры света на широких резных рамах, исчезли отражения золоченых бра со стекол четырехметровых окон, оборвались многоярусные каскады хрустального света дворцовых люстр в настенных зеркалах, поглотило чернотой замысловатые цветочные узоры на бледно-зеленом ковре и хитроумные орнаменты на шелковых блестящих обоях. Но главное - погасла гирлянда из ста тринадцати ламп, уже ловко приделанная на выставочные панели. Миром овладела тьма.

Три легкие тени сбились вокруг неё испуганной стайкой, словно у переправы Харона.

- Что будем делать, Александра? - спросил самый старший из помощников, Дерек.

Она на мгновение закрыла лицо руками, надеясь, что в темноте они не заметят этот её жест. Потом усилием воли заставила себя отвести руки.

- Уже поздно, идите домой, - ответила она с еле слышным вздохом. - Завтра утром - к семи.

Видеть выражения их лиц она не могла, но знала, что все трое расстроены, так как мечтали все закончить сегодня и со спокойной совестью отправиться домой. Предаукционная выставка открывалась уже завтра в час, работы оставалось ещё много, и они собирались хотя бы картины довесить сегодня. Но - не получилось.

Короткий сбор был окончен, прибавить было нечего, но её небольшая команда продолжала стоять вокруг неё темным полукольцом.

- А вдруг панельные лампы вообще перегорели? - озвучил наконец Дерек мысль, крутившуюся у всех в головах. - Что тогда делать будем?

- Все будет хорошо, - четко и спокойно выговорила Александра. - Давайте по домам. Надо хоть чуть-чуть отдохнуть перед завтрашним мероприятием.

Тени зашевелились, и уже через несколько мгновений совершенно растворились во мраке.

- А действительно, что тогда делать? - вслух спросила она себя, всем телом ощущая странное, накатившее вдруг чувство одиночества, похожее на бесконечную усталость. Сил хватило только на спокойное заверение сотрудников, ей же самой по-настоящему было теперь страшно за завтрашний день.

Звонить поставщику ламп было поздно, да и заменить весь свет в оставшееся время уже невозможно. Оставалось только уповать на то, что Джонатан, вызвавшийся помогать электрику, не сжег или как-нибудь ещё не повредил всю систему.

- Черт, - пробормотала она и опустилась на подоконник. Возражать против действий своёго помощника, жаловаться или возмущаться было так же бесполезно, как пытаться обуздать стихию.

Ещё несколько минут назад она носилась как заводная по залу, переставляя с места на место картины, выстроенные в ожидании развески, наслаждаясь каждым мгновением, каждым своим движением, созидая новый волшебный мир.

Над белоснежными девственными панелями уже сиял, ожив, неоновый свет, мягкими кругами расходясь от центра к краям, и её добросовестные помощники в три пары ловких рук развешивали картины. Оставалось доделать чуть-чуть, самую малость. И казалось, теперь она может себе позволить немного расслабиться, то есть что-то улучшить, переставить и перевесить, одновременно мечтая, что когда-нибудь у неё будет столько денег, что она сможет позволить себе настоящую, профессиональную систему освещения.

Вот Бог её и наказал, за жадность мечты. Она бежала и споткнулась о плохо закрепленный шнур в центре зала. Ритм сбился. Она разозлилась и велела Джонатану немедленно переделать проводку так, чтобы она шла вдоль стен и нигде не пересекала нежно-зеленого ковра уродским бугром черной изоленты. Получается, она собственноручно отправила ассистента к электрику, тем самым предрешив свою судьбу.

- Черт, - снова простонала она и вслух подумала: - Где же всё-таки Джонатан?

Огромное незанавешенное окно черным зеркалом отражало ночной сквер, казавшийся абсолютно пустынным. Не верилось, что в самом центре Лондона, практически напротив Букингемского дворца, где на соседней улице располагаются все знаменитые джентльменские клубы, может быть так тихо. Окна всех особняков сквера светились яркими огнями - сезон рождественских вечеринок уже начался, у колонн высоких подъездов плясали огни факелов, и даже сквозь тяжелые гобелены занавесей просачивалось на улицу в темноту праздничное веселье публики во фраках и бальных платьях, дыхание шампанского и сверкание драгоценностей. Лишь один оконный проем темным пятном выделялся на фоне общей иллюминации. Окно её аукционного зала.

«Ничего, - попыталась успокоить она себя, - сегодня у нас работа, а праздник будет скоро. Совсем уже скоро».

Как-то незаметно пронеслось время; кажется, только вчера Макс отсмотрел всю коллекцию, а ведь с тех пор прошло уже три месяца, завтра открытие выставки; аукцион на носу. Магазины сверкают новогодней золотой мишурой, на углах ярко освещенных торговых аркад ангельскими голосами поют детские хоры, собирая деньги на благотворительность, и охотники за рождественскими подарками перекрывают проезжую часть, словно демонстранты.

И Макс должен вернуться завтра - чтобы плечом к плечу встать с ней на битву. «Господи, неужели и вправду пара дней осталась?» - снова запаниковала Александра.

Наконец послышались шаги.

Она нетерпеливо вскочила с подоконника им навстречу, заранее решив про себя, что не будет особенно ругать Джонатана, а попытается поскорее выяснить, в чём же дело.

Но шаги неожиданно стихли.

Она прислушалась.

Черт, ну что за дурацкие шутки, где его носит?

Шаги возобновились, но теперь они не приближались, а удалялись в глубину лабиринта из панелей.

- Черт! - вконец потеряла она терпение и устремилась вслед за шагами, во тьму.

Она обогнула несколько рядов и в темноте едва на него не налетела. И тут же поняла, что это не Джонатан. Остановившись как вкопанная, смотрела она на огромный, словно обелиск, возникший перед ней сгусток мрака.

Мрак множился, расширялся и, казалось, входил в иное измерение, сгущаясь и углубляясь, приобретая фантастические размеры и заполняя собой мир.

И неожиданно Александра вдруг почувствовала, как сама, словно вспышка ярчайшего света, вдруг стала гигантской, практически безграничной - только светлой, противоположной. Но уже в следующее мгновение она снова сжалась почти до точки, до ничто, то есть вернулась в своё человеческое «я», а нагромождение черноты продолжало господствовать над нею.

И тут загорелся, заиграл повсюду свет. Сполох темноты обернулся на её глазах очень холеным и вправду очень высоким человеком в расстегнутом черном плаще поверх черного же костюма.

- Здравствуйте, - произнес мужчина низким приятным голосом, от которого, как и от фигуры, веяло опасностью.

Александре пришлось отступить назад на шаг, чтобы увидеть его лицо.

Несколько раз с усилием она сомкнула и разомкнула веки, пораженная громким шорохом собственных ресниц. В глазах рябило, и она не удивилась бы, если бы незнакомец сейчас взял и растворился в мареве электрических лампочек. Но он продолжал стоять перед ней, невозмутимо её разглядывая.

- Что вы здесь делаете? - произнесла она наконец гораздо резче, чем того требовали обстоятельства.

- Я пришел посмотреть предаукционную выставку, - нимало не смутившись, ответил он.

Что за чушь - какая может быть выставка в одиннадцать часов вечера?!

- Выставка открывается завтра. А сейчас уже никого нет, - пытаясь успокоиться, тихо произнесла она.

- Но вы же здесь - и вам ничто не мешает её открыть, - неожиданно весело отозвался мужчина.

Она взяла себя в руки.

- Картины ещё не развешены, так что приходите, пожалуйста, завтра, - насколько могла любезно предложила она.

- Завтра я уеду, - вежливо, но твердо отклонил он приглашение, и Александре послышалось, словно лязгнули челюсти крокодила.

- Меня в вашем каталоге заинтересовало несколько работ. Покажите мне их, пожалуйста, - между тем продолжал незнакомец. - Уверяю вас, это не отнимет много времени.

«Да что это я, - спохватилась она, - прогоняю потенциальных покупателей».

Она ещё раз взглянула на необычного гостя. На вид ему было лет сорок, глаза серые, густые волосы зачесаны назад, круглолиц.

«Что же это я так всполошилась?» - недоумевала теперь она. Объяснение, скорее всего, было очень простое - он застал её врасплох.

В ней проснулось любопытство:

- Какие же работы вы хотели посмотреть?

- Айвазовского.

Александра застыла. Вот уже несколько недель, с тех пор как глянцевый каталог «Вайта» лег на её стол, не находила она себе покоя. А теперь ещё этот тип со своими странными вопросами.

- У меня нет работ Айвазовского, - тихо, но четко выговорила она.

- Неужели? - переспросил он, и у неё возникло неприятное чувство, что он ей не очень верит. - А мне казалось, вы выставили на торги знаменитую работу Айвазовского «Возвращение брига «Меркурий».

«Кто этот человек?» - спросила она себя, а вслух уточнила:

- «Бриг «Меркурий» выставил на торги «Вайт». Они через дорогу… Не буду вас больше задерживать.

- Ну нет так нет, - миролюбиво прокомментировал незнакомец, словно не услышав её последней фразы. - Тогда покажите то, что есть. Марию Васильеву, например.

Александра взглянула на него с недоверием:

- Вы хорошо знаете творчество этой художницы?

- Совсем не знаю. Но по фотографии работа показалась мне очень интересной.

«Если скажу ему, что это одна из лучших работ в моём каталоге, буду выглядеть как дешевая торговка», - подумала она и, отказавшись от этой идеи, осторожно повела визитера вдоль зала, ещё во многом напоминавшего собой строительную площадку - повсюду валялись лампы, коробки, повесочные крючки, шнуры, молотки, мотки веревок, изоленты и многое прочее. Незнакомец, казалось, оглядывал окружающее с любопытством.

- Вот она. - Добравшись наконец до нужной панели, Александра нагнулась и подняла картину повыше, отметив про себя, что приходится своёму позднему посетителю по плечо. «Надо же, какой он всё-таки высокий», - мелькнула мысль. Стоя совсем рядом, ей пришлось неудобно задрать голову вверх.

Гость некоторое время рассматривал полотно, потом перевел взгляд на Александру.

- Расскажите мне о художнице, - попросил он.

Александра попыталась собраться с мыслями после всех сегодняшних треволнений.

- Васильева - художница-эмигрантка, поселившаяся в Париже ещё в самом конце девятнадцатого века… Не любила Россию, - зачем-то добавила она.

- Как и вы, - вскользь прокомментировал незнакомец.

Она метнула на него недоумевающий взгляд, но гость, казалось, снова погрузился в созерцание картины.

Александра продолжила:

- Это автопортрет.

- А справа от неё в терновом венце?…

- Модильяни. Она его очень любила.

- У них что, был роман? - Незнакомец чуть было не зевнул.

- Нет, романа у них не было. - Александра начала раздражаться. - Васильева была лесбиянкой. Она вообще мужчин не воспринимала, но она любила и ценила талантливых художников, какого бы полу они ни были.

Почему-то ей показалось, что он сейчас опять вставит своё дурацкое «как и вы». Но посетитель молчал.

Чуть успокоившись, она продолжила:

- Она по натуре была великим экспериментатором. Работала с деревом, пластмассой, металлом. Делала вещи из керамики, шила кукол, то есть творила свой мир из всего, что было под рукой.

Гость, казалось, внимательно слушал. Александра приободрилась:

- Васильева происходила из богатой дворянской семьи и, как люди, воспитанные в роскоши, очень легко расставалась с деньгами. Всю жизнь. Пока была обеспечена, кормила всю богемную братию, держала благотворительную столовую во время Первой мировой войны. В революцию семья, естественно, потеряла все. Но нищету свою художница переносила с достоинством, подрабатывала как могла, причем искусству не изменяла - иногда доходило до того, что совсем есть нечего было, и тогда она выходила на улицу, раскладывала свои иконки на тротуаре, сама садилась подле них и продавала прохожим за копейки. У меня на аукционе будет одна её икона. Хотите, покажу?

- Хочу.

Александра поставила картину на прежнее место и подала ему небольшую работу в простой деревянной раме.

- Не похоже на икону, - проронил посетитель.

Она вслед за ним посмотрела на простой женский лик с двумя голубками, словно рожками, над головой.

- Что это за материал? - тем временем поинтересовался он.

- Фольга, наклеенная на картон.

- Так почему вы называете это иконкой?

Она пожала плечами. Объяснять не хотелось.

- И всё-таки? - настаивал незнакомец.

- Понимаете, от этой работы исходит особая энергия. Энергия любви. Как от иконы.

- От многих работ исходит энергия, - возразил посетитель. - Совсем не обязательно при этом называть любую художественную фантазию конкретным христианским термином.

Она пожала плечами:

- Буддисты создают свои святые символы из песка, строго по канонам, и в процессе создания образ навсегда впечатывается им в душу. Затем песочную мандалу сметают в чашу особым образом, но в душе она запечатлевается и живет. - Она подняла на него глаза. - Так что мне кажется, что ни материал, ни техника не важны.

- И что же, по-вашему, важно? - На лице посетителя появилась заинтересованность.

Неожиданно она увидела бегущего к ней Джонатана; вид у него был испуганно-радостный.

- Александра, я все починил, - запыхавшись, затараторил он, не дожидаясь её вопроса.

- Молодец, - устало проговорила она. - А теперь идите домой.

Тут только Джонатан заметил незнакомца, выдав глубокий удивленный вздох.

- Пожалуй, и мне пора, - заметил загадочный посетитель, - спасибо за экскурсию.

Он отдал Александре икону, развернулся и уверенно пошел к выходу, словно бы и не уменьшаясь при этом в размере. Наконец он свернул за панель и окончательно скрылся из виду.

Александра потерла глаза. Спать хотелось невыносимо.

Но беспокойство, не покидавшее её с того момента, как она увидела «Меркурий» в вайтовском каталоге, внезапно усилилось. Неужели правда, неужели в гостиной княгини Оболенской действительно висел настоящий «Бриг «Меркурий», не копия, как убеждал её Макс, и она разминулась с картиной всего на несколько дней? Неужели Оболенская в конце концов отдала его на продажу «Вайту»? Оставалось только запастись терпением - тем более что ждать придется совсем недолго. До завтра.

Взглянув в окно, Александра поежилась. Настоящий ураган.

Джонатан громко вздохнул и осторожно завозился, как большой верный пес. Выставку они закрыли ровно в восемнадцать часов, и в большом, все ещё парадно освещенном зале они оставались теперь вдвоем.

- Ну и погодка, - задумчиво произнес он. - Как говорится, все черти сегодня сбежали из ада.

Александра, сидя на подоконнике, поболтала ногой. При Джонатане она могла расслабиться.

- All hell broke loose, - повторила она за ним по-английски. - Слава богу, мне только сквер перебежать.

Но, несмотря на высказанный оптимизм, вставать и идти к «Вайту» на прием мучительно не хотелось. И дело тут было не только в погоде.

Джонатан выдохнул из легких что-то похожее на сомнение. Потом поднялся из-за стола у входа в зал, где он весь день занимал позицию глухой обороны, и привычно предложил:

- Чай принести?

Она кивнула и снова отвернулась к окну. Вот и наступил он, первый день выставки. Завершающий этап. Несмотря на всю суету и нервотрепку, открылись они ровно в назначенное время, в час дня. В этот же час, минута в минуту, подъехал Макс.

Он внимательно осмотрел с ней всю экспозицию, одобрил и отбыл в гостиницу отдохнуть и переодеться к приему у «Вайта».

На выставку сегодня зашло три человека, но так и должно было быть: сегодня все у «Вайта», а завтра - у неё.

- Опять опаздываете, - неодобрительно пробормотал Джонатан, ставя перед ней чашку чая.

- Что значит «опять»? - притворно рассердилась она на ассистента и украдкой взглянула на часы. - Десять минут седьмого, ничего себе опоздание. - И добавила по-русски, благо русский он хорошо понимал: - Поговори у меня ещё.

Но Джонатан, проигнорировав угрозу в её голосе, красноречиво хмыкнул, изящно расширив тонкие ноздри. Отчасти он был прав; к тому же в последнее время Александра значительно повысила личное потребление алкоголя. Умом она понимала, что перед аукционом надо быть предельно дисциплинированной, вести здоровый образ жизни и заботиться о сохранении энергии. На деле же получалось совсем другое: от постоянного стресса и нехватки времени она окончательно забросила спортзал, ела на бегу, пила за шестерых да ещё и перешла с «Монтекристо» номер 5 на «Монтекристо» номер 2, нанося значительный удар по здоровью. По утрам от крепкого табака кружилась голова и было сухо во рту, но по вечерам после долгого утомительного дня она просто не могла отказать себе в удовольствии закурить превосходную сигару. А вчера ещё как идиотка уселась смотреть перед сном «Ночной дозор» и просидела на полу с бокалом вина до трех утра. Ничего глупее и безответственнее представить себе было нельзя. Но иначе справиться с нервами она не смогла, срок аукциона неумолимо приближался.

К тому же по утрам после трех чашек чая, заботливо принесенных ей всеведущим Джонатаном, она на удивление быстро приходила в себя. Нервная энергия кипела в ней, и казалось, во сне она практически уже не нуждается.

«Все-таки есть в Джонатане что-то успокаивающее, - подумала Александра. - Несмотря на всю его нелепость, добровольно никогда бы с ним не рассталась».

Джонатан вернулся на свой форпост у входа и снова взялся листать вайтовский каталог.

- Александра, скажите, а Айвазовский повторял свои работы?

- Случалось. Однажды, например, устроил он у себя званый ужин и каждому из ста пятидесяти гостей нарисовал по картине. То есть воспроизвел свою работу сто пятьдесят раз.

Джонатан некоторое время переваривал информацию.

- А «Бриг «Меркурий» он когда-нибудь повторял? Александру встревожил этот разговор, но она всё же ответила:

- Этот сюжет Айвазовский использовал три раза: в сорок восьмом году он написал «Встреча брига «Меркурий» с русской эскадрой после поражения двух турецких кораблей», сейчас эта работа в Русском музее; в девяносто втором создал «Бриг «Меркурий», атакованный двумя турецкими кораблями», это полотно висит в галерее Айвазовского в Феодосии; а в девяносто третьем появилось «Возвращение брига «Меркурий».

- А где сейчас эта картина?

- В частной коллекции. - Она сделала последний глоток слишком крепкого чая.

- Так это её сейчас выставили на торги у «Вайта»?

Александра слегка пожала плечами, встала и старательно завернулась в длинную черную накидку с пластмассовой фосфоресцирующей бахромой - её новое дизайнерское приобретение.

- До завтра, Джонатан. - Она быстро окинула взглядом зал. - Не забудь погасить перед уходом свет и, ради бога, не прикасайся больше к проводке.

В ответ юноша прилежно вздохнул.

На улице творилось что-то невообразимое. Сильнейшие порывы ветра пригибали к земле огромные деревья, бросаясь на них, как остервенелые дикие псы. Ветки стонали и метались из стороны в сторону, беспомощно пытаясь отбиться от атаки. Ветер же закручивался вокруг фонарных столбов мини-смерчем, гикал и летел дальше, обрушиваясь на все и вся с устрашающим ухарством.

Александре ветер обрадовался несказанно, чуть не сбив её с ног. Стараясь идти как можно ближе к чугунной ограде сквера, боясь, чтобы её, как девочку Элли, смерч не поднял в воздух и не унес куда-нибудь в Изумрудный город, она пробиралась в сторону «Вайта» маленькими шажками, едва продвигаясь к цели. Пространство и время расширились, и мгновение длилось вечно; фонари светили черным клубящимся светом, который не рассеивал, а, казалось, усиливал мрак ночи. Ветер дул прямо в лицо и не давал прохода, она словно врубалась в монолитную стену. Не пускали её. Но она всё-таки шла.

Когда показались наконец яркие огни подъезда аукционного дома «Вайт», ветер вдруг стих как по команде. Беспрепятственно достигла Александра ступеней и взошла на крыльцо. Усердный швейцар распахнул перед ней массивную дверь.

«Отчего, - вдруг подумалось ей, - лилии и орхидеи в дорогих местах пахнут сильнее и слаще?» Она ведь тоже, в подражание «Вайту», заказала себе лилии да орхидеи на ресепшен, но стояли они себе там как-то скромно, словно смущаясь. И почти совсем не пахли. А здесь, в роскоши и неге трех столетий, они царили гордо и источали такой аромат, от которого впору было сойти с ума. Запахи мехов, шелка, денег, духов - все смешалось в одну непередаваемую, захватывающую кутерьму, не поддаться которой было просто невозможно.

Осторожно ступая, Александра поднималась по широкой дубовой лестнице, застланной дорогим ковром.

Вокруг неё все сверкало: обложки каталогов; девушки, эти самые каталоги продающие; перила лестницы, отражающие огни огромных люстр; гости, стремительно её обгонявшие; стеклянные витрины вдоль стен, в которых красовались яркие побрякушки; ну и, конечно же, картины в начищенных до блеска рамах, свисающих повсюду на золотых цепях.

Александра двигалась наверх медленно, казалось, не замечая царившей вокруг неё праздничной суматохи. Бешеное нетерпение владело ею - поэтому так неспешно направлялась она в главный зал, туда, где ждал её бриг «Меркурий».

Едва она достигла верхней площадки лестницы, как к ней уже подлетел официант с подносом шампанского; она машинально взяла бокал и ступила вовнутрь. В черном сиянии смокингов и фраков вились дамы в тончайших платьях; прямо перед ней блондинка с великолепными русалочьими волосами играла на саксофоне, бледно-голубой тенью выделяясь на фоне темно-синих стен. За строгими пиджаками мелькали обнаженные плечи; то прятались, то возникали вновь помпезные букеты цветов на высоких дворцовых консолях; красные подвыпившие лица, словно воздушные шары, то и дело проплывали в толпе, - и над всем этим приземленным безумием парил бриг «Меркурий».

Словно завороженная, шла Александра навстречу своёму кораблю. Шестнадцать долгих лет ждала она этой встречи…

Вот уже отчетливо донесся до неё шум волн, перекрывая гул нестройных голосов, вот уже стали различимы человеческие фигурки на корме. Вот уже ясно видно, как ветер треплет опущенные паруса и закатный свет падает на гладкие волны через дыры в парусах, разорванных снарядами…

- Александра, дорогая, как я рада тебя видеть!

Остановившись как вкопанная, Александра ошалело уставилась на двух красоток, внезапно преградивших ей путь. Одна - длинная блондинка в Кавалли, с абсолютно модельной внешностью, в темных очках, вторая - невысокая брюнетка в Шанели, с крупно вьющимися блестящими волосами. Блондинка показалась Александре знакомой, это была какая-то преуспевающая дилерша из Москвы. Брюнетку она, кажется, тоже видела раньше, но представлены они точно не были.

Александра недоуменно переводила взгляд с одной на другую и обратно.

- Катя, ты иди, увидимся позже, - несколько бесцеремонно попрощалась со своёй спутницей брюнетка и сосредоточилась на Александре. - Меня зовут Роза, - представилась она. - Я уже лет пять вижу тебя на аукционах и давно хотела к тебе подойти, даже здоровалась пару раз. Но ты ни разу мне не ответила, просто мимо прошла, - незло прибавила она.

Александра хотела было извиниться, хотя, конечно же, не могла себе представить, чтобы она когда-либо прошла мимо, не ответив на приветствие, но брюнетка не дала ей опомниться:

- О, я понимаю, такие люди, как ты, вечно витают в облаках. Так что я не в обиде.

Александра дежурно улыбнулась и благодарно кивнула; ей страстно хотелось подойти к своёму кораблю.

- Я коллекционирую русское искусство, - щебетала между тем брюнетка. - И не только русское. Возможно, ты слышала о моёй коллекции.

И тут Александру осенило: это же сама Роза Розенталь, светская жена крупнейшего олигарха.

- Конечно же, я слышала о вашей коллекции, - пробормотала она.

- Давай на «ты», чего там. Мы ведь одного возраста с тобой.

Александре показалось, что Роза как минимум лет на десять её старше, но спорить она не стала.

- Ты должна приехать и посмотреть мою коллекцию, - оживленно продолжала её новая знакомая. - Знаешь что, - она раскрыла сумочку, конечно же Биркин, - у меня второго декабря вечеринка для самых близких друзей. Ты приходи. - Она вручила Александре приглашение.

- Спасибо, обязательно, - пообещала Александра, отметив про себя: «День аукциона».

Роза закрыла сумочку и царственно удалилась. Александра убрала приглашение и взяла ещё бокал шампанского с подноса материализовавшегося из густого воздуха официанта. Выпила залпом, поставила на поднос пустой бокал. Набрала в грудь побольше воздуха. Взгляд её снова устремился к «Меркурию». Медленно, осторожно приблизилась она наконец к своёму бригу.

И замерла, не спуская с картины глаз.

Так стояла она довольно долго, не замечая суеты. Все вокруг по-прежнему было залито электрическим сиянием, тысячу раз отраженным во всех позолоченных, полированных, отшлифованных, залакированных поверхностях, и заморские цветы продолжали источать дурманящие ароматы. Но для Александры, казалось, сам свет потускнел, и запах гниения, омерзительная вонь распада наполнял теперь её ноздри.

- И каково же, юная леди, ваше мнение об этом полотне? - спросил её неожиданно совсем рядом старческий голос.

Она обернулась. Сухощавый старик в смокинге стоял очень близко, почти касаясь бахромы её накидки. Александра едва заметно пожала плечами.

- Вам известна история брига «Меркурий»? - между тем не унимался он.

Она кивнула утвердительно.

- А полное название этой работы?

Она снова кивнула.

- Мне кажется, что название Айвазовского неудачное - правильнее было бы назвать картину «Бриг «Меркурий» плывет навстречу судьбе».

- Его судьба к этому моменту решена, - тихо не согласилась она. - Битва уже позади.

- Это вам только кажется, дорогая леди, только кажется, - суетливо запротестовал старик. - Судьбу свою и корабль, и человек встречает каждую минуту. А битва - это всего лишь так, - он махнул рукой, - небольшая кульминация.

Она решила не вступать в спор. Ей не был симпатичен этот старик, так упорно желавший блеснуть перед ней своёй мудростью.

Собеседник, казалось, понял её настроение и улыбнулся:

- Я вам надоедаю? А представьте, что было бы, если в эту залу сейчас принесли бы подлинный «Бриг «Меркурий»? Принесли и повесили рядом с этой копией, а?

Она подняла на него расширившиеся глаза.

- Вот это была бы настоящая битва, - продолжал он на одном дыхании, словно не замечая её взгляда. - Знаете ли, ходит вокруг народ, любуется, восхищается, а ведь тех, кто действительно понимает в живописи, тут нет. А повесь рядом с этой прекрасно сработанной копией подлинник, так все здесь присутствующие, даже самые слепые из слепых, тотчас же и увидели бы, что перед ними в этой роскошной золотой раме фальшивка, дешевка, копия. Старик понизил голос до театрального шепота. - Видите ли, дорогая леди, подлинник и фальшивка - они не могут существовать рядом. Это взаимоисключающие вещи. Подделка может существовать только до тех пор, пока подлинник не бросит ей вызов. А подлинник - это всегда вызов. Это есть его сущность.

И, хотим мы этого или не хотим, настоящий «Бриг «Меркурий» всегда будет воевать с фальшивым. - Он улыбнулся. - А этих фальшивых так, увы, много вокруг нас. Мужайтесь, дорогая леди, - вдруг неожиданно закончил он и так же неожиданно, не попрощавшись, смешался с толпой.

У Александры сжало сердце: «Не место мне здесь. Уходить надо. Срочно».

Но уйти, не поговорив с Максом, было просто невозможно. Она вытянула шею, пытаясь отыскать его взглядом в толпе. Но невысокого Макса нигде не было видно.

- Вы кого-то потеряли? - раздался рядом с ней вкрадчивый голос.

Голос принадлежал стройному, но отнюдь не хрупкому мужчине лет тридцати пяти, с трехдневной щетиной плейбоя на умном тонком лице.

Тут Александра наконец заметила Макса и хотела тут же к нему рвануться, но его уже подхватила какая-то пожилая дама с изумрудами размером с детские кулачки в ушах, и увлекла в глубь толпы. Александра с тоской подумала, что поговорить с Максом ей сегодня точно не удастся. Ну что ж, может, и к лучшему.

Мужчина проследил её взгляд.

- Ваш эксперт необыкновенно популярен, Александра, - любезно прокомментировал он.

- Мы знакомы?

- Нет, но я много читал о вас, внимательно слежу за вашим начинанием и давно мечтаю взять у вас интервью. Разрешите представиться: Стас Вертинский, журналист. - Он слегка наклонил голову с ухоженными русыми волосами и тут же её картинно вскинул, словно отдавал офицерскую честь. Для полного сходства не хватало только, чтобы он щелкнул каблуками.

«Ухарь», - подумала она про себя. Его короткий монолог показался ей чересчур льстивым, а глаза отливали масляным блеском.

Но ещё со времен своёй работы в Сити, когда ей периодически приходилось давать интервью о состоянии российской экономики, Александра следовала правилу - всегда стараться быть вежливой с журналистами. Даже в те моменты, когда, как сейчас, ей хотелось сорваться с места и бежать.

Стас с явной иронией наблюдал за её внутренней борьбой.

- На какие же издания вы работаете? - наконец справилась с собой Александра.

Он перечислил несколько уважаемых газет, в том числе английских, и признался:

- Всегда хотел писать об искусстве. Как-то так сложилось, что до сего дня в основном занимался экономикой. Но ведь никогда не поздно переключиться, правда?

- Правда… наверное.

- Вот вы же ушли из экономики в искусство. Действительно, он кое-что о ней читал.

- Хотел бы узнать ваше мнение как профессионала, Александра, - продолжил он, но она его тут же перебила:

- Стас, вы же прекрасно понимаете, что по этическим соображениям комментировать работы моих конкурентов, тем более на их приеме, я не буду.

- Что вы, Александра, у меня и в мыслях не было провоцировать вас на неосторожный комментарий. Просто мне бы хотелось услышать ваше экспертное мнение о некоторых работах, представленных здесь. - Он подозвал официанта, взял два бокала шампанского, один вручил ей. - Ведь вы как никто умеете говорить о живописи.

- Стас, вы мне льстите.

- Ничуть. Пожалуйста, расскажите мне хоть немного про Айвазовского.

Она посмотрела на него пристально:

- Хорошо, расскажу. Идите за мной. - Она повернулась и повела его прочь от «Меркурия».

Картина, которую она искала, оказывается, висела в самом конце зала - ещё один Айвазовский, честный, скромный, небольшой морской пейзаж. Вот к нему-то и подвела Александра любопытного корреспондента.

- Вот посмотрите. - Александра чувствовала на себе косые взгляды сотрудников «Вайта», но мужественно решила их игнорировать. - Это типичный ночной Айвазовский. Лунный свет наполовину прикрыт облаками. Корабли плывут вдаль, причем, как правило, один из них посажен прямо на горизонт, его тем самым подчеркивая. Небо и море нарисованы тонкими мазками, легко, полупрозрачно, а вот скалы и камни обычно выписаны гораздо плотнее, причем мазки обязательно положены в разные стороны, ловя свет с разных сторон и создавая ощущение объема. Палитра Айвазовского вообще - и ночного в особенности - очень сдержанна. При этом огромное внимание всегда уделяется световым эффектам. Нередко, как вот на этой работе, художник вводит изображение искусственного, электрического освещения, чтобы подчеркнуть загадочно струящееся лунное сияние. Размытость, призрачность лунных лучей также подчеркивают и тщательнейшим образом выписанные плотные облака. Подражая мастерам семнадцатого века, старым голландцам, Айвазовский рисует горизонт, как правило, очень низко, оставляя как можно больше пространства для воздуха и света. Ну как, достаточно?

- Нет конечно, я готов слушать вас весь вечер. - Стас снова склонил голову, на этот раз в почтительном поклоне. - Если бы я встретил вас раньше, ей-богу, давно бы уже бросил статейки про банкиров.

Кивнув официанту, журналист аккуратно взял пустой бокал из её рук и заменил его на полный.

- Вы решили меня споить? - осведомилась она, взглянув в его живые красивые глаза.

«Хватит уже шампанского», - промелькнула в голове мысль, но тяжелое угрюмое желание уже разворачивало кольца в её груди.

- Ни в коем случае. Расскажите мне что-нибудь ещё.

- Нельзя, - помотала она головой. - На нас и так уже здешние сотрудники смотрят косо. Они небось думают, что я усердно отговариваю вас от картины. Боюсь, выгонят меня.

Уже некоторое время она смутно ощущала на себе взгляды из толпы, причем не только работников «Вайта», но и знакомых, клиентов, которые, проходя мимо и узнавая её, кивали, улыбались, здоровались, при этом заинтересованно посматривая на её спутника.

- Ну что вы такое говорите, - запротестовал Стас, делая шаг ей навстречу, словно собираясь заслонить её собой. - Пожалуйста, ответьте мне ещё только на один вопрос.

Он потащил её обратно к «Бригу».

- Вам нравится эта работа? - напрямик спросил он.

Александра мгновенно протрезвела:

- Комментировать эту работу я не буду. Извините, Стас, мне пора. - Не дав ему возразить, она развернулась и быстро пошла к выходу.

Журналист оторопел, потом, опомнившись, спешно набрал номер по мобильному. Быстро закончив разговор, он бросился ей вслед.

Она стояла на углу сквера в негустом тумане, один на один с ветром. Ей хотелось глотка тишины, ей хотелось мгновения свободы. И, словно ощутив в ней это желание, ветер бросился к ней, обнял, потом оттолкнул, хамски полоснул по лицу, зверски, словно насильник, попытался сорвать с её плеч накидку, но вдруг, опомнившись, обмяк и бросился укутывать её, как больную, жалостливо, виновато поскуливая, и снова опять взыграл и стал дергать её за полы как сумасшедший.

Она любила каждое его прикосновение, она лелеяла каждый его натиск - и не было у неё в тот момент никого роднее.

Внезапно она заметила высокую человеческую фигуру на противоположном углу сквера. Человек стоял и, казалось, смотрел прямо на неё. И она вдруг представила себя со стороны, вот так, застывшую одиноко в мороке фонарного света, слабо пробивающегося мертвым лучом сквозь туман. И тень её тоже почувствовала на себе его взгляд и заплясала ещё быстрее, то увеличиваясь, то сжимаясь в пульсирующем вокруг неё пространстве. На прощание взмыла вверх фалдами непослушных одежд и тут же ринулась вниз, сложив в полете крылья.

Тут, поняв, что его заметили, человек оторвал от неё невидимый взгляд и решительно исчез.

- Александра, - позвал мужской голос совсем близко.

Рядом стоял Стас, словно желая загородить её от беснующегося ветра. Но ледяной ветер метался повсюду, и Александра была этому несказанно рада - пока Стас вдруг не взял её руку в свои. У него были теплые ладони, и это человеческое тепло раскаленным жаром наполнило её тело.

- Вы замерзли, - тихо сказал он.

Несколько мгновений он молча грел ей руки, глядя прямо в глаза.

- Александра, пойдемте куда-нибудь поужинаем, - наконец предложил он.

Ветер взвизгнул, словно собираясь разорвать её на части, кинул в лицо волосы, и ей вдруг действительно стало очень холодно. Внезапно захотелось спрятаться где-нибудь, там, где тепло, поближе к огню, где низкие потолки и нет картин. И чтобы кто-то теплый, человеческий смотрел бы на неё сверкающими, пусть даже чуть маслянистыми глазами.

- Пойдемте, Стас, только ненадолго, мне завтра рано вставать, договорились?

Журналист кивнул и тут же взял её под локоть. Как по волшебству, на углу улицы показалось такси.

Когда их кеб притормозил напротив одного из самых дорогих ресторанов Лондона, она взглянула на своёго спутника вопросительно.

- Не мог же я повести такую роскошную женщину в забегаловку, - легко оправдался он, подавая ей руку. - Это одно из самых моих любимых заведений в этом городе, - добавил вскользь.

Действительно, метрдотель его знал. Им быстро приготовили укромный столик на двоих, услужливый официант аккуратно пододвинул за её спиной стул и бесшумно ускользнул куда-то по дворцовому паркету. Народу было на удивление немного, и даже старинные ростовые портреты английских лордов не выглядели слишком устрашающе.

Но выбор ресторана по-прежнему её смущал - тяжеловесная лобовая роскошь как-то не гармонировала со щетиной и помятым модным костюмом журналиста. Ему скорее бы подошла обстановка в стиле хайтек, черные дубовые столы с изящной дизайнерской посудой, а не стопудовые серебряные канделябры на топорщащихся крахмальных скатертях. «Странно все это», - решила она про себя, но дальше анализировать не стала.

У подлетевшего сомелье Стас заказал шампанское. Тем временем им принесли меню. Её спутник, мельком его пролистав, вступил в переговоры с официантом. Александра отметила, что говорил он по-английски практически без акцента.

- Где вы учили язык? - поинтересовалась она, когда с заказом было покончено.

- МГИМО.

- Ну как же я сразу не догадалась, что вы шпион, - засмеялась она.

- Увы, я гораздо менее романтическая личность, Александра. Хотя ради вас готов на многое.

«Явный перебор, - подумалось ей. - А ведь неглупый мужик, совсем неглупый». Она посмотрела на него изучающе, но он в ответ обжег её таким жарким взглядом, что она тут же отвела глаза.

- Александра, давайте сегодня говорить только о вас. Вы где учились?

- В Строгановке.

- Вы по образованию художница?

- Искусствовед.

- То есть работаете по специальности?

- Можно и так сказать.

- А что заставило вас открыть ваш собственный аукционный дом? - продолжал допрос Стас.

- «Заставило» - слово какое-то нехорошее, - задумчиво протянула она.

- Ну хорошо, вдохновило?

- Стас, мы ужинать сюда приехали или вы всё-таки решили взять у меня интервью? - нахмурилась Александра.

- Простите великодушно, разумеется, ужинать, - спохватился Стас. - Хотя не скрою, мне ужасно хочется расспросить вас, вы необыкновенная, интереснейшая женщина. Если честно, я вами покорен.

«И снова перебор», - подумалось ей. Но отчего-то ей не было неприятно.

Официант принес внушительную пузатую бутылку, словно по волшебству на столе возникли высокие бокалы на тончайших ножках.

Александра про себя вздохнула. Надо было решаться: либо перестать рефлексировать на каждую его фразу и отдаться мгновению, мерцанию свечей в ладьях-подсвечниках, глухому бою напольных английских часов, необыкновенной вкусовой гамме «Дом Периньон» тринадцатилетней выдержки - короче говоря, флирту с красивым и умным мужчиной, - либо извиниться и уйти.

Между тем в бокалах-дудочках заискрилась драгоценная влага и пламя свечей заиграло чуть ярче.

- Давайте выпьем за вас, Александра. - Стас едва слышно выдохнул. - Я очень хочу узнать вас поближе.

Их бокалы сошлись, отозвавшись тихим ксилофонным звоном.

Пришлось признать, что шампанское здесь значительно лучше, чем у «Вайта».

- А почему вы решили стать журналистом, Стас? - поинтересовалась Александра.

- Я потомственный репортер. Но давайте больше обо мне сегодня не будем говорить, я скучный, я ничего ещё в жизни толком не добился. В отличие от вас.

- Ну, я тоже пока немногого добилась, - улыбнулась она.

- Вы отважились осуществить свою мечту, а это, согласитесь, уже многое. Практически никто в наше время не рискует поменять синицу в руках - работу, положение, карьеру - на журавля в небе. Много ли людей вы знаете, которые, как вы, бросили все и занялись любимым делом?

Александра пожала плечами.

Он снова поднял свой бокал:

- За вас.

- За меня мы уже пили.

- Ну почему вы все время сопротивляетесь, - полушутя пожурил Стас и, наклонившись через стол, приблизил свой бокал к её. Александра наконец решилась и залпом допила своё шампанское.

Им принесли ассорти из морепродуктов. На огромном блюде со льдом рассыпаны были большие и маленькие раковинки со съедобными существами: плоские мидии, глазастые креветки и более крупные усатые креветки, загадочные моллюски велкс из тропических морей и свои, винклз, из Шотландии. Венчал же все это великолепие напомаженный расфуфыренный лобстер. Блюдо с морскими чудами водрузили в середине стола на алюминиевую подставку вроде трона, сопроводили всевозможными щипцами, иглами и прочими подходящими инструментами для чревоугодия - и почтительно удалились.

Александра вдруг почувствовала, что страшно голодна, и подцепила с блюда аппетитнейшего лангустина. Стас же отдался процессу целиком, движениями знатока выковыривая и отправляя себе в рот ледяные тельца, безжалостно круша и ломая тоненькие панцири.

- Так о чём вы хотели бы взять у меня интервью, Стас? - поинтересовалась она, когда с морскими гадами было покончено и официанты унесли со стола серебряные мисочки для ополаскивания рук после пира.

- О вас. О том, для чего и почему вы решились открыть аукционный дом, и о том, что это такое на самом деле. - Стас отложил в сторону салфетку, которой он тщательнейшим образом вытер каждый палец, и снова сосредоточился на Александре.

Она сидела в задумчивости.

- Наверное, я хотела жить в собственном мире, - наконец ответила она.

- Ну, это… не очень конкретно.

- А какую конкретику вам хотелось бы услышать?

- Скажите честно - вы решили заработать много денег, торгуя русским искусством? - прищурился журналист?

Она улыбнулась:

- Стас, я вас разочарую. Я не мечтаю заработать много денег - просто я знаю, что никогда их не заработаю.

- Это почему же? - не поверил он.

- Потому что для того, чтобы заработать много денег, надо их не просто любить - в них надо верить. Надо пожить детдомовской сиротой, чтобы искренне уверовать, что большие деньги могут что-то изменить в жизни, сделать счастливым, свободным, талантливым. Возвысить вас над людьми.

- А вы в это не верите?

- Я знаю, что это не так… Давайте ваш следующий вопрос.

Журналист как будто смутился немного:

- Александра, я ведь сегодня не готовился… Давайте вы мне сами расскажете о вашей работе.

- О чем, например?

- Ну, например, о том, как вы отбираете работы для аукциона.

Она снова улыбнулась:

- Беру те, что нравятся.

- Так просто?

- Конечно. Главный критерий - качество вещи. Я стараюсь найти хорошие работы хороших художников.

- А что такое хорошая работа?

- Прежде всего подлинная. Желательно не этюд, а полноценная вещь, такая, в которую живописец пытался вложить душу. Такая, которая ему была дорога.

- Тогда кто такой хороший художник?

- Для меня, как для аукциониста, - тот, который продается.

- Вы шутите?

Она ухмыльнулась:

- Нет, я абсолютно серьезно.

Принесли вторые блюда - ей камбалу на гриле, а ему огромный кровоточащий стейк.

Голода она больше не чувствовала и потому не спеша ковыряла свою рыбу, наблюдая за Стасом. Тот, приходилось признать, был великолепен: ел с чисто мужской настойчивостью, но вместе с тем без жадности, изящно расправляясь с огромным куском мяса. Сейчас он показался ей гораздо моложе, чем при первом взгляде у «Вайта», лет тридцать от силы.

Он чувствовал на себе её пристальный взгляд, но, казалось, ничуть им не смущался, утоляя голод здорового сильного зверя.

«Поди, качается каждый день», - промелькнуло у Александры в голове.

Вдруг Стас поднял голову и взглянул так, будто она была продолжением его стейка.

У неё перехватило дыхание. Он как будто ухмыльнулся про себя и продолжил трапезу как ни в чём не бывало.

Наконец с едой было покончено, и оба они заказали кофе.

Стас о чём-то задумался. Она мельком посмотрела на часы. Господи, почти одиннадцать.

Уж как-то чересчур сильно она позволила себе расслабиться с этим малознакомым мужчиной, вяло поругала она себя.

- Александра, скажите, а подделки часто вам попадаются? - наконец прервал он молчание.

- Разумеется.

- А почему люди приносят фальшивки на продажу - по незнанию или обмануть хотят?

- По-разному.

- А почему аукционные дома их продают?

- Никто не застрахован от ошибок.

- Даже «Вайт»?

Александра кивнула. Действительно никто.

- Это поэтому вы отказались сегодня говорить о «Бриге «Меркурий»?

- Стас, сколько экспертов, столько мнений.

- Но мне интересно именно ваше мнение. - Стас прилип к ней своим масляным взором.

Она молчала.

- Пожалуйста, почти умолял Стас, - я очень хочу разобраться в этой картине.

Александра колебалась:

- Это не для интервью, я надеюсь?

- Ну что вы, Александра, строго между нами и строго конфиденциально.

- Её хороший художник нарисовал, - наконец осторожно ответила она.

- Но не Айвазовский?

- Нет.

- Но ведь так похоже!

- Похоже, - согласилась она. - И приемы-то все Айвазовского: тут вам и доминирующий цвет, и множество его оттенков, тут вам и темно-синий ободок вокруг луны, и сизая дымка на просвет сквозь бегущие облака, причем они написаны, конечно же, более плотной краской, чем небо и море. И волны такие безупречно гладкие, что без труда отражают лунный свет, а главное, они прозрачные, а сверху - кремовые барашки, тоже, конечно, положенные мазками более густыми.

И волны классические, с безупречной градацией - от полупрозрачного аквамарина до черно-чернильных непроницаемых глубин, причем все это на одном дыхании, без видимых швов и переходов.

- Так чего ж вам ещё?

- Видите ли, секрет Айвазовского заключается в том, что при всем его необыкновенном натурализме каждый его холст - это грандиозная фантазия. Он рисовал не с натуры, он рисовал по памяти, по прихоти, если хотите. А прихоть, в отличие от техники, подделать невозможно.

Оба замолчали.

- Простите, Александра, а вы уверены, что не ошибаетесь? - с сомнением произнес Стас.

- Уверена.

- А почему вы так уверены?

- Потому что я - эксперт, - улыбнулась она. - А у эксперта должно быть своё мнение, которому сам он обязан доверять. Ведь судить о работе - это все равно, что ставить диагноз. Иногда смертельный. Для этого надо безоговорочно верить в себя, в своё знание и в свой «глаз».

- Значит, вы, Александра, абсолютно уникальный человек, вы это признаете? - Глаза его сверкали неподдельным восхищением.

- Насчет уникальности - не знаю, но, разумеется, у меня есть талант. Ведь талант нужен в любом деле. Разве не так?

- Так, - тряхнул шелковистой гривой журналист. - Скажите, Александра, а поставить ложный диагноз вы могли бы?

- Зачем? - не поняла она.

- Ну, не знаю, ради денег, ради карьеры, ради славы… Ради любви, наконец.

Она открыла было рот, чтобы ответить. И вдруг, со страшной силой, наотмашь хлестнули её воспоминания. Сердце запнулось и на мгновение перестало биться.

- Стас, я очень устала, - наконец произнесла она. - А вы задаете мне какие-то дурацкие вопросы.

- Простите, Александра, милая, я не хотел вас утомлять. Но всё-таки?

Она встретила его взгляд:

- Мы все - вы, я, весь род человеческий - только и делаем, что врем. Это неизбежно. Просто некоторые из нас стараются делать это меньше и только в случае крайней необходимости.

Неожиданно молодой человек подался вперед и сжал её руку:

Признаться, Александра, я не ожидал от вас такого ответа. И потому не стану вам сейчас врать - я очень хочу, чтобы вы поехали со мной. Это для меня чрезвычайно важно. Мне кажется, что это изменит и вашу, и мою жизнь. К лучшему.

Казалось, говорил он сейчас искренне. Он почему-то страшно разволновался и продолжал сжимать её пальцы. Как же в тот момент ей хотелось ему поверить, хоть ненадолго, но забыться в объятиях сильных мускулов жадного, требовательного, безрассудного мужского существа.

Она осторожно высвободилась.

Я вам очень признательна за ужин, Стас, но я действительно устала, и завтра у меня тяжелый день.

Что-то вдруг погасло в его глазах, и он посмотрел на неё тускло, почти с неприязнью. Некоторое время они молчали. Официант принес счёт.

Попрощались они сухо и тотчас же расстались.

Сидящий за письменным столом мужчина выключил диктофон и откинулся на спинку кресла.

- Все, как вы и предполагали, - наконец решился прервать молчание замерший на почтительном расстоянии молодой человек.

- Значит, действуем, как договаривались. Вам все ясно?

Все, ответил молодой человек, но по его тону было ясно, что он колеблется. Он мялся и не уходил.

Сидящий посмотрел на собеседника как будто сверху вниз:

- Что-то ещё?

- Это может привести к непредсказуемым последствиям, - наконец отважился тот.

- Не учите меня, - властно оборвал его человек за столом. И усмехнулся: - Что нас не убивает, то делает нас сильнее.

- А если всё-таки убьет? - совсем тихо произнес стоящий.

- Чистеньким хотите остаться? Раньше надо было думать.

Парень дернулся, но не двинулся с места; видно было, что стоило ему это невероятных усилий.

- Вы хотите отказаться от выполнения задания? - Мужчина за столом покрутил ручку в руках. - Вы, конечно, можете это сделать. Но это уже ничего не изменит. Пленка у меня - и я принял решение. Не вы, так другой доведет дело до конца.

Молодой человек нервно сглотнул, собираясь сказать что-то ещё. Но хозяин ему не дал, резко выпрямившись:

- Хватит нюни распускать. Вы с самого начала знали, что делали. - Он раздумывал, стоит ли продолжать этот надоевший ему разговор. Но в конце концов смилостивился: - Здесь замешаны большие деньги, как вам известно.

Но это, разумеется, не главное. Мы должны установить истину, и, если возможно, вывести преступников на чистую воду. Поэтому вы сделаете то, что я вам сказал. Идите, у меня много работы.

Молодому человеку ничего не оставалось, кроме как исчезнуть.

- Дурак, - беззлобно пробормотал хозяин, когда надоедливый исполнитель наконец ушел.

Он перемотал пленку, собираясь прослушать её ещё раз. Но включать запись не торопился. Ощущение большой удачи, которая, словно огромная рыбина, билась у него на крючке, приносило ему невероятное удовольствие. Наконец-то он сумеет достать этого напыщенного идиота, а если повезет, поссорит его с нужными людьми. Одно его тревожило: могло случиться так, что отведенная девчонке роль окажется ей не по плечу. Тогда весь красивый план полетит к черту. Но - он верил в неё и надеялся, что она справится. Должна справиться.

- Должна, - повторил он вслух.

Он знал про неё многое. Может быть, все. А не справится - это её проблема. Она бросила вызов, а за вызов в жизни всегда приходится платить.

Успокоив себя таким образом, он нажал кнопку. Уверенный голос Александры наполнил кабинет, в котором до этого хитроумный вершитель судеб провел много одиноких часов.

Заснула Александра только под утро, но уже через несколько часов её разбудил телефонный звонок. Нашарив рукой мобильный и быстро откашлявшись, она выпрямилась на кровати.

Красные цифры электронных часов показывали ровно половину седьмого.

- Александра, привет, это я, Николай, - услышала она голос одного из своих клиентов. - Извини за ранний звонок. К сожалению, у меня для тебя есть неприятные новости.

Она против воли тут же сильно занервничала.

- Что случилось, Николай? - Голос её предательски выдал волнение.

- К сожалению, я вынужден забрать мою картину.

- Как забрать? - не поверила она.

Картина, принадлежащая Николаю, «Зима», стояла на обложке каталога. Это был один из наиболее разрекламированных лотов аукциона, на который Александра возлагала особые надежды. Он был воспроизведен практически в каждой статье об аукционе. Да дело тут было и не только в рекламе: потерять топ-лот накануне торгов - это не просто позор, это ж черт знает что!

Голос в трубке с сожалением выдохнул:

- Да вот так - забрать. Видишь ли, моя матушка передумала её продавать.

Александра невольно повысила голос:

- А при чём здесь твоя матушка?

- Но ведь это её картина.

- Подожди, Николай, но контракт-то я подписывала с тобой. И потом, - она пыталась говорить убедительно, - завтра же аукцион. Как я могу перед самыми торгами, после всех затраченных усилий, после всей рекламы взять и ни с того ни с сего снять обложечную картину с продажи?

- Ничего не поделаешь, придется. - В голосе владельца звякнул металл.

Этот тон, словно ведро холодной воды, опрокинутое на голову, взбодрил её необычайно. Словно по волшебству, она перестала нервничать.

- Николай, - теперь и она заговорила без слышимого волнения, - согласно подписанному контракту, отражающему стандартную аукционную практику, я не могу не отдать тебе работу. Тем не менее, согласно тому же контракту, в случае снятия работы после её публикации в каталоге ты обязан возместить мне неустойку в размере двадцати процентов от стоимости картины. Кроме того, я имею право требовать компенсацию средств, затраченных на рекламу этой работы. Таким образом, ты действительно можешь снять «Зиму», но размер неустойки будет составлять не менее тридцати пяти тысяч фунтов. - Она сделала паузу, чтобы он хорошенько эту сумму прочувствовал. - Ты поговори ещё раз со своёй мамой - готова ли она платить?

Я не мог подписать такой контракт, - глухо прошелестело в трубке.

У тебя же есть копия, возьми да проверь. И перезвони, когда обсудишь с мамой.

В трубке дали отбой, и Александра откинулась на подушку. Глубоко вдохнув и выдохнув, как учила её подруга-буддистка, она попыталась не накручивать себя раньше времени и подождать дальнейшего развития событий.

Чтобы отвлечься, она начала перебирать в памяти подробности своёго приема.

Несмотря на все переживания, что к ней никто не заглянет, народу пришло полно. И хотя девушки-саксофонистки в нежно-голубом платье, как у «Вайта», у неё не было, нанятое ею джазовое трио играло вполне прилично, еда оказалась вкусной и, что немаловажно, подавалась в изобилии - компания по организации банкетов не подвела, шампанского и вина хватило на всех, так что последние гости разошлись глубокой ночью, выпив, кстати говоря, все запасы виски Александры.

Кажется, никогда в жизни не говорили ей столько комплиментов, как вчера, но главное - людям действительно понравилась её коллекция: все ходили по залу, смотрели, поздравляли, обещали, что обязательно придут торговаться. И Макс был тут же, при ней, рассказывал, нахваливал, агитировал, и получалось у него это так весомо, так ненавязчиво, так интеллигентно, что она глаз не могла отвести от него весь вечер. Странно, что тот журналист, Стас, так и не пожаловал - хотя ведь напросился на приглашение; да, впрочем, какая разница. Главное, что, если купят даже половину работ из тех, что вчера снимали с панелей, щупали, светили ультрафиолетом, обсуждали да нахваливали, аукцион пройдет с колоссальным успехом.

Николай наконец перезвонил. «Зиму» они с мамой решили не забирать.

Казалось бы, можно было теперь расслабиться и досыпать последний час спокойно. Она ещё раз посмотрела на часы и на всякий случай выключила мобильный.

Но расслабиться и заснуть у Александры не получалось. Её томило неясное дурное предчувствие, словно какая-то беда незримо сгущалась в воздухе.

Резкий гортанный крик совсем близко заставил её снова сесть на кровати. Откинув одеяло, она спустила босые ноги на ковролин и подошла к окну. Город ещё спал. В темноте ненаступившего дня огромная белая чайка неудобно примостилась прямо у неё на подоконнике.

Встретив появление чужака недовольным взглядом, птица, однако, не улетела. Внимательно посмотрев сквозь Александру в глубину комнаты, она осталась сидеть, нахохлившись обиженно от человеческого вторжения в её мир.

«Гроза будет, - подумала Александра. - Даже не гроза, а, может быть, буря».

Именно перед большими штормами чайки улетали далеко от побережья, иногда добираясь даже до Лондона.

От её дыхания окно слегка запотело. Чайка продолжала настороженно за ней наблюдать. Мир, поделенный тонким неровным стеклом надвое, казалось, угрожал им обеим. Александра ещё некоторое время постояла у окна, потом решительно повернулась и пошла принимать душ. Чайка осталась сидеть…

Раскинувшись на огромной, как ладья, кровати, медленно вплывала она в предрассветный сумрак. И как всегда в таких случаях, в первые минуты бодрствования чувствовала она себя оглушенной, потому что во сне - вернее, в тот последний день её жизни - стоял ослепительный май, и в их распахнутое настежь старомосковское окно птицы пели яростно и многоголосо, словно на первопрестольном празднике. И в эти первые мгновения присутствие Андрея было ещё так реально, так физически ощутимо, что внутренняя сторона её рук, казалось, ещё хранит тепло его тела. Будто только сейчас гладила она его большую горячую спину, будто лишь секунду назад разомкнули они объятия. И такая безумная живая любовь к нему наполнила все её существо, что Александра застонала.

Мерным утробным урчанием ответил ей в тишине её стерильной спальни кондиционер. И под это постылое неживое мурлыканье она наконец вернулась в реальность, в вечное её небытие. Медленно, словно старая механическая кукла, повернула голову к светящимся цифрам электронных часов. До назначенного времени подъема оставалось ещё полчаса, пытаться заснуть было бессмысленно.

Против её воли память упорно возвращала её в то майское утро. И внезапно Александра поняла: она, обладающая феноменальной зрительной цепкостью, хранящая в мозгу, как на пленке, малейшую трещинку на холсте, однажды подмеченную, - она не помнила лица человека, ворвавшегося в их с Андреем жизнь и одним махом уничтожившего их обоих.

И впервые за шестнадцать лет в ней проснулось желание - страстное, острое, непреодолимое, обжигающее желание - она захотела вспомнить его лицо.

Глаза она помнила отчетливо. Они ничего не отражали. Черные щели, как отверстия в стене, к которым надо ещё приблизиться - чтобы заглянуть в другое пространство. Но приблизиться к нему она не могла; в первую их встречу она лежала голая под тонкой простыней, а он высился у её постели и смотрел на неё сверху - казалось, взглядом выковыривая из её побелевших от усилия рук старенькую простыню, сдирая материю, как кожу.

Во вторую их встречу между ними стоял письменный стол, на котором горела казенная настольная лампа и лежала толстая папка. И хотя сидели они в метре друг от друга, казалось, разделял их тогда океан. Она тонула, а он сидел и смотрел на неё своими мертвыми глазами. Она не помнила его лица, но навсегда запомнила этот взгляд и то, что он выражал: просить пощады - бесполезно. С тех пор она никогда ни у кого не просила пощады.

Третью их встречу она постаралась забыть.

И вдруг сегодня, под пение призраков птиц, радовавших её душу шестнадцать лет назад, Александра отчетливо поняла, что не забыла. Что все эти годы она отчаянно себе лгала, глупо обманывала себя, потому что ничто не проходит, ничто не исчезает - ни любовь, ни ненависть. Потому что жизнь - неделима, и когда тебе кажется, что все кончилось, - это самообман: все, что было, тут же и существует, подле тебя, невидимое и неосязаемое - до того дня, когда ты закроешь глаза и наконец прозреешь.

Медленно обвела она взглядом знакомую комнату: бастион, отгороженный от мира тяжелыми светонепроницаемыми шторами. Могучая дубовая мебель, словно крепостные блоки, массивными углами выступала из редеющего сумрака - лишь алые отблески цифр будильника колдовски маячили и изредка вздрагивали, купаясь в белизне стен.

Внутри же неё рушились с диким воем временные пласты, и на дешевом матрасе бессильно дрожало от рыданий скрюченное тельце. Но жалости оно в ней теперь не вызвало. Если бы тогда, шестнадцать лет назад, она не прятала бы от него своё лицо, если бы взглянула на того, кто мрачной тенью стоял у её постели, ему бы не удалось совершить то, что он совершил, сделав из неё воровку и почти убийцу.

Часы радостно мигнули, выбросив на узкий коричневый циферблат отчетливое 5:59. До аукциона оставалось десять часов и одна минута. А ещё через мгновение зазвонил будильник, вырвав её из невозвратимо далеких лет и швырнув в ту жизнь, которую она ещё так недавно считала настоящей.

Они заняли свои места, и шумный разговор в зале, как по волшебству, стих. Александра кивнула аукционисту.

- Дамы и господа, - начал он торжественно, - мы рады приветствовать вас на нашем аукционе… «Макдоналдс», - вдруг выпалил он. В ответ зал дружно грохнул хохотом.

Ей захотелось закрыть лицо руками, но сделать этого она не могла. Десятки глаз были устремлены теперь на неё, ловя её малейшее выражение.

«Улыбайся», - мысленно приказала она себе, чувствуя, как каменеют мышцы лица.

- Аукционе «Макнилл», - поправился Ричард, но прозвучало это вяло, словно смех зала пробил его насквозь и теперь он медленно и верно идет ко дну.

Наконец начались торги.

Аукционист, с трудом выговорив русскую фамилию, объявил первый лот, за ним другой, потом третий. Никто не поднимал рук. Все сидели молча, с холодным любопытством наблюдая за происходящим. И это зыбкое безмолвие, эта топкая и беспощадная масса, наполнявшая собой зал, не оставляла надежды.

Ричард беспомощно шарил глазами по рядам, голос его становился все тише, а сам он - меньше, сутулее. Пару раз он оглядывался на Александру.

«Зачем пришли сюда все эти люди? - казалось, вопрошал её этот старческий панический взгляд. - Зачем, если ни один человек, ни за что не торгуется?

Александра не знала ответа на этот вопрос. Поначалу она ещё поднимала полный надежды взгляд на тех, кто на просмотре выражал бурный восторг по поводу той или иной картины.

«Ну что же вы? - отчаянно спрашивала она их мысленно. - Вы же так хвалили, так восхищались, били себя в грудь, что будете покупать, сражаться до последнего, - что же вы сейчас сидите и не шелохнетесь, ведь продается ваш лот, по начальной цене, за копейки, - что же вы не реагируете?»

Но вроде бы совсем некстати припомнился ей взгляд того человека за письменным столом под лампой зеленого стекла, раз и навсегда обучивший её простой истине: просить пощады бесполезно.

И она перестала поднимать глаза. Каждый новый лот, объявленный Ричардом, словно хлыстом, вымоченной в соленой воде плетью ударял ей по лицу - и она чувствовала, как наблюдает толпа, как наслаждается разворачивающимся на её глазах действом. От этих взглядов ещё сильнее становилась боль - нет, не от самих ударов, а от радостного блеска глаз битком набитого зала, ловившего каждое слово аукциониста, каждое движение несчастных её помощниц - телефонных биддеров, сидевших жидким рядком возле неё, мечтая вскочить и убежать, спрятаться за спасительную перегородку служебного помещения. Александра чувствовала переполнявший девочек страх, ощущала, как захлебываются доверившиеся ей человечки от этой непонятной неумолимой враждебности, - и ничем не могла им помочь. Не могла их защитить.

А публика между тем все больше входила во вкус, алкала, ликовала, ерзала от возбуждения и все громче перешептывалась. Начавшийся легкий шум в зале нарастал, превращаясь в стойкий гул, угрожая вскоре и вовсе поглотить реплики аукциониста.

- Лот двадцать семь не продан, - с уже привычной монотонностью объявил Ричард, тихохонько стукнув молоточком.

- Я поднимал руку, вы меня не увидели, - вдруг спокойно и твердо произнес низкий мужской голос.

Зал как по команде стих. В наступившей тишине туловища синхронно повернулись к выходу.

Александра подняла голову. В самом конце зала, практически в дверях, стоял её ночной гость, возвышаясь над толпой на голову. Встретив взгляд Александры, он еле заметно усмехнулся и невозмутимо продолжил:

- Плачу пять тысяч.

Разместившийся рядом народ отхлынул от него, как от чумного, но он, казалось, этого не заметил.

- С молотком, - пробормотал оживившийся аукционист. На аукционном жаргоне это означает, что рука покупателя поднялась одновременно с опускающимся молотком, а значит, аукционист имеет право снова открыть торговлю по этому лоту. - Лот двадцать седьмой - Мария Васильева. Мужчина в конце зала дает пять тысяч, кто больше?

Публика смолчала, и иконка Марии Васильевой была продана по старту. Толпа словно очнулась. На некоторых лицах вдруг появились улыбки.

Следующие два лота тоже купил незнакомец. Казалось, ход аукциона был переломлен. В торговлю за третий лот против незнакомца вступил антиквар из Петербурга. Следующий за ним лот был куплен доброжелательным коллекционером из Москвы. В Александре вдруг проснулась надежда. Она подняла голову и оглядела зал.

- Что же вы фуфло такое покупаете! Здесь же одни подделки, - вдруг визгливо прокричал с места тот самый кругленький дилер в очочках-велосипеде.

Народ опешил.

Александра же бешено взглянула на Макса. «Господи, ну сделай же что-нибудь!» - хотелось крикнуть ей. Но Макс, казалось, и не замечал происходящего. Деловито читая каталог, он не поднимал головы.

- Точно, фуфло одно, - подтвердил другой дилер из противоположного конца зала, коротко стриженный востроносый проныра, бывший зек.

Вокруг забурлило. Дилер, подавший голос первым, снова заорал:

- Сплошной фальшак!

«Макс, - мысленно взмолилась Александра. - Макс…»

Ничего не понимающий аукционист ошалело уставился на неё.

- Гнать таких надо с рынка, - снова прокричал второй дилер. Поднявшись, он стал пробираться к дверям вдоль всего ряда. Все вставали со своих мест, пропуская его к выходу; словно волна побежала по залу. Спектаклю, казалось, не будет конца.

Скованная молчанием, Александра сидела неподвижно и смотрела поверх голов. Кричать им в ответ с места она не могла. Охраны, подготовленной к таким ситуациям, у неё не было.

Дилер номер два между тем покинул зал.

Аукционист, не понимающий русского языка, окончательно растерялся и стих.

- Продолжайте, - приказала она ему.

Тот объявил следующий лот, тщетно пытаясь выговорить непростую фамилию. Этот заикающийся дрожащий голос, чудовищно коверкающий русское имя, казалось, подвел финальную черту. Зал протестующе заревел.

И тут, словно из-под земли, вырос перед Александрой её ночной гость. Остановившись прямо у её стола, к ней лицом, спиной к зрителям, он демонстративно положил перед ней заполненную заявку на заочное участие в торгах на ещё не объявленные лоты.

К заявке была приложена визитная карточка с мобильным телефоном, добавленным от руки. Улыбнувшись Александре так, словно они были вдвоем на пикнике, он развернулся и невозмутимо двинулся к выходу. Она, как и все присутствующие, молча наблюдала, пока он не исчез из виду.

На секунду Александре показалось, что вот сейчас его примеру последуют все - просто встанут и уйдут. Но нет. Зрелище оказалось слишком захватывающим. Все по-прежнему оставались на своих местах, с нетерпением ожидая, что же будет дальше.

Но дальше не было ничего. Аукционист возобновил торги, и Александра, как в тумане, стойко просидела ещё семьдесят лотов. За исключением тех пяти работ, на которые оставил заявку ночной гость, ни один лот больше продан не был.

Она сидела в своём маленьком офисе и смотрела в одну точку. Больше всего в этот момент ей хотелось перестать существовать.

Это только в первый раз крушение мечты - непереносимо. Это только однажды кажется, что легкие не могут больше набрать воздуха, дыхание останавливается и сердце вот-вот разорвется на много маленьких кровавых сполохов. Это только сначала мерещится, что не переживешь, а главное, и переживать незачем.

В следующий раз уже все по-другому. Уже знаешь, что выживешь и будешь жить ещё долго. Делаешь вдох поглубже, и мутное оцепенение охватывает душу.

Александра вытерла откуда-то взявшиеся в глазах слезы. Ничего такого было нельзя. Реветь - нельзя. Жалеть себя - нельзя. Даже забраться под одеяло с головой нельзя - через пару часов надо было оправляться на вечеринку, и никак недопустимо появляться там опухшей.

Все, что было можно, - это взять горку счётов со стола и заняться их просмотром, прикидывая, какие долги надо оплатить немедленно, а с какими можно ещё потянуть.

Словно раскалённый металл из огня, сгребла она счёта. Но даже её железной воли не хватило на то, чтобы до конца отключить противный внутренний голосок, который всё нелепо повторял один и тот же вопрос: «За что?»

Вот ведь странно, она давно уже усвоила, что ни за что. Именно ни за что, а просто так. Однажды просто так могут взять и отнять все - не важно что: любовь, честь, деньги, да что угодно. Люди, случай, судьба - все и всегда могут прийти и все забрать, просто так, без причины, без повода, без какой-либо вины или проступка. Все, кроме одного, - чувства собственного достоинства…

- Извиняться перед «Вайтом», - произнесла она отчетливо и сухо, в пустоту сгустившегося сумрака, - я не буду. - И нахмурилась. - Переживу.

«А нужно ли переживать? - не унимался внутренний голос. - Может быть, хватит?»

Ведь в этой жизни у неё, кажется, все кончилось. Любовь кончилась, друг кончился, дело кончилось, деньги кончались; будущего - нет. Тем, что она умела и любила делать, она заниматься больше не сможет. Что, собственно, ей оставалось - в эти пятьдесят с гаком лет, если предположить, что она проживет столько же, сколько всё женщины её семьи по обеим линиям? Разве что забиться в какую-нибудь дешевую нору навеки. Влачить жалкое существование. Но стоит ли?

Почему-то с неожиданной нежностью подумала она об убогих старичках, вечно ковыляющих от станции её поселка в далекой России. Летом в облаках пыли от несущихся мимо автомобилей, а зимой по тропинке в высоких сугробах.

Наверное, и она смогла бы жить так - сидеть и наблюдать в окно, как пламенеет солнце на позднем восходе в тридцатиградусный мороз. И как твердое, светящееся белесым металлом небо постепенно мягчает и даже голубеет… Просто дышать и от этого быть счастливой - ну не сейчас, так через пятьдесят лет. Только чем заполнить эти полвека?

Александра поёжилась. Словно перенеслась она мысленно в свой последний февраль в России, и холодно ей стало. Только холод этот, казалось, происходил не снаружи, а изнутри - остыло что-то в груди… И с радостью поняла она, что жалости к себе не испытывает.

«Тогда зачем же тащиться на эту вечеринку? - вдруг опять вмешался голосочек. - Поезжай домой и додумай веселую мысль».

В самом деле - зачем?

На этот вопрос она не могла дать себе членораздельного ответа. Просто не могла она вот так взять и показать окружающим, что сдалась, что растоптана, уничтожена, сбита. Пусть сама себе она в этом признаться могла, но другим - никогда.

Взгляд её упал на узкий белый конверт, пришедший с сегодняшней почтой, которую она так и не раскрыла. Она тут же узнала почерк, достала письмо и принялась читать.

«Уважаемая мадам, - так начиналось послание. - Приношу свои глубочайшие извинения за то, что не смогла встретиться с Вами во время Вашего визита в Париж. Срочные дела, а также резко ухудшившееся состояние здоровья послужили причиной моёго срочного отъезда на юг. Тем не менее, я по-прежнему хотела бы сотрудничать с Вашим аукционным домом. Поэтому свяжитесь со мной по нижеуказанному телефону для согласования нашей встречи с целью оценки моёй коллекции. Я проживаю сейчас в Монако, где планирую пробыть до конца марта. Буду очень рада, если Вы сможете приехать ко мне до рождественских праздников и оценить мои шедевры.

С признательностью и надеждой на скорую встречу».

Письмо было подписано княгиней Оболенской собственноручно. В правом углу листка, как и положено, был адрес.

Александра скривилась: очередная насмешка судьбы. Неужели та картина, чье изображение княгиня прислала ей на расплывчатой фотографии и которую она хотела показать Александре в Париже, и есть вайтовская копия «Брига «Меркурий»? Может быть, сначала княгиня хотела продать её через Александру, а потом передумала и отдала конкурентам? В этом и есть секрет исчезновения всей коллекции - она пошла к «Вайту»? Тогда на карту поставлено очень много денег… Или у княгини действительно по-прежнему висит подлинник. Только где же это он у неё висит? Ах да, она же сдала картины в банк. Странно все это как-то. В глубине души Александра была согласна с Максом - не могли «Меркурий» вот так просто взять и вывезти из России за границу. Даже в самые бандитские времена. Только незачем ей было теперь над всем этим задумываться…

Жалобно зазвонил мобильный. Она не ответила на звонок, не проверила, кто звонит, вместо этого поднесла к глазам часы. Вздохнув, сгребла в горсть ключи от машины, встала и надела пальто. Пора было ехать на вечеринку к Розе.

Было ровно семь часов, когда Александра, протащившись через всю Хай-Кенсингтон-стрит с черепашьей скоростью, остановилась наконец у шлагбаума, охраняющего въезд на улицу, где жила Роза.

- Самый последний дом налево, - дружелюбно объяснил пожилой охранник.

Дом Розы она узнала сразу. Псевдопалаццо невероятных размеров, возвышающееся над высоченным забором из красного кирпича, здание отчаянно выделялось из своёго достойного окружения. Рядом с внушительными воротами было несколько свободных парковочных мест, и Александра решила выйти из машины. Припарковавшись, она набрала в грудь побольше холодного бодрящего воздуха и направилась к домофону.

Беспрепятственно достигнув ярко освещенного подъезда, обсаженного рододендронами, Александра позвонила. Дверь открыла прислуга в темном платье и белом фартуке, совсем как в кино, за ней немедленно показалась и сама хозяйка. Облаченная в блестящее черное платье от Валентино с изысканным кружевом по краю подола, выглядела она шикарно.

- Александра, как я рада, что ты приехала! - Она подарила очаровательную улыбку, встряхнув блестящими кольцами темных волос. - Ну, как дела?

Из того, как Роза это спросила, впившись в гостью взглядом, было абсолютно ясно, что о делах Александры ей уже известно во всех подробностях.

- Нормально, - пожала Александра плечами.

- Проходи, проходи, ну что же ты стоишь. - Роза слегка подтолкнула её вовнутрь огромного мраморного холла.

Первое, что бросилось Александре в глаза, была безобразная современная живопись - многометровая имитация модерна в лимонно-оранжево-лиловых тонах. Эта цветовая какофония настолько её оглушила, что некоторое время она не могла собраться с мыслями.

Она слышала, как Роза ей что-то говорит, о чём-то спрашивает, на что-то вроде бы указывая круглой холеной ручкой. Но Александра глаз не могла отвести от чудовищных угловатых вакханок и фавнов с гроздьями акрило-металликового винограда.

- Нравится? - по-своему истолковала её реакцию Роза.

Александра мучительно подыскивала слова, но так и не нашлась, что ответить. Лишь громко сглотнула.

- Ты, наверно, голодна, - пришла хозяйка ей на помощь. - Ладно, пойдем к гостям, своёй коллекцией я похвастаюсь перед тобой позже.

За эту передышку Александра была ей безмерно благодарна. Краем глаза она уже заметила огромные парные императорские вазы и величественные напольные канделябры размерами вазам под стать, которые она при необходимости могла бы похвалить, почти не покривив душой. Вдоль широкой мраморной лестницы, уходящей под высоченный потолок на второй этаж, висела пышная западная живопись, в основном итальянская и французская ХVII-ХVIII веков.

Тем временем Роза взяла её под руку и энергично потащила за собой.

«Зря я приехала», - сформулировала про себя Александра, влекомая хозяйкой к высоким двойным дверям. Ей стало абсолютно ясно, что она переоценила свои силы. Её единственным и настойчивым желанием было теперь убраться восвояси, по мере сил и возможности не привлекая к себе внимания. «Ничего, ничего, - успокаивала она себя, - сейчас выпью глоток вина и незаметно исчезну. Все будет хорошо».

Но как же она ошибалась!

Огромная парадная гостиная в сиянии множества хрустальных огней была полна людей, о чём-то шумно между собой переговаривающихся. Однако появление Александры не прошло незамеченным. Как только они с Розой вошли в зал, разговоры стихли.

- А вот и наша Александра, - весело объявила Роза. - У неё сегодня был непростой день, но она молодец, всё-таки смогла к нам приехать.

Чувствуя обращенные на себя взгляды, Александра улыбнулась и сделала несколько шагов вперед. И тут, как будто море перед цунами, людская волна колыхнулась, и, как показалось Александре, отхлынула от неё, обнажив краешек надраенного до блеска паркета. Несколько мгновений Александра тупо смотрела на этот блеск, отделивший её от толпы, словно вдруг оголилось перед ней морское дно.

Сама хозяйка, кажется, была смущена таким приемом. Она обернулась к Александре, как бы желая дать понять, что теперь гостья сама должна как-то достойно выйти из сложившейся ситуации. Но тут из толпы решительно отделилась княгиня Нина Вяземская, невысокая энергичная женщина с крупной проседью в черных волосах, забранных в вечный хвост на затылке. Княгиня пересекла залитое электрическим сиянием пространство, отделяющее Александру от мира, и весомо, твердо протянула ей свою небольшую руку.

- Александра, я восхищаюсь вашим мужеством, - четко выговорила Нина. Хотя произнесла она это негромко, казалось, слова её услышали все.

- А вот и музыканты вернулись, - с облегчением выдохнула Роза. - Александра, шампанское?

И вечер зашумел, заплескался как ни в чём не бывало.

Живописное латинское трио, состоявшее из саксофониста в яркой рубашке, сморщенного желтого человека с тамбурином и сказочной красоты мулатки, разместилось у огромного концертного рояля и заиграло бразильский джаз. Гости, рассевшиеся на диванчиках и сгруппировавшиеся вдоль стен, продолжили прерванные разговоры, официанты порхали с блестящими подносами шампанского и миниатюрных закусок, а в самом центре Александра заметила фонтан с выложенной по кругу черной икрой.

Стараясь ни к кому не приближаться, чтобы ненароком кого-нибудь не заразить той очевидной заразой, которая от неё исходила, Александра сосредоточилась на живописи на стенах. Были в Розиной коллекции действительно исключительные полотна - да и имена все как на подбор: Серебрякова, Малевич, Фешин, Кустодиев, Сапунов. «Может, всё-таки не зря я приехала, - снова подумалось Александре. - Увидеть такие работы - это чудо. Ведь больше меня сюда не пригласят…»

Но самым прекрасным в тот момент Александре показался ночной диковинный сад, огромные стеклянные двери в который были распахнуты настежь. В свете ярко освещенных окон угадывались в нем фантастические силуэты каких-то неземных растений, и обещанием чего-то близкого, давно забытого и родного манили плети крупной молодой березы, сквозь которые, как сквозь редкие пряди волос утопленницы, просачивался холодный серебристый свет.

«Домой!» - скомандовала себе Александра, налюбовавшись видом. Потихоньку поставив свой недопитый бокал на какую-то полированную поверхность и стараясь не смотреть на лица раскрасневшихся, захмелевших гостей, она начала осторожно пробираться к выходу.

Цель была уже близка, когда внезапно по толпе снова пробежала рябь возбуждения. У входа возникла какая-то возня. Еще через несколько мгновений вслед за сияющей хозяйкой, картинно возвышаясь даже над своими телохранителями, в гостиную вошел её ночной гость, так неожиданно напомнивший о себе на аукционе.

- Владимир Сахновский, третья строчка Форбса, - выдохнул кто-то рядом с ней.

«Вот напасть», - про себя чертыхнулась Александра и в целях конспирации плюхнулась на миниатюрный диванчик, чуть не придавив маленького толстого человечка, интимно расположившегося с высоченной блондинкой. Но напрасно она волновалась - её могущественный знакомец, просканировав взглядом содержимое вечеринки, не обратил на неё никакого внимания.

«Пора», - снова скомандовала себе Александра. Извинившись за вторжение перед человечком, она решила, что теперь уж самое подходящее время смыться. И тут увидела Макса. Отделавшись от какого-то весьма пьяного господина, он направлялся в сад покурить. Чуть поколебавшись, она двинулась за ним.

Освещенный красным угольком сигареты, Макс стоял, о чём-то глубоко задумавшись, и потому, должно быть, не заметил Александру. Переступив через порог комнаты, словно перейдя какой-то важный барьер, она немного помедлила на площадке лестницы, затем осторожно спустилась по трем мраморным ступеням, ведущим в сад. Только когда гравий зашуршал под её ногами, эксперт поднял голову.

При виде Александры лицо его абсолютно ничего не выразило. Он лишь в очередной раз глубоко затянулся сигаретой и снова уставился во тьму.

Она подошла совсем близко к нему. От Макса пахло уже знакомой смесью табака и ладана - «Армани прайв». Александра некстати вспомнила, что в годы их студенчества её друг не курил и не душился. Желая удостовериться, что перед ней её верный старый Макс, она протянула к нему руку, но неожиданно он резко отпрянул.

- Довольна? - зло спросил он.

Александра замерла:

- Макс, чем же я могу быть довольна?

- Как же, ты ведь не такая, как все, тебе просто необходимо, чтобы вокруг тебя постоянно творились великие трагедии… Профессорская дочка, - как-то уж совсем не к месту добавил он.

- Макс, я виновата, - глухо пробормотала она. - Но я правда не думала, что все так обернется…

- О чем вообще ты думала, когда разоткровенничалась с этим журналюгой?

- Макс, прошу тебя…

- Хватит! - яростно перебил он её. Хватит меня без конца о чём-то просить.

Она по-прежнему сдерживалась. Но с трудом. Не так уж «без конца» она его о чём-то просила.

- Я много лет зарабатывал себе репутацию не для того, чтобы ты вот так взяла и все походя разломала, продолжал он.

- Но, Макс, при чем здесь твоя репутация…

Ох, лучше бы она промолчала. Даже в темноте было видно, как в глазах его заплясала ненависть.

- Господи, вот же угораздило - связался с умалишенной идиоткой. Как вообще пришла тебе в голову мысль оклеветать «Вайт»!

У Александры перехватило дыхание.

- Что значит - оклеветать? - словно бы ослышавшись, переспросила она. - Макс, что ты такое говоришь?

- А как это, по-твоему, называется?

- Макс, - голос её зазвучал нетерпеливо, - пожалуйста… Ты ведь прекрасно знаешь, что работа, выставленная у «Вайта» под названием «Возвращение брига «Меркурий», - это стопроцентная копия.

Тот резко отбросил сигарету:

- Нет, дорогая, я этого не знаю.

- Ты врешь, - тихо проговорила Александра.

На мгновение ей показалось, что сейчас он её ударит. Но он лишь дернулся в её сторону.

- Однажды ты уже покалечила мне жизнь, - прошипел он ей в лицо. - Второй раз тебе этого сделать не удастся.

Развернувшись, он быстро поднялся по ступенькам и исчез за темными спинами гостей.

Вдалеке прокричала сова, и легкий порыв ночного ветра остро прошелестел листьями вечнозеленых кустарников.

Александра попятилась, хрустя гравием, затем обернулась лицом к ночи и быстрыми широкими шагами пошла в глубь сада. Она пересекла безупречный газон и направилась к выделяющемуся на фоне ночного неба огромном дубу, под которым стояла небольшая скамейка.

Было промозгло и сыро, как бывает в островном городе Лондоне даже ясной декабрьской ночью. Но Александра не чувствовала холода. Сад был до краев полон упоительной благостной тишиной. Всего несколько десятков метров отделяло её от ярко освещенных окон, но здесь уже был другой мир, которому не было до Александры никакого дела и в котором потому было несравненно уютнее.

Словно бы расстегнула она и сбросила на траву тяжелый, стягивавший грудь панцирь, расшнуровала доспехи - и сразу задышалось легче.

Прошло напряжение, не оставлявшее её весь день, - не надо было следить за лицом, кусать губы; и мускулы сами собой расслабились. Усевшись на мокрую скамейку, она устроилась поудобнее, подогнула под себя ноги, чтобы как можно дольше сохранять собственное тепло, задрала голову и уставилась на луну.

Она была такая хорошая, сегодняшняя луна, ухоженная, полненькая, правильная. И такой щедрый и спокойный свет разливала она вокруг, что невольно Александра задышала глубоко и размеренно и потихоньку стала впадать в почти летаргическое состояние. А между тем лунный свет все лился и лился и даже как будто становился ярче, и какой-то странный ритм зазвучал вокруг.

И скоро, то ли поддавшись гипнотическому влиянию дивной ночи, то ли от усталости, то ли от пережитого отчаяния, Александра погрузилась в забытье, больше не думая ни о чём и не чувствуя уже ничего, лишь смутно ощущая вокруг темный сад, полный диковинных очертаний, мягкие дуновения ветра и прозрачную хрустальность ясной ночи.

Внезапно лунный свет померк. Она не сразу это заметила, вначале лишь уголком сознания уловив произошедшую вокруг перемену, затем, уже полуочнувшись, вдруг ощутила рядом чье-то угрожающее присутствие.

К ней приближалась тьма.

Тьма подобралась уже совсем близко, заслонив собою лунный свет, надвинулась внезапно и словно бы ниоткуда, сосредоточившись только на ней, не давая ей пошевелиться, не разрешая уйти, сбежать, что-то изменить, верша её судьбу сейчас же и помимо её воли, не оставляя выбора.

И на миг Александре показалось, что между ними - между этим сгустившимся рядом с ней мраком и ею - существует какая-то важная, давняя и очень прочная связь.

Она не испугалась, нет; она просто поняла - телом ли, душой ли, разумом, - что вот опять за ней пришли силы, сопротивляться которым было бесполезно. И, беспомощно скрючившись, вжавшись в скамейку, она вдруг почувствовала, как пронизал её дикий, мертвый холод.

- Разрешите? - Этот властный, вполне человеческий и уже хорошо знакомый ей голос моментально привел её в чувство.

Она вздрогнула.

Между тем, не дожидаясь её приглашения, третья строчка Форбса уселся рядом с ней, причем на широкой скамейке сразу же стало тесно. Александра с сожалением вспомнила про свои брошенные доспехи - но было поздно. Ей отчетливо захотелось бежать от него. Тем не менее тут же встать и уйти было бы слишком.

Она взглянула на него искоса. Расположился он удобно и вальяжно, положив ногу на ногу и раскинув руки по спинке скамейки, словно бы везде, где бы он ни находился, все пространство - по законному праву - должно было принадлежать только ему одному.

Она чуть сдвинулась со своёго теплого насиженного местечка, и тут же новая волна холода накрыла её на влажной скамейке.

Александра почувствовала неприязнь.

- Мечтаете, - между тем завел он беседу своим светским, холеным, не допускающим возражений голосом. Ей всегда казалось, что вот именно таким голосом разговаривают арабские шейхи - бархатным и ласковым в одну минуту и приговаривающим к смерти за малейшую провинность - в следующую.

Сам вопрос показался ей совершенно идиотским.

- Нет, не мечтаю, - ответила она, не сумев до конца спрятать раздражение.

- Не расстраивайтесь так, - неожиданно мягко проговорил он. - Все наладится.

Она резко обернулась к нему. Ничего уже не наладится, она это знала, и знала, что и ему это известно. Зачем пришел он сюда и заговорил с ней - из добрых побуждений или просто издевается? Зачем?! Зачем принуждает он её из последних сил быть с ним любезной и проговаривать банальности, приличествующие случаю? Неужели сегодня она ещё не заслужила хоть немного покоя? Или ему нужна её благодарность? Александра действительно была ему признательна, правда, ведь он оказался сегодня щедрым, как никто другой. Он, единственный. Но у неё уже не было сил никого ни за что благодарить.

- Спасибо, что поддержали сегодня, - наконец выговорила она.

- Говорю вам, не расстраивайтесь так, - снова повторил он, уже с ноткой нетерпения в голосе. - Первый аукцион всегда проходит неудачно. Практически у всех. Соберитесь и проведите следующий достойно.

Она почти усмехнулась ему в лицо.

- Вы думаете, это так просто сделать? - Против воли она почувствовала себя втянутой в разговор.

- Совсем не просто. Но вы должны захотеть. И если вы захотите, у вас получится. - Он помолчал. - Только захотеть надо по-настоящему, а не как хочет большинство людей. - Он снова помолчал. - Ведь это им только кажется, что им необходимы деньги, слава, а в действительности им ничего не нужно. Ничего на самом деле они не хотят.

- На самом деле и я ничего не хочу, - четко произнесла она, выпрямляясь и расправляя плечи. И мысленно продолжила: «Желания - это то, чем вы, сильные мира сего, управляете людишками. Это вам все надо, потому что вы - великие и важные. А я - ничто. Ничто, как ветер, или луна, или вот как этот куст.

Поэтому управлять мной вы не сможете, сколько ни старайтесь». Она невольно коснулась роскошных зарослей камелии, протянувшей к ней свои узкие острые лапки.

- Зачем в таком случае вы полезли в этот грязный бизнес? - В голосе её собеседника прозвучало неуместное веселье.

Его вопрос ранил её в самое сердце. Она вдруг почувствовала, как внезапно перехватило горло и слезы подступили к глазам. «Боже, только не сейчас», - зашумело у неё в голове.

- Вы устали, - снова мягко, словно накрыв её теплым пледом, произнес он.

Оба замолчали. На мгновение у Александры возникло ощущение, что разговор исчерпан, что вот сейчас он встанет и уйдет, и оставит её в покое, и окажется она наконец наедине с собой. Но нет.

- Ну и что вы теперь собираетесь делать, если не секрет? - прервал он молчание.

Она пожала плечами:

- Не знаю.

Она и вправду не знала. Он выжидательно молчал.

- А попробовать доказать свою правоту вам не приходило в голову? - наконец вымолвил он.

- Правоту?!

- Я говорю про ваш конфликт с «Вайтом».

Она усмехнулась:

- Судиться?

- Я сейчас не об этом. Решить спор на суде или до суда - это уже технические детали, не в этом суть. Я вас спрашиваю вот о чём: собираетесь ли вы объяснить миру, что вы настоящий профессионал, а не вздорная девица? Хотите восстановить свою репутацию и доказать, что «Меркурий», проданный «Вайтом», действительно подделка?

- Вы думаете, это так просто сделать? - горько спросила она.

Он покачал головой:

- Нет, я так не думаю. Но я думаю, вы должны хотя бы попробовать.

Ей вдруг вспомнилось лицо Макса, выкрикивающего оскорбления ей в лицо. Может быть, она и правда сломала ему жизнь.

Владимир вдруг наклонился к ней так близко, что его глаза оттеснили ночь.

- Александра, вы действительно уверены, что вайтовский «Меркурий» - подделка?

Она выдержала его взгляд:

- Уверена.

- Копия Айвазовского, сделанная ещё в девятнадцатом веке?

- Нет, современная копия, причем написанная совсем недавно. - Его близость смущала её.

- Почему вы так решили?

- Слишком мастерски она сотворена, по всем правилам и в соответствии с последними достижениями фальсификаторской науки.

Он резко откинулся на спинку и замолчал. Но вскоре возобновил допрос:

- А скажите, чтобы сделать такую копию, надо иметь перед глазами оригинал?

- Теоретически - нет. Практически - это просто необходимо.

- Следовательно, человек, сделавший эту копию, имел перед собой оригинал?

- Уверена.

- Значит, если вы найдете оригинал, вы, может быть, найдете и фальсификатор?

- Скорее всего.

- А где сейчас находится оригинал «Брига «Меркурий», вы не знаете? - небрежно спросил он.

Александра смутилась. Странно, что всего несколько часов назад она задавала себе тот же вопрос.

- Откуда же мне знать? - пожала она плечами.

- Но предположить вы можете.

- В России, в частной коллекции.

- Значит, вам надо лететь в Москву. - Его слова прозвучали почти буднично.

- В Москву?! - Сердце глухо стукнуло обо что-то, болезненно ахнув. - Владимир, скажите, пожалуйста, - она медлила, - допустим, мне надо лететь в Москву… А вам в таком случае что надо?

- А мне надо вам помочь, - абсолютно серьезным тоном констатировал он.

- Но зачем вам это надо?

Владимир вдруг развеселился:

- А этого я и сам не знаю. Развлечения ради… скучно мне, да к тому же и «Вайт» приятно позлить.

Александра резко поднялась:

- Развлечения ради купите себе что-нибудь подороже. Футбольную команду, например. Извините, мне пора.

Она встала и быстро пошла к дому. Ей казалось, что она уже отделалась от Владимира, но он нагнал её почти мгновенно, у ступеней лестницы. У неё возникло такое ощущение, словно кто-то схватил её за плечи и резко развернул, хотя на самом деле он её не коснулся. И всё-таки Александра обернулась. Он стоял очень близко, почти вплотную к ней, и ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть его лицо.

- Но одно желание, по крайней мере, у вас точно есть, дорогая Александра, - сказал он вкрадчиво.

Ощущение, что он крепко обхватил её за плечи, не проходило.

- Вы хотите узнать правду, - договорил он.

Она смотрела на него снизу вверх, и он цепко держал её своим взглядом.

Вырвавшись, она взлетела по ступеням вверх. В гостиную они вошли почти одновременно. И тут же попали в круг живейшего любопытства.

Казалось, со всех сторон их мгновенно окружили существа с вьющимися змейками на голове вместо волос. Змейки приплясывали, выбрасывали быстрые язычки, приоткрывали крохотные пасти и своими желтыми глазками пытались оценить и сформулировать, чтобы уже сейчас, немедленно, не сходя с места начать судачить о новом романе великого олигарха.

Когда-то это оставило бы её равнодушной, сейчас же Александра поняла, что нервы сдают, ведь доспехи остались в саду, и потому чувствовала она себя абсолютно обнаженной.

Роза уже подплыла к ним с самой своёй любезной улыбкою, но, больше не боясь показаться грубой, Александра буркнула слова прощания и бросилась к выходу.

Однако этот мучительный день не спешил заканчиваться. Подойдя к своёй машине, Александра обнаружила, что на колесо нащелкнут огромный железный замок. С большим опозданием заметила она, что припарковалась на месте, зарезервированном для жителей улицы. От мысли о том, что теперь надо звонить в подлую контору, оплачивать штраф, а потом не меньше двух часов ждать прибытия молодчика с ключом от замка, она застонала. Все, терпеть больше не было сил.

Кое-как на своих высоченных каблуках она доплелась до угла улицы, до шлагбаума, в надежде поймать такси.

Но и такси, как назло, не показывались.

Силы её окончательно иссякли. Теперь она хотела одного - немедленно повалиться в кровать. Совсем недалеко, в сотне метров, находилась хорошая гостиница, и Александра направилась туда. А за ней, стараясь оставаться незамеченной, заспешила, заплясала черная тень.

Номер её оказался на тринадцатом этаже.

Александра боялась высоты. Еще со времен её первой работы в лондонском отделении американской брокерской фирмы «Кантор и Фицджеральд», той печально знаменитой компании, чьи офисы располагались на последнем этаже Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, она терпеть не могла ту особую невесомость в лифте, которая наступает при быстром скольжении вверх металлической кабинки. Потому каждая поездка в Штаты, в головной офис, оборачивалась для неё пыткой.

Но сейчас попросить поменять номер у неё просто не было сил. Отыскав нужную дверь и открыв её электронной карточкой-ключом, она на ходу сбросила туфли, одежду, распахнула балконную дверь, чтобы выгнать застоявшийся воздух, и стала сдирать с кровати подоткнутые под матрас покрывало и одеяла. Наконец, превратив кровать в хаос, она повалилась в неё замертво, надеясь уснуть, как только сомкнет глаза.

Но сон не шел. Что-то бунтовало внутри, просило выхода. Какую-то мысль надо было додумать, какое-то чувство дожить. И дожить именно сейчас. Она открыла глаза, честно расслабилась и дала подступить к горлу эмоциям, обуревавшим её весь день, ничего уже не заглушая, не давя, не контролируя. И вдруг - громко, жалобно, дурным голосом завопила от немыслимой обиды, забилась на кровати как зверь, раненный уже не в первый раз, но в первый раз смертельно.

Постепенно вой перешел в короткие рыдания - и потом так же внезапно оборвался.

Лежала она теперь в полном оцепенении, не различая вокруг себя предметов; только почему-то звуки остались - слышала она отчетливо, как за стеной в соседнем номере работает телевизор. Сколько она так пролежала - неизвестно, только спокойствие внешнее в конце концов перешло в спокойствие внутреннее.

В комнате было свежо. Занавеска белым сильным парусом вздулась вдоль балконной двери - словно брамсель на фок-мачте. Луна медленно закатилась за огромную темную тучу, и в комнате стало совсем темно. Чувствовалось приближение грозы. Александра откинула теплое невесомое одеяло и, поеживаясь, подошла к распахнутой настежь двери балкона - словно приблизилась к живому, тревожно дышащему существу. Ветер злобно и угрожающе взвыл, ухнув вниз, в каменный колодец, чернеющий у самых её ног. Неспешно обведя взглядом сияющий огнями горизонт Лондона, она уставилась вниз, туда, где исчез ветер.

Словно почувствовав её живейший интерес, ветер снова возник перед ней, на этот раз предупреждающе полоснув по лицу. Она поняла, что он её пугает. Предлагает отступить, пока не поздно. Но страха больше не было у неё в душе. Наоборот, что-то внутри встрепенулось радостью в ответ на грозные неласковые зазывы. Что-то родное услышала она в этом реве, и в душе у неё возникло стойкое чувство, что, шагни она сейчас в ночь, в эту отвесную пустоту, - и легко и без усилий полетит вослед ветру, купаясь в грозовом небе. Туда, где её уже ждут.

- Опомнись, - проговорила Александра вслух, уже почти чувствуя, как делает шаг навстречу свободе.

И с новой силой поняла, что это за ней явился ветер, что весь мир вокруг неё - живой, и эту трепещущую жизнь чувствовала она сейчас необыкновенно остро. Острее же всего ощущала она жизнь собственную, мерно творящуюся в её теле. Стояла она теперь неподвижно и слушала, и как будто даже слышала, как бежит кровь у неё по венам, как бьется сердце, толчками разгоняя эту самую кровь, как копошатся и суетятся внутри неё крохотные молекулы, тела и антитела. Это была она, и в то же время это была не вся она.

- Глупость какая, - снова произнесла она вслух, пытаясь спугнуть соблазн.

Но соблазн все нарастал.

Ветер звал, молил, заклинал, ожив и перестав прикидываться. Он тянул её за собой, тщился сбить с ног, подтолкнуть, обласкать и объять.

Александра смотрела вниз, пытаясь представить себя уже другой, там, внизу. От той, другой, отделял её только один шаг. Отвесный, но не широкий. Да, здесь, сейчас, это была она, повернувшаяся лицом ко тьме. Но и там, внизу, тоже была она, лужицей крови и мяса, горсткой переломанных костей. Но - тоже она. Просто уже в другом, следующем мире. И разница между ней сиюминутной и ею же через один этот шаг была не так уж велика.

Главное было в другом: тут, здесь, сейчас была одна боль - бесконечная, непереносимая, беспросветная боль. А там внизу - был покой.

- Я не заслужила счастья, - тоскливо произнесла она. - Но ведь покой - покой-то я заслужила.

И словно в ответ на её вопрос ветер внезапно стих, и мерное лунное сияние полилось на мир. Эта мертвенная нежность была так прекрасна, что Александра улыбнулась в ответ. Да, это её бездна, её уют, её последнее пристанище.

Легко выдохнув, она подалась вперед, навстречу покою…

И тут, так чертовски не вовремя, зазвонил её телефон.

Её привезли в Лутон - она и не знала, что оттуда летают частные самолеты. Она оглядывалась в аэропорту и всю дорогу до выхода на посадку в самолет - огромный «боинг». Но хозяина нигде не было видно. Обнаружился он уже в салоне: сидел в кресле к ней лицом и читал «Файнэншл таймс». Перед ним на столе стояла бутылка минеральной воды. При появлении Александры он на минуту оторвался от газеты, кивнул и снова углубился в изучение новостей.

Предоставленная сама себе, Александра почувствовала облегчение. Поколебавшись, она устроилась в кресле напротив и принялась старательно смотреть в окно. Уже минут через десять темная декабрьская ночь засияла мириадами огней плывущего под ними Лондона.

Александра вдруг почувствовала страшную усталость. На вопрос подошедшей стюардессы о еде она хотела было ответить отрицательно, но тут её спутник снова оторвался от газеты.

- Принесите нам чего-нибудь легкого, - скомандовал он и посмотрел на Александру. - У вас уже есть план? - задал он вдруг вопрос таким тоном, словно они заседали на бизнес-встрече.

Она задумалась. Если честно, даже самые простые мысли давались ей сейчас с трудом, но под его взглядом она поневоле выпрямилась в кресле.

- Завтра в Москве открывается антикварный салон, - наконец вспомнила она. - Возможно, там что-нибудь удастся откопать. Представив на секунду, что ей придется спуститься в банку со скорпионами, она непроизвольно вздохнула.

- Что же вы собираетесь там откопать? - Видимо, её ответ его не устроил.

- Я хочу прежде всего понять, ходят ли по Москве другие работы этого же мастера, или «Бриг» был сделан по индивидуальному заказу.

- Уже что-то, - пробормотал себе под нос Владимир.

Александре нестерпимо хотелось спать, так что ей с трудом удавалось держать веки открытыми. Она вообще много спала, так уж был устроен её проклятый организм - восемь часов минимум.

В это время принесли «что-то легкое»; он налил ей шампанского, не спрашивая, подвинул плошку с черной икрой, блюдо с крабами и какие-то салаты.

- Итак, вы уверены, что это свеженаписанная работа?

- Несомненно, - подтвердила она. Икра оказалась вкуснейшей. - Холст состарен исключительно профессионально, кракелюр сделан умело и очень тщательно, не просто по принципу «печка - балкон» - то есть сначала в жар, потом на мороз, а потом разбить о край стола, - но любовно, со знанием дела. И писал работу очень талантливый современный художник, сложившаяся индивидуальность.

- Вы его знаете? - Он впился в неё глазами.

Александра спокойно выдержала его взгляд:

- Нет, не знаю, но вижу, что автор самобытный.

- Почему?

Она молча пожала плечами. Пускаться в подробности не хотелось.

- Когда я рассматривал работу, мне показалось, что она очень старая и грязная, - небрежно заметил её собеседник.

Она посмотрела на него с удивлением - впервые Владимир упомянул, что видел работу живьем. И даже рассматривал.

- Есть десятки способов загрязнить холст: можно нанести пыль на поверхность холста, можно грязь непосредственно подмешать в краски… - начала объяснять она.

Он перебил её:

- Но если грязь подмешивать в краски, любой химанализ это непременно покажет. К тому же современный художник пишет современными красками, не так ли? А раз так, то и это анализ тут же обнаружит.

Александра вздохнула и отодвинула тарелку:

- Ну нет, с красками все значительно сложнее. Работать современными материалами совершенно не обязательно - старые краски достать относительно легко, особенно во Франции на барахолках, их там продают во множестве. Можно, наконец, и самому приготовить, в домашних условиях.

- А как же холст? Ведь я слышал, что у каждого холста своё особое плетение.

- Можно взять старую картину, соскоблить оригинальную живопись, а само полотно использовать для подделки. При этом фальсификаторы часто используют не только старый холст, но и оригинальный грунт.

Она откинулась на спинку, отпивая небольшими глотками великолепное шампанское. «Кристалл». Как будто знал, что её любимое.

Владимир наблюдал, как она пьет. Затем неторопливо подлил ещё.

- Но ведь сейчас столько продвинутых технологий по определению подделок, - продолжал он, - неужели ни одна из них не выявит обман?

- Конечно же, современных технологий по обнаружению фальшивок множество, - согласилась Александра. - Тут и различные рентгены, и инфракрасный и ультрафиолетовый фотометоды, и особенно популярные сейчас так называемые мягковолновые способы, переводящие картинку в цифровое изображение, которое затем анализируется специальными компьютерными программами для выделения статистически характерных особенностей стиля художника. Ну и, разумеется, множество химанализов - как красок, так и связующих. Только умный фальсификатор всегда на шаг впереди всех технологий. В конечном счёте только человек, то есть истинный эксперт, набивший глаз на сотнях настоящих работ, может отличить копию от подлинника.

- Но ведь человеку свойственно ошибаться.

Она вздохнула:

- Свойственно. Я же не сказала, что эксперт - существо непогрешимое, я только говорю, что совершеннее глаза эксперта не придумали ещё методологии.

Она замолчала и отвернулась к окну. Огни внизу исчезли, и теперь они летели в кромешной темноте, такой же непроницаемой, как взгляд того человека, который когда-то разрушил её жизнь в стране, куда она добровольно теперь возвращалась. Владимир терпеливо ждал. Беззвучная стюардесса убрала со стола, и в салоне тихо заиграла мягкая музыка, включился зеленоватый уютный свет.

- Много в этом деле непонятного, - наконец решилась Александра озвучить свои сомнения. - Если бы перед фальсификатором стояла задача просто продать подделку, конечно, проще было бы взять и подписать работу какого-нибудь современника Айвазовского, его ученика, или даже работу похожего западного художника.

Так что самый главный вопрос, на который следует ответить, - это зачем понадобилось продавать именно копию «Брига «Меркурий"».

- И каков ответ?

- Не знаю, Владимир, не знаю. Это намного рискованнее и намного дороже. Не говоря уже о крупном гонораре художнику, о сложном и трудоемком технологическом процессе производства подобной копии, необходимо ещё и специальное, очень дорогостоящее оборудование. Просто какая-нибудь машинная сушка здесь не подошла бы.

- Намного дороже - если все было затеяно только ради этой картины. Но если дело поставлено на поток, тогда другой расклад. Резонно?

Она усмехнулась:

- Пожалуй. Вы когда-нибудь слышали о деле Сахая?

Владимир отрицательно покачал головой.

- Сахай владел одной из крупнейших галерей в Нью-Йорке во время бума импрессионистов. Он специализировался на сбыте в Японию подделок самых дорогих художников - Ренуара, Модильяни, Шагала, Гогена. Правда, чаще всего он подделывал работы средней ценовой категории, то есть до миллиона, ради которых специально везти чужеродного эксперта из-за океана вроде бы и не с руки. И продавал он свои шедевры исключительно японцам по той же причине - подальше от Европы. Кроме того, он играл на одном чисто национальном качестве - японцы просто помешаны на сертификатах подлинности и прочих подобных бумажках.

- Прямо как русские, - прокомментировал Владимир.

- Для каждой работы Сахай собирал охапку всяких документов с большими печатями. Набрав увесистую папку, он продавал подделку очередному счастливцу.

- Так он ещё и документы подделывал?

- Нет, документы были самые настоящие - подкупить комитет Шагала, например, просто невозможно. Поддельной была только сама картина. А подлинник он оставлял себе. Поймали его случайно - вышло так, что и сам Сахай, и владелец купленной у него копии выставили якобы одну и ту же картину на продажу в двух конкурирующих аукционных домах. Когда это обнаружилось, то срочно был вызван эксперт, который быстро определил, что одна из работ - копия другой.

- И много он таких копий напродавал?

- За двадцать лет очень много.

- Неужели же за такое время никто другой не спохватился?

- Думаю, что этот случай был не первым, когда была выявлена подделка. Беда в том, что в художественном мире «объявлять» о фальшивках не модно.

- Даже если при этом теряешь сотни тысяч долларов?

- Даже тогда. Если вы признаетесь, что купили фальшивку, вы, во-первых, признаетесь всему миру в собственной некомпетентности. Ну и, конечно, в большинстве случаев приобретение подделок покрывается страховкой, так что в любом случае мало кто из покупателей пострадал.

- Ну хорошо, допустим, галеристам это удар по репутации, но почему же обыкновенные частные коллекционеры не заявляли на него?

- Потому что никто не хочет заработать репутацию скандалиста. Любой нормальный коллекционер, ошибившись и купив подделку, старается её тут же перепродать. Абсолютно никто не заинтересован «спалить» собственную работу, за которую были заплачены кровные денежки. К тому же можно нарваться на судебный процесс по клевете… - Александра замолчала.

- Итак, вы предполагаете, что в России объявился собственный Сахай? - резюмировал Владимир.

- Да, я склонна так думать. Во всяком случае, если существует целая команда и поставленный на широкую ногу бизнес, задача по поиску мошенников сильно облегчается.

- А вдруг это всё-таки копия в единственном экземпляре. Может такое быть?

- Может, хотя маловероятно. Допустим, кто-то заказал копию своёй работы, а саму картину отдал, скажем, в банк, на хранение.

- И тогда что?

- Тогда мои шансы найти фальсификаторов невелики. - Она усмехнулась. - Такие же, наверное, как у капитана Казарского, в одиночку вступившего в бой со всей турецкой флотилией, того самого, что командовал «Меркурием» с картины Айвазовского.

Владимир улыбнулся:

- Но он ведь, кажется, бой этот выиграл.

Александра не хотела даже позволять себе надеяться. А её собеседник между тем продолжал:

- Значит, вариантов у нас два: либо кто-то заказал копию своёй работы, а потом по какой-то причине с ней расстался и она чудесным образом оказалась у «Вайта», либо мы имеем дело с организованной преступной группировкой, при этом очень грамотной. То есть где-то существует тайный цех по производству подделок. Так?

- Так. Подобные цеха существовали в России всегда, особенно в Питере. В лихие девяностые студии по производству копий расплодились в огромном количестве, благо Академия художеств кадры ковала без перерыва. Возглавляли такие цеха в основном галеристы, имеющие доступ к подлинникам. Но вот уже лет десять как минимум я ни про одного из них не слышала - кто перешёл в разряд уважаемых людей, кого убили, кто сам исчез.

- Получается, развитие индустрии подделок повторило общую историю развития страны?

- Разумеется. Крупные мошенники девяностых давно перестроились в порядочных бизнесменов. Так что подделки, циркулирующие сейчас на арт-рынке, в основном сделаны двадцать-тридцать лет назад.

- Забавно. - Владимир покачал головой. - А вы лично знаете кого-нибудь из фальсификаторов?

Она кивнула утвердительно:

- В моёй профессии это необходимо.

- Что же вы делаете, когда вам приносят подделку?

- Вежливо возвращаю её обратно.

- А в полицию не подаете заявление?

- В полицию я обязана заявлять, если мне приносят краденую вещь, числящуюся в розыске в списках Интерпола или на худой конец Министерства культуры. А про фальшивку заявлять бесполезно: человек скажет, что купил её как подлинник, и никаких обвинений ему все равно предъявить не смогут.

- А горло вам могут перерезать?

Александра пожала плечами.

- Слушайте, а зачем вы вообще занялись торговлей антиквариатом? - неожиданно поинтересовался Владимир.

Александра в ответ промолчала. Он удивился, как вдруг поблекло и осунулось её лицо.

- Знаете что, отдыхайте, а я почитаю, - предложил он.

Александре казалось, что она никогда не заснет и этот день будет длиться вечно, но, закрыв глаза, она тут же провалилась в никуда.

Стюардесса подошла к хозяину и предложила выключить свет в салоне, но тот отрицательно покачал головой.

Ещё некоторое время он молча рассматривал спящую. «Сумеет или не сумеет?» - вертелся у него в голове вопрос. «Должна», - наконец поставил он точку в своих размышлениях и взялся за газету.

Александра проснулась с ощущением легкости и, открыв глаза, сразу почувствовала себя отдохнувшей. Но вставать не хотелось, и потому она долго лежала и делала вид, что всё ещё спит. Тяжелые темно-зеленые занавеси не пропускали свет и выглядели черными на фоне нежно-золотистых стен. В России, оставленной ею так давно, казавшейся из Лондона фантастической и нереальной, ей вдруг оказалось уютно и легко. Англия же вдруг как-то померкла, отступила на второй план и теперь, из сверкающей, белоснежной, занесенной сугробами Москвы, ощущалась каким-то далеким, почти нереальным воспоминанием.

Нет, дольше валяться и нежиться не было никакой возможности. Надо вставать и действовать. Умываться, натягивать на себя теплую одежду, завтракать - то есть начинать жить этот незнакомый день. Но она все тянула, все теснее заворачивалась в одеяло.

Когда-то, когда она занималась боксом, перед выходом на ринг она часто заболевала. Аккурат накануне боя у неё поднималась температура, тело начинало ломить - так отчаянно она боялась. Её пугали не увечья или травмы. Страх был животный, на уровне инстинктов, но от этого не менее сильный. Боялась Александра, однажды она это ясно поняла, только одного - поражения.

Вот и сейчас её мучил страх. Правда, температуры не было - но было ощущение неизбежности приближающегося к голове удара. Нет, боль её не страшила; когда больно - почти всегда не опасно. Больно - это когда по кости или по нервному окончанию. Ну трещина, ну перелом. А вот когда по голове - совсем не больно; нокаут в висок - словно сильный порыв ветра. Отлетаешь в другой конец ринга практически безболезненно, но вот после такого как раз можно и не встать…

Господи, как же ей не хотелось идти на антикварный салон - снова видеть все те же лица! Но другого выбора не было.

Российский антикварный салон, главное событие года русских торговцев стариной, проводился на Крымской набережной, в обшарпанном здании новой Третьяковской галереи, в так называемом ЦДХ, Центральном доме художника. Александре это бетонное убожество всегда напоминало кинотеатр провинциального городишки, чьей-то злой волей увеличенный до неправдоподобно гигантских размеров.

А на улице по-прежнему падал снег, густой, пушистый, нежный. Наслаждаясь каждой минутой зимы, Александра выскочила из такси пораньше и теперь шлепала от самой станции метро «Октябрьская», то и дело проваливаясь в сугробы, скользя по запорошенным ледяным дорожкам и разглядывая афиши, все до единой оповещавшие о событиях уже прошедших. От этого у неё возникло чувство, словно вчерашней ночью она переместилась не только в пространстве, но и во времени, вернувшись в свою постперестроечную юность. Тот же снег. Та же провинциальность.

У входа в ЦДХ на утоптанном грязном снегу копошились граждане в темной зимней одежде, трепыхались на больших железных кольцах плохо прикрепленные баннеры, неуклюже и как-то со всех сторон прибывали и парковались машины, причем от бестолковости и неотрегулированности движения то и дело возникали пробки, люди высовывались из машин и начинали, размахивая руками, ругаться между собой.

Несмотря на крепкий морозец, площадка перед зданием была заставлена раскладными столиками, на которых под серым целлофаном лежали книги, карты, варежки и другие, совсем уже неожиданные товары. Александра огляделась: очередь в кассы была довольно порядочная, поэтому она тут же купила билет с рук у замотанного в шарф прыщавого молодого человека и поспешила ко входу.

Миновав билетершу и металлоискатель охраны, она устремилась в гардероб, окруженный плотной толпой довольно разношерстного народа. На крючках и плечиках роскошные долгополые шубы соседствовали со скромными пенсионерскими пальтишками со вздутыми рукавами, куда бережно были запихнуты платки и шарфы. Перед зеркалами на противоположной стене толпились возбужденные дамы, и из полуоткрытой двери с табличкой женского туалета высовывался хвостик очереди. Александра вздохнула. Придется потерпеть.

Она заняла место в ближайшей к ней очереди в раздевалку и принялась рассматривать окружающих. Вдоль вешалок и до самой лестницы, ведущей на второй этаж, где, собственно, и размещался антикварный салон, была постелена красная дорожка. По ней бродили внушительные блондинки в высоченных париках-буклях с огромными мушками на лице. Их платья восемнадцатого века едва ли гармонировали с тотальным духом советского праздника. Отстояв около десяти минут и освободившись наконец от своёго пальто, Александра направилась наверх.

При входе в зал её сразу же «оглушили» какие-то невероятные напольные вазы и огромный двухметровый Айвазовский, настоящий, но такой скучный, что скулы у Александры свело.

Набравшись терпения, она пошла вдоль бесконечных рядов плохой и очень плохой живописи. Некоторых антикварщиков она узнавала, многие узнавали её, но все, словно по команде, молча отводили глаза. Только за спиной она время от времени слышала всплески шепота, а иногда и смешки. Она же скорее радовалась такому приему - выслушивать соболезнования было бы ей сейчас просто не под силу.

Впрочем, по большому счёту никому до неё не было никакого дела - и вполне возможно, что лишь в её больном воображении шептались на её счёт. Было заметно, что народ вокруг отмечает свой профессиональный праздник, по неизбывной русской привычке надеясь на лучшее - то есть на быстрый и большой заработок. За каждым столом, на каждом стенде, отделенном от соседнего высокой перегородкой, все что-то жевали и пили, так что коньячный дух витал над сим веселым сборищем не менее плотский, чем те, кто его испускал.

После часового осмотра у Александры разболелась голова. Ощущение провинциальной ярмарки усиливалось, от дикой мазни ныло в груди. Изредка попадались, конечно, и здесь хорошие работы: весело бренчала с одного из полотен гитаристка Коровина - Александра порадовалась, что мудрый хозяин не поменял родную скромненькую коровинскую рамку на новорусский массив; фейерверком цвели любимые розы Сарьяна - работа поздняя, но сохранившая в себе любовь к цвету, плоская, как и положено восточному гобелену; на том же стенде непринужденно раскинулась в эротической позе юная обнаженная Серебряковой, вывалив вперед, на обозрение проходящих, аппетитные груди, но отвернув лицо от зрителя.

Айвазовских, конечно же, нашлось несколько. Были настоящие и насквозь фальшивые; были работы его учеников, подписанные фальсификаторами; были работы учеников, подписанные самим Айвазовским.

Были ночные, дневные, морские и сухопутные, но ни одна из них не была похожа на ту, что была у «Вайта».

Закончив осмотр очередного ряда, Александра вдруг остановилась. Она почувствовала, что прошла нечто важное. Что-то отметилось внезапно перед её мысленным взором, но тут же исчезло под напором других образов. Несмотря на усталость, она решила вернуться и пройти этот ряд ещё раз, когда услышала за спиной громкое приветствие.

Обернулась. Перед ней стоял лысоватый человек за пятьдесят и сиял приторной, как рахат-лукум, улыбкой. Его подвядшее и одновременно припухшее лицо с набрякшими веками и пигментными пятнами по щекам, сию секунду демонстрирующее лучезарный восторг, как нельзя более гармонично вписывалось в ряд восточных портретов Александра Яковлева, развешенных по стенкам его стенда. Морщинистые, окаменевшие от загара принцы и бедуины, выглядывавшие из-за его спины, были с толком размещены и профессионально подсвечены.

Александра мало знала этого человека - вроде она встречала его на европейских аукционах. Стряхнув с себя сахарную пудру его улыбки и ответив на любезное приветствие, она попыталась проскользнуть дальше, но он загородил ей дорогу.

- Надолго в Москве? - невинно поинтересовался антиквар, маленькими глазками из-под тяжелых век буравя её насквозь.

Александре вспомнились упорные слухи, ходившие об этом человеке и его связях с органами.

- Да нет, на пару дней.

- Родителей повидать?

Вопрос показался ей тем более странным, что они практически не были знакомы.

Какое могло быть ему дело до её родных? Она неопределенно пожала плечами и снова попыталась откланяться. Но он явно не хотел её отпускать:

- Вам нравится Яковлев?

- Нравится.

Яковлев не мог не нравиться - другое дело, что она не любила этого художника. Его самшитовые бедуины были безукоризненны, но бездушны. Александре всегда казалось, что художник познал бездну, но отвернулся от неё, словно от больной бомжихи, умирающей у него под ногами. Он переступил через неё и отправился дальше, в солнечную Африку, рисовать каменные тела с загадочными улыбками. Странно, подумалось ей, что, переступив через эту бездну, куда с головокружительной смертельностью упали Шухаев и Борис Григорьев, он так ничего и не создал, кроме этого бездушного декоративного совершенства, и подох на чужбине как собака. Не прощает кто-то человеку.

Старый антиквар между тем наблюдал за ней молча, как будто не желая прерывать её мысли.

- Или всё-таки не очень нравится? - продолжал настырничать он.

Александра пожала плечами и решительно обошла его, намереваясь продолжить наконец свой путь. Но его следующая фраза остановила её.

- Здесь нет того, что вы ищете, - другим, тихим голосом произнес торговец ей вслед.

Она резко оглянулась.

- А где есть? - просто спросила она.

- А там, где вы это оставили, - ответил он с едва уловимой усмешкой. С этими словами он развернулся и удалился в глубину своёго стенда.

Александра вопросительно взглянула на бедуинов, ища у них поддержки, но те, не мигая, безмолвно смотрели на неё с высоты своих стен. В растерянности она побрела прочь - отыскивать среди бесконечных натюрмортов и пейзажей то, что остановило и насторожило её при первом обходе.

Целенаправленный поиск неожиданно быстро принес результат. Под потолком одного из стендов, очень напоминающего барахолку, среди дешевого фаянса и кондового стронцианово-кобальтового соцреализма - или, как его принято было теперь называть, советского импрессионизма - она заметила маленького ночного Айвазовского.

Александра подивилась себе - и почему это она сразу не попросила невысокого бородача, важно восседающего за шатким столиком с миской конфет посередине, показать ей эту работу поближе. Причиной тому, скорее всего, было избыточное присутствие вокруг ФЦ - дешевейшей зеленой краски, щедро используемой советскими классиками на многочисленных летних пейзажах, - от которой Александре просто делалось нехорошо, как при езде по Московской окружной дороге с опущенным стеклом.

- Айвазовский? - полувопросительно сказала она, принимая из рук хозяина небольшую работу в широченном золотом багете.

- Все так думают, - самодовольно заметил бородач. - Нет, уважаемая, это всего лишь Капустин.

Александра мельком взглянула на него удивленно, затем стала внимательно изучать работу. И чем дольше изучала, тем больше недоумевала. Да, конечно, при внимательном осмотре стало очевидно, что это не Айвазовский. Но и Капустину, одному из самых бездарнейших русских маринистов, эта работа тоже никак принадлежать не могла: легкость, прозрачность волн, выписанность лунного света - все это было сработано мастерски. Тогда кому, спрашивается, понадобилось рисовать эту качественную картинку и подписывать её Капустиным - причем подпись выглядела абсолютно родной, в тесте, под кракелюром.

Мотив был не ясен, но означать это могло только одно: работа была современной подделкой. Но почему Капустин?

- Нравится? - поинтересовался между тем продавец. Александра взглянула на него задумчиво:

- Уж очень хороша она для Капустина.

- Вот и покупайте, если хороша, - с деланной удалью предложил бородач. - И цена как за Капустина - две тысячи баксов.

- А сертификат на неё есть? - осведомилась Александра.

Продавец радостно закивал:

- Разумеется… - И отошел к столу рыться в папке с бумагами.

Странно, подумалось ей, вот ведь и эта работа, и то убожество, которое развешено в огромном количестве вокруг по стенам, писалось практически в одно и то же время. Все это - картины современников. Только вот почему эти самые картины на стенах, так уныло, так плоско, так невкусно нарисованные - не цветами, а именно красками, примитивными замесами, без оттенков и тонкостей, - все гордо подписаны своими именами художников, а тот маленький шедевр, что у неё в руках, работа мастера, идет под именем чужим, да притом бездарным. Как всё-таки запутан этот мир.

- …Андрея Ильина.

Александра вздрогнула:

- Что, простите?

Бородач взял у неё из рук работу и сунул под нос сертификат.

Она взглянула на подпись и попятилась. «Это просто совпадение, - в отчаянии проговорила она себе. - Совпадение. Такого просто не может быть».

- Сертификат выдал Андрей Ильин, очень уважаемый, кстати сказать, эксперт, - не унимался бородач.

Она развернулась и пошла прочь.

- Женщина, куда же вы, - неслось ей вслед. - Чумная какая-то.

Александра шла вперед, не разбирая дороги, - словно не на антикварном салоне она была, а в диком лесу, в чащобе, где заросли кустов, полузасохшие стволы-исполины и высокие пучки папоротников цепляются за ноги, не пускают…

Очнулась она от треньканья телефона, который самым настойчивым образом звонил у неё в сумке.

- Александра, как дела?

Владимир.

- Хорошо дела. Хожу любуюсь на шедевры московского антикварного салона.

- Не проголодались?

- Проголодалась. - Она и вправду здорово хотела есть.

- Тогда жду вас в кафе «Пушкин» через час. Такси не берите, поезжайте на метро - и через полчаса будете на месте. Только не опаздывайте, - весело добавил он.

- Да, я помню, вы не любите ждать.

- Не угадали - у меня появились кое-какие зацепки и я хочу их с вами обсудить как можно скорее.

Что за черт, все решили с ней сегодня говорить загадками, про себя проворчала она и отправилась вниз выручать своё пальто.

А в мире по-прежнему шел снег. От мягких хлопьев, сыплющихся с неба, было тепло и уютно, каждый вдох морозного воздуха был наслаждением, движение вперед - приключением, когда с каждым шагом высокие каблуки глубоко уходили в свежевыпавший снег, словно притяжение вбивало её в землю.

Шла она к метро давно знакомой тропой, и был у неё в запасе целый долгий прекрасный час, а потому теперь она могла позволить себе роскошь идти не торопясь, не сверяясь с часами, не бежать, задыхаясь, не рваться. Столько лет прошло, столько дождей отхлестало, столько народу прошагало по этой дороге с тех пор - но в душе Александра была глубоко уверена, что эта дорога помнит её следы, её походку.

Она толкнула тяжелую стеклянную дверь - и, словно в музей на экскурсию, вошла в вестибюль метро. Убранство самой станции как-то стерлось из памяти, но вот аромат, влажный парной дух московского метро, смешанный с запахами шуб, тающего снега, потных тел и даже перегара вдруг нахлынул бурным воспоминанием. Много лет назад каждый день влетала она в этот запах, и не было счастливее её на свете - потому что впереди ждали любимый институт, любимый мужчина и вся её будущая прекрасная жизнь.

Жизнь эта брала своё начало на станции «Пушкинская». Памятник Пушкину. Вечный. Чахлая елка на Новый год - каждый год. Кафе «Лира» и вываливающаяся из него помятая пьяная публика, а позже - помятая странно трезвая публика времен горбачевского сухого закона. Первый капиталистический «Макдоналдс» в кольцах родной, советской очереди… А теперь вот - ещё и кафе «Пушкин». Этого ресторана она не помнила - кажется, на его месте была какая-то убогая стекляшка, то ли армянский магазин, то ли забегаловка. А теперь вот - очаровательный, уютный особнячок, архитектурно смутно что-то ей напомнивший. Или ей просто почудилось, и этот ампирный домик всегда здесь стоял? В каком только веке? Кажется, она окончательно запуталась.

Чудеса многоликой Москвы.

Снег усилился. До ресторана оказалось до обидного близко - от метро рукой подать. А ей хотелось гулять, брести, утопать в снегах Тверского бульвара, как в мехах. Идти в зиму как в забытье. Дышать. Ощущать тепло своёго дыхания. Растворяться в снежных сумерках, в зимней нежности, в блажной вечности. Почему же в Лондоне так болело, почему раньше казалось, что все: жизнь кончена, тело кончилось, и солнце не отогревало, даже отпускное, Карибское, и острова не радовали, то есть радовали, но как-то так, море ласкало, но от этих ласк душа не пробуждалась, а вот вернулась в морозную, ядреную, белоснежную Москву - и душа вдруг затрепетала.

«Господи, Александра, опомнись, бизнес твой рухнул, репутация запятнана, все мечты поломаны - приди в себя, соберись». Но напрасно корила она себя, напрасно урезонивала. Пела душа, пело тело, и жить хотелось так отчаянно, так внезапно, так с непривычки, что впору было сгрести в ладони белый снег вперемешку с белым светом, поднести к губам и припасть.

Но время… Она с сожалением, глубоко, словно в последний раз, вдохнула и вошла в ресторан. Подойдя к конторке слева от входа, за которой помещались симпатичная девица и внушительного вида молодец, она назвала своё имя. Девушка уставилась в пухлый реестр. Вскоре Александре был дан ответ, что столик не заказан - во всяком случае, на её имя заказан он точно не был. Смущаясь, Александра произнесла его имя.

Парень нацелил на неё внимательный прищур. Девица, услышав фамилию олигарха, тут же реестр отложила и прилипла взглядом к Александре.

- Сударыня, - спохватился наконец молодец, - пройдемте в библиотеку.

Следуя за ним, она поднялась на третий этаж ресторана, туда, где важно посверкивали золотыми корешками настоящие старинные книги в дорогих книжных шкафах. За солидными столами, накрытыми зелеными скатертями, сидели серьезные люди, чинно беседуя и закусывая. Но самым потрясающим, самым волшебным в библиотеке была елка. Огромная, сверкающая, увешанная дивными игрушками и гирляндами, она была так хороша, что тут же вспомнилось детство, Новый год, былые семейные праздники - шумные, с любительскими спектаклями, со специально для этих спектаклей нарисованными декорациями, а заодно и с сетованием бабушки, что так, как раньше справляли Новый год в их семье, никто уже не справляет. Потому что раньше - водили хороводы через весь дом, через анфиладу комнат, пекли пироги с вязигой, и бабушкин отец, Александрин прадедушка, пел романсы прекрасным баритоном, а прабабка его ревновала. Все это, реально пережитое и подслушанное, нафантазированное, вдруг накатило, захлестнуло воспоминаниями двух веков - и нищий двадцатый слился со степенным сытым девятнадцатым, заиграл, заискрился. И захотелось верить, что ничего не изменилось и вот сейчас она по-прежнему находится в прекрасном времени, в самом сердце великой державы, где все так же любят, стреляются за честь любимой женщины, держат слово, смывают оскорбления кровью и возвращают карточные долги.

- Выбирайте любой столик, какой вам нравится, - упредительно повел рукой бравый стюард, - а когда ваш гость приедет, мы сообщим ему, где вы его ждете.

- Вот там, пожалуйста, - выбрала она столик у елки и, сев к ней лицом, вполуоборот к окну, принялась ждать.

Ждала она с удовольствием.

Подлетевший официант принес ей чай с лимоном. Она смотрела на елку, нежилась в тепле и потихоньку рассматривала публику. Высокую фигуру Владимира она заметила, ещё когда он поднимался по лестнице в сопровождении все того же молодого человека. По тому, как замолчало несколько человек за соседними столиками при виде него, она поняла, что расслабляться нельзя, ибо они все время будут находиться в зоне чужого внимания. И встала ему навстречу.

Он улыбался. Его серые глаза казались сейчас совсем светлыми. В них плясали огни елочных игрушек, и по лицу его скользили тени от крыльев ангелов, дудящих в стеклянные трубы. Ангелы крутились вокруг своёй оси, словно колеблемые невидимым ветром. На секунду Александре вдруг показалось, что ничего плохого с ней больше никогда не случится, во всяком случае в его присутствии. Она встала и сделала шаг ему навстречу.

Он подошел, наклонился и поцеловал её в щеку.

- Извините, я опоздал. - Они вернулись к столику. - Голоден страшно, давайте заказывать. Вы уже что-то выбрали?

Она покачала головой. Для начала надо было заставить себя перестать улыбаться и вернуться в действительность. Но этого сделать она была не в состоянии.

Ангелы, казалось, оживились ещё больше, они раскачивались на елке, как на качелях, гомоня о чём-то бесподобном. В конце концов, Александра просто скопировала его заказ - салат оливье и утку с яблоками.

- Ну, рассказывайте, - скомандовал он весело, мельком оценив принесенную официантом бутылку вина.

Тут же подоспел и салат. Стараясь быть остроумной, она вкратце поведала свои впечатления от посещения салона, не упустив ни одной детали. Владимир слушал внимательно, быстро поглощая еду. Он был явно голоден, но ел все равно элегантно. Время от времени ему звонили на мобильный, и больше всего ей тогда хотелось, чтобы он выключил проклятый аппарат. Но мир, из которого он сбежал к ней, не хотел отпускать его ни на минуту. Он отрывался, уходил и возвращался, но всё же был с ней; он слушал, порой улыбаясь на её словесные пассажи, не поднимая глаз.

Но вот отчет её был исчерпан. Он подлил им в бокалы вина и слегка отодвинул тарелку.

- Что же имел в виду старый антиквар, когда сказал вам, чтобы вы искали там, где оставили? - неожиданно спросил он.

- Понятия не имею, - беззаботно отозвалась Александра, все ещё улыбаясь.

Тут он поднял наконец на неё глаза.

И она поняла, что однажды на неё уже так смотрели: непроницаемый, не отражающий света взгляд препарировал её вот так же холодно, без азарта и любопытства, словно уже заранее зная, что у неё внутри. Она не забыла, чему учил этот взгляд, - пощады не будет. Не ломайся, не умоляй; делай, что тебе говорят, и все это быстрее кончится - и для тебя, и для меня.

Она беспомощно взглянула на великолепную ёлку, в огнях которой догорала её лягушачья кожа. Ах, Иван-царевич, Иван-царевич, что же ты наделал…

Напялить теперь её на себя нет никакой возможности, не сделаться уже маленькой, ничтожной, невидимой, не успеть собраться, напрячься, подготовиться, чтобы хоть как-то сгруппироваться и смягчить удар.

- Хватит врать, - наотмашь сказал он.

Александра дернулась.

Он угрожающе подался вперед.

Спасли её официанты, подошедшие со вторым блюдом. Медленно и торжественно поставив перед ними тарелки, накрытые высокими серебряными колпаками, они тут же синхронно подняли их - словно занавес в истомившемся ожиданием зале. На полированных боках колпаков в руках официантов блеснули новогодние огни. Александра быстро оглянулась: они по-прежнему были в центре внимания. Она всё-таки попыталась собраться. Между тем аромат нежнейшей утки с поджаренной хрустящей корочкой, с брусникой и яблоками коснулся её ноздрей.

У неё вдруг возникло ощущение, что жертвоприношение - состоялось. Мелькнула надежда, что вот сейчас она сможет встать и уйти. Она хотела подняться - и не могла, словно руки её приколотили к столу большими гвоздями. Лишь душа её порхнула пару раз беспомощно крыльями. Ангелочки, оторвавшись от елки, подлетели к самому её лицу и затрепетали.

- Хлеба не желаете, сударь? - обратился тем временем официант к её спутнику. Но, ошпаренный его взглядом и не получив ответа, тут же ретировался.

Тем не менее, когда Владимир снова повернулся к ней, он казался совершенно спокойным. Он заговорил, словно ничего не произошло:

- Александра, я навел справки о картине «Возвращение брига «Меркурий». Согласно данным Министерства культуры, в советские времена эта картина была причислена к национальному достоянию - и, таким образом, состояла на учете, то есть её владелец должен был сообщать о её местонахождении, ну и, разумеется, о любой сделке по поводу этой работы.

До восемьдесят восьмого года она числилась в одной крупнейшей русской коллекции, откуда была украдена. - Он полил аппетитнейший кусок утки соусом и отправил его себе в рот. - Правда, украденной она числилась очень недолго, отыскавшись на удивление быстро. Бывший владелец картины, сославшись на некие провалы в памяти, вскоре чистосердечно признался, что продал её некоему гражданину, чей след мгновенно затерялся и так и не был никогда отыскан. Следует справедливости ради отметить, что никто его и не искал. К тому времени Союз уже практически развалился и устаревшая система регистрации худценностей никого больше не волновала. - Владимир подцепил вилкой следующий кусок. - А теперь, Александра, расскажите, пожалуйста, все как было. - Голос его прозвучал ровно, словно он продекламировал несколько строчек из меню.

Да, тот темный человек давним июньским утром - вначале он тоже разговаривал с ней тем же самым тоном и с тем же самым выражением глаз. Александра не помнила его лица, но взгляд ей не удалось забыть.

На лице Владимира сейчас был только холодный интерес; он ждал ответа. Ни сочувствия, ни тем более сострадания на этом лице не отражалось.

- Вы ведь знаете, Александра, где вы её оставили?

Внезапно обессилев, она кивнула и начала рассказывать…

После ужина он довез её до гостиницы.

- Ну вот и славно, теперь я знаю, как надо действовать, - миролюбиво произнес он на прощание, прежде чем шустрый охранник распахнул перед ней дверь в морозную ночь. Она начала выбираться из его «майбаха».

Владимир коснулся её руки, словно желая задержать её, но Александра не обернулась.

- Я наведу справки об этом следователе, и мы нанесем ему визит, - проговорил он ей в спину.

Она не ответила. Ей было все равно. Молча выбравшись из машины, пробежала через ярко освещенный вестибюль гостиницы к лифтам и поднялась к себе.

Ей почти не было стыдно. Только ожог на щеке от его взгляда все не остывал. А между тем она уже несколько минут стояла под ударами ледяного душа, подняв лицо к мощным струям…

Шестнадцать лет назад, ранним майским утром, за Андреем захлопнулась дверь - его увели люди, назвавшие себя сотрудниками Комитета госбезопасности. Вместе с её любимым мужчиной они забрали стопку самиздатовских книг, за несколько дней до этого занесенных их общим однокурсником.

А ещё через месяц, прекрасным летним днем, Александра входила в здание на Лубянке по вызову следователя Ольшанского.

Утром того дня она долго выбирала, что надеть, - ей хотелось хоть как-то защитить себя от встречи, заглушить мучительное ощущение наготы, которое не проходило с самого момента задержания Андрея. Даже в тот удушливо-жаркий московский день ей постоянно было холодно и её то и дело пробивала дрожь, потому облачилась она в серую шерстяную юбку и бесформенную фуфайку Андрея с длинными рукавами и под горлышко, болтавшуюся на ней мешком.

Но уже в метро, среди людей в летних маечках, потно-тяжело дышавших, она поняла, что ошиблась. На неё оглядывались как на ненормальную, и она вдруг увидела себя со стороны - скорбной полуобезумевшей от горя старухой.

И от этого осознания себя разлетелось, рассыпалось по грязному полу вагона её мужество, которое она так тщательно, по крупице собирала в долгие часы одиночества в их с Андреем полуподвальной мастерской, спрятавшейся в тени старых лип…

Следователь Ольшанский сидел за заурядным письменным столом и что-то печатал на старенькой пишущей машинке. Этот мерный стук подействовал вдруг на неё успокаивающе. У её бабушки была вот такая же пишущая машинка, и Александра в детстве вытюкивала на ней свои стихотворные опусы. Бросив на Александру беглый взгляд, он стал печатать дальше. Она продолжала стоять.

Кабинет следователя Ольшанского был небольшой, метров пятнадцать, обставленный добротной дубовой мебелью. Кроме письменного стола хозяина помещались в нем шкаф и стул для посетителей, стоящий где-то в полуметре от стола. Над рабочим местом комитетчика висел плохого печатного качества портрет Дзержинского. Шум машин, непрерывно лившийся через открытое окно, наполнял воздух деловитым пчелиным жужжанием. Сам хозяин кабинета был грузным, полноватым брюнетом, в котором сейчас, при свете обыденного июньского дня, не было ничего рокового. Наоборот, казался он, скорее, заурядным вспотевшим канцелярским работником.

Пишущая машинка между тем в очередной раз звякнула, объявив новую строку, и замолчала. Ольшанский встал, подошел к окну, распахнутому настежь, и с громким стуком закрыл светлые дубовые рамы. В кабинете мгновенно стало тихо. Ольшанский между тем вернулся в своё кресло и молча показал ей на место напротив. Александра приблизилась, сесть все ещё не решаясь.

Он отыскал пухлую папку и открыл её.

- Ну что, гражданка Бартеньева, - Ольшанский быстро пробежал глазами какой-то документ, - давайте с вами побеседуем. Садитесь, что же вы стоите. - Он принялся листать какие-то бумаги.

В кабинете повисла тишина. Добродушное до этого лицо Ольшанского мрачнело, и от этого все темнее, казалось, становилось в кабинете. Словно поглощая какую-то неведомую пищу, следователь как будто увеличивался в размерах, заполняя собой все больше и больше пространства. Дышать стало трудно.

Наконец молчание было прервано.

- Ваш сожитель и однокурсник Андрей Ильин арестован по обвинению по статье семьдесят в антисоветской агитации и пропаганде. Данная статья предусматривает до семи лет лишения свободы плюс пять лет ссылки. Ваш сожитель, - он снова сделал упор на этом грязном слове и поднял на неё глаза, - опасный преступник, сознательно совершивший действия, направленные на разрушение государственного строя. Именно так классифицирует его действия Уголовный кодекс.

Александра почувствовала, что воздуха в комнате не осталось совсем. Ольшанский смотрел на неё в упор. И она снова ощутила себя раздавленной под тяжестью его взгляда, как тогда, голая, под старой серой простыней.

Следователь подался вперед, словно усиливая и так нестерпимое давление:

- На допросе Ильин показал, что зачитывал вам вслух выдержки из изъятой у него при обыске антисоветской литературы, в том числе из романа Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Почему же вы его не пресекли, не потребовали немедленно прекратить эти клеветнические испражнения?

Она глухо молчала.

- Как же вы, советский человек, дочь уважаемого, всемирно известного ученого, могли до такого докатиться… - продолжал наседать Ольшанский.

При упоминании об отце болезненно ахнуло сердце. Александра судорожно сглотнула и пошевелилась, пытаясь хоть немного высвободить из-под чужого взгляда сплющенные легкие.

- У вас ведь незаконченное высшее образование, так?

Она кивнула.

- Вы на лекции по марксизму-ленинизму ходили, экзамены на хорошо и отлично сдавали?

Она снова кивнула.

- Как же вы так, - повысил голос он, - не успели из яйца вылупиться, а уже и отца, и своё имя позорите - состоите во внебрачной половой связи с женатым преступником? На советский строй клевещете! Не стыдно?!

Она молчала, не поднимая глаз.

- Вы ведь в курсе, что Ильин женат, что у него в Вологде - жена и двое маленьких детей? Но вас это не смущало, когда вы с Ильиным в постель легли. Правду говорят: кто себя смолоду позорит и честь не блюдет, тому и родную страну предать ничего не стоит. Ну что вы глаза-то прячете, взгляните правде в лицо.

Медленно она подняла на него глаза.

- Хорош ваш полюбовник - детей, считай, сиротами оставил и вам жизнь сломал, подлец. А у вашего отца, между прочим, слабое сердце. Не для того он дочь растил, чтобы она распутничала, книжки антисоветские почитывала с хахалем своим да над основами советского строя глумилась. - Он хлопнул кулаком по столу. - Будущее ваше вас не устраивало? На Запад мечтали с Ильиным перебраться? Вот вам будущее - такого хлебнете, что мало не покажется… Что молчите, так вы себе своё светлое завтра рисовали - в пермских лагерях?!

«Только бы не зареветь», - отчаянно думала она.

- Если следствие сочтет вас соучастницей, придется отвечать по всей строгости закона - по той же семидесятой статье, - отчеканил Ольшанский.

«Семь лет, - мысленно повторила она, - через семь лет мне будет двадцать пять. Старуха. - И тут же про себя добавила: - Ну что же, семь лет - это ведь ещё не расстрел». От этой мысли неожиданно полегчало. И впервые за эти тридцать дней Александра вдохнула полной грудью. Она подняла взгляд на следователя.

- Я готова, - вдруг тихо и внятно произнесла она.

- К чему вы готовы? - переспросил Ольшанский.

- Арестовывайте меня.

Ольшанский некоторое время смотрел на неё молча. Потом тяжело вздохнул.

- Сколько кругом порядочных молодых людей - так нет же, связались с мужиком на двадцать лет старше себя, - задумчиво произнес он. - По великой любви небось? - странным голосом добавил.

Она не поняла перемены его тона. Только еле заметно кивнула в ответ.

Он усмехнулся и философски продолжил:

- Чего только в восемнадцать лет не пригрезится… Эх, жаль мне вас, Александра Михайловна, ужас как жаль. Ведь как красиво у вас все начиналось, какие вы надежды подавали… И вот взяли и жизнь-то себе сломали. И себе, и Ильину.

Она в ужасе обомлела. Ольшанский не дал ей опомниться:

- Семенова, передавшего Ильину антисоветскую литературу, ведь вы со своим любовником познакомили?

- Но при чем…

- Это вы с Семеновым - москвичи, элитные детки, вам все игры да забавы. А Ильин - обыкновенный советский парень. Попал к вам в компанию - вот голова и закружилась. Решил перед вами эрудицией щегольнуть, доказать, что он ничем не хуже вас.

Книжки заумные стал почитывать. А отличить, где философия, а где антисоветская пропаганда и враждебный умысел, - не по мозгам парню. Начал все подряд хватать, чтоб лицом в грязь перед компанией вашей не упасть. От малолеток не отстать. Вот и результат. - Ольшанский захлопнул папку. - Не познакомь вы Ильина своёго с Семеновым - не сидели бы вы сейчас здесь, а он - в камере.

Александре захотелось кричать - громко, так чтобы больше никогда ничего не услышать.

- Он - дурак, а вы - дура самая настоящая, - удовлетворенно констатировал между тем следователь. - Жаль вас обоих, да раньше думать надо было.

Александра между тем и вправду как будто отключилась. Слова грузного человека долетели до неё откуда-то издалека. Думала она только о том, чтобы подойти к окну, набрать побольше воздуха в грудь - и навсегда улететь из этого скучного кабинета.

- Вину свою признаете? - резкое словно встряхнув её, проговорил Ольшанский.

Она вяло кивнула.

Он с неожиданной легкостью вскочил, быстро обошел стол и подошел к ней вплотную:

- Отвечайте, когда вас спрашивают, - вы вину свою признаете?

- Да, - с усилием, как могла громко произнесла она. Но вышло все равно тихо и неубедительно.

Он навис над ней, и она больше не могла ни уйти от его взгляда, ни спрятаться, ни сопротивляться. Но странное дело, сопротивляться больше уже не хотелось. Ей было теперь все равно.

- Слушайте меня внимательно. - Ольшанский чеканил каждое слово. - Пигалица вроде вас не представляет угрозы для советского государства, но за свои поступки в жизни надо отвечать.

Если вы докажете мне, что искренне раскаиваетесь в содеянном и готовы искупить свою вину, мы на первый раз не будем привлекать вас к ответственности. Более того, гражданин Ильин тоже готов полностью сотрудничать со следствием - так что в совокупности всех обстоятельств суд может рассмотреть возможность переквалифицировать статью гражданина Ильина из семидесятой в сто девяносто, пункт три.

Он сделал долгую паузу.

Александра не знала, что это значит - переквалифицировать статью 70 в 190.3, но то, как следователь это сказал и как он на неё взглянул, заставило её очнуться. Теперь она смотрела на Ольшанского во все глаза.

- По статье сто девяносто, пункт три, Ильина будут судить не как опасного преступника - за действия, направленные на ослабление и разрушение государственного строя с враждебным умыслом, а за преступление против порядка управления, то есть за распространение заведомо ложных и клеветнических утверждений. Статья эта предусматривает всего до трех лет лишения свободы, причем в мордовских, а не в пермских лагерях. - Ольшанский внимательно за ней наблюдал. - Следствие продлится шесть-девять месяцев, плюс пару месяцев суд. А там, глядишь, ещё полгодика - и ваш Андрей Ильин может выйти на свободу.

Она ждала.

- Но выйдет он или нет - зависит только от вас, Александра. Так что я сейчас задам вам вопрос - задам в первый и последний раз. И от вашего ответа зависит судьба вашего любовника. Вы меня поняли?

Она кивнула.

- Вы готовы помочь следствию?

Умерев, она снова кивнула.

- Не слышу! - рявкнул Ольшанский.

Александра взглянула в его темные глаза. И поняла, что пощады - не будет. Словно от удара, мотнулась её голова.

- Да, - ответила она…

Черный «майбах» с черным же джипом охраны заняли собой все место перед входом в гостиницу. День был серым, ненастным, и от черной вороненой стали казался ещё темнее.

Не успела Александра выйти на улицу, как дверца машины распахнулась и приспешник пригласил её вовнутрь. Она молча уселась рядом с Владимиром, и «майбах» стал медленно выруливать в стремящийся мимо них поток машин на Тверской.

Владимир ей кивнул и продолжил деловой разговор по мобильному телефону. Она же принялась прилежно рассматривать проезжающие мимо автомобили, а когда наконец выехали на набережную, стала изучать обломки грязных льдин на Москва-реке, тусклые, помятые сугробы, темные, словно обугленные, деревья и бесцветное небо оттенка слабо разведенной сажи.

- Как спалось? - беззаботно поинтересовался её спутник.

- Спасибо, хорошо.

Александра сама ещё не до конца понимала, зачем она согласилась снова встретиться с Владимиром. С ним было тяжело, а без него… вообще все было непонятно.

У него опять зазвонил мобильный, и он погрузился в обсуждение каких-то опционов. Они теперь катили уже по Ленинскому проспекту в сторону «Юго-Западной».

Машин становилось меньше, и многоступенчатые многоэтажки все активнее занимали пространство. Наконец они свернули с Ленинского в боковую улочку и вскоре затормозили у облупленного подъезда типового блочного дома.

Один охранник остался ждать у подъезда, второй поднялся с ними на седьмой этаж, довел их до квартиры и нажал кнопку звонка.

- Иду, иду, - послышался мужской голос из-за двери.

И вскоре в полуоткрывшемся темном проеме возник человек лет шестидесяти. И хотя лица этого человека Александра, казалось, не помнила, узнала она его моментально. Это был следователь Ольшанский.

- Проходите, не стойте на пороге, - важно пригласил он, сторонясь и пропуская их в квартиру. Если он и узнал Александру, то виду не подал.

Хотя одет он был в тройку, а не в рясу, и посоха в руках не держал, преподносил себя хозяин явно в роли православного старца или, на худой конец, языческого жреца. Грудь ему практически закрывала седая окладистая борода, которую он степенно оглаживал, глядя на гостей. Закрыв за ними входную дверь, он знаком поманил их за собой и сам медленно прошествовал вперед.

Александра до последней минуты надеялась, что сумеет остаться равнодушной хотя бы внешне, не обнаружит, не выдаст волнения. Но как только она бросила взгляд вокруг, её захлестнул прилив жгучей ненависти.

Стены, каждый сантиметр их, были заняты прекрасными полотнами. Картины теснились друг к дружке, задевая друг друга рамами, чуть ли не залезая друг на друга. Эта была так называемая ковровая развеска, то есть работы висели так тесно, словно одно сплошное полотно. Это и было одно сплошное полотно - полотно предательства, шантажа и неизбывного страдания.

- Много же вы насобирали за эти годы, - процедила Александра.

- Милочка моя, на это ушли даже не годы, а десятилетия собирательства, - вальяжно пояснил владелец.

Это «милочка моя» заставило Александру вздрогнуть. Вслед за двумя мужчинами она проследовала в гостиную и молча села на диван рядом с Владимиром. Бывший следователь поместился в кресле напротив них.

- Борис Семенович, мы к вам по делу, - вкрадчиво начал Владимир.

- Слушаю вас, Владимир Константинович. Очень рад личному знакомству. Чем смогу, помогу.

Александру передернуло. У неё возникло такое чувство, словно она участвует в заранее отрепетированном фарсе. Не в силах сдерживаться, она встала, отошла и стала молча рассматривать коллекцию, повернувшись спиной к собеседникам.

Здесь были собраны практически все первые имена двадцатого века красовались здесь и гончаровская испанка, и ранний Ларионов, и Родченко, и Попова, и Кузнецов, и Сарьян периода «Голубой розы», и менее известные, редчайшие имена - Ле Дантю, Лучишкин, Веснин. Пространство квартиры сжималось и расходилось перед её глазами овалами и сферами, пульсировало и разваливалось на спектры и неожиданно сворачивалось в черные дыры, поглощая свет. Из этих провалов на Александру вдруг пахнуло коридорами Лубянки, и она отшатнулась от картин, как от призраков.

Между тем неторопливый разговор за её спиной продолжался.

- Борис Семенович, в восемьдесят восьмом году вы вели дело Андрея Ильина. Первоначально ему вменяли статью семьдесят. Но в итоге были учтены смягчающие вину обстоятельства, а также сотрудничество со следствием, и Ильин получил всего год по статье сто девяносто.

- Повезло парню, - откомментировал комитетчик без тени иронии.

- Вы были следователем по его делу, и главным смягчающим обстоятельством в пользу обвиняемого явился ваш договор с Александрой Михайловной, здесь присутствующей, - Владимир кивнул в сторону Александры, - согласно которому в обмен на переквалифицирование статьи Ильина Александра согласилась безвозмездно передать вам картину Айвазовского из коллекции её отца, знаменитого коллекционера Михаила Бартеньева, «Возвращение брига «Меркурий».

Александра резко обернулась, подошла и снова села рядом с Владимиром напротив Ольшанского.

Теперь она смотрела на него в упор. Ей страстно хотелось схватить его за эту проклятую бутафорскую бороду и таскать, пиная, по полу, заставить его сбросить эту маску благочиния, чтобы она могла узнать, увидеть эту тварь, этого падальщика таким же точно, каким он предстал перед ней шестнадцать лет назад. Ей хотелось сделать ему так больно, чтобы он взвыл у неё под ногами.

Невольно взгляд её упал на полотно, изображающее летящую пару, крепко держащуюся за руки.

- Эта картина, насколько я знаю, принадлежала профессору Верейскому, другу моёго отца. - Её прорвало: - Если не ошибаюсь, он был осужден на двадцать лет и умер в тюрьме.

- Профессор Верейский был осужден за растление малолетних, - бесстрастным голосом сообщил Борис Семенович. - Он получил по заслугам.

- Вина Верейского не объясняет присутствие его Шагала у вас на стенке. Так же как и наличие у вас в коллекции его бесценной врубелевской майолики.

- Милочка моя, вы грубить сюда пришли или просить меня о помощи? - все так же спокойно поинтересовался комитетчик. На неё зыркнули те самые непроницаемые глаза.

И она не выдержала, вскочила:

- Убью, сволочь!…

Но в тот же момент Владимир, который до сих пор с интересом, хотя безмолвно наблюдал за перепалкой, крепко схватил её за руку и заставил сесть.

- Хотите, дам совет, милочка моя, - скривился Ольшанский. - Не произносите угроз, выполнить которые у вас нет никакой возможности. - Он снова погладил бороду. - И ещё: на первый раз, из уважения к Владимиру Константиновичу, я пропущу ваше хамство мимо ушей. Но учтите, если вы не успокоитесь, я вынужден буду просить вас покинуть мой гостеприимный дом.

«Да он издевается надо мной!» Александра обернулась на олигарха, по-прежнему не отпускавшего её ладонь. «Это он во всем виноват», - пронеслось у неё в голове. Это он, он поставил её в такое унизительное, невыносимое положение. Она с силой дернула руку. Но Владимир отпускать её не собирался.

Когда он заговорил, голос его прозвучал негромко, но с явной угрозой:

- Борис Семенович, не надо лезть на рожон. Мы к вам по-хорошему пришли, но, поверьте, если понадобится, мы применим другие методы поиска.

Гэбист моментально оценил обстановку. Он выпрямился в кресле и теперь действительно стал похож на себя прежнего:

- Владимир Константинович, это дело давнее, никакого Ильина, или как там вы его назвали, я, конечно же, не помню. А вот картину «Бриг «Меркурий» я помню очень даже хорошо. Естественно, никакого отношения к этой работе я никогда не имел.

Но уже после увольнения своёго из органов я в течение нескольких лет работал художественным консультантом банка «Универсал». И я прекрасно помню, что эта работа Айвазовского была приобретена в их корпоративную коллекцию. - Он помолчал. - Айвазовский, понятно, не в моём вкусе, - он обвел рукой комнату с довольным видом, - как видите, я люблю и собираю совсем другое искусство. Но «Бриг «Меркурий» я помню хорошо. Объективно это одно из самых выдающихся полотен Айвазовского, имеющее мало равных в русской живописи.

Александра почувствовала, как разрывается её сердце.

- Борис Семенович, - вкрадчиво поинтересовался Владимир, - «Бриг «Меркурий» по-прежнему находится в коллекции банка?

- Господи, Владимир Константинович, кому, как не вам, знать: в девяносто восьмом банк разорился и коллекция была продана. Что-то ушло с аукционов, что-то частным образом.

- Что же стало с конкретно обсуждаемой работой?

- Ну, этого я не знаю, мне никто не докладывал. - Ольшанский привычным жестом огладил свою ухоженную бороду. - Скорее всего, работу такой значимости взял себе кто-то из владельцев банка, но с точностью утверждать не могу.

Владимир поднялся:

- Ну что же, Борис Семенович, спасибо за помощь. Надумаете продавать свою коллекцию, звоните. - Он поднялся и мягко потянул Александру за собой: - Пойдемте, нам пора.

Она молча повиновалась.

- Как вы? - спросил он её уже в машине.

Она не ответила. Она просто смотрела в окно на холодный снег, и это приносило ей облегчение.

- Акционерами банка я сам займусь, - продолжил Владимир задумчиво. - Но сдается мне, что картина уже поменяла многие руки с тех пор.

Александра с усилием разлепила губы.

- Этот проклятый следователь знает, где находится картина, - тихо и убежденно произнесла она. - Он знает все.

- Ну и что вы предлагаете делать? Пытать его?

- Хорошая мысль, - зло произнесла она и глубоко задумалась.

Он долго не прерывал затянувшегося молчания.

- Даже если он что-то ещё и знает, нам он об этом не скажет. - Владимир сделал паузу. - Но я думаю, что он действительно не в курсе, где искать «Меркурий», - ведь Ольшанский специализировался на том, что шантажировал подозреваемых и продавал шедевры осужденных. А связи в высоких банковских кругах у него навряд ли есть. Не переживайте, найдем мы след «Меркурия».

Александра в ответ лишь помотала головой.

- Вы голодны? Поедем куда-нибудь посидим? Она снова отрицательно помотала головой.

- Где вы? - спросил он с ходу.

- Стою на Таганской площади, - деловито ответила она.

Весь день посвятила она сегодня обходу крупных галерей в надежде напасть на след работ неведомого ей мастера, написавшего картину лже-Капустина.

- Стойте, где стоите. Я подъеду через пару минут.

Она пожала плечами, благо Владимир не мог её видеть. Она уже не удивлялась ничему, словно не только людскими делами, но и божьим промыслом управлял этот человек.

Дав отбой в трубке, она застыла на тротуаре, пялясь в серое небо и ожидая, когда большой темной птицей подплывет к ней его «майбах». На душе у неё было радостно, тихо, и она с удивлением прислушивалась к грохоту автомобилей, несущихся мимо неё по проезжей части, совсем близко.

Странное постукивание за спиной заставило её обернуться. У стеклянного магазина-киоска, перебирая костылями, попрошайничал нищий. Александра окинула его быстрым взглядом. Мужик немолодой, лицо почти полностью скрыто всклокоченной бородой; обе ноги, хоть и грязные, но на месте, то есть не инвалид.

Попрошайка, в свою очередь, тоже прервал своё приставание к прохожим и уставился на неё каким-то темным, запачканным взглядом, с откровенной неприязнью.

Эту неприязнь Александра не отнесла на свой счёт, скорее, злоба относилась к миру вообще, в особенности ко всем хорошо одетым людям, каковые, кстати сказать, равнодушно проходили мимо и дрожащему от холода, замызганному мужику не подавали.

Вздохнув, Александра полезла в сумку. Ей хотелось во что бы то ни стало удержать беспричинную радость, наполнявшую её с самого утра, и она боялась вспугнуть её любым неосторожным движением. Но не снизойти до этого несчастного казалось ей неправильным. Заметив, что он проследил за её манипуляциями с кошельком, она успокоилась, достала мелкие деньги и вновь уставилась в рассеянный зимний туман, ожидая, когда нищий подойдет за подаянием и когда за ней подъедет лимузин.

Но время, казалось, остановилось. Лишь странное постукивание за спиной костылей о грязный затоптанный лед то замирало, то снова возобновлялось. Она повернула голову и посмотрела на проезжую часть, но «майбах» не показывался. Тогда Александра обернулась к нищему и чуть задержала на нем взгляд: в отвратительно изгвазданной одежде, он стоял все на том же месте, тяжело опираясь на костыли. Опустившийся наркоман, подумалось теперь ей.

Попрошайка между тем довольно пристрастно опрашивал прохожих, в ответ от него шарахающихся. Снова поймав на себе её взгляд, нищий как будто усмехнулся, развернулся и медленно застучал в её сторону. На Александру он больше не смотрел, словно по опыту знал, что даже взгляд его, не то что просьба или, не дай бог, касание, оскорбительны и неприятны для нормальных людей. Тем не менее, она отметила, что он скользнул глазами по её руке, держащей несколько смятых десяток, - а значит, шанса своёго не упустит. Александра отвернулась и снова с нетерпением стала смотреть на дорогу.

Вглядываясь в поток машин, она уже отчетливо слышала за своёй спиной унизительно-вопросительное бормотание попрошайки. Вдруг обзор проезжей части перегородил доисторический троллейбус, ползущий с такой натугой, будто он вот-вот собирался сломаться. Александра почему-то заволновалась, боясь упустить «майбах», вытянула шею и с облегчением вздохнула только тогда, когда троллейбус наконец прогромыхал мимо.

Тишина за спиной вдруг показалась ей странной. Она обернулась, рассчитывая, что попрошайка в конце концов дотащился до неё и она наконец отдаст ему деньги. Но нищий испарился. Она в недоумении посмотрела вокруг. Его нигде не было. Растерявшись, она внимательно обвела глазами ряды магазинчиков, спешащую толпу, народец на остановке. Но назойливого попрошайки просто не стало. Он исчез. Приглядевшись, она всё-таки заметила, что между двумя застекленными киосками, ближайшими к ней, есть узкий проход. Туда он, наверное, и шмыгнул. Но почему он так и не подошел к ней?

Охранник бесшумно распахнул перед ней дверцу «майбаха». Но Александра почему-то медлила. Еще раз обернулась на заплеванный коридорчик меж двух стекляшек. Затем решительно тряхнула головой - и села в машину. Но радость, ещё несколько минут назад наполнявшая её, неожиданно погасла.

- Привет, - лучезарно улыбнулся Владимир, нагнулся и поцеловал её в щеку.

Проследив его недоуменный взгляд на зажатые в её кулаке мелкие купюры, она пожала плечами и запихала деньги в карман.

- Вы что-нибудь выяснили? - Голос Владимира звучал беспечно.

- Нет, - покачала она головой и про себя снова спросила: «Но почему же нищий всё-таки не подошел?»

- Александра, у вас все в порядке? - Он сделался настойчив.

- Да, конечно. Я обошла все галереи, которые, по моим представлениям, могли заниматься сбытом таких вот Айвазовских. Но следов никаких. Даже вот до Таганки дотащилась из центра - результат нулевой.

Он слушал её внимательно, но, казалось, был нимало не расстроен отсутствием новостей.

- Предлагаю поехать поразвлечься.

- Куда? - Она насторожилась.

- Один мой хороший знакомый сегодня открывает выставку у себя в центре, приглашал заглянуть. Я бы так не собрался, но с вами за компанию, может быть, и стоит съездить. Все-таки там будет вся тусовка, может, что и узнаем полезного.

- А что за центр? - поинтересовалась она.

Владимир назвал место - шикарный выставочный зал, принадлежащий одному из богатейших россиян. Ну разумеется, кто ещё может быть хорошим знакомым самого крутого русского олигарха - только другой крутой русский олигарх. Ехать, конечно же, было надо, Владимир прав: на таких вот тусовках кого только не встретишь, ибо подобные сборища - настоящий парад самозванцев. А среди самозванцев и следовало, думается, искать производителя фальшивых Айвазовских.

- Мне надо переодеться, - подумав, сказала она.

- Не проблема, открытие в семь, но потом будет афтерпати, так что мы в любом случае успеем. Сейчас я отвезу вас в гостиницу, вы быстренько переоденетесь, а дальше решим, куда поедем, - на выставку, а потом ужинать, или наоборот.

- Быстренько не получится, - твердо заявила она.

К обряду облачения для серьезных мероприятий Александра всегда подходила с тщательностью профессионального разведчика. Не то чтобы она действительно верила, что в этот вечер ей удастся что-то выяснить, но главное требование к одежде у неё всегда было одно: соответствовать её настроению. Александра давно уже усвоила, что со своим настроением она ничего поделать не может, - она не умела владеть собой в необходимой для светской жизни мере, поэтому всегда старалась подобрать наряд, который сам мог бы задать ей тон. Чувствуя себя экстравагантной, она могла разрядиться в Вивьен Вествуд: когда настрой шел легкомысленный - в Кавалли или, на худой конец, Пуччи; а когда настроение было никакое, спасал только любимый Маккуин.

Одежда любимых дизайнеров после увольнения из Сити покупалась на распродажах, поэтому была прошлого и даже позапрошлого сезонов, но какой нормальный мужчина может отличить Пуччи коллекции этого года от коллекции двухлетней давности? А женщин в расчет она не принимала.

Сегодня, чуть поколебавшись, Александра достала из шкафа свой излюбленный наряд от Маккуина - черное сверкающее платье в виде трапеции, которое придавало ей вид одновременно инопланетянки и старлетки середины шестидесятых. Забрав волосы вверх конским хвостом, она натянула черные лайковые перчатки до локтей и довершила наряд блестящими черными ботфортами на кожаных ремнях, достающими ей чуть выше колена. Облик эксцентричной девицы был подкреплен вспрыском любимой шанели - старомодно, да, но, увы, тут она ничего с собой поделать не могла.

Взглянув на себя теперь в зеркало, Александра твердо решила, что она прехорошенькая. А значит, глубоко наплевать на то, что нищий к ней всё-таки не подошел.

- Здорово выглядите, - искренно похвалил Владимир. - Может, черт с ней, с выставкой, поедем куда-нибудь посидим? - преувеличенно ухарски предложил он.

Она в ответ благодарно улыбнулась и в тон ему весело отозвалась:

- Так ведь рано ещё.

- И то верно. - Владимир вздохнул: - Ладно, поехали, на картины глянем. - Он назвал адрес водителю, и они медленно покатили по вечерней Москве.

Но уже через несколько метров они как будто намертво встали в свежевыпавшем снеге, взятые в кольцо нешуточного московского трафика. Из окна их тонированного лимузина, который оказался слишком велик и неповоротлив для загроможденных центральных улочек, в клубах нереального пара, исходящего от автомобилей, Александра рассматривала муравьев-прохожих, спешащих по своим мелким земным делам.

Олигарх - хозяин великолепного выставочного комплекса, куда добрались они совсем нескоро, ещё издали помахал им рукой. Он стоял в центре огромного пространства, словно не замечая направленных на него взглядов с круговых огневых позиции. Большинство пялилось открыто; те же, кто делал вид, что не замечает его присутствия, наблюдали за ним исподтишка - затылками и спинами. Александра меньше всего хотела сейчас выйти на передовую линию человеческого любопытства, поэтому она попятилась, пытаясь незаметно оторваться от своёго спутника. Но Владимир мягко, но твердо взял её под руку и потащил к своёму приятелю.

Мужчины обнялись, при этом хозяин ещё и похлопал Владимира по плечу. Было очевидно, что они действительно рады друг друга видеть. Затем Владимир представил её. Олигарх слегка поклонился. Александра видела московскую знаменитость живьем впервые и сейчас удивлялась, насколько же журнальные фотографии не передают его мощного природного обаяния - не испытать мгновенной беспричинной симпатии к этому человеку было трудно.

Мужчины начали обмениваться новостями об общих знакомых, и Александре удалось-таки незаметно выскользнуть из магического круга; внимание к её особе многоглазого Вия ослабло. Без усилий продвигаясь теперь вдоль экспозиции, Александра с удивлением вдруг отметила про себя, что собравшийся здесь народ на живопись практически не смотрит. Люди болтали, смеялись, пили и всячески выражали своё удовольствие от происходящего или собственную значимость, но при этом все их внимание было сконцентрировано на них самих, на собеседнике, на проходящих - и никак не на полотнах, развешенных вдоль выбеленных стен. Картины вдруг представились Александре полосой отчуждения, строго очерченной границей иного пространства, о существовании которого присутствующие вроде бы знали, но внимания на которое не обращали. Живопись существовала сама по себе, и мир, который в ней открывался, не интересовал собравшихся, балагуривших друг с другом с каким-то почти неприличным комфортом и самодостаточностью.

«Зачем здесь эти люди? - невольно спросила себя Александра. И, подумав, добавила: - И зачем здесь я?»

Взгляд её снова обратился на хозяина, по-прежнему находящегося в центре всеобщего внимания и желания. И на её покровителя, все ещё мило с ним беседующего. Присутствие этих двух людей вместе, рядом, близко, вживую - высокого брюнета и золотистого шатена - казалось, наэлектризовывало толпу возбуждением; воздух закручивался вокруг них вертлявым вихрем, многоваттные лампы сияли ярче, щеки дам покрывались румянцем, мужчины становились оживленее.

Александра практически не знала московской тусовки, поэтому не могла выделить из этой модной, щегольской толпы практически ни одного знакомого лица. Улыбки, адресованные другим, блеск глаз, зубов, помады, всплески смеха, широкая мужская ладонь на соблазнительно задрапированной муаром заднице, игра ухоженных рук, отрепетированные жесты, зовущие изгибы обтянутых дамских форм, тончайшие прикосновения мехов и нагота соблазна - все это купалось в шампанском, жевало клубнику, кокетничало и веселилось. Заметеленная многоголосая Москва с её темными людишками, прокладывающими свои тропинки сквозь снега, казалась теперь нереальной, отступив под натиском сияния, жары и земного могущества этих двух владык за границы материального мира - в никуда, в живопись.

«Зачем я здесь?» - вновь тоскливо повторила она себе и отправилась бродить по лабиринту отсеков, образованных множеством высоких панелей. Изредка попадались ей полузнакомые лица, знаменитые тусовочные персонажи, профурсетки медийной славы, строчки Форбса, ну и, конечно, завсегдатаи светских арт-мероприятий: сын хорошей художницы, недавно отмотавший срок; длиннокудрый живописец - посетитель балов общепита; европеец, якобы коллекционер современного искусства, с женой и дочерью; адвокат в бабочке; неизбежная дама в очках и в вечночерном…

Александра попыталась сосредоточиться на картинах, но это оказалось не просто - экспонировалось современное российское искусство, нечто плохо доступное её душе. Но она сделала над собой усилие и стала медленно и методично осматривать полотна.

Два полотна, изображавшие окна, висели рядом. На одном был узкий зарешеченный проем в яркий солнечный день, на втором - то же самое пространство, но в лунную ночь.

Александра сверилась с табличкой - столь же простым, как само изображение, было и название работ, данное им самим художником: «Окна». Среди акрилликовой беспредметной мазни эти картины выделялись, как два кролика в террариуме. Что-то внутри у Александры сжалось, застонало от непонятного тоскливого предчувствия при взгляде на них; что-то они напомнили ей, родное и далекое.

Как всегда, когда она видела перед собой настоящую живопись, Александра прежде всего задала себе вопрос - как это сработано. Чувствовалась рука мастера: лунная ночь висела слева, и луна на картине была слева, а солнечное окно размещалось справа, и солнце было тоже изображено в правой части работы, сообразно с лучшими традициями старых мастеров. Практически все пространство обоих холстов занимали сами окна - железные прутья на фоне темных и светлых небес, причем на фоне дневного света решетки выделялись темными силуэтами, а на фоне ночного - светлыми, отражающими лунное мерцание. Лишь по краю картин кое-где были видны кусочки серой тюремной стены с отвалившейся местами штукатуркой, обнажающей красный кирпич. Стены были проработаны черным, и только потом, уже по подмалевку, мастер профактурил их протяжками - широкими мазками английской красной для передачи текстуры старого кирпича. Небеса в обоих случаях были выполнены широкой заливкой - видно, мастера они не очень интересовали, ибо весь он сосредоточился на выписывании света: лунного и солнечного, играющего сверкающими бликами на цилиндриках железных прутьев, которые, в свою очередь, были исполнены тончайшими лессировками. Солнечные кадмиево-охристые лучи легли на решетку крупными пастозными пластами практически не разбавленных чистых белил, причем сработали их не кистью, а мастихином.

А вот лунное серебристое мерцание тоже писалось лессировками, причем в замесе явно присутствовали холодный черный, индиго…

Чей-то взгляд резко толкнул её в спину.

Она обернулась. В противоположном конце зала давешний нищий в чём-то темном уверенно прокладывал себе дорогу сквозь толпу. Даже на расстоянии она явственно разглядела его густую неопрятную бороду, и ей почудилось, что её насквозь прожигает бешеный взгляд его глаз.

Откуда он здесь? У неё выступила испарина на лбу. Она представила себя рядом с этим попрошайкой. Надо было срочно что-то делать.

Между тем нищий приближался.

«Бежать!» - скомандовала она себе. Но не сдвинулась с места. Ноги её словно вросли в каменный пол, и спасения, казалось, не было. Вот и настигла её расплата за приход сюда, вдруг подумалось ей. Нищий между тем подошел совсем близко, но вдруг резко свернул вправо и схватил за руку дородного мужчину, стоявшего к ней спиной. У них завязался оживленный разговор.

Александра стряхнула с себя наваждение - ну что за ерунда, конечно же, она обозналась. Откуда здесь было взяться бродяжке - да и сходство, пожалуй, было только в худобе и длинной темной бороде. Не чувствуя под собой ног, не ощущая своёго тела, как бывало с ней в минуты величайшего волнения, она не постеснялась подойти почти вплотную к беседующей паре.

Человек, которого она приняла за попрошайку с Таганской площади, при её приближении резко обернулся. Судя по одежде, был он далеко не нищий; во всяком случае, костюм от Армани сидел на нем складно.

Несмотря на это, от него несло таким острым неблагополучием и внутренней обреченностью, что никакая туалетная вода не могла это заглушить. Почувствовав на себе её пристальный взгляд, мужчина перестал говорить и уставился на Александру.

Вслед за ним обернулся к ней и его собеседник, до сих пор все время стоявший к ней спиной.

Это был Андрей.

У неё возникло ощущение, словно её окатили кипятком. Андрей смотрел на неё, не смущаясь, не выражая ни радости, ни удивления, словно этих шестнадцати лет, Бутырки, допросов, следователей и предательства не было между ними.

- Привет, - поздоровалась она первой, потому что дальнейшее молчание было невыносимо.

- Здравствуй, Александра, - ответил он так хорошо ей знакомым низким голосом. - Познакомься, это мой старый приятель, Вячеслав, - кивнул он на незнакомца. - А это Александра.

Она сразу заметила, что не подпала ни под какую категорию в его жизни - ни старой знакомой, ни приятельницы, ни подруги. Действительно, может быть, их роман истекшего срока давности и не значил для него ничего. И не была она в его жизни никем.

Знакомый Андрея, которого она приняла поначалу за недавнего нищего, кивнул; он выглядел слегка раздосадованным, что их интереснейший мужской разговор прерван. Все, поздоровалась и отваливай, телка, - казалось, говорил его взгляд. Андрей вежливо переминался с ноги на ногу. Он тоже, казалось, считал, что встреча исчерпана. Разговор обмяк и сдулся, как парус в безветрие.

Но на неё словно столбняк нашел. Она продолжала стоять молча, глядя на Андрея в упор. «Вот как, значит».

«Никто я ему, даже не подруга», - буксовала в голове дурацкая мысль. Почему-то совсем некстати вспомнила она неприятный эпизод, произошедший с ней пару недель назад. Усталая, она на своём «порше» возвращалась поздно с работы, когда её вдруг обогнал мотоциклист, заехал прямо перед ней и резко затормозил. Слава богу, она, в свою очередь, тоже успела дать по тормозам. Затем мотоциклист показал ей грубый жест и наддал газу. Видимо, перед этим она где-то нечаянно подрезала его или сделала какой-то некорректный маневр и теперь он её догнал, отомстил и нахамил. Александра совершенно не подозревала, где и когда могла его подрезать. Но дело теперь было в другом. Верхом на легоньком мотоцикле играть в такие игры с ней, сидящей за рулем мощнейшего «порша», было крайне неразумно. От усталости она вообще могла ошибиться и вовремя не затормозить, раздавив при этом мстителя в лепешку. И внезапно в ней поднялась дикая ярость, она решила догнать этого молокососа, мгновенно подплыть сзади всем корпусом огромной машины, все увеличивая скорость и… Тогда она тут же сбавила газ и несколько раз прочла молитву, чтобы успокоиться.

Теперь же успокоиться Александра не смогла. Словно кто-то за неё вдавливал педаль газа до самого пола, ту самую педаль, которой обычно она едва лишь едва касалась ногой. Ярость закипала в ней, выжигая все внутри.

- Ты совсем не изменилась, - вдруг выговорил Андрей более мягко, и она поняла, что и ему стоять и равнодушно глядеть на неё на светском рауте стоит немалых усилий.

Волна гнева схлынула сама собой. Остались лишь чувство бессилия и усталость. «Он, как всегда, все почувствовал», - устало пронеслось в голове. Как и тогда, в далекие дни их юности, он мгновенно понял, что происходит в её душе, и едва уловимым знаком дал понять, попросил даже, чтобы она успокоилась.

Андрей, напротив, сильно изменился. Нет, не просто изменился, он стал другим. Когда они расстались - вернее, когда их оторвали друг от друга, - он был вдохновенным и прекрасным, как может быть прекрасен только творец со сверкающими глазами. Человек, стоявший теперь перед ней, казалось, сгорел дотла так давно, что ветер рассеял пепел его души по миру, и много весен отцвело с тех пор.

- Вячеслав - художник, - между тем продолжил Андрей, переводя разговор в безопасное русло. - Здесь выставлены его работы. Целых две, - добавил Андрей полушутливо, но в голосе его ей явно почудилась зависть.

- А я знаю какие, - с удивившей её самой уверенностью отозвалась Александра.

Да? - Вячеслав наконец-то проявил интерес к разговору. - И какие же?

- «Окна», - спокойно ответила она. - Вячеслав Ивантович, так?

- Ну, ребята, вы меня просто разыгрываете, - довольно протянул он в ответ. - Поди, Андрюха, ты ей заранее сказал.

- Я не видел Александру много лет, и у меня точно не было возможности обсудить с ней заранее твое творчество. - Эти слова были сказаны только для неё.

Вячеслав, казалось, не поверил.

- Как же тогда вы догадались? - снова обратился он к Александре.

- Вы производите впечатление единственного живого человека здесь - так же, как и ваши две работы.

- А вы, оказывается, тоже искусствовед, как Андрей. - Вячеслав явно наслаждался комплиментом. - Только ещё лучше его, кажется, - ворчливо прибавил он, кивнув в сторону приятеля.

Андрей деланно усмехнулся.

- Она - не лучше, она - потомственная, - как-то чересчур желчно произнес он. И невпопад спросил: - Макса давно видела?

- На днях.

По лицу Андрея пробежала гримаса.

- Ладно, я побежал, - вдруг заявил он. - Всем пока.

Александра застыла на месте, а он быстро зашагал прочь. Потом вдруг замедлил бег и вернулся:

- Я слышал, ты сейчас в Англии обитаешь.

Она кивнула.

- Будешь в Москве - звони. - Он протянул ей визитку с золотым обрезом так резко, будто боялся, что либо Александра её не возьмет, либо он сам передумает её давать.

- До свидания, Александра, - откланялся и Вячеслав.

Как только она убедилась, что больше не находится в поле зрения ни одного из этих двух мужчин, она бросилась к выходу. На улице похолодало. Яркий ясный месяц освещал безлюдные белоснежные улицы с горбами свежевыпавших сугробов. Беззвездное небо темно-чернильного цвета клубилось тихо и таинственно. Во всем ощущалось какое-то торжество содеянного.

Александра в своём английском пальтишке на рыбьем меху умом испугалась мороза, но не могла не поддаться совершенному зимнему величию. К тому же обратно хода не было. И она быстро зашагала вдоль уродливых прямоугольных зданий, надеясь быстро поймать такси. Одетая чересчур легко, в платье без рукавов, она ощущала себя уязвимой, словно обернутая в целлофан. Мороз был порядочный; по тому, как щипало кожу, - не менее пятнадцати градусов.

Уже после нескольких минут вышагивания по мерзлым улицам мятеж её как-то сам собой прошел, а слезы высохли гораздо раньше, полоснув горячим по щекам, - и теперь у неё было странное чувство, будто двигается она внутри гигантского склада театральных декораций. «Куда я иду?» - спрашивала она себя в который раз.

Но ответ не находился. Две жизни, начатые и не законченные ею, вдруг сошлись в одной точке, как два поезда в школьной задаче.

Рядом с ней притормозила «копейка», и водитель в огромной лохматой шапке ожидающе вытянул шею. В этот самый момент она поняла, куда должна ехать. С трудом отодрав дверцу машины, она плюхнулась на видавшее виды сиденье рядом с водителем, машинально отметив про себя, какой же у «жигулей», оказывается, низкий потолок. У неё появилась странная уверенность, что теперь всё наконец случится.

Дорога до нужного ей места заняла довольно много времени, печка в машине жарила яростно, и Александра чувствовала, как пот струйками сбегает по ней под платьем. Но она не жаловалась и молча смотрела в окно на слабо освещенные улицы под музыку «Милицейской волны». А когда они въехали в Измайловский лесопарк, их и вовсе опутала зимняя ночь.

Москва за последние годы очень сильно изменилась, но только там, далеко, в сверкающем центре. Здесь же, на окраинах - хотя теперь, наверное, окраинами это не называлось - было так же темно и прекрасно, как и тогда, в их единственную зиму. Именно зима была самой счастливой порой её жизни…

Впервые она заметила Андрея ещё в студенческом лагере, куда их послали на картошку перед началом первого курса. Тогда, в первые три недели студенческой жизни, завязались практически все основные романы её сокурсников. Она сразу же обратила внимание на худощавого блондина сильно старше всей их послешкольной поросли. Но, пребывая под неусыпным контролем Макса, в течение нескольких дней не находила предлога для знакомства - хотя во взаимном интересе была уверена.

А через неделю её забрали в больницу с подозрением на аппендицит - первый опыт общепита не замедлил проявиться у профессорской дочки. И хотя из больницы её отпустили, не прооперировав, время было безвозвратно упущено - вернулась она к началу институтских занятий всем чужая.

В конце того памятного октября она пригласила целую ораву однокурсников к себе домой на день рождения. Получили приглашения и знакомые с других курсов - не только искусствоведы, как она, но и художники. Разумеется, весь тот пышный праздник затевался в расчете на одного Андрея. И он пришел.

Праздник удался на славу. Шумно повосхищавшись коллекцией её предков, откушав и подвыпив, ребята уселись смотреть видик, привезенный её отцом из Италии. Только Андрей продолжал рассматривать живопись на стенах, молча, сосредоточенно, не обращая никакого внимания на собравшихся девчонок, включая и саму именинницу. Закончив осмотр картин в гостиной - там висело шестьдесят восемь работ, - он выскользнул в коридор. Изучив коллекцию в прихожей, он взялся за ручку плотно закрытой двери.

- Туда нельзя, - мрачно выговорил Макс, не спускавший с Андрея глаз.

Тот обернулся:

- Почему? - Но ручку двери так и не отпустил.

- Потому что тебя туда не звали, - отрезал её друг детства.

- А тебя? - спокойно парировал Андрей.

- Ребята, перестаньте ругаться! - Александра, наблюдавшая за сценой из дверей гостиной, подошла к Андрею. - Макс, давай покажем Андрею «Меркурия», - мягко предложила она, словно испрашивая разрешения у своёго лучшего друга.

Макс смотрел на Андрея с откровенной ненавистью, на которую тот отвечал неприкрытой насмешкой. Этот несколько потертый, с ранней проседью в бороде художник казался самоуверенным и очень гордым: одетый в грубый свитер и грязные джинсы, он выглядел, как она сейчас определила бы, отчасти хиппи, отчасти героем американского боевика.

Не дождавшись ответа от Макса, Александра повернулась к двери и первой вошла в свою комнату. Все трое остановились перед «Меркурием». В рассеянном осеннем свете бриг медленно и гордо плыл по ночным волнам.

- Круто, выговорил наконец Андрей и почему-то стал рассматривать её кровать.

Александру ужасно резануло это «круто». Круто?! И это все, что художник может сказать об этом величайшем полотне?! Макс прав, этот тип - совершеннейший недоумок.

Она поймала на себе торжествующий взгляд Макса. «Ну что, убедилась, что мечешь бисер перед свиньей?» - недвусмысленно говорили его глаза. Еще мгновение, и от её жгучей первой любви к Андрею не осталось бы следа, она бы смыла его из памяти, как досадную каплю краски на ладони. Но тут Андрей снова повернулся к ней.

- Не люблю Айваза, - спокойно прокомментировал он. - А вот это - шедевр, - сказал он, указав на «Бриг «Меркурий». - Потрясающая по силе любви и красоты работа.

И в тот момент она поняла: судьба её решена.

Андрей пожал плечами и вышел из комнаты, оставив их с Максом наедине. Александра устало обернулась к другу, ожидая отповеди. Но Макс молчал. Лицо его лишилось всех цветов, кроме серого - белила с газовой сажей, - и губы кривились так, словно не лицо это было вовсе, а маска, съехавшая набок.

- Он талантливый, просто необразованный, - пробормотала Александра.

Но Макс, казалось, её не слышал. Он стоял перед «Меркурием», будто давая ему какую-то страшную клятву.

- Макс, - она легко коснулась его плеча.

Он дернулся, как от удара, и посмотрел на неё так, что ей вдруг стало страшно. Оставив его перед картиной, она быстро вернулась в гостиную.

С того момента вечер, как ей показалось, начал тянуться невыносимо медленно. Уже дожевали все пирожки, любовно приготовленные их домработницей Танюшей, допили вино - родители поставили перед отъездом условие, чтобы без водки, которое она честно выполнила, - досмотрели фильм и доковыряли торт. Потихоньку народ стал рассасываться, пока наконец в гостиной не остались всего трое - она и Макс за столом плюс Андрей, вольготно расположившийся на диване и листавший альбомы по искусству.

- Еще чаю? - наконец не выдержала Александра.

Ей никто не ответил. Она подошла и села на диван рядом с Андреем. Тот отложил альбом, повернулся к ней, выпрямился и непринужденно обнял. Выждав небольшую паузу, он вдруг резко привлек её к себе и поцеловал.

Где-то вдалеке хлопнула за Максом входная дверь… Так закончилась поздняя осень и началась зима её любви.

Из темной арки во двор въехала машина, свернула направо и остановилась. Оттуда вышел человек и, широко ступая через высокий снег, негромко ругаясь, стал пробивать себе путь к фанерной двери. Внезапно он остановился, рассматривая свежие следы под окнами. Затем, обернувшись во тьму, проследил взглядом цепочку отпечатков. После недолгих раздумий он продолжил свой путь, добрался до двери и кое-как разметал сугроб перед ней. Затем, заботливо выдув из большой замочной скважины снег, он вставил в неё старомодный большой ключ и снова оглянулся. Замерев, человек, как видно, что-то решал для себя, потому что вдруг тихо чертыхнулся и, стараясь попасть легкими ботинками в свои же следы, направился к скамейке.

Он дотронулся до её плеча сначала слегка, потом потряс сильнее. Убедившись в безрезультатности своих действий, насильно поднял её на ноги и, как предмет полуодушевленный, потащил к двери. При этом чертыхался он теперь уже во весь голос…

- Сдурела совсем, - ворчливо бормотал человек, громко шлепая пластмассовыми тапочками по стертому линолеуму, то и дело задевая за мебель.

Недавно очнувшись, Александра молча смотрела теперь вокруг недоверчивыми глазами. Наконец она решила, что бредит. Она лежала на старой кровати - той самой кровати.

На Александру была навалена гора каких-то вонючих тряпок, которые только с большой натяжкой можно было назвать покрывалами. Поверх всего этого было накинуто её пальто. Вокруг кровати полукругом стояло несколько радиаторов, посверкивая на неё раскаленными докрасна спиралями. Жар от них шел невыносимый; тепло источала и старинная чугунная батарея у стены, вплотную к которой была придвинута кровать. Но Александре почему-то было не жарко, её знобило. Незнакомый тощий человек ходил по столь знакомой ей комнате и время от времени матерился. Верхний свет не горел, наверное, поэтому он все время на что-то натыкался.

Помимо нестрашного пламени радиаторов, в комнате перед иконкой горела свеча - все, как тогда. Так же, как тогда, практически все пространство комнаты занимали три стола. Рабочий стол вдоль дальней стены, напротив зарешеченного окна, был заставлен гипсовыми бюстами античных красавиц и красавцев, ни один из которых не смотрел прямо на неё, потому как все они вот уже многие столетия замысловато выгибали и наклоняли головы, обращаясь к вечности вполоборота. Там же помещался высокий деревянный стакан с росписью под хохлому, в котором торчали колонковые кисти. Она вдруг вспомнила, с какой гордостью принес их и французские краски Андрей домой, выбив их нечеловеческими усилиями через Союз художников. Кисти, любуясь, определил в хохломской стакан, краски положил на полку и больше ни к тем ни к другим не прикоснулся. «Глупая, они нужны художнику не для живописи, а для самоутверждения, - позже объяснил он. - А для живописи и малярные краски сгодятся».

Стол ближайший, в ногах кровати, как и тогда, был завален посудой, кульками с продуктами, объедками, буддийскими божками, семечками и пакетиками с зеленым чаем.

А напротив обеденного стола помещался стол письменный, погребенный под кипами каких-то пожелтевших от времени бумаг. По краю его, прислоненные к стене, рядком выстроились дешевые иконки, перед которыми ровно светила тоненькая церковная свечечка. Александра вернулась ровно в своё прошлое - без недолета или перелета. Ей вдруг стало не по себе. Неспроста материализовался вдруг в её жизни Андрей, а теперь вот и эта комната, в которой она больше никогда не должна была проснуться.

Человек между тем сел за обеденный стол, ссутулившись и широко разбросав по нему локти. На фоне светлых античных профилей выглядел он бородатым варварским идолом, наскоро вырубленным топором из старой коряги. Причем идолом злым и мстительным, распространявшим вокруг себя какое-то невнятное ощущение страха и неуюта. Очевидно, почувствовав её взгляд, он повернул голову и уперся в неё тяжелым взглядом.

Александра беспокойно шевельнулась. И тут же почувствовала старый колючий матрас. Телом своим почувствовала, голой кожей. С ужасом поняла, что лежит раздетая. Молниеносная проверка показала, что нижнее белье на ней всё-таки оставили. Быстро оглянувшись, она с некоторым облегчением обнаружила своё платье-трапецию, брошенное тут же на стул у изголовья, подолом съехавшее на до отвращения грязный линолеум.

- Очухалась? - участливо спросил хозяин, заметив, что она открыла глаза. - А я сначала подумал, что ты совсем дубу дала. - Он подождал ответа.

Александра попыталась сосредоточиться и прежде всего вспомнить, как она попала в эту комнату и кто этот человек. Память без труда подсказала ответ. Ну конечно же, это художник, которого Андрей представил ей на открытии выставки всего несколько часов назад. Как же его звали? Вячеслав, кажется. Точно, Вячеслав.

Только теперь, очнувшись окончательно, она вдруг увидела, что в руке у развернувшегося к ней человека зажат шприц. Мужик между тем поднялся и сделал шаг вперед. Она похолодела; несколько мгновений взгляд её не мог оторваться от фиолетовых пластмассовых тапочек на черных лапах незнакомца. Наконец она заставила себя взглянуть ему в лицо.

- Да не бойся ты, - улыбнулся он, обнажая редкие зубы. - Я думал, отхаживать тебя придется, вот, раствор приготовил. Да ты сама, гляжу, очухалась. - С этими словами он положил шприц на стол, на котором тот слегка прокатился по грязной бумажной клеенке, прежде чем замереть неподвижно.

Мужчина подошел к кровати вплотную, разглядывая её лицо, заслонив черным силуэтом огонь обогревателей. Александра испуганно шарахнулась от него под одеялом. Постояв некоторое время неподвижно, он вдруг протянул руку к её платью, приподнял его со стула и достал из-под него старую телогрейку. Затем, бросив её одежду обратно на стул, он водрузил вонючую старую телогрейку поверх своёй моднющей рубашки, вернулся к столу и уселся на прежнее место. Потянувшись, он включил электрический чайник и стал сомнительной чистоты полотенцем протирать чашки.

Некоторое время Александра исподтишка наблюдала за своим спасителем, но он словно забыл о её существовании. Чуть успокоившись, она снова принялась оглядывать комнату. Книжные полки слева от письменного стола оставались на прежнем месте, в своём законном углу покоилось и старое кресло напротив окна. Но вот стеллажи с картинами Андрея, которые когда-то смастерил сам хозяин, - стеллажи исчезли. Вместе с картинами. Вообще ни на стенах, когда-то плотно завешенных холстами, ни вдоль стен - нигде не было ни одной работы Андрея. Да и два старых мольберта испарились, отчего пространство, казалось, раздвинулось - и осиротело.

Без картин мастерская художника больше не походила на мастерскую, а превратилась в убогую грязную конуру, логово загнанного зверя. И только окно, старинное окно с цилиндриками белых прутьев осталось прежним, запорошенное снегом, залитое теплым лунным светом.

- С чего это тебе вздумалось замерзать здесь? - снова обернулся к ней художник.

- Здесь ведь Андрей живет? - вместо ответа спросила она.

- Жил.

Оба замолчали.

- Теперь я понял! - Он хлопнул себя по коленке. - Ты та краля, родители которой упекли Андрея в тюрьму.

Александра лишилась дара речи.

- Это ведь ты, правда? - злорадно спросил он, потряхивая бородой.

«Интересно, стал бы он меня спасать, если бы раньше догадался, кто я», - пронеслось у неё в голове.

- Неправда, - твердо ответила Александра, выдержав его взгляд. - Кто вам сказал эту гнусную ложь?

- Кто же ещё, - усмехнулся художник, - Андрей и сказал.

- Он не мог, - упрямо произнесла она, хотя ни на минуту не сомневалась, что, конечно же, мог.

- Да ладно, какая теперь разница, кто что сказал, - неожиданно миролюбиво прокомментировал художник. - А за то, что мы кому сделали, там ответ держать будем. - Резким движением он выбросил вверх костлявую руку с поднятым указательным пальцем.

Александра проследила за его жестом. Вячеслав между тем взялся за початую бутылку водки и плеснул содержимое в стакан.

- Будешь? - спросил он, протягивая ей посуду.

Александра догадалась, что он уже успел приложиться. Она кивнула, приподнялась и взяла стакан. Он плеснул и себе.

- За искусство, - поднял он стакан и выпил залпом.

Она неожиданно для себя последовала его примеру. Он заботливо протянул ей заветренную дольку яблока.

- Ты как здесь оказалась?

- А вы? - вопросом на вопрос откликнулась Александра.

- Я домой поленился ехать, вон как дороги замело.

- Значит, Андрей по-прежнему живет здесь?

- Нет, но мастерская числится за ним. И ещё одну, на Вавилова, он себе прикупил. Я здесь жил после отсидки, а потом, когда деньжат поднакопил, домишко в Прохоровке купил, а сюда иногда по старой памяти заезжаю. Так зачем ты сюда притащилась?

Александра пожала плечами. Но художник смотрел на неё пристально, ожидая ответа.

- Воспоминания, - выдавила она из себя.

- Понятно… приятные.

- Всякие.

- И это понимаю. Хороший мужик Андрей. Жаль только, с тобой связался. Погорел. А ведь какой талант был. - Он снова плеснул ей в стакан. - Давай за него, что ли.

Александра поколебалась, но снова выпила.

- Так что он вам рассказывал обо мне? - против воли не смогла удержаться она.

- А тебе интересно? Ну разумеется, интересно. Ты была пай-девочкой, а он нехороший мальчик, да ещё из тьмутаракани. Вот твои родители и попросили кого следует, чтобы им помогли убрать Андрея навсегда с твоего горизонта, чтобы он оставил их девочку в покое. А за это картиной расплатились.

Она вытерла выступивший на лбу пот.

- Я, пожалуй, пойду, - сказала она решительно и села на кровати.

- Нет, ты уж подожди, - мужик привстал, словно собираясь её остановить. - Скажи сначала мне одну вещь.

Она не испугалась и посмотрела в его красное потное лицо, дотягиваясь до платья:

- Что сказать?

- Скажи, как узнала, что картинки на выставке были мои.

Она пожала плечами:

- У вас в глазах такая же тоска, что и в картинах.

Он счастливо улыбнулся:

- Мастерица кружева словесные плести. А ещё что-нибудь сплести можешь?

Александра задумалась:

- В ваших окнах тоска по свободе - по миру, по небу без клетки, по пространству. По бескрайнему вечному морю с одиноким кораблем, затерянным в ночи…

И тут в её зрительной памяти неожиданно всплыл лунный свет в левом, ночном «Окне» Вячеслава, тончайшие серебристые лессировки, темный ободок луны… Словно кто-то раскаленной спицей проткнул ей сердце.

- А Андрей рассказывал, какой картиной расплатились мои родители? - Она постаралась выговорить все это равнодушным тоном.

Художник усмехнулся:

- Приезжай лучше ко мне в гости. Я тебе свои работы покажу.

- Приеду.

- Не соврешь?

- Нет, я никогда не вру, - спокойно сказала она.

- Значит, точно соврешь, - помотал он головой. - Когда придешь?

- Завтра, - твердо пообещала она.

День выдался солнечный, морозный. Выпавший за ночь снег ещё не успел ни осесть, ни замараться, потому сугробы высились белоснежными сверкающими горбами.

Она открыла глаза в своём гостиничном номере и не поверила: небо было таким, каким она помнила его из детства, синим, звенящим, бесконечным, сказочным. На его фоне парили пряди сверкающих сосулек - обледенелые веточки старой березы, - мелодично позвякивая от малейшего дуновения ветра. Казалось, каждый вздох, сделанный в этом мире, дарил бессмертие.

Позавтракав спозаранку, Александра взяла в гостинице напрокат маленький черный «форд» и неслась теперь по хорошо накатанной дороге во Владимирскую область. По странному совпадению, в деревне, где окопался теперь Вячеслав, жили её старые друзья, так что ехала она сейчас в объезд пробок хорошо знакомыми «партизанскими» тропами.

Её всегда поражало, как меняется окружающая город природа в зависимости от времени года: летом кажется, сколько ни отъедешь от Москвы, идут все те же чахлые истоптанные рощицы, где от людей не укрыться. А зимой чуть окружную переехал - сразу попадаешь в царство непроходимых безмолвных лесов с остроконечными макушками старых елей, с их раскидистыми лапами, гнущимися к земле под тяжестью снега.

До Прохоровки она добралась на удивление быстро. Как только машина свернула на деревенскую дорогу, стало лихо подбрасывать на водительском сиденье. Даже зима оказалась не властна над гигантскими рытвинами. «Как же здесь осенью-то ездят?» - невольно поежилась Александра. Дома вокруг были такие же неровные, как и дорога: рядом с кособокими деревенскими избушками безо всякого предупреждения высились краснокирпичные виллы; мусорные свалки, чуть облагороженные снегом, соседствовали с ухоженными палисадниками; вдоль каменных заборов красовались стройные рядки новопосаженных елочек - и тут же торчал сгоревший остов автомобиля. От всего этого неприятно сжималось сердце. Непонятно, на что тоскливее было смотреть, - на сгнившие, раздавленные нищетой крестьянские халупы с выпиленным коньком над провалившейся крышей и остатками резных наличников или на уродливые в своёй безликости коробки свежевозведенных особняков.

Дом Вячеслава стоял в глубине, на порядочном расстоянии от фасадной линии; тропинка к нему уходила между двумя домами - деревянным и каменным, словно хозяин с самого начала заявил, что не принадлежит ни к одной из двух реальностей деревни. Оставив машину на обочине, рядом с высоким соседским забором, снег вокруг которого был расчищен, Александра отправилась по тропинке к гигантским железным воротам.

Ждать пришлось долго. Черная пластмассовая кнопочка звонка, на которую она уже несколько раз надавила, казалась абсолютно бутафорской, не соединенной ни с чем за высоченными створками ворот. Александра стала подозревать, что сезам никогда не откроется. С опозданием она вспомнила, что не взяла у художника номера телефона. Неожиданно за оградой явственно послышался скрип шагов.

- Кто? - спросил недовольный голос, который она тут же узнала.

Через секунду калитка в воротах отворилась, и Вячеслав приветствовал её во всей своёй красе - в покоцанном ватнике, рваных джинсах и шапке-ушанке с крыльями ушей вразлет.

- Приехала, не обманула, - удовлетворенно сказал он и, потирая красные руки, развернулся и заспешил обратно к дому по нечищеной тропинке, по колени утопая в сугробах. Стараясь попасть в его следы, Александра зашагала за ним.

Издали дом художника выглядел весьма необычно. Это была то ли вольная копия, то ли фантазия на тему средневекового рыцарского замка. Круглую оштукатуренную, но некрашеную серую башню в три высоченных этажа венчала зубчатая крыша. Узкие окна напоминали бойницы. Слева от дома лепились какие-то громоздкие ангары - ни дать ни взять склады с боеприпасами.

Тем временем прямо по курсу у них возник странного вида механизм с телом рафика и тракторными колесами.

- Луноход строите? - попыталась пошутить она.

Вячеслав в ответ без тени улыбки кивнул.

Вообще же непонятного вида предметы разных размеров были разбросаны по всему участку, уныло ржавея под снегом. Александра почувствовала, что шуток по поводу своёго хозяйства художник не приветствует, но, проходя мимо огромного железного остова шара, опять не удержалась:

- А это что, можно спросить?

- Это - глобус, - кратко пояснил Вячеслав.

- Так я и думала.

Тем временем они подошли к серому сооружению непонятного назначения, гораздо больше любого гаража, оштукатуренному, но некрашеному - в тон дому. Александру разобрало любопытство.

- А здесь у вас что?

Вячеслав молча подошел и с трудом оттянул тяжелую незапертую дверь. В холодном полумраке Александра разглядела огромные тиски и множество устрашающего вида инструментов по стенам.

- Камера пыток? - опять пошутила она и, кажется, опять неудачно.

Художник посмотрел на неё недобро.

- Кузница. Вот, ковкой увлекся на старости лет.

Александра окинула его искоса любопытным взглядом. Оказывается, жилистый он был мужик, если силенки хватало для кузнечного ремесла.

- Хочешь посмотреть?

Она кивнула.

Вячеслав щелкнул выключателем. Все огромное пространство вокруг было заставлено различными станками, зажимами, наковальнями, аппаратами для изготовления плавных изгибов и прочим кузнечным инструментом, названия которому Александра не знала. Кроме того, везде валялись полуфабрикаты и болванки деталей, железки, обрезки и… решетки. Кованые прутья разной длины, толщины и конфигурации стояли вдоль стен, валялись на полу и на станках, висели над чудовищными зажимами. «Неужели, - с ужасом подумала Александра, - ему мало было материализовать решетку своёй тюремной норы красками на холсте - понадобилось ещё воплотить её и в другой текстуре, закалить собственными руками? В этом ли разгадка его увлечения кузнечным делом?»

В углу стоял огромный горн, утыканный облупленными трубами, и вдоль той же стены - непонятное приспособление, высокая металлическая консоль на колесиках с тремя софитами наверху.

- А это что, Вячеслав?

- Это автомобильная сушка.

- Так вы здесь ещё и автосервис устроили?

Художник не удостоил её ответом. Развернувшись, он направился к выходу. Ей ничего не оставалось делать, как последовать за ним.

- А вот это ты даже не заметила, - с обидой произнес Вячеслав уже у самой двери.

И правда, как это она проглядела такое чудо: на полу стоял гигантский железный жук.

- Что это? - удивилась она.

- Это мангал, - гордо ответил хозяин. - Сижу вот тут один зимой и от скуки творю.

- Здорово, - искренне похвалила она. - А где же сам поддон для углей?

- Да под крыльями. - Вячеслав откинул крыло жука и продемонстрировал внутренности. Действительно, полноценный мангал. - Он ещё крыльями должен шевелить, но это я ещё не доделал, - не без гордости прокомментировал автор железного жука.

- Так вы мастер на все руки, - ещё раз похвалила Александра художника, с облегчением выходя на яркий солнечный свет.

Они подошли к дому, и Вячеслав гостеприимно распахнул перед ней массивную дверь, одновременно громко топая ногами по бетонной ступени, сбивая снег со своих армейских ботинок из черной грубой кожи. Мельком взглянув на штампованные полоски снега, отставшие от рифленых подошв, Александра проследовала вовнутрь.

Жилище Вячеслава производило странное впечатление. Серые оштукатуренные стены - не то казарма, не то каземат. В прихожей помещалось собрание тапочек - пластмассовых, войлочных, тряпочных, с поломанными задниками и проплешинами на месте больших пальцев, коллекция из прошлой далекой жизни, ярким контрастом со свежевозведенными незаконченными стенами - фактурными, наскоро замазанными, без теневых нюансов.

Те же стены были и в гостиной, поделенной на две части. Слева помещалась кухня с дубовыми шкафами и дубовым же полированным столом, чья горизонтальная поверхность блистала светлым кадмием в свете одинокой лампочки под потолком. На широких подоконниках горели цветы - пуантилистские удары чистых замесов, фиолетового кобальта и алой киновари, нашлепки красок над красной охрой глиняных горшков. Справа перед огромным рыцарским камином помещались диван со столиком и два кресла, пролепленные уверенным мазком, охристой же рыжиной выделяющиеся на фоне серых стен.

Вячеслав усадил её на диван и отправился на кухонную половину, откуда вернулся с двумя чашками крепчайшего чая. Сев напротив в глубокое кресло, заложив длиннющую ногу за ногу, он принялся её рассматривать. Она почему-то вспомнила, как лежала перед ним раздетая, и ей стало неловко.

- Не поленилась, приперлась, - наконец прервал он молчание, помешивая сахар серебряной ложкой. - Так что тебе, говоришь, понравилось в моих работах?

Поколебавшись, Александра поставила свой чай на стеклянный столик перед собой:

- Пастозное отчаяние, лессированное надеждой.

Вячеслав перестал стучать ложкой о чашку:

- Лихо, - недовольно протянул он.

Она и сама осталась недовольна своим ответом и попыталась сосредоточиться:

- Мне нравится, как вы работаете кистью, как она лениво, почти сонно тащит за собой мазок, и мир из-под такой кисти выходит именно таким же - медленным, индифферентным, никаким, - и вдруг что-то взрывается в этом мире, дождем ли по стеклу, любовью ли, тоской, и тогда мазки преображаются, становятся отрывочными, энергичными, дробными.

И кисть мечется по холсту с отчаянием и злобой, словно хочет порвать его на куски, но главное - что-то изменить в нем. А потом мало-помалу снова успокаивается и с тихой грустью переливается неуловимыми оттенками серо-перламутровой палитры.

Он смотрел на неё не мигая, слушал, затаясь, напрягшись своим голодным неприкаянным телом. И когда она замолчала, он ещё некоторое время сидел не шевелясь, словно надеясь услышать что-то ещё. Наконец он словно стряхнул с себя оцепенение, резко потянулся к столику и достал с него газетную нарезку и кисет с травкой. Деловито ссыпав травки на газетку, он взглянул на Александру.

- Будешь? - протянул ей осьмушку на листке.

Она отрицательно покачала головой.

- Зря, хорошая травка. - Сладковатый запах потянулся дымком по комнате. - Чего чай-то не пьешь? Не нравится?

- Нравится. Просто горячий, - объяснила она и даже сделала глоток горького пойла.

- Да, покрепче что-то надо, за знакомство.

Вячеслав встал и, оставив самокрутку в пепельнице, принес из холодильника запотевшую бутылку «Белуги». Разлив по стопкам ледяную водку, он поудобнее развалился в кресле.

- Спасибо, что приехала. - Выпил он одним махом и теперь смотрел на неё, чуть прищурившись. - Ну, а кроме меня, какие у тебя любимые художники?

- Ренуар.

- Ранний Ренуар или поздний Ренуар? - Вячеслав прищурился ещё больше.

- Неуемный Ренуар. Тот, что начинал рисовать зонты голубым кобальтом и заканчивал их французским ультрамарином.

Художник некоторое время сидел задумавшись.

- У тебя красивые глаза, - наконец произнес он. - Умные, живые. Окна твоей души, - усмехнулся он. - Хочешь ещё мои картины посмотреть?

Она энергично кивнула. Он поднялся и по очень узкой и крутой винтовой лестнице повел её на второй этаж.

Второй этаж был отделен от лестницы массивной железной дверью с вделанным в неё аккуратным глазком. Александра подивилась такой предосторожности. Отперев дверь одним из ключей на массивной связке, художник пригласил её войти. Холл второго этажа представлял собой довольно тесное пространство, из которого двери вели в три комнаты. Все двери при этом были плотно закрыты.

Александра собиралась пошутить про Синюю Бороду, но тут же передумала. Первая комната, куда они вошли, оказалась музеем Вячеслава. Картины теснились в плотной ковровой развеске. В этой комнате не было ни мебели, ни какой-либо маломальской утвари - только окна. Окна в дождь, окна, через которые лился солнечный свет, окна, затуманенные сумраком, окна в звездную ночь с прожекторами лунного света, окна в момент одиночества, окна на рассвете любви. Окна, через которые ещё хотелось смотреть в мир, когда жить в нем сил уже не оставалось, и окна безнадежья.

- Хороший вы художник, Вячеслав, - искренне выдохнула Александра.

- А почему не спрашиваешь, что это я одни окна рисую?

- Что это вы, Вячеслав, одни окна рисуете?

- А как в Бутырке посидел, так с тех пор только окна и вдохновляют.

Александра не нашлась, что ответить. Раз его вдохновляли окна, то почему бы их ему не рисовать?

- Я, между прочим, и портреты рисую, и натюрморты - да все продаю, вот нечего себе и повесить. А здесь висит только то, от чего заказчики отказались.

- Неужели такую красоту не взяли? - удивилась она.

- Красота здесь ни при чем - кому-то больше солнца хотелось, кому-то дождя. А мне что, мне нарисовать по-другому недолго. Вот эти и оставлял себе и, кстати сказать, нисколько об этом не жалею. - Он помолчал. - Выбирай любое, в подарок.

Александра покачала головой:

- Нет, в подарок не возьму. А купить - куплю с удовольствием. Вот это, - она показала на серое окно с запотевшим от дождя стеклом с несколькими хрустальными каплями осенней воды. С черным выпуклым крестом решетки посередине.

- Чем же приглянулось? - не унимался художник.

- Жизнь хрупкая как стекло, как дождь - мгновенная, и испытания пастозным крестом на неё наложены.

- Сечешь, - похвалил Вячеслав. - Ладно, забирай за символическую плату.

Цена, которую назвал за свою работу художник, символической ей вовсе не показалась, но торговаться она, разумеется, не стала.

Они вышли из комнаты-музея, и Вячеслав направился обратно к лестнице.

- А как же экскурсия по дому? - Александра воскликнула с деланным разочарованием.

Художник обернулся на неё и пытливо посмотрел:

- Ладно, получай экскурсию. Вот моя спальня.

Он распахнул перед ней дверь в большую неприбранную комнату, центром которой являлась великанская кованая кровать, стоящая изголовьем к стене. Кровать поразила её не только своими размерами, но и количеством наверченных металлических деталей, черных роз и гигантских вьюнов, которые, как огромные лекала или змеи, переплетались в изголовье.

Вместо прикроватной тумбочки наличествовала старая табуретка, крашенная белой краской. На ней примостился круглый механический будильник. Довершал обстановку огромный фанерный шкаф пегой масти. Александра уже была готова ретироваться из этой невеселой комнаты, как вдруг заметила на стене у шкафа небольшую картину. И застыла.

Вячеслав проследил за её взглядом.

- Неужели Айвазовский? - наконец выговорила она.

- Он самый, - довольно произнес хозяин. - Купил как-то по случаю, пусть, думаю, повисит.

Она подошла вплотную и протянула к работе руку.

- Можно? - осторожно спросила она, дотрагиваясь до рамы.

- Да пожалуйста, - беззаботно прозвучал его голос. Александра аккуратно сняла картину со стены. Сомнений у неё не было.

- Ну как, нравится?

- Да, это один из лучших Айвазовских, каких я когда-либо видела.

- Да неужто? А мне кажется, так, посредственная картинка.

- Зачем тогда повесили? - резче, чем хотела, спросила она.

- Сам не знаю, - отшутился художник.

- Так продайте, у меня как раз покупатель на Айвазовского есть, и размер подходящий.

- Я на комиссию работы не даю, - отрезал Вячеслав и взял работу у неё из рук.

- А я на комиссию и не прошу, - в тон ему ответила Александра.

- Тогда сколько заплатишь?

Она мысленно провела нехитрый анализ. Настоящий Айвазовский такого размера стоил бы около 150 тысяч долларов, но таких денег у неё не было.

По чести говоря, никаких денег теперь у неё не было, но уйти ни с чем, теперь, когда разгадка была так близко, она не могла. Оставалось одно - занять у Владимира. Сколько платят художнику за его работу, она не знала, но не больше же трети.

- Пятьдесят.

- Ну нет, так не пойдет, - протянул он. - Думаешь, если мы в глуши живем, так и цен на классиков не знаем? Да я за неё больше заплатил.

Александра диву далась такому нахальству.

- Сколько же, по-вашему, она стоит?

- Назови сама, только реальную цену.

- Реальная цена любой работы - столько, сколько покупатель готов за неё заплатить. Впрочем, не хотите - не надо, маленький Айвазовский - товар не для олигархов. Найти в Москве не так уж и сложно. - Сердце её бешено колотилось от ужаса и от возбуждения.

Художник нахмурился. Видимо, он имел четкое представление, за сколько его заказчик впаривает таких «Айвазовских» своим клиентам. Но выхода на этих клиентов у него, по всей видимости, не было.

- Семьдесят, и по рукам, - угрюмо предложил он.

- Пятьдесят - моя окончательная цена, - без тени колебания в голосе отрезала Александра; сказалась аукционная закалка.

Страшно было даже подумать, как ей придется отдавать эти деньги. Но другого выхода она не видела.

- Согласен, - выдохнул художник, неожиданно просветлев, - только деньги сразу. Наличные, разумеется.

- Завтра, - пообещала она. - Кстати, Вячеслав, а мастерскую свою не хотите показать?

- Ничего интересного там нет. Пойдем лучше покупку обмоем. - Он дружески полуобнял её за плечи и подтолкнул обратно к лестнице.

- Картинку я с собой возьму, буду любоваться.

Художник покачал головой, но возражать не стал.

- Кстати, - спохватилась она, - а бумаги на картину имеются?

- Зачем тебе бумаги? Ты ж сама эксперт, - хитро прищурился Вячеслав.

- Так-то оно так, да только в России без бумаги картина за картину не считается. - Александра уперлась и встала как вкопанная.

- Да не гоношись ты, есть у меня бумага. - Он выпустил её из объятий. - Жди здесь.

Он подошел к своёй мастерской, отпер замок отдельно висящим на связке ключом и исчез внутри, прикрыв за собою дверь. Впрочем, осталась крохотная щель, через которую Александра, осторожно приблизившись, смогла разглядеть огромный мольберт красного дерева. Рядом с ним на металлическом штативе помещалась палитра; чуть поодаль, спиной к окну, стоял ещё один мольберт, и возле него - проектор, направленный на белый экран на стене. Вячеслав что-то искал на полках деревянного стеллажа, занимавшего практически всю стену. Наконец найдя то, что нужно, он повернулся к выходу. Александра отпрянула от двери.

- Вот тебе бумага. - Вячеслав торжественно вручил ей сертификат.

Александра быстро пробежала его глазами. Стандартный набор фраз. Подпись художника в тесте, то есть поставлена была в процессе работы над картиной, а не по сухому красочному слою, не позже. Типична для времени написания, можно смело датировать серединой семидесятых годов. Музейные аналоги. Схожесть сюжетов. Рентгенограмма, инфракрасное исследование, анализ красочного слоя… Коллекционное значение. Тот, кто состряпал этот документ, сделал это по всем правилам искусствоведческой науки. Александра разыскала подпись… и чуть не выронила из рук листок.

- М-да, тесен мир. - Вячеслав аккуратно взял у неё из рук и картину, и сертификат и направился к лестнице.

На ватных ногах Александра последовала за ним.

- Фуфла не держим, сертификаты на наши работы выдает известнейший эксперт, - доносился до неё ернический голос хозяина, проворно спускавшегося впереди неё по неудобнейшей крутой лестнице.

В гостиной Вячеслав плюхнулся в своё кресло, небрежно положив картину перед собой на стол. Александре ничего не оставалось делать, как последовать его примеру и вернуться на диван, к успевшей уже остыть чашке чая. В голове у неё роились десятки вопросов, но она понимала, что надо их как-то организовать, чтобы не вспугнуть художника.

Хозяин хлопнул себя по коленке и пошел к холодильнику, откуда на столе появились соленые огурцы, чеснок и черный хлеб. Александра наблюдала за его приготовлениями с неясной тревогой. «Известнейший эксперт. Андрей Ильин. Выдает сертификаты на поддельного Айвазовского», - стучало в голове. Вячеслав предложил налить ей водки, но от спиртного она твердо отказалась, напомнив, что за рулем. Причина была уважительная, и хозяин как-то сразу приуныл - ясно было, что в одиночку пить и произносить тосты ему не с руки. Но он решил не сдаваться:

- А ты у меня переночуй, а завтра поедешь. Ишь какой снегопад за окном, намело - не проедешь тут у нас.

Она взглянула в окно. Там действительно творилось что-то невообразимое: снег летел сразу во все стороны, кружил мелким вихрем поземки и сыпал, сыпал так, что сугробы вырастали прямо на глазах. Ехать в такую погоду было действительно удовольствием небольшим - но при мысли о том, чтобы остаться на ночь в этом доме, Александре сделалось нехорошо. Почему-то сразу вспомнилась людоедская кровать с несвежим бельем.

Вячеслав её молчание воспринял как колебание.

- Оставайся, я тебе здесь постелю, отведу, так сказать, отдельный этаж… Красивая ты баба, - повел прямое наступление художник. - Что ж замуж никто не берет?

Александра не собиралась поддаваться на дешевые провокации, но в душе все равно почувствовала себя уязвленной.

- Характер плохой, - кратко ответила она.

- Неужели все ещё Андрея любишь? - недоверчиво протянул художник, тряся темной бородой.

Александру вопрос застал врасплох. Но сейчас её чувства к Андрею были не главным.

- Скажите, а с чего это Андрей сертификаты на Айвазовского стал выдавать? - неуклюже сменила она тему.

- Почему же это «стал» - он ведь у нас по нему ведущим экспертом считается уже не один год. Как это ты - и не знаешь?

- И много он их навыдавал? - спросила Александра и поняла, что сделала глупость.

Художнику вопрос этот явно не понравился.

- У него и спроси.

«Логично», - прокомментировала она про себя.

- И часто вы видитесь? - небрежным тоном продолжала она расспросы.

- Да разве что на выставках, вроде вчерашней. - И прибавил словно нехотя: - Редко он меня здесь навещает…

«Только когда надо выдать сертификат на подделку», - снова закончила про себя его мысль Александра.

Видимо, на лице её проступило сомнение, потому что художника вдруг передернуло.

- Да не волнуйся ты, все в порядке с работой, - по-своему истолковал он её молчание. - И нехорошо прибавил: - Другой бумаги у меня все равно нет, так что ты решай давай.

- Да решила я уже, завтра будут деньги, как сказала. - Она постаралась говорить убедительно. - Вячеслав, поеду я, за окном темень уже, а мне ещё выбираться отсюда.

Художник отвернулся к камину.

- А то оставайся, побаловались бы маленько, - с вожделением протянул он.

- Нет, поеду. - Встала.

Хозяин вздохнул, но удерживать её не стал, пошел провожать.

- Смотри, завтра деньги не привезешь - передумаю картину продавать, - снова предупредил он её, подавая пальто.

- Не волнуйся, будут завтра деньги, - прилежно вдевая руки в рукава, ещё раз заверила Александра.

На улице она с удовольствием и облегчением вдохнула полной грудью свежий морозный воздух. Вячеслав шагал рядом с ней молча, прокладывая им обоим путь до калитки по свежевыпавшему снегу. Даже на расстоянии Александра вдруг почувствовала, как на художника навалилась тяжелая тоска. Ей стало жаль его, захотелось сказать ему на прощание что-то хорошее, теплое. Но слова почему-то не находились.

Так, молча, миновали они ржавый остов глобуса и дошли до ворот.

Не забывая своёго джентльменского долга, Вячеслав помог ей счистить снег с машины и даже трогательно отряхнул снег с её сапог огромными рукавицами.

- Хорошо тут у вас, - солгала она, прощаясь. Оглянулась, держась за дверцу машины. - Простор, тишина.

- Так и осталась бы, - безнадежно пробухтел он. - Куда бежишь-то?

Она передернула плечами. Дотронулась горячей рукой до его щеки. Он поймал её руку и прижал к губам. Потом криво усмехнулся и, высоко поднимая ноги, зашагал обратно к себе в берлогу.

Александра поскорее забралась вовнутрь выстуженного салона и включила подогрев сидений. Вдруг вздрогнула от неожиданности - кто-то колотил ей в дверцу. Обернулась - Вячеслав. Она послушно опустила стекло.

- На, возьми. - Он бросил ей на переднее сиденье ключ.

- Зачем это? - страшно удивилась она.

- Ну мало ли. Может, я в кузнице буду, звонка твоего не услышу. А так по-любому в калитку войдешь.

Ей эта идея по вкусу не пришлась, но сопротивляться не было сил. Хотелось поскорее уехать. Кивнув, она отчалила.

Уже выехав на шоссе, достала мобильный, набрала номер.

Владимир ответил на удивление быстро. Скороговоркой извинившись за своё бегство с выставки, она договорилась о встрече через три часа. У него.

Когда она добралась до Красной Пресни, было уже восемь вечера. Пробки в Москве в тот вечер из-за невероятного снегопада были жуткие. Александра рассчитывала добраться от Парка культуры до Пресни минут за пятнадцать, но в итоге промаялась больше часа.

«Отсюда уже совсем недалеко, - уговаривала она себя, чтобы успокоиться. - Минут двадцать, не больше». Но снова ошиблась.

Владимир жил в Серебряном Бору. Александра смутно помнила, что в доперестроечные годы там находился небольшой санаторий, окруженный сотней дач номенклатуры. Во времена капиталистические землю там, естественно, приватизировали, садовые участки укрупнили до поместий во много гектаров, и теперь в престижном районе проживали богатейшие люди страны.

Было уже половина девятого, а Александра ползла со скоростью два километра в час в хвосте какого-то многотонного, тяжело дышащего угарным газом чудовища. Быстрее дойти пешком, злилась она. Хотя снег все валил и валил, так что и пройти, пожалуй, было уже невозможно.

Александра помнила Москву восьмидесятых, когда машина ещё считалась предметом роскоши, а потому на дорогах было всегда просторно. Впервые в пробку она попала, кажется, на Западе. Теперь же никак не могла приспособиться к московскому автомобильному ритму, нервничала и безнадежно опаздывала.

Она набирала номер Владимира уже несколько раз, но номер не отвечал. Если бы она могла его предупредить, что опаздывает, то, наверное, дергалась бы сейчас меньше. Хотя её опоздание было очевидно и без звонка, ведь они договорились увидеться в семь, а сейчас было уже почти девять… В голове у неё то и дело мелькала мысль, что он не дождался её, рассердился и уехал - хотя куда он мог уехать в такую погоду и зачем, тоже было загадкой. Громко скрежеща зубами, Александра продвигалась с черепашьей скоростью по мосту.

За мостом пробка как по волшебству рассосалась, и вскоре её машина оказалась единственной на шоссе, рассекающей снежное кружево светом фар. Впереди показался лес, волшебный, серебристо-седой, с мерцающими в лунном свете вековыми соснами. Подъехав ближе, она заметила, что вход в поселок преграждает теперь шлагбаум с внушительным постом охраны. Две темные тени в сером камуфляже, с тяжелыми автоматами по бокам, для верности ещё и припорошенные снегом, вышагивали вдоль поста. Александра притормозила, дотянулась до мобильного, брошенного на сиденье рядом, и ещё раз набрала номер Владимира. И снова без ответа.

Совсем близко замаячил тусклыми фарами неизвестно откуда материализовавшийся старенький автобус. Он притормозил метрах в ста от шлагбаума, и из него высыпалась темная толпа бедно одетых людей. Александра огляделась, но никаких домов вблизи не заметила. Не сразу она догадалась, что это, должно быть, приехала прислуга.

Александра подрулила к самому посту, выключила мотор и опустила стекло. Холодный воздух штурмом взял нагретую машину, а тем временем из-под земли вырос охранник.

Несколько мгновений он молча изучал её лицо.

- Я по приглашению, - пояснила Александра.

- Фамилия? - вопросил страж, наклонившись чуть ближе к окну.

- Макнилл.

- Не ваша, а того, кто вас пригласил.

Александра ответила, почему-то понизив голос.

- Вас ожидают. - Страж равнодушно кивнул в сторону поста, отдал честь и отошел.

Только сейчас Александра заметила у поста огромный черный «мерседес» под чудовищной копной снега. Из лимузина выскочил человек, видимо наблюдавший за её машиной. Одет он был в куртку-аляску с капюшоном.

- Вы Александра? - приветливо спросил молодой гладко выбритый человек, приблизившись к окну её «форда».

Она кивнула.

- Пересаживайтесь, пожалуйста, в нашу машину, а я поведу вашу.

Он обернулся и махнул в сторону «мерседеса». Тот медленно двинулся с места со снежным комом на крыше, словно жонглер в цирке, и поплыл в их сторону.

Поколебавшись, Александра выбралась из своёго нагретого гнезда. Тем временем «мерседес» уже подрулил к ним. Её новый водитель распахнул перед ней дверцу и, усадив в просторное, жарко натопленное чрево, начал активно смахивать снег с лобового стекла. Садясь в лимузин, Александра почему-то обернулась на автобус - он стоял уже темный и абсолютно пустой. Люди черным скорым ручейком растворились в глубине леса. «Мерседес», словно черный фрегат, медленно и величаво поплыл в глубь молчаливых снегов.

Вскоре Александра перестала ориентироваться: реальный мир быстро отступал йа задний план, исчезал за многометровыми заборами, редел среди старых широченных стволов, растворялся в морозном тумане.

Миновав центральную широкую аллею, они уже несколько раз повернули налево, причем улицы становились все уже, а заборы - все выше. Вековые деревья вплотную обступали теперь дорогу, нехотя пропуская их вперед. Табличек с названиями улиц нигде не было видно; она попыталась было заметить номера домов, но вскоре отказалась от этой затеи - за домом номер 5 следовал дом 117: возможно, здешние обитатели давали своим жилищам любой номер, какой им вздумается, либо владельцы двух соседних домов «проглотили» меж собой 112 старых дач.

Иногда поверх бесконечных заборов высотой с Берлинскую стену проплывали одинокие крыши каких-то хозяйственных построек, и кое-где вился над трубами дымок. Изредка в этих неприступных заборах попадались ворота или даже калитка - и каждый раз у Александры возникало ощущение, что все двери в округе заперты на тяжелые замки и засовы, словно весь этот очарованный поселок обороняется от какого-то невиданного чудовищного зверя.

Возле заборов ей даже попадались на глаза темные фигуры с огромными лопатами, то ли для чистки снега, то ли для битвы с этим самым зверем. Тем временем они осторожно и медленно продвигались в глубь заколдованного царства на железном коне. Временами, почувствовав невидимую угрозу, конь фыркал, выбрасывал из-под колес фонтаны снега, при этом фары его нервно бороздили грозные укрепления, и казалось, не будет этому путешествию конца.

Они снова свернули, и справа от них потянулся лес. Вдоль обеих сторон дороги горели яркие веселые фонари, и девственный снег нежился и искрился в их беззаботном свете. Усеянное ярчайшими звездами небо вдруг потускнело перед таким богатством, и Александре неизвестно почему страстно захотелось выбраться из машины и углубиться в сказочный лес.

Но тут лимузин неожиданно притормозил перед гигантскими воротами; словно по волшебству, чудовищные створки бесшумно начали расходиться, пропуская их вовнутрь. Дверца машины распахнулась, и рука невидимого прислужника помогла ей выбраться наружу, в зимнюю ночь. Снег под её ногами был расчищен до выложенной булыжником дорожки, так что каблуки её глухо цокнули о гладкие камни.

Александра быстро огляделась. Левее факелы фонарей уводили к освещенному гирляндами разноцветных огней озеру, вдалеке сверкающие точки обозначали контур пристани и горбатого моста, повисшего над тьмой, и дальше черным рваным краем выделялся на фоне белесых ночных облаков горизонт леса. А прямо перед ней высился дворец в электрическом сиянии.

Безмолвный провожатый повел её ко входу, молча распахнул перед ней массивную дверь и сдал на руки такому же немногословному стражу. Раздевшись и мельком взглянув на себя в венецианское зеркало, Александра приготовилась выпалить заготовленные извинения, но хозяина по-прежнему нигде не было видно. Её пригласили пройти в столовую, где празднично пылал в камине огонь. Огромный дубовый стол был сервирован на одну персону. Сердце её ухнуло в ледяную прорубь. Стараясь сохранить радостное выражение лица, Александра обреченно уселась на предложенный ей трон. Некоторое время она наблюдала, как две тетушки в белых передниках по очереди появлялись с блюдами в руках и с подчеркнутой осторожностью выставляли их на кружевные салфетки, постепенно занимая все больше пространства стола. Александра почувствовала, что сильно проголодалась, и вдруг как-то легко покорилась постигшему её одиночеству.

Немного придя в себя, утолив голод и запив ужин великолепным бордо, она осмелела настолько, что начала рассматривать живопись на стенах. Её не оставляло ощущение, что не одна пара глаз наблюдает сейчас за ней из потаенных мест, но она твердо решила не обращать на это внимания.

Больше всего из здешней коллекции её поразило полотно Нестерова. Скорее всего, написано оно было в начале двадцатых годов - ещё не поздний, но уже и не ранний Нестеров. Лес, опушка, ясный сентябрьский день, девушка в красивом старообрядческом платке, стоящая на фоне осенней листвы с полуопущенной головой. Она ещё не осознала, казалось, всего, что происходит в её душе, но было очевидно, что ещё недолго - и рассеются её сомнения, поднимет она лик к небесам и прощальный осенний луч осветит её просветленные черты.

Огромные напольные куранты пробили половину какого-то часа, и перед Александрой возник мужчина в хорошо сшитом и прекрасно на нем сидевшем темном костюме.

- Владимир Константинович ожидает вас в библиотеке. Я провожу, - лаконично предложил он, не дожидаясь её ответа.

Солнечный луч проник в комнату сквозь неплотно задернутые шторы. Она лежала на тончайших простынях, пытаясь стряхнуть с себя явь сна. Во сне они были вдвоем, он стоял за её спиной и обнимал её большими руками, прижимая к себе. А она, чувствуя затылком его подбородок, смотрела вперед, на вечереющее море, ещё чуть подсвеченное закатившимся за горизонт солнцем, на бесконечное воздушное кружево облаков, на серовато-серебристые, словно стальные, волны и чувствовала себя не просто частью мира, а его сутью. Тело её как бы сложилось в одну большую улыбку, и оно улыбалось, улыбалось всему: морю, пьянящему соленому воздуху, своёму счастью, его присутствию…

Огромным усилием воли Александра отогнала видение. О, какая опасность таилась для неё в этом каменном, новеньком бесстыжем доме. Внезапно и очень отчетливо она поняла, что могла бы ко всему этому привыкнуть. К его присутствию, к его широкой теплой спине, заслонившей её от всех невзгод и неурядиц. От себя самой.

Она резко поднялась, волосы рассыпались по её голым плечам, щекоча шею и грудь. - Нет, - громко ответила самой себе и покачала головой. - Это - моя война. Мой выбор.

Когда Александра спустилась к завтраку, он уже сидел за столом и читал газету. Она с удовольствием отметила, что им подали гречневую кашу и яйцо всмятку - ох, как же она любила гречневую кашу!

Владимир выглядел веселым и оттого казался легким, светским, почти озорным, помолодевшим лет на десять. Серый свитер так шел к его прекрасным глазам. Она невольно залюбовалась его юношеским румянцем, как будто он только что пришел с мороза.

- Пока вы спали, Сашечка, я уже на лыжах пять километров прошел, - заметил он, улыбаясь. - Давайте завтракать, голоден как черт.

Он указал на стул, и она поспешила сесть.

Глядя на него, ей хотелось улыбаться ему в ответ, петь и смеяться. С трудом напомнила она себе, что перед ней жесткий человек, не прощающий промахов. А промахи, отдайся она этому невероятному счастливому морозному утру, не замедлят посыпаться один за другим. И всё же, глядя на тяжелую шелковую скатерть с бахромой, накрытую для завтрака белыми крахмальными салфетками - точь-в-точь, как делала её бабушка, - на розово-серебряный свет, льющийся прямо с небес им в окна, и на его улыбку, бликующую в его слюдяных глазах и на серебряном кофейнике, она не могла удержаться. Она чувствовала себя счастливой.

«Дура, - констатировала она про себя, впрочем, совершенно беззлобно, - ну какая же ты дура».

А небесный свет тем временем по-прежнему сверкал колкой алмазной россыпью, лучом касался её тарелки белее снега с тончайшим золотым ободком по краю, бликом играл на серебряных приборах и хрустальных графинах с рубиновыми, нежно-оранжевыми и изумрудными соками.

Приятной наружности служанка в черном платье и накрахмаленном фартуке положила ей на тарелку сладко дымящейся гречневой каши, нарушив тем самым снежную гармонию Веджвуда, и налила апельсинового сока в хрустальный бокал.

- Может быть, вы хотите яичницу с беконом? - робко поинтересовалась она.

Видимо, Владимир упомянул, что его гостья из Англии.

- Нет, спасибо, - поспешно ответила Александра, взглянув в лицо помощницы.

Несмотря на вышколенные манеры, та не успела спрятать в глубину глаз сильнейшее любопытство, отчего радость Александры поутихла.

Но на столе продолжали водить хороводы маринованные помидоры и соленые огурчики-пикколо, точь-в-точь какие солила её бабушка из последних осенних недоростков-недокормышей. Ей вдруг захотелось есть свою кашу не драгоценной ложкой, маркированной львом, с подсчитанным и зафиксированным количеством серебряных граммов в прямоугольничке клейма, а деревянной, с аляповатым орнаментом из рябиновых веток, какими ели гречневую кашу у них на даче. А ещё, вдруг вспомнилось ей, наливали они в кашу молоко, а с июля добавляли малины. Но какое же молоко в почти плоской тарелке тончайшего английского фарфора?

- Да, а в детстве ели гречневую кашу с молоком, - неожиданно заметил Владимир.

И Александра взглянула на него со страхом. Ведь не мог же он на самом деле читать все её мысли? Неужели и он, подумалось ей, этот всесильный олигарх, устал от этой суррогатной жизни, от существования с выдуманным прошлым и несуществующим оттого настоящим, от искусственной еды, от выхолощенных отношений, от подменности всех бытийных, насущных, самых простых и незаменимых истин.

Нет, тут же оборвала она себя, это только для неё его мир ненастоящий - а для него он составляет смысл жизни, ибо он является его автором и творцом. А потому ей надо немедленно отсюда выбираться. Да и нет никакого моёго мира, подытожила она про себя.

Он так же нереален, как и его, выдуманный.

Она посмотрела в окно; снега за ночь выпало столько, что ни веток, ни деревьев практически уже не было видно - лишь сугробы самых фантастических размеров громоздились повсюду, висели в воздухе сами по себе, и такое в мире царило торжественное безмолвие, словно только что проступил он из небытия.

- О чем это вы так глубоко задумались, Сашенька? - Владимир смотрел на неё внимательно. - Кстати, я приготовил вам деньги, как вы вчера просили.

- Спасибо огромное. Я верну вам банковским переводом, - ещё раз заверила она. - Просто наличку мне здесь негде взять.

Он махнул рукой и чуть поморщился: дескать, хватит о пустяках.

- Так о чём задумались?

- Вот размышляю о сегодняшней встрече, - ответила она.

- Волнуетесь?

- Да нет, чего, собственно, мне волноваться? Но, признаюсь, при мысли, что надо возвращаться в тот дом, становится как-то неуютно.

- Хотите, я поеду с вами? - предложил он.

- Да нет, что вы. Вячеслав человек особый, непредсказуемый. Ваше появление может его смутить, он возьмет да и поднимет цену.

- Ну, это не так страшно.

- Нет, Владимир, - твердо произнесла она. - Я должна поехать одна.

- Может, дать вам с собой охранника?

- Это для чего? - удивилась она.

- На всякий случай. Россия всё-таки, а вы одна, с деньгами.

- Глупости, он же фальсификатор, а не грабитель.

Владимир неопределенно пожал плечами, но возражать не стал.

Они быстро закончили завтракать, выпили чая и встали из-за стола.

- А то пошли бы погуляли, - неожиданно предложил Владимир, - у меня сегодня выходной. Вон какая сказка на улице.

Александра замялась. Больше всего на свете хотелось ей сейчас пойти с ним бродить по свежесозданному миру. Но откладывать поездку было нельзя. Видимо, борьба отразилась на её лице, потому что он вдруг махнул рукой:

- Ладно, поезжайте, я вижу, что вам не терпится.

Она благодарно кивнула.

- Вам нравится мой дом? - спросил он её с гордостью, провожая в холл.

Это был никакой не дом, конечно же: это было великолепное строение, на которое не пожалели огромных денег. Домом оно может стать лет через пятьдесят, когда сотрутся углы, когда стены впитают стоны любви, смех и крики; когда зеркала отразят лицо хозяина сто тысяч раз; когда паркет изучит каждую особенность его походки и наизусть сможет сосчитать его шаги; когда металлические ручки незримо примут форму ладони владельца, а выключатели будут отзываться на тепло его рук.

Как было объяснить ему все это, чтобы не обидеть? Никак. Ей, наследнице родового гнезда, где свет настольной лампы хранил призрак задумавшегося за письменным столом прадеда, а на пустынной тумбочке все как будто лежали бабушкины очки, где картины мирно поблескивали в своих рамах, помня её с колыбели, словно улыбаясь ей, а кот уже - надцатого поколения по-прежнему звался Можай, где за окном росли те же яблоневые деревья и вид на сад практически не менялся сто лет, - как было ей объяснить все это властителю мира, им же созданного?

- Тут очень красиво, - ответила она. - Очень красиво, - повторила, пытаясь усыпить его недоверчивость.

Он, казалось, прочел её мысли и нахмурился.

«Чего хочет от меня этот большой человек?» - вдруг спросила себя Александра. Этот грандиозный человек, которому так идет мрамор, огромные парадные лестницы, сверкающая позолоченная бронза и зеркала до потолка, бесчисленная антикварная мебель в безукоризненном состоянии, кажущаяся крошечной в углах великолепного особняка, массивные полотна в тяжеленных рамах и черный дог размером с теленка. Все в этом доме, казалось, отражало и подчеркивало божественный размах хозяина. Все, кроме наличия в нем души. Самое странное - возьмись она ему это объяснять, он, наверное, никогда бы не понял. Не захотел бы понять - потому что такие, как он, суть есть завоеватели, покорители, а не созидатели. Концепт родного дома им не только непонятен - он им просто не нужен. Или это ей просто кажется?

Владимир между тем перестал улыбаться, и день неожиданно нахмурился, словно погода резко поменялась. Быстренько распрощавшись, Александра ещё раз поблагодарила хозяина за ссуду и отправилась к художнику.

Пока она доехала до окружной, день посерел, съежился и померк. Снова пошел, повалил снег, слегка завихряясь со светло-чернильных небес. Александру охватило беспричинное беспокойство, и она уже пожалела, что из бравады отказалась от охранника. Наконец добралась до деревни. Припарковавшись на старом месте, по мягкому рыхлому снегу стала пробираться к воротам художника. От снегопада вокруг словно стемнело. Александра звонила и звонила, но никто не откликнулся. Подивившись прозорливости Вячеслава, она открыла калитку в воротах его ключом и вошла на участок. Где-то поблизости протяжно завыла собака, отчего на душе сделалось ещё сумеречнее.

Снег все шел и шел - она отводила его рукой, словно театральный занавес. Стряхивала с рукавов, шла дальше. Вот уже и дом, на фоне белизны - темно-серый, будто необитаемый. Свет в окнах не горит, словно хозяин лег вздремнуть после еды, да так и не проснулся до сих пор.

Дверь в дом оказалась незапертой. Постучав сначала ненавязчиво, а потом громче, Александра решилась войти без приглашения. На столике у рыцарского камина покоились останки вчерашнего пиршества. Айвазовского на столе, где она его оставила, не было. Бросив панический взгляд вокруг, она готова была уже затопать ногами от отчаяния, как вдруг увидела знакомую раму на диване.

Сертификат лежал возле картины.

Шагнув вперед с твердым намерением уже не расставаться с работой, Александра спрятала и полотно, и сертификат в своёй объемистой сумке.

Наверху кто-то ходил. Или показалось?

- Вячеслав! - на всякий случай позвала она.

Ответа не последовало. Ну разумеется, искать хозяина нужно было на втором этаже. Вздохнув, Александра направилась к винтовой лестнице.

Преодолевая последние ступени, она уперлась взглядом в темный глазок. На мгновение ей показалось, что глазок моргнул - и снова посветлел. Да нет, почудилось. Дверь на второй этаж, слава богу, была не заперта. Первое, что бросилось Александре в глаза, - знакомые рифленые подошвы армейских ботинок на широченной кровати, черным пятном обозначившиеся в полуоткрытой двери спальни. «Дрыхнет, - неодобрительно подумала она. - Напился, обкурился и залег». Порядок действий был ясен: разбудить, расплатиться и домой.

Александра решительно направилась к изголовью, по дороге чуть не наступив на пустой шприц, который от толчка с легким звоном укатился под кровать. Сомнений не было: хозяин оттянулся вчера по полной программе.

- Вячеслав! - громко позвала она и невольно залюбовалась лицом спящего художника.

Мирно лежа теперь перед ней на сероватом белье, он казался необыкновенно, неправдоподобно красивым. Все тревоги и сомнения оставили его; казалось, черты лица распрямились, морщины как будто разгладились, и выражение такого глубочайшего, одухотворенного покоя проступило в его облике, что, будь Александра живописцем, именно так изобразила бы она лик святого. Или - гения.

Сделав ещё шаг, Александра поняла, что хозяин дома мертв.

И тут она услышала шаги.

Они раздавались совсем близко. Сомнений не было: кто-то ходил в мастерской. С шумом выдвигал и задвигал ящики шкафов, иногда плавно поддающиеся движению невидимой руки, а иногда застревающие, цепляющиеся деревяшкой о деревяшку, и тогда - рывок, сухой скрежет, щелчок, и через секунду снова шершавое скольжение.

Что-то искали.

Бумажные листы с шуршанием приземлялись на пол, шлепались папки. На некоторое время все стихло, но Александра не смела пошевелиться. Вжавшись спиной в холодную стену за кроватью, она ждала. Из мастерской донесся яростный звон разбитого стекла - неизвестный с силой бросал какие-то склянки на пол. И при этом - господи помилуй - продолжал двигаться, быстро, ловко, уверенно.

Снова все стихло.

Слабые всплески. Резкий химический запах какого-то растворителя. И внезапно - легкое характерное потрескивание. Огонь!

Шаги неожиданно приблизились - человек вышел из мастерской и, по всей видимости, стоял теперь у дверей спальни. «Сейчас он зайдет», - пронеслось в голове… Александру бросило в жар, словно она лежала на раскаленном противне. Но невидимка не зашел. Помедлив несколько секунд, шаги стали удаляться. Щелкнул дверной замок, застучали клавиши винтовой лестницы.

Александра перевела дух, поневоле взглатывая дым, уже ощутимый в воздухе. «Надо выбираться отсюда. Господи, помоги». Она на цыпочках вышла из своёго убежища и, преодолевая ужас, выбралась на площадку перед дверьми.

Там уже вовсю полыхал огонь. Дым, едкий, вонючий, черными зловещими клубами быстро заполнял помещение. Надо было срочно бежать, но, не справившись с любопытством, она заглянула в мастерскую. По полу были разбросаны вывернутые наизнанку ящики вперемешку с кипами каких-то бумаг, осколками банок, в которых, скорее всего, хранились пигменты, - все вокруг было в разводах красок. Рядом валялся и экран со стены, уже объятый пламенем. Кем бы ни был пришелец, в мастерской Вячеслава он учинил методичный разгром. Александра выскочила из мастерской и плотно закрыла за собой дверь.

И в этот момент до неё снова донесся звук шагов. Вверх по лестнице поднимались.

На мгновение она замерла - Вячеслав был мертв, документы уничтожены. Только одно могло заставить убийцу вернуться - сама Александра. Круто развернувшись, она бросилась в спальню художника, распахнула окно и, быстро оглядев пространство под окном, набрала в грудь воздуха и нырнула вниз, в объятия пухлых разросшихся сугробов.

Как она и надеялась, приземление было почти безболезненным. Выкарабкавшись кое-как из снежной глубины, Александра изо всех сил погребла к воротам. Спасший её снег теперь мешал, лип, утяжелял, цеплялся, забивался в сапоги, в рукава и за шиворот, леденил и царапал. Быстрее, как можно быстрее выбраться отсюда. И главное - не оборачиваться. Она знала, что, посмотри она назад - и останется здесь навсегда. Медленно, все дальше она уходила от проклятого дома, таща за собой сумку с драгоценной добычей. С каждым взмахом все ближе было спасение. Только дышать становилось все труднее - казалось, вместо ядреного морозного воздуха легкие её с каждым вдохом наполнялись смрадом жарящегося человеческого тела…

Не сразу совладав трясущимися руками с ключом от машины, она убрала картину в багажник, бросила на пассажирское сиденье рядом сумку с деньгами и сертификатом и нажала на газ. Ей все казалось, что вот-вот её догонят, выволокут из машины и положат рядом с незадачливым поддельщиком на широком медвежьем ложе.

Чуть успокоилась она, только когда её «форд» влился в жиденький поток машин на шоссе. Что теперь делать? Искать помощи? Просить прощения? Мстить?

Александра постаралась взять себя в руки, и какое-то время ей казалось, что ей это удалось. Но по тому, как резко, словно брызги, отлетали от её «форда» идущие рядом машины, как бешено сигналили в ответ и кричали водители неслышные проклятия, она вскоре осознала, что находится в полувменяемом состоянии. Резко затормозив, она притулилась к обочине, выключила мотор и затаилась.

Некоторое время она сидела неподвижно, глядя, как хлопья снега несутся ей навстречу, заметая лобовое стекло. Потом вдруг, словно спохватившись, стала судорожно шарить по карманам. Обнаружив в одном из них глянцевую визитку с золотым обрезом, она сразу успокоилась, с облегчением включила зажигание и, выжав газ, вернулась на шоссе, да так лихо, что проходящая мимо «Лада» шарахнулась от неё и тут же злобно загудела. Но Александра не обратила на этот справедливый гнев особого внимания. Она включила сигнал поворота и, проехав через сплошную полосу, развернулась на 180 градусов.

«Только бы он оказался дома», - мысленно просила она, нажимая на кнопку звонка.

Дверь открыли практически сразу.

В первый момент Александра его не узнала - вальяжный, холеный, весь какой-то велюровый. С красным фуляром на шее, с блестящими, до плеч волосами и на удивление ухоженной кожей.

Ожидал он увидеть кого-то другого, так мгновенно вытянулось его лицо.

- Привет, - сказала Александра, делая шаг навстречу.

Андрей колебался. Было очевидно, что пускать её в квартиру он не хотел. Но и захлопнуть дверь у неё перед носом не решался.

- Привет, - наконец отозвался он, по-прежнему загораживая собой дверной проем. - Какими судьбами? - Глаза его при этом смотрели на неё враждебно.

Если бы не жгучая необходимость, она бы с наслаждением развернулась и пошла прочь. Но - не могла.

- Пришла за советом к великому эксперту. - Она постаралась это произнести без тени иронии.

Андрей по-прежнему смотрел на неё с неприязнью, но наконец отступил на шаг, слегка посторонился. Она решительно протиснулась в квартиру. Без всякой помощи с его стороны стянула с себя пальто и водрузила его на стоявшую в прихожей вешалку.

Только теперь обратила она внимание, что одежда её изрядно промокла, хотя, вернувшись в машину после плавания по сугробам, она кое-как отряхнула с себя снег. Но деваться было некуда.

Хозяин стоял, засунув руки в оттопырившиеся карманы стеганого халата, и молча за ней наблюдал. Она поочередно стянула с ног сапоги и осталась стоять на его дворцовом паркете в мокрых насквозь чулках под прицельными взглядами пухлых ангелочков, паривших в голубизне расписного потолка. Причем между розовощекими младенцами и великим экспертом прослеживалось неуловимое сходство. Она вопросительно взглянула на Андрея. По-прежнему молча он жестом указал на ближайшую дверь. Подхватив с пола свою сумку, она прошла в глубь квартиры.

Кабинет эксперта выглядел так же благопристойно, как и его хозяин. Ряды старинных книг с золочеными корешками на полках дорогих дубовых шкафов; старинный письменный стол, отделанный матовой зеленой кожей с каймой позолоченного узора по краям; два кресла для гостей, обитые кожей того же оттенка, а на стене напротив - великолепный дагестанский ковер цвета здоровой крови, с какими-то серебряными кинжалами и ружьями, развешенными сверху в виде украшений.

- Ну-с, как погода в Лондоне? - усаживаясь в хозяйское кресло, поинтересовался Андрей. Его вальяжная поза нога на ногу и как будто бы непринужденный тон по-прежнему не сочетались с настороженным недружелюбным взглядом.

- Про погоду не знаю, давно в Лондоне не была, - ответила Александра.

- С чем пожаловала, Александра свет-Михайловна? - Голос её прежнего возлюбленного заметно посуровел.

Видно, он принял решение перейти от светской любезности к делу.

- Постоянно приходят работы на аукцион с твоими сертификатами подлинности, - соврала она, - вот решила возобновить знакомство.

Судя по тому, как он чуть не вздохнул с облегчением, он ей поверил.

- Жаль, что только это тебя и побудило, - не скрывая иронии, заметил он, коля её взглядом.

- Рада, что бизнес у тебя процветает, - в ответ обвела Александра жестом обстановку.

- Ты что-то конкретное у меня хотела спросить? - Злость его прорвалась наконец наружу.

- Я обратила внимание, что ты много в последнее время сертификатов на Айвазовского выдал.

Андрей подобрался, как перед броском, но она сделала вид, что не замечает его реакции.

- Особенно одной даме, княгине Оболенской… если не ошибаюсь. - Александра не спускала с него глаз.

- Я не комментирую, кому и на что я выдаю сертификаты.

Она слегка пожала плечами:

- Сертификат подлинности - дело публичное. Их, собственно, и выдают, чтобы предъявлять тем, кто спросит. - Она постаралась говорить как можно мягче.

- Вот у неё и спрашивай, - грубо отрезал он.

Она по-прежнему делала вид, что не замечает его тона:

- Слушай, скажи, пожалуйста, ты на «Бриг «Меркурий» сертификата случайно не давал?

- Я же сказал, я соблюдаю конфиденциальность.

Она задумалась.

- Андрей, ты в курсе, что Ивантовича убили? - наконец произнесла она.

Он побледнел. Потом позеленел.

- Я не знаю никакого Ивантовича, - прошипел он ей в лицо.

- Ты меня с ним познакомил на выставке.

- А, ну да. - Андрей как-то вдруг обмяк.

- Ивантовича, без сомнения, партнеры убрали по бизнесу. От свидетелей избавляются, - медленно и внятно сказала Александра.

- А ко мне это какое отношение имеет? - внезапно порозовев от гнева и сделавшись ещё более похожим на ангелочка из расписной прихожей, вздыбился Андрей.

Она выпрямилась:

- Я у Ивантовича за день до смерти купила картину фальшивого Айвазовского с твоим сертификатом. Так что, думаю, что имеет.

Андрей тоже выпрямился.

- Я фальшивых сертификатов не выдаю, - с некоторым вызовом в голосе бросил он ей.

- Тем не менее, документ был подписан тобой.

- Мало ли на рынке фальшивок. - Андрей окончательно взял себя в руки. - Вполне вероятно, что я давал сертификат на подлинник, а потом с картины сняли копию.

Она примирительно кивнула:

- Скорее всего, так и было. Но тогда необходимо найти владельца подлинника и узнать у него, кому он давал работу для продажи или реставрации.

- Кому же это необходимо? - В голосе Андрея явно прозвучала насмешка.

- Тебе в первую очередь. Вот, почитай. - Она достала из сумки сертификат и протянула Андрею.

Тот взял его с видом полного пренебрежения и пробежал глазами. Она с нетерпением ждала его реакции. Но вместо ответа Андрей вдруг поднял голову и посмотрел на большие настенные часы.

- Мне надо подумать. Так с ходу и не вспомню, - наконец произнес он.

- Подумай, пожалуйста. У тебя ведь есть копия? - Все эксперты обычно оставляли у себя дубликаты выданных ими сертификатов, такова была заведенная практика.

Андрей неопределенно кивнул. Она взяла из его рук документ, который эксперт вернул ей с видимой неохотой, и аккуратно убрала обратно в сумку. И тут у него зазвонил мобильный.

- Опаздываешь, - добродушно пожурил Андрей невидимого собеседника и через паузу добавил: - А у меня тут гостья.

Александра напряглась.

- Знаешь, знаешь - одна твоя старинная знакомая. Подъезжай давай, все вместе посидим, потолкуем.

Хотя ничего особенного в этом приглашении не было, она вдруг занервничала. И решила немедленно уходить. Как только Андрей дал отбой, она поднялась:

- Извини, побежала я. Уж очень много дел сегодня.

Хозяин расплылся в улыбке:

- Да куда же ты? Столько лет не виделись - и на тебе, дела какие-то. Разве так со старыми друзьями поступают? - Несмотря на дружественные слова, в его голосе ей снова почудилась угроза.

- Извини, правда не могу. В другой раз. Созвонимся, ладно?

Андрей передернул плечами.

- Слушай, я забегу в туалет на дорожку?

- Да, конечно, как выйдешь из кабинета, первая дверь налево.

Она быстренько выскользнула из комнаты, аккуратно обойдя тяжелую бордовую портьеру. Но в туалет не проследовала: тихо встала у двери кабинета и замерла.

Убедившись, что Александра вышла, Андрей вскочил на ноги и бросился к её сумке.

Рывком подняв её с пола, он запустил туда пятерню. Но Александра уже выступила из своёго укрытия.

- Оставь, у меня ведь все равно копия есть, - устало произнесла она, подошла и вынула из его рук своё имущество.

- Ты что, запугивать меня явилась? - Андрей брызнул слюной ей в лицо, окончательно теряя сходство с нарисованным ангелом.

- Я? - Тут и она наконец дала волю чувствам: - Да чем же я тебя могу запугать? Ты лучше про друзей-заказчиков своих подумай хорошенько, про тех, кому Ивантович Айвазовских клепал, а ты в подлинности его работ расписывался.

- А ты тут при чем?

- У меня с «Вайтом» история вышла из-за одной картины Айвазовского. Ведь её тоже Ивантович писал.

- К «Меркурию» я отношения не имею! - взвыл он.

Она ему поверила.

- Андрей, а остальных Айвазовских кто тебе заказывал? - с надеждой спросила она,

Он оскалился:

- Я тебе помогать не буду, не жди. - Теперь он навис над ней с искаженным от ненависти лицом. - И учти, второй раз ты меня за решетку не засадишь.

У неё возникло четкое ощущение, что если она сейчас не встанет и не уйдет, он выволочет её из квартиры силой.

- Я? Тебя? За решетку? - От удивления она задохнулась.

- Ты, твой папенька - какая разница. Одна шайка-лейка.

Александра растерялась. Она дорогой ценой заплатила за его свободу - но не теперь, с опозданием в шестнадцать лет, было ему это объяснять.

- При чем здесь мой отец, что ты несешь?

- Несу?! А кто, по-твоему, меня посадил? Ты чистенькой-то не прикидывайся.

- Зачем моёму отцу было тебя сажать?

- Да чтоб девку его не трахал да ещё, чего доброго, не обрюхатил и не женился бы на его квартире да на коллекции. - Глаза Андрея по-бычьи налились кровью.

- Девку - это меня? - глупо уточнила она. Андрей махнул рукой.

- Выметайся, - грозно приказал он.

- Нет, ты уж подожди минуточку. - Она вцепилась ему в рукав. - Ты сам до этого додумался или надоумил кто?

- Сам, да и люди добрые подсказали.

- Это гэбисты, что ли? Те, которым я ради смягчения твоего приговора «Бриг «Меркурий» со стены сняла и с поклоном отнесла?

- При чем здесь гэбисты? Макс мне все потом рассказал. Я ведь как вышел… я о тебе тогда день и ночь думал. Как пес, тосковал… Пока Макс мне мозги не вправил. Если бы не он, не знаю, как бы я вообще… Только он… - Андрей снова махнул рукой и резко отвернулся.

Она подошла к нему вплотную и прошептала, чуть не касаясь лицом его стеганого халата:

- Андрей, неправда все это. Мой отец инфаркт получил после того, как я картину в КГБ снесла. Я с ним все эти шестнадцать лет не разговаривала. И уехала я из-за тебя. Все понять не могла, почему ты меня тогда видеть отказался. Но и долгие годы после этого тебя одного любила. Если тебе как-то от этого легче.

Развернувшись, она вышла в прихожую, схватила с вешалки пальто и, бросив прощальный взгляд на ангелов, с силой закрыла за собою дверь.

Хлопнув дверью подъезда - отремонтированного, видимо, на деньги местного богатея, потому как украшали его стены розовые цветочки на зеленом фоне, совсем не в духе Андрея, - Александра окунулась в ночную морозную Москву.

«Хорошо хоть картину догадалась оставить в багажнике», - похвалила она себя. Отперев свой «форд», она некоторое время сидела молча. Силы как-то внезапно иссякли, из-за промокшей одежды знобило. Холод, казалось, проникал до костей, тело отказывалось повиноваться. Куда теперь ей, бездомной, податься, оставалось совершенно непонятным. В голове засела единственная ясная мысль - побыстрее убраться отсюда.

Окунув в темноту дальний свет фар, она медленно выехала из темного двора на проезжую часть, не обратив никакого внимания на проехавшую мимо неё встречную машину. Водитель же темного «мерседеса», наоборот, впился глазами в её фордик и до последней возможности, изогнувшись всем телом на водительском сиденье, провожал её взглядом, пока машина Александры не скрылась за снежными декорациями.

«Упустил», - зло пробормотал он и, досадливо сморщившись, припарковался у того подъезда, который Александра покинула всего несколько минут назад.

Словно заговоренная, кружила Александра по темным улочкам вдоль запорошенных тротуаров, не понимая, куда отправиться. Ехала она теперь медленно и трудно, словно ветер, дующий в лобовое стекло, взметающий поземку над обледенелой дорогой, сдувал с дороги её авто. Наконец выехала она на какую-то плохо освещенную магистраль. Редкие машины обгоняли её с задорным хрустом. Слева кирпичные восьмиэтажки чередовались с хрущобами, кое-где высились новоиспеченные жилые комплексы, реклама горела тускло и весьма спорадически; справа тянулась тоскливая снежная пустошь, бесконечные холмики с торчащим из них убогим кустарником.

Нестерпимо хотелось тепла и чая с лимоном в уютном кафе. Ничего похожего не вырисовывалось на пути довольно долго, пока наконец Александра не приметила полутемную забегаловку в подвальном помещении многоквартирного монстра.

«Кафе «Вена» - гласила неоновая вывеска. Наскоро припарковавшись, Александра почти бегом бросилась к двери. Пять шагов вниз, и она очутилась в зябком раю, отгороженном от мира бамбуковой шторой-дождиком. В тускло освещенном помещении посетителей, кроме неё, не оказалось, и на первый взгляд заведение обещающим не выглядело. Но искать дальше не было ни сил, ни желания.

Она упала за первый попавшийся столик и махнула рукой официанту: На вид подросток, с большими давлеными прыщами, он подал ей засаленное меню в коричневом коленкоровом переплете. Прочитав, что здесь подают венский штрудель, она почти соблазнилась. Помыслив минуту и вспомнив про ледяной ветер снаружи, она наконец решилась и попросила принести ей вареной картошки с селедкой, соленых огурцов, черного хлеба и сто граммов водки. Плюс стакан горячего чая с лимоном. Официант кивнул, забрал меню и исчез.

Александра натянула ворот свитера до подбородка и спрятала руки в рукавах. Это не спасло её от холода, мокрые ноги закоченели в набрякших сапогах… хотелось побыстрее выпить. Как же далеко было это место от Вены, которую Александра очень любила, и от всего того мира, который она покинула, совсем недавно! Теперь, в этой дыре, ей показалось, что и не существует его - того мира. А вместо него был, есть и будет полутемный московский подвал с сомнительной чистоты скатертями в яркую бело-красную клетку.

Слава богу, водка и хлеб не заставили себя ждать. Дешевое пойло царапнуло горло, но, против ожидания, не принесло ни тепла, ни расслабления. Тело по-прежнему казалось деревянным, руки оставались ледяными. Александра пожевала хлеб, тут и чай подоспел. С наслаждением отпивая маленькими глотками горячую жидкость, она наконец почувствовала, как возвращается в неё жизнь. Внутренне поморщившись, заказала ещё водки. Единственное, чего ей сейчас хотелось, - это забыться.

Приняв ещё сто граммов, она почувствовала, что потихоньку начинает отключаться. Между тем сквозь бамбуковый дождь шумно просочились в кафе двое парней и уселись за соседний столик спиной к ней. От их черных силуэтов сделалось ещё темнее, и волна холода, пробежавшая по зальчику кафе, заставила её поежиться, чуть отрезвив.

Оба, словно близнецы-братья, были одеты в парки, с рюкзаками на плечах.

Что-то быстро заказав, парни продолжали негромкий оживленный разговор. Обрывки его заставили Александру прислушаться. С некоторым усилием она потихонечку переползла за соседний столик, поближе к говорящим.

- …Ежу в башку прилетело из ТТ. Мало не показалось. Расстояние примерно в три метра было. Маска назад, козырек направо, он налево. Ничего, знал ведь, что не на массаж идет.

- Ну атас! Перестреливались, что ли?

Первый из собеседников кивнул и продолжил, понизив голос:

- В упор очередь пошла, в кадык… жесть…

Конец фразы Александра не расслышала.

- Ты хоть покажи, наконец, - попросил второй.

Первый наклонился и завозился в рюкзаке, брошенном у ног на полу.

Александра встала. Сделав вид, что идет в туалет, она внимательно оглядела собеседников. Пацаны лет по двадцать, типичные братки, головы бритые, лица плоские. Она быстро дошла до двери с буквой «Ж», краем глаза наблюдая, с каким энтузиазмом эти двое встретили кружки пива и тарелку сухариков. Помаявшись пару минут в сортире и для порядка спустив воду, она решилась на обратный путь. Рядом с кружками пива в крошках черных сухарей на столе лежал пистолет, поблескивая вороным боком.

От неожиданности ноги у Александры отказались повиноваться. Как идиотка, застыла она перед парнями с приоткрытым ртом. Собеседников, казалось, её реакция обрадовала несказанно.

- Что, к нам присесть хочешь? - весело обратился к ней один из молодцов.

Она отрицательно покачала головой, но сделала шаг и подошла вплотную к столику. Тут наваждение рассеялось - перед ней на столе лежал пейнтбольный маркер. Только сослепу или спьяну можно было принять его за огнестрельное оружие.

- Красивая игрушка, - кивнув на маркер, тихо похвалила она.

Пацаны переглянулись и дружно осклабились.

- Кому игрушка, а кому в башку попадет, мало не покажется, - откинувшись, нахально заявил тот, что до этого рассказывал про кадык. - Ты хоть раз сама из такого стрелять пробовала?

В ответ Александра покачала головой и слегка усмехнулась:

- Из такого - нет, я стреляла только из настоящего… - Тут она осеклась. И молча уставилась на бритоголового собеседника. - Как же я раньше не подумала, - наконец произнесла она вслух, развернулась и медленно направилась за свой столик.

Товарищи проводили её взглядами и сейчас же потеряли к ней всякий интерес.

Некоторое время она сидела неподвижно, обхватив голову руками. Господи, как все, оказывается, просто. А она так долго не могла понять, куда ей нужно ехать. Но теперь - теперь нельзя было терять ни минуты. Расплатившись, она встала и направилась к выходу, стараясь держаться по возможности прямо.

Кое-как добравшись до ближайшего метро, Александра припарковалась, переложила в сумку картину из багажника и двинулась к подземному переходу. Ехать на машине в такую даль после водки она не решилась, да и знала, что в метель на метро и на поезде доберется она до места гораздо быстрее.

И не ошиблась. Поездка в подземке заняла минут сорок. На конечной станции, правда, она заплутала - раньше, то есть шестнадцать лет назад, чтобы сесть в пригородную электричку, всего и надо было, что перейти платформу, а теперь построили нечто с куполом вроде вокзала, и она почему-то - то ли от усталости, то ли без привычки - долго не могла найти в него вход, плутала вдоль замусоренного железнодорожного забора, которого, кстати, тоже раньше не было.

Редкие прохожие широкими жестами посылали её в разные стороны, пока наконец какой-то бомж за десятку не довел её прямо до стеклянных дверей.

Электричка подошла на удивление быстро, вся хрустальная от мороза, и ровно через двадцать минут Александра оказалась на безлюдной платформе. Не успела она сойти с поезда, как пар изо рта повалил столбом, словно она сама была не человеком, а паровозом. Перейдя по подземному туннелю на другую сторону и глубоко вдохнув морозный воздух, всмотрелась в знакомые очертания. Многие годы реальность вокруг неё рушилась и создавалась заново; словно в виртуальном пространстве; сама Александра металась по материкам, по работам, по встречам, не узнавая больше ни врагов, ни друзей. И вот она вернулась.

И оказалось, что ничего не изменилось, мир остался незыблем и неизменен: те же косые заборы, те же величественные сугробы, те же вековые деревья, разбросанные тут и там вдоль тропинки.

Снег под ногами скрипел, словно лягушки квакали. Да как квакали - взахлеб, во весь голос, словно где-нибудь райской ночью в Севилье. Кругом замерзали её родные деревья. А ноги сами несли по дороге, где каждый метр от дома до станции был знаком, хожен-перехожен, как путь на богомолье. Темными осенними вечерами детства, полными теней и чудовищ; веснами молодости с пышным цветением акации, столбами песочной пыли и жужжанием майских жуков пробегала она этот путь бесчисленное количество раз.

И теперь она шла, наслаждаясь каждым мгновением, потеряв счёт времени и изо всех чувств сохранив в себе лишь одно - ощущение полноты бытия. Мерзлого, монотипного, одноцветного бытия. Убогого, покосившегося, родного. С картофельными очистками из порванных бездомными собаками мусорных пакетов. С торжествующими криками воронья. С живописными, мастерски выписанными трущобами, беззаботно соседствующими с дворцами.

Все те же деревянные хибарки, разве что ещё более просевшие под тяжестью зим. Те же безобразные гаражи, надстроечки, шалашики, закутки и сараюги. И даже свалка мусора на углу улиц Луначарского и Тургенева была в наличии. «Осторожно: злой кот», - машинально прочла она с детства знакомую корявую надпись на калитке, по пояс вросшей в сугроб. Словно Гензель и Гретель из сказки, разбросала она, оказывается, волшебные приметы перед отъездом - и вот теперь по ним возвращалась.

Еще издали увидела она их старенький штакетный заборчик и непонятное серебристое свечение рядом, при близком рассмотрении оказавшееся новым алюминиево-рифленым забором соседа. Калитка была заперта на старенькую знакомую деревянную вертушку - просто невероятно, как могла она после стольких лет сохраниться. Просунув руку между двух штакетин, Александра легко открыла символический запор и вступила на расчищенную в снегу узкую дорожку. Колдовством заснеженных столетних сосен встретил её деревянный дом, выкрашенный все той же извечной зеленой краской, с коричневыми башенками-сторожами над высокой крышей, с деревянными кренделями наличников и резным крыльцом.

Неба было больше, чем ей помнилось. Пространство старого сада стало как будто свободнее, и вместе с тем все вокруг казалось мельче и приземистее, словно выросла она из старой школьной формы за одно безумное лето.

С горечью Александра вспомнила, что сиреневая аллея, начинавшаяся когда-то от самой калитки и ведущая к дому, вымерзла в суровую зиму как раз перед самым её бегством. Еще тогда мечтала она её восстановить - но не случилось. Теперь на месте аллеи красовались лишь отдельные подагрические стволы, да чуть поодаль, за ними, торчали прутики жасминовых кустов, заметно подросших за время её отсутствия. Зато как разросся орешник, с удовольствием отметила она.

Но чем ближе подходила она к дому, тем отчетливее проступала нищета. Даже под лихой шапкой снега было заметно, что железо на крыше облупилось, а старинные островерхие деревянные башенки и вовсе сгнили. Отвалились кое-где и треугольные узоры, окаймляющие поверху стены сруба. Видно было даже беглому взгляду, что в доме этом живут одинокие старые люди и дом и участок состарились вместе с ними.

- Восстановлю, все восстановлю, - пробормотала Александра вслух, обращаясь непонятно к кому.

Ей вдруг стало страшно, очень страшно. Только дымок, весело валивший из трубы, действовал немного успокаивающе. Дымок - и нечеткие следы на дорожке, уже припорошенные снегом.

Поднявшись на крыльцо пристройки, она позвонила в звонок. Знакомой мелодией отозвался он. Заметив в углу крыльца старенький облезлый веник, она по вечной традиции обмела им снег с сапог. Прислушалась, но внутри, казалось, царила мертвая тишина. Немного подождав, она решила ещё раз позвонить.

Но не пришлось - в этот момент тяжелая трехметровая, обитая дерматином дверь дрогнула - и отворилась. На пороге стоял её отец.

Как, оказывается, это легко - возвращаться домой. Больно, да. Грустно, да. Но легко. И радостно.

Родители плакали, и она плакала. Часы громко тикали, мерно отбивая время каждые четверть часа. Рыжий кот уютно лежал в кресле прадедушки и недовольно щурился на происходящее. Как оказалось, это был уже не тот кот, которого родители взяли ещё при ней котенком, но он был тоже рыжий. И его тоже, по давней традиции, звали Можай - наверное, восьмой или девятый кот Можай в её семье.

Мама пришла в себя первой и удалилась на кухню готовить ужин. А отец сидел молча в кресле и смотрел на огонь в недрах старинной изразцовой печи. Александра тоже молчала и глядела на пламя.

- Мама не знает о твоих последних перипетиях, - неожиданно сказал отец таким тоном, словно бы расстались они всего несколько дней назад. - Ты иди в свою комнату, Сашенька, отдохни с дороги, а после ужина мы с тобой подробно все обсудим. Договорились?

Она кивнула, встала и под неодобрительным взглядом кота пошла к себе. В её комнатке мало что изменилось - те же серо-зеленые занавеси, те же травянистого цвета обои. Тот же пластмассовый кругляшок выключателя, который она помнила с доисторических времен и по щелчку которого вспыхивали тремя цветами - розовым, желтым и зеленым - три кокоса люстры. Тот же коричневый болгарский плед вместо покрывала на кровати и сурово глядящий с портрета на стене прадед. Пол, покрытый оргалитом, казалось, не заливали свежим слоем олифы уже лет тридцать, и старая антоновка, приблизив ветки к стеклам высоких венецианских окон, глядела теперь на неё с нескрываемым удивлением.

- Да, я вернулась, - ответила Александра яблоне и, сбросив на красный прикроватный коврик сумку, плюхнулась на свою узкую девичью кровать.

Железная сетка, тихо ахнув, мягко просела под тяжестью её тела. Оказывается, можно войти в одну и ту же реку дважды. Оказывается, можно, сбежав от своёго счастья, совершить какую-то сложную временную петлю и вернуться аккурат в него же.

Александра лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, обитый тем же оргалитом, только покрытый белой краской и обведенный по периметру плинтусом, тоже выкрашенным белилами. А над её головой с высоты четырехметрового потолка их старинного прадедовского дома, посреди подмосковной зимы, тусклым светом горели три разноцветных кокоса, и хотелось петь, плакать и смеяться одновременно…

После ужина Александра прошла с отцом в его комнату. Когда-то она принадлежала её прадеду, потом бабушке. Теперь вот отцу. Пожалуй, единственными новыми предметами обстановки были микроскоп и огромный плоский компьютерный монитор на отцовском рабочем столе. Компьютер, по всей видимости, был новый, но системного блока не было видно под кипами каких-то бумаг и журналов, издревле заваливавших письменный стол отца. Сам стол был прежний, с поцарапанными краями и черной кожаной поверхностью.

- Садись и рассказывай, - проговорил он.

Она села на старинную деревянную кровать и… смутилась. Фотографии её многочисленных родственников в дореволюционных и нэпманских нарядах, и в особенности шестилетней бабушки в балетной пачке образца двадцатого года, окончательно сбили её с мысли. Словно перед алтарем с изображениями хмурых святых, сидела Александра на краешке кровати, вдруг осознав, что должна дать отчет перед пятью поколениями своих предков.

Отец истолковал её молчание по-своему.

- Я следил за твоей эпопеей с «Вайтом», - начал он без обиняков. - В общих чертах, разумеется, по СМИ. - Он сделал небольшую паузу. - Я, конечно же, не сомневаюсь, что моя дочь может отличить фальшивого Айвазовского от настоящего. Весь вопрос в том, какие на сегодняшний день имеются у тебя доказательства.

Она выдохнула с облегчением и полезла в сумку.

- Вот. - Она протянула отцу миниатюрного Айвазовского, вызволенного у Вячеслава.

Отец взял небольшую работу в руки так осторожно, словно она в любую минуту могла упасть и разбиться. Некоторое время он внимательно разглядывал картину, а Александра всматривалась в отца. Как ни странно, он практически не изменился. Только похудел очень, так что старый свитер, который она помнила с юности, болтался на нем балахоном. И бородка клинышком неизменной длины совсем поседела, а вот взгляд светлых серых глаз, казалось, стал ещё острее.

- Айвазовского подделать невозможно, - сказал наконец отец, кладя картину на стол перед собой. - Но это самая лучшая подделка, которую я когда-либо видел за свою жизнь. Поддельщик - настоящий гений.

Она ждала, затаив дыхание.

- Это тот же мастер, что подделал «Меркурий»? - полуутвердительно произнес отец.

Александра вздрогнула, словно услышала имя давно умершего любимого человека. Но отец невозмутимо смотрел на работу.

- Думаю, что да, - коротко ответила она.

Он вздохнул:

- Ну что же, давай поглядим. - Перевернул картину оборотной стороной вверх: - Холст старый, мелкозернистый, фабричный, второй половины девятнадцатого века. Ну, скажем, найти такое полотно не фокус.

Айвазовский писал на стандартных фабричных холстах; в отличие, скажем, от Кондратенко или Крыжицкого диагональных холстов не употреблял. Так что с холстом для имитации Айвазовского проблем-то нет, любая старая мазня сгодится. - Он задумчиво погладил полотно рукой. - Надо, конечно, его будет в инфракрасном посветить, но голову даю на отсечение, что и грунт старый. Скорее всего, фальсификатор взял какой-то плохонький морской пейзаж, смыл красочный слой и нарисовал поверх свой.

- Почему именно морской пейзаж?

- А потому что смыть старый грунт не проблема, а вот подделать его - архисложно. Следовательно, старая грунтовка представляет ценность. Проблема заключается в том, что даже если с поверхности смыть прежний красочный слой и оставить только грунт, а на нем изобразить фальшивку, все равно рентген покажет, что грунт родной, а картина новая. Потому что на рентгене абрисы старой картины проступят обязательно - сколько ни смывай старую краску. Контуры первоначальной картины в грунт за столетие уже как бы впечатались. Поэтому-то портрет или там, скажем, натюрморт нам не подходит - только морской пейзаж, чтобы он-то на рентгене и проступил под красочным слоем.

Александра кивнула.

- Значит, в принципе, Саша, может быть два варианта: либо имитатор пару суток в воде старый холст вымачивал, а потом тряпку негрунтованную обработал, либо всё-таки со старым морским пейзажем работал. Думаю, что последнее. - Он замолчал, потом улыбнулся: - Айвазовский сам грунтовал холсты только в самом начале, в сороковых годах, - в войлочных валенках по ним ходил. Был у нас в Питере один умелец, Айвазовского всю жизнь подделывал, так он даже валенки себе завел - точь-в-точь как у Ивана Константиновича. - Взгляд отца снова вернулся к картине. - Но эта картинка претендует на конец семидесятых - начало восьмидесятых годов, так что валенки в данном конкретном случае уже были не нужны.

Почетный академик Айвазовский к тому времени писал уже на фабричном грунте.

- Папа, а почему ты сказал, что подделыцик - гений?

- Так сразу и не объяснишь, - протянул отец. - Тот, кто рисовал эту работу, не просто досконально изучил манеру мастера, но научился её превосходно копировать. Весь свето-теневой расклад в голове держал и работал исключительно быстро. Мастерство высшего класса - а без него за подделку Айвазовского и браться бесполезно. Сам маэстро работал очень быстро. Рассказывали, что однажды пригласил его Куинджи в свой класс - показать студентам, «как надо писать моря». Так вот, по свидетельству очевидцев, Айвазовский за один час сорок семь минут успел начать и закончить работу размером сорок на шестьдесят сантиметров - полноценную картину маслом. И твой имитатор, Сашенька, пишет чуть ли не с такой же скоростью - а иначе опять же рентген покажет, что было несколько просушек, что работу откладывали, потом снова за неё принимались, слой за слоем прорабатывали да подправляли, а у Айвазовского этого просто не могло быть.

- Значит, это и есть основная трудность в подделке Айвазовского?

Отец отрицательно покачал головой:

- Нет, дочка, не в этом. Ты пойми, гениального мастера, а в особенности художника-реалиста подделать просто невозможно - это все равно что подделывать отпечатки пальцев. Не получится. Так что те, кто считает, что кругом одни фальшивки, которые-де от подлинников не отличишь, просто профаны. Весь этот вопрос о фальшивках - надуманный, и упирается он либо в малограмотных, либо в недобросовестных экспертов.

Александра вздохнула:

- Мы-то с тобой это понимаем, а суду как я доказывать буду?

Отец прикрыл работу ладонью:

- Не волнуйся, Сашенька, докажем как-нибудь. Пусть мы имеем дело с самым что ни на есть гениальным имитатором, на чем-нибудь он да и прокололся. - Он сделал паузу. - Ты вот что, иди спать, а я тут с работой поколдую. А завтра на свежую голову и поговорим.

В их старом бревенчатом доме было на редкость тепло. Тепло исходило не только от стен, мужественно выдерживающих старинные тяжеленные чугунные трубы и батареи, но, казалось, его излучали все предметы вокруг - словно тело родного человека.

Вернувшись в свою комнату, Александра быстро разделась, погасила свет и нырнула под любимую перину. Но, отвыкнув от жарко натопленных комнат за время своёй английской жизни, она вскоре сбросила её с себя, а потом, чуть поколебавшись, встала и распахнула форточку. Но морозный воздух тут же заледенил комнату, и форточку пришлось прикрыть. Раздвинув занавески, Александра снова улеглась на свою старую кровать и принялась смотреть на залитый лунным светом сад, на старую яблоню у окна…

Уже во сне она почувствовала себя счастливой. Как будто ярмо последних недель вдруг свалилось с её шеи, и она разогнулась, выпрямилась, расправилась под невесомым теплом. Она теперь точно знала, что жива. И что она любит. Но не больной любовью несвободы. Потому что любила она не кого-то - любила она себя. Мистическая формула, навеянная Библией и засевшая издавна в мозгу, вдруг оказалась такой простой и такой нужной истиной: возлюби себя как ближнего своёго. В этой любви не было эгоизма и не было безответности.

Она любила себя не ради славы, денег или чего-то столь же мелочного и сиюминутного - она теперь любила себя как часть мира. Как любила себя та старая яблоня под окном, отдавая миру весной своё цветение, а осенью - плоды, кормя птиц завязями на ветках, а муравьев и улиток - паданцами. И не было больше в душе ни горечи, ни упрека - и её избранник мог любоваться её стволом и вкушать плодов её, он мог заслушиваться шумом её веток, мог просыпаться рядом с ней - и каждое утро благословлять Бога за то, что она рядом. Но он мог и уйти - а она остаться. Остаться там, где были её корни, остаться там, где годами рожала и хоронила она плоды трудов своих, где мерзла от ветра и слушала весеннее солнце. Потому что она была суть она - и ни ради славы, ни ради денег, ни даже ради любимого она не готова была меняться. Но если раньше мысль о том, что она есть такая, какая она есть, приносила ей горечь, была болезненна, если раньше искала она признания, ждала и даже просила помощи и, что гораздо хуже того, любви и понимания, то теперь ничего этого ей было не надо. Потому что она была частью мира, а мир был частью её. И от этого чувства, от счастья небывалой полноты ей стало так хорошо, что она проснулась…

За окном в сером свечении зимнего дня, припорошенная по самую макушку, стояла её яблонька. За ночь снег так причудливо укрыл её, что получилось света и тени ровно пополам - на графитовые ветви лег такой же толщины слой снега: пастозный мазок черным, а вдоль него жирный мазок белилами. И оказывалось как в жизни: всего поровну.

- Ну и слава богу, - произнесла Александра вслух, села и стала нашаривать ногой тапочки под кроватью. Хоть в комнате было натоплено, ей по-прежнему не хотелось расставаться с периной, и она кое-как обмотала его вокруг себя, потому что вновь обретенный покой теперь ассоциировался у неё с теплом и удержать его она стремилась как можно дольше.

Не найдя тапочки, она уперлась голой пяткой в прохладный пол, но это не нарушило полной гармонии утра - ибо пол был такой, как надо. Не деревянный и не паркетный, не пластмассово-линолеумный и не тупо подогретый каменный - он был сделан из оргалита и покрыт охрой, разведенной чистейшей, натуральнейшей олифой времен старой «керосинки», доисторического магазинчика на углу улицы Толстого и Кореневского шоссе, где рядом в палатке продавали медовые пряники и невообразимой вкусноты помадки из жженого сахара.

«Охра есть первейшая краска для русского художника, - вдруг отметила Александра про себя. - Без неё вообще нельзя понять суть русской живописи с её бесконечной прелой осенью и безъязыкой русской печалью. Охра, темная или красноватая глина и тот неопределенно-зеленый, в который десятилетиями красили дачи и заборы, собственно, и определили палитру да и качество русской живописи второй половины двадцатого века».

- Фу ты, - выдохнула она совсем по-старушечьи и снова обернулась к окну. Хотелось смотреть, не отрываясь, как в гипнозе, на чистоту русской зимы, на строгость черно-белого мира, на его отрешенность, радуясь и наслаждаясь. И на старую корявую яблоньку, безропотно доживающую свой век в убогом Подмосковье, в невообразимой роскоши зимы, столь совершенной и столь же отрешенной.

Странным показалось ей вдруг то, что вот она много лет смотрела на эту антоновку, а антоновка смотрела в ответ на неё, но сегодня Александра увидела её как будто впервые. Ведь когда она родилась, дерево это было уже взрослым и крепким - красавицей, все ещё молодой, желанной, плодоносящей. У них нашлось бы много общих воспоминаний, хотя жизнь антоновки была намного длиннее.

Яблоня смутно помнила её прадеда, собственноручно её посадившего, а вот Александра прадеда не знала. Помнила яблоня её бабушку - молодой, согрешившей, беременной; помнила её маму - девочкой в войну, скорчившейся под рогожками в нетопленом доме. Помнила и её саму, семнадцатилетнюю, - безудержно, по-бунински влюбленную. Получалось, что нет у Александры никого роднее этого дерева. И этого дома. И вот их-то, несчастных и дорогих, она не видела столько лет, пропустила столько весен из-за какой-то своёй любви - пусть ненадуманной, нет, но такой ничтожной по сравнению с этой вот яблоней. Слезы выступили у неё на глазах. «Но, - сказала она себе, - пока яблоня жива, ещё ничего не потеряно».

Резко зазвонил мобильный. Александра посмотрела на номер. Сердце её сжалось, и некоторое время, делая над собой усилие, она сидела не шевелясь и слушала телефонную трель. Наконец звук оборвался. Едва сдержавшись, чтобы не нажать одну-единственную кнопку и не перезвонить, она выключила телефон и отбросила его на кровать. Она уже знала, что не позвонит и, возможно, не увидит его больше никогда. А деньги она ему вернет через кого-нибудь. Так было надо и так было к лучшему. Хотя она по-прежнему сидела обернутая периной, как в сугробе, ей вдруг стало зябко.

Тихо встав и быстро одевшись, она подняла с пола свою сумку, неслышно пересекла гостиную и заглянула к отцу в кабинет. Как она и предполагала, он ушел на кухню помогать матери готовить завтрак. Затаив дыхание, Александра на цыпочках приблизилась к старому книжному шкафу и осторожно потянула на себя дверцу. Та поддалась без звука и без сопротивления.

Потрепанная коробка, обтянутая черной кожей, лежала на прежнем месте. Это здорово, подумалось ей, что у всех вещей в их доме есть свои места, определенные им не на неделю или год, а на десятилетия.

Сняв коробку с верхней полки и открыв крышку, Александра вздохнула с облегчением - дедушкин наградной браунинг, утаенный в семье с незапамятных времен, тускло блеснул начищенным боком в свете зимнего дня. Не забыв про патроны, она аккуратно переложила пистолет к себе, а коробку вернула на место. И улыбнулась. Вдруг вспомнилось, как нараспев декламировал её отец Маяковского, уча дочурку стрелять: «Их молодая встретила орава, и дулам браунингов в провал рухнуло римское право и какие-то ещё права».

За столом отец выглядел торжественным, и Александра, сгорая от нетерпения, ждала продолжения вчерашнего разговора. Ждать, впрочем, пришлось недолго, - видимо, папе самому не терпелось поделиться находками. Так что, едва покончив с овсяной кашей и яичницей, прихватив с собой чашки с кофе, они вдвоем отправились к отцу в кабинет.

- Сработано, конечно, профессионалом, - без вступления начал отец, беря со своёго стола работу. - Пигменты все во времени, и кракелюр сделан безупречно.

Александра подошла и тоже склонилась над работой: - Кракелюра совсем немного.

- У Айвазовского его и не должно быть много. Его может и вообще не быть; писал он тонко, да и с техникой живописной был знаком досконально. Дело не в том, Сашенька, много трещин по поверхности красочного слоя или мало, а в том, профессионально состарена картина или халтурно.

Александра взглянула на отца вопросительно.

- «Плохой» кракелюр - он вертикальный, а «хороший» должен быть оплывшим. «Плохой» обычно получается просто за счёт разницы температур. Оставь работу в сауне на пару минут, потом вынеси на мороз - краска тут же потрескается.

Ты знаешь этот способ: «печка - балкон». Но им пользуются только дилетанты, потому что даже невооруженным глазом, а тем более под любым микроскопом будет видно, что трещины вертикально уходят в красочный слой, то есть краска в них не затекла, а её слой, проще говоря, порвали. Теперь посмотри в микроскоп на эту работу.

Отец включил цифровой микроскоп и, взяв «глазок», медленно навел его на небольшую трещинку в правом нижнем углу работы, пересекающую подпись. На компьютерном экране возникла в несколько раз увеличенная черно-белая фотография.

- Видишь, Сашенька, как краска затекла в трещинку, - будто эта картина честно старилась сама многие десятки лет. Это кракелюр мастера. Хотя в принципе сделать его не так сложно, но очень мало кто знает как.

- И как же его делают, пап?

- А так: грунтованный холст перед нанесением красочного слоя покрывается копаловым лаком. Поверхность при этом становится как бы матовой. А когда краски высыхают, они начинают как бы скользить по лаковой поверхности, растягиваться и лопаться. И при этом трещины получаются не вертикальные, а, видишь, как сейчас, похожие на старые овраги.

- Но ведь химия покажет лак.

- И что? Ну захотел художник лаком работу покрыть - что из того?

Александра вздохнула:

- Значит, кракелюр в порядке. А что с пигментами?

- Я проверил семь, но Айвазовский никакими хитрыми красками не пользовался, так что все либо купить можно, либо, на худой конец, вручную сделать. Берлинская лазурь, кадмий - азбука… Кстати, Саша, и загрязнение поверхностного слоя выполнено очень грамотно. Ведь как нетерпеливые современные молодые люди сейчас обходятся - умбру жиденько разведут, по работе ею пройдутся, потом тряпкой сотрут - в порах фуза остается.

Эффект старения. Но такая картина, естественно, никакого химанализа не пройдет. Натуральное загрязнение - оно кропотливой работы требует. Серьезные фуфлоделы над каждой пылинкой трясутся, аккуратно в баночки собирают, хранят бережно - ведь пыль у них на вес золота.

- И как же они её используют?

- Да так - мокрой тряпкой на холст наносят, в порах грязь остается. Потом загрязненную поверхность лаком покрывают, потом опять тряпкой шуруют, потом опять лаком.

- Ну хорошо, по всем признакам получается все в порядке - так в чём же фуфлыжник ошибся? - Александра поневоле начала нервничать.

Отец загадочно улыбнулся:

- А вот смотри. - Он взял работу и надавил на оборот холста: - Слышишь?

Александра огорченно помотала головой:

- Ничего не слышу.

- Правильно! - торжествующе сказал отец. - И я не слышу. А ведь должен. Должен слышать легкое потрескивание - а его нет. За сто пятьдесят лет холст должен был потерять свою эластичность, потому что со временем связующие-то уходят. И полотно становится жестким - как старческие кости. А тут, видишь, картина аж пружинит. Свежак, Сашенька.

- Значит, недосушил, - выдохнула она облегченно. Отец утвердительно кивнул.

- Хотя сушил грамотно, - задумчиво заметил он. - Холст не пережарен: видишь, оборот-то чистенький, без характерного желто-подрумяненного оттенка. И краски чистые опять же - нет оранжевого оттенка. Но - недосушил. То ли терпения не хватило, то ли времени.

- А чем, как ты думаешь, эту операцию производили?

- Думаю, что автомобильной сушкой. Знаешь, какие сейчас мощные аппараты в продаже, - одно удовольствие на таких работать. Тем не менее, какой бы совершенной сушка ни была, труд это кропотливый и гигантский. Айвазовского такого сушить надо по минимуму месяцев шесть, а то и год. И притом постоянно, под присмотром, чтобы не дай бог не спалить, постепенно уменьшая расстояние между холстом и источником тепла.

- Значит, с технической точки зрения он прокололся только с сушкой. А как по стилистике? Неужели безупречен?

- Насколько подделка вообще может быть безупречна… - Отец помедлил. - Стилистика - вещь субъективная, так что давай пока её оставим. Вот линия горизонта здесь одна, а некоторые мои коллеги считают, что их у Айвазовского должно быть от двух до четырех. Но я лично такого мнения не придерживаюсь - в картине «Девятый вал», например, вообще линии горизонта нет.

Они помолчали, думая каждый о своём.

- Саша, ты не волнуйся, - отец повернулся к ней, протягивая работу, - я каталог «Вайта» смотрел и «Меркурия» их видел. В том, что это подделка, нет никакого сомнения. Так что смело иди в суд, а уж доказать, что ты права, мы тебе поможем. Запросим эталонные образцы из Русского музея и Феодосии, поговорим ещё со знающими людьми, выработаем консенсус по заключению. Говорю тебе, каким бы гением фуфлодел ни был, Айвазовский ему просто не по плечу.

- Спасибо. - Александра впервые за все эти месяцы вздохнула с облегчением.

Отец едва заметно пожал плечами и улыбнулся:

- Кстати, я вчера ещё раз внимательно смотрел две работы - вайтовского «Меркурия» и твою картинку. Думаю, что ты права, Сашенька, эти картины действительно писал один и тот же человек.

Не свиной глаз у моёй дочери, - вдруг с гордостью заметил он.

От радости Александра чуть не бросилась ему на шею. Но отец тут же посерьезнел:

- Хотел ещё на одну вещь обратить твое внимание. В последнее время на провинциальных французских аукционах стали появляться работы якобы Айвазовского. Все они продаются за хорошие деньги, и все происходят из коллекции некой княгини Оболенской… Что меня поразило вчера, так это то, что везде одна рука.

Александра едва справилась с волнением. Какой же её папа всё-таки молодец - и профессионал до мозга костей. Даже у неё не хватало времени следить за всеми крохотными западными аукциончиками, а вот он все успевал, отслеживал.

- Ты действительно думаешь, что всех их рисовал один и тот же человек?

- Почти уверен. - Отец отвернулся К окну, где на старой черемухе с облезлым рыжеватым стволом сидел роскошный дятел. - Знаешь, Сашенька, - тихо сказал вдруг он, - может быть, это эгоизм, но я даже рад, что все так получилось с «Меркурием».

Она застыла.

- Не было бы этого скандала, когда б ещё ты вернулась? Разве что уже на могилку заехала бы. А так мы с матерью тебя повидали…..

Слезы выступили у неё на глазах. Но ответить было нечего. Ибо настает момент, когда не словес красных Бог слушает, но дел наших хочет, как сказал мятежный протопоп Аввакум. И сейчас Александра чувствовала всем своим существом, что настал в её жизни именно такой момент.

- Да, совсем забыл тебе сказать: утром, пока ты спала, тебе Макс звонил. - Отец протянул ей листок с телефоном.

- Макс?! - Она опешила. - А ты разве с ним общаешься?

Он неопределенно пожал плечами:

- Так, перезваниваемся иногда. Он просил тебя связаться с ним, сказал, что важное дело.

Александра взглянула на телефон. +33. Франция. Она напряженно улыбнулась:

Ты же знаешь, как писал Сомерсет Моэм: если вам кто-то звонит и, не застав вас дома, просит срочно перезвонить по важному делу, дело это важно, как правило, не для вас, а для звонящего.

Отец ухмыльнулся в ответ:

- Разумеется. Но я бы на твоем месте всё-таки не пренебрегал его просьбой. Мне кажется, у него к тебе действительно серьезный разговор.

Александра пристально взглянула на отца. Он как будто чего-то недоговаривал.

- Хорошо, - сдалась она. - Я ему перезвоню. Отдышусь чуть и перезвоню.

Укрывшись в своёй комнате, она включила мобильный. Девять пропущенных звонков…

А ещё через пару минут она нажала кнопку отбоя, закончив тяжелейший разговор. Кажется, все наконец прояснилось.

Такси она вызвала на одиннадцать утра. Хотя самолет у неё был только в восемнадцать десять, оставалось завершить последнее дело.

Мама даже руками всплеснула: и обедать не останешься! Отец, по её просьбе вернувшийся с ней в свой кабинет, молча выслушал её подробные инструкции по поводу возврата денег и прокатной машины. Он ничего не спрашивал, только вздыхал. Александра планировала заскочить в гостиницу за вещами, но времени вызволять авто у неё уже не было. Она постаралась побыстрее закончить этот нудный деловой разговор и заспешила в свою комнату. Еще раз проверив, тщательно ли спрятан пистолет, она села на кровать. Больше всего на свете сейчас ей хотелось остаться. Плюнуть на Лондон, на борьбу, на правду, на Айвазовского, вообще на все. Остаться здесь, в этом родном мире, навсегда. Просыпаться и упиваться оттенками снега. Проветрить все три имеющихся в доме подпола, когда-то знатных, сухих, а ныне прокисших, сырых и заброшенных, - и зажить припеваючи, заполнив их картошкой и морковкой. И осенью строго следить, чтобы крысы в дом на зимовку не проскочили, как следили её бабушка, а потом мама, ведь если крысы всё-таки проскочат, все подчистую растащат. Жить с той же простотой, как её прадед, дед, отец. В нищете, хоть и профессорская семья в третьем поколении. Есть картошку тамбовскую с маслом и солью, хрустеть своими огурчиками.

И смотреть на белый снег и на белый свет. И радоваться, и быть собой, как та яблоня.

Когда как-то на удивление скоро и совсем неожиданно пришло такси, Александра чуть не расплакалась.

Она очень боялась, что не застанет его дома. Но напрасно, дверь открылась почти моментально, словно хозяин поджидал её в прихожей.

- Ну здравствуй, милочка моя, - произнес он. И улыбнулся, дыхнув перегаром.

От его старческого благообразия, продемонстрированного в их последнюю встречу, не осталось и следа: перед ней стоял он прежний - насильник, палач. Правда, стоял не твердо, изрядно подвыпивший.

- Идем, - пригласил с порога и пошел вперед, пошатываясь.

Не раздеваясь, она последовала за ним. Они вошли в грязную, довольно просторную кухню. Он сел за стол, уставленный заветревшимися закусками с двумя бутылками водки - одной пустой, другой выпитой до половины, и сделал приглашающий жест. Затем сгреб со стола свой стакан с остатками водки и опорожнил его одним махом.

- Зачем пришла?

- Былое помянуть. - Она заерзала на табуретке.

Он усмехнулся:

- Кто старое помянет, тому глаз вон. Знаешь народную мудрость?

Она смотрела на него молча. Да, это он. Это его лицо - ей больше не мешали ни окладистая борода, ни оплывшие черты.

- Что ж ты - народную мудрость цитируешь, а сам водочку в одиночку глушишь?

- Боюсь. - Он пьяно ухмыльнулся, потом всё-таки приподнялся, достал чистый стакан и поставил его перед ней, наполнив до краев.

- Чего боишься? Что придут и придушат тебя за старое?

- Не-а, - помотал он головой. - Спьяну картины начинаю чуть не задарма отдавать. Вот сегодня одну по дешевке скинул. - Он яростно рубанул рукой, покачнувшись на табурете. - Так что опасно мне пить в компании.

- Благотворительностью, значит, на старости лет занялся, - покачала головой Александра.

- Есть маленько, - согласился он. Снова выпил, не дожидаясь её. - Так зачем пришла?

- Правду узнать, Борис Семеныч. Скажешь, где «Меркурий», я тебя не трону. А не скажешь, пристрелю. - Она невозмутимо достала из кармана загодя припрятанный там пистолет и выложила на стол.

Ольшанский скользнул быстрым взглядом по стволу. Скривился.

- Вечно вы, интеллигенция, торгуетесь, - с неприятным смешком выговорил наконец. - Я правда не знаю. Выпей со мной. - Он взял бутылку и снова наполнил свой стакан.

Александра резко встала, подошла и приставила к его седой голове пистолет.

Гэбист снова покачал головой:

- Нет в тебе этого, милочка моя. Я уж убийц за свой век повидал.

- Если ты ещё раз назовешь меня милочкой, спущу курок, - холодно предупредила она.

- Понял, - пьяно дернул он головой. - Больше не буду.

- Где «Меркурий»?

- Не знаю. Я правду сказал. - Он громко рыгнул. - «Меркурия» банк купил. А потом банк тю-тю. И картинки тю-тю, - он обвел кухню рукой.

- Кто банку его продал?

- Ну я и продал. Да и к лучшему ведь, сама посуди: ты из сопливой девчонки человеком стала, а дружок твой дерьмом был, дерьмом и остался. А представляешь, замуж бы за него вышла, деточек нарожала. От этого-то ублюдка.

Она со всего маху ударила его рукояткой револьвера по плечу. Старик взвыл:

- Что ж ты, падла, делаешь? - Он повернулся к ней и схватил со стола пустую бутылку: - Я ведь сейчас не посмотрю, что ты баба, и отделаю тебя по полной программе.

Она чуть отступила, стараясь держать пистолет как можно ближе к себе - чтобы не отнял, - дослала патрон в патронник и подняла ствол на уровень его глаз.

- Ладно, хорош шалить, - устало махнул рукой Ольшанский, - этак изувечить по нечайке недолго. Я старый, меня не жалко, а тебе ни к чему калечить свою молодую жизнь. Да ещё вон с каким олигархом в придачу.

Она невероятным усилием воли подавила соблазн спустить курок:

- Ты его знаешь?

- Кого?

- Не придуривайся.

- Знаю, отчего не знать, хотя раньше до того раза не встречались. Он коллекцию мою торгует. Давно уже. Только не видать ему моёй коллекции как своих ушей. - И он сложил смачную фигу. - Такого собрания, как у меня, нет второго в этой стране.

- Давно его знаешь?

- Слушай, ну что ты ко мне пристала? Дружка своёго и спроси. Я вам тут справочное бюро, что ли?

- Отвечай, сволочь.

- Не буду я тебе ничего говорить. Надоела ты мне. Пацанка.

Александра развернулась, вышла из кухни и быстро прошла в гостиную. Оглядевшись вокруг, на минуту задумалась. Действительно, коллекции старого гэбиста не было равной в России. Александра решительно подошла к горке. Там, на полках за тонким стеклом, стоял редчайший фарфор и керамика - фигурки Сомова и Данько, выглядевшие по-сиротски бедно рядом с ценнейшей абрамцевской майоликой; Врубель, головка египтянки. Просто невероятно было увидеть такое не в музее.

Несколько мгновений молча любовалась она приглушенными переливами глазури, её неповторимой фиолетово-голубой гаммой, играющей на плоскостях и прихотливых изломах граней… затем, открыв дверцу, Александра бережно достала бесценного Врубеля, ощутив в руке гладкую хрупкость. Замахнувшись, она со всей силой швырнула статуэтку на пол, на истертый старческой походкой паркет. С тихим звоном фигурка встретила свою смерть, развалилась на несколько крупных осколков.

- А-ах! - эхом полетел по комнате стон.

Несколько мгновений Александра, как завороженная, не могла оторвать взгляда от драгоценных останков. Наконец она подняла голову и увидела старика гэбиста. Он стоял в дверях кухни, держась одной подагрической рукой за косяк, другой схватившись за сердце. Рука эта сильно дрожала. Вдруг, резко подавшись вперед, он рухнул на колени перед осколками и зарыдал.

Александра стояла перед ним, теперь уже взрослая, с оружием, и отстраненно слушала, как он воет, безутешно и яростно, сотрясаясь от рыданий. «Пристрелить бы его», - вновь подумалось ей, и от этой мысли стало невыразимо сладко. Медленно подняла она руку, и палец чуть надавил на тугой напряженный курок.

Шестым чувством он почувствовал её жест. Поднял голову. Взглянул ей в глаза. С трудом встав с трясущихся колен, он прошаркал к комоду и из потрепанной записной книжки достал листок с машинописным текстом.

- Вот тебе список основных акционеров банка. - Он протянул ей бумагу. - А теперь сделай милость, убирайся.

Не глядя, она сложила листок, положила в карман и, пнув осколки ногой, вышла из квартиры.

Теперь куда? - невозмутимо поинтересовался таксист.

- В аэропорт. Но по дороге нам надо заехать в гостиницу.

Некоторое время она молча разглядывала унылый пейзаж, проплывающий за окном. Потом вынула из кармана и раскрыла сложенный лист, полученный от бывшего комитетчика. Пробежав глазами короткий список из нескольких имен, она снова отвернулась к окну и стала пристально вглядываться в сверкающие сугробы. Сердце её болезненно сжалось, словно в челюстях крокодила.

«Как здесь всё-таки славно», - невольно подумала она, окунаясь прямо с трапа самолета в солнечную стихию французского юга. После зимней завьюженной Москвы воздух Ниццы казался необыкновенно ароматным и мягким.

Макса она приметила сразу; он стоял в реденькой толпе встречающих, облаченный в джинсы, тонкий пуловер и сандалии. После короткого обмена приветствиями они отправились на парковку. Он шел впереди, она же семенила за ним, чуть отстав, рассеянно слушая его светскую болтовню. Машин вокруг практически не было, и огромное крытое забетонированное пространство производило унылое впечатление, словно город эвакуировали и в живых вокруг никого не осталось.

Наконец впереди замаячил солидный черный джип. Макс галантно распахнул перед ней дверь переднего сиденья и поддержал под локоток, затем обошел автомобиль и водрузился рядом.

- Я так рад, что ты приехала. - Он с нажимом посмотрел ей в глаза и щелкнул пристяжным ремнем. - Это большая удача, что всё наконец прояснилось.

Она опустила взгляд. Бледно-голубой пуловер Макса был надет на голое тело, в треугольном вырезе на груди курчавились жесткие русые волоски.

- Большая удача, - эхом повторила она. - Как ты думаешь, почему она именно на тебя вышла?

Он неопределенно пожал плечами:

- Я всё-таки не первый год этим бизнесом занимаюсь.

«Это уж точно», - про себя подтвердила она. Остальную дорогу ехали молча. Макс прилежно смотрел на дорогу. Александра беззвучно сожалела о том, что окно машины из-за кондиционера пришлось закрыть. А ей так хотелось дышать этим воздухом! Пальмы, кипарисы, клумбы, отели, пышные виллы, лодки, набережные, улочки-закоулочки, убегающие вверх по склону. Скалы, обрывы, светофоры, мигающие в густой зелени мощных платанов. Тесно припаркованные машины. Уродливая реклама. Какие-то убогие строеньица из бетона. Ограды из камня. Снова скалы. И вот уже указатель объявил, что они подъезжают к Монако.

Дорога пошла резко в гору, потянулись ограды особняков, и вскоре они притормозили у высоких металлических ворот.

- Вот мы и на месте. - Макс нажал кнопку на электронном ключе, и створки ворот медленно поползли в стороны.

- Крутой, однако же, у княгини дом, - заметила Александра не без тени иронии.

- Княгиня очень богатая женщина, - с достоинством парировал Макс.

Александра успела полюбоваться ухоженным садом, пока их джип, мощно хрустя гравием, медленно продвигался ко входу великолепного розового особняка в мавританском стиле.

Макс отпер дверь и пропустил её вперед. Просторный холл был прохладен, в зеркальном мраморном полу отражались огни огромной люстры. Её бывший эксперт распахнул белую с золотом дверь в одну из комнат, на стене которой красовался роскошный, восемнадцатого века обюссоновский гобелен, или, как говорили на Руси, шпалера: пухлая пастушка кокетливо отстранялась от розовощекого кавалера на фоне диковинных зелено-голубых зарослей, ручья и замка в отдалении.

- Выпьешь чего-нибудь с дороги?

Она отрицательно покачала головой, продолжая оглядываться:

- А что, княгини опять нет дома?

- Нет, ей срочно пришлось отъехать в Париж.

- Не везет мне, - задумчиво протянула Александра. Её сжигало нетерпение, которое она всячески пыталась скрыть.

Поместившись в кресле, также обитом гобеленом, но уже современной работы, она положила руки на колени и взглянула наконец в лицо Макса, устроившегося подле неё на диванчике. Они не виделись около месяца, но ей вдруг показалось, что за это время он сильно изменился.

- Не выспался я сегодня, - словно прочитав её мысли, пробормотал её друг детства.

Она едва заметно пожала плечами.

- Саша, я давно собирался перед тобой извиниться. - Он набрал побольше воздуха в легкие. - Мне стыдно, что я оставил тогда, в Лондоне, все твои вопросы без ответа. - Он пристально смотрел на неё, но она сосредоточилась на созерцании диковинных зверей на гобелене. - Я тогда был подавлен, смущен всем происходящим. - Он слегка повысил голос: - Да, признаю, я испугался, но согласись, всякий на моём месте испугался бы. Обвинения, которые ты выдвинула против «Вайта», были чудовищны.

Александра перевела взгляд на своёго бывшего эксперта.

- Ты ничего не обсудила со мной, не предупредила ни о чём, а потом потребовала от меня поддержки и помощи.

- Разве?!

- Да, потребовала. Даже если ты мне об этом не сказала напрямую, моё участие подразумевалось - я, твой друг и эксперт, должен был встать безоговорочно на твою сторону… - Он подождал, но она снова промолчала. - Но мне нужны были доказательства, понимаешь? - От волнения его голос срывался. - Я должен был изучить все факты, прежде чем решить, что же делать дальше.

- Изучил?

- Да, изучил. - Он поднялся. - Они в соседней комнате.

Распахнув двойные двери, он знаком пригласил её войти.

Не спеша Александра встала с кресла и по дивному мягкому ковру прошла в соседний зал. Шторы в нем были распахнуты, и в раскрытые настежь окна сияли блики волн. Рядом с домом мелкими осколками блестел бассейн с выложенной по бокам мозаикой, дальним краем своим переливающийся прямо в лазурную гладь Средиземного моря. По дну бассейна прыгали солнечные зайчики, и разноцветными огнями горели по краям мозаики цветы. А вдали, сколько хватало взгляда, шевелилось, дышало, жило море.

Насытившись простором, Александра развернулась и сделала несколько шагов к картине, одиноко и торжественно висевшей на обитой шелком стене. Сомнений никаких быть не могло - это был он. «Бриг «Меркурий». Её «Меркурий», тот самый, что все детство провисел над её кроватью; тот, что вел её за собой в отрочестве и поддерживал в юности. Тот, что давал ей силы всегда быть собой, а потом, преданный, проданный ею же, продолжал сопровождать её всю жизнь, не отпуская от себя ни на минуту.

- Так каким образом, напомни, эта картина вновь оказалась у княгини? - небрежно спросила она.

- Понимаешь, клиент медлил с оплатой, и княгиня расторгла сделку с «Вайтом». Как тебе известно, на оплату работы, купленной с торгов, покупателю дается двадцать один день. И если аукционный дом не выплачивает продавцу деньги в строго установленный срок, то тот может аннулировать сделку. - Макс сделал паузу; Александра его не перебивала. - В итоге княгиня сама вышла на покупателя, который является моим многолетним клиентом, и предложила ему взять у неё работу напрямую на более выгодных условиях. То есть без комиссионных «Вайту», что с трех с половиной миллионов составляет весьма значительную сумму. - Макс снова помолчал. - Сашка, я знаю, что тебе тяжело будет это услышать, но после всех исследований, которые я провел для своёго клиента, кстати сказать, весьма озабоченного вопросом подлинности после твоего выступления, у меня не осталось никаких сомнений, что это настоящая работа Айвазовского. Я провел полный технико-химический анализ картины - и по составу пигментов, и по связующим, и по всем другим параметрам, включая рентген и радиографию, - это знаменитый «Бриг «Меркурий».

Александра медленно обернулась к Максу.

- Я покажу тебе результаты исследования, и ты вынуждена будешь со мной согласиться, - тут же добавил он. - Я знаю тебя много лет, Саша, и я уверен, что для тебя важнее всего истина. Даже твоя гордость и репутация не позволят тебе назвать подлинную работу фальшивкой во имя своих личных интересов. - Макс подошел к ней совсем близко. - Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но я не оставлю тебя. У меня много друзей работают на «Вайт», и я сделаю все, чтобы замять скандал. Обещаю тебе - я не брошу тебя в беде.

Александра посмотрела ему в глаза. В этот момент ей хотелось завыть волком, протяжно, жалобно закричать, закрыв лицо руками.

Но она стояла спокойно, не спуская с него глаз.

- Спасибо тебе, Макс, ты настоящий друг. Только напрасно ты тратился на анализы, - с видимым спокойствием возразила она. - Я тебе и без анализов скажу, что это «Меркурий». Да и ты тоже не сомневаешься в его подлинности. Ведь не зря же мы столько лет просидели рядышком на моёй кровати, любуясь каждой складочкой кракелюра на этом полотне. Я, да и ты тоже, с закрытыми глазами ладонью проведем по этому холсту и узнаем, что это он.

Он не отводил взгляда, но глаза его сделались абсолютно непроницаемыми - как океан на бесконечной глубине.

- Тебя обманули в другом, Макс. Эта работа не имеет никакого отношения к тому «Бригу «Меркурий», что был продан «Вайтом». И доказать это не составит труда. Видишь ли, ты всё-таки только эксперт, а не аукционист, - и как эксперт можешь не знать, что нынче все крупные аукционные дома при продаже вставляют в дорогие полотна электронные чипы - во избежание того, что человек, купив подлинник, снимет с него копию, а потом попытается вернуть её как подделку. Правда, у нас ситуация как раз противоположная, но это сути дела не меняет. Я долго искала автора вайтовского «Меркурия», пробы пигментов соскребала, по сугробам бегала, а надо было сразу к тебе обратиться - ты бы сразу взял да и нашел оригинал. Так что теперь доказать, что я права, - дело совсем пустяковое.

Сквозь ненавязчивый загар Макса проступила бледность.

Александра продолжила, не смущаясь:

- Мы ведь оба знаем, что никакого чипа на этой работе нет.

- Я не хотел тебе этого говорить, Саша, и ты прости меня, что я вмешиваюсь в твою личную жизнь…

Она насторожилась.

- Слушай, давай я всё-таки принесу тебе что-нибудь выпить, - настойчиво предложил он. - Твой любимый джин с тоником?

Она неуверенно кивнула.

Макс исчез, а она стала напряженно ждать. У неё возникло смутное ощущение, что вот сейчас она наконец-то услышит то, что так боялась узнать.

Макс вернулся быстро, с двумя стаканами в руках.

- За твой приезд, - провозгласил он тост, прозвучавший неуместно бравурно.

Она сделала небольшой глоток и поставила бокал на инкрустированный столик:

- Макс, не тяни. Что ты хотел мне сказать?

Тот осушил свой бокал до дна и шумно втянул ноздрями воздух:

- Да, Сашка, ты, конечно же, права. Я с самого начала - как и ты - знал, что «Вайт» продал подделку. Я хотел тебя поддержать, но были обстоятельства, вернее, люди, замешанные в этом деле, предать которых даже ради тебя я был не в силах. Тебе это известно лучше, чем кому-либо другому. Мне казалось, что ты меня поймешь. Что ты, как никто, должна меня понять.

И она поняла.

«Господи, неужели этот кошмар никогда не кончится в моёй жизни! - подумала она яростно. - Неужели эта чертова картина всегда будет ломать мою жизнь?»

Макс внимательно и, как ей показалось, удовлетворенно следил за выражением её лица.

- Да, в этом деле замешан Владимир. И я не мог так просто взять и переступить через него, моёго лучшего друга и покровителя, - торжественно произнес Макс.

Ей стало неожиданно невыносимо больно, но она нашла в себе силы твердо заявить:

- Мне абсолютно все равно, кто замешан в этом деле, Макс.

- Что же ты собираешься делать? - недоверчиво вопросил он. - Ты ведь понимаешь, что если дело дойдет до суда, его деловая репутация будет уничтожена.

- Его репутация - это его личная проблема, - отчеканила она. - Я же собираюсь доказать - на суде или до него, - что работа, проданная на торгах «Вайта», была стопроцентной подделкой.

Она резко встала, но вдруг почувствовала, как земля выскользнула у неё из-под ног. Макс мигом подскочил к ней и подхватил на руки.

Шприц был какой-то необыкновенный, толстый, с пластмассовой обмоткой по основанию, с блестящей длинной иглой на конце.

Она шевельнулась и поняла, что накрепко привязана к креслу. Она находилась все в том же помещении, только шторы теперь были плотно сдвинуты, так что в комнате царил полумрак.

Она тревожно оглянулась на стену - «Бриг «Меркурий» по-прежнему плыл в спокойных волнах. Макс тоже был здесь же, возился неподалеку, разложив на полированной поверхности инкрустированного столика пластмассовую коробку и какие-то ампулы. Обезглавив три ампулы одну за другой, он набрал в шприц раствор. Затем заботливо постучал пальцем по стеклянному цилиндру, избавляясь от пузырьков воздуха, словно собирался вводить ей дорогостоящее спасительное лекарство, а не смертельный раствор. От его сосредоточенного делового вида у Александры возникло ощущение, что делает это он уже не в первый раз: все движения его были спокойны и размеренны, как у профессионала.

«Мой друг детства, мой самый близкий на земле человек, оказался дешевым убийцей - банальным душегубом, убивающим из жадности и из страха. Мой возлюбленный, тоскуя по которому, я провела практически всю свою сознательную жизнь, обратился в самую обыкновенную посредственность.

М-да, наборчик», - невесело подумала она и вздохнула.

Тем временем Макс слегка надавил на поршень шприца, и сверкающая великолепная капля появилась на конце иглы. Тяжелая, зримая, она чуть перекосилась и слегка обвисла на одну сторону.

- Ну вот, - повернул наконец Макс к ней голову. - Тебе осталось потерпеть совсем немного. - Он улыбнулся и подошел совсем близко, держа шприц наизготовку. - Ты ведь не успокоишься, правда? - тихо спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Прозрачная сочная капля, беременная её смертью, заслонила собой весь мир. Александра смотрела на неё и не могла оторваться от её прохладной, идеальной, стерильной прозрачности.

«Каждый корабль должен избрать курс, при котором «…» - всплыло в памяти. Столбик шприца, застывший в его руке приговором, мешал сосредоточиться, «…при котором судно имеет наилучший ход»… Как же она могла так глупо ошибаться… так долго и глупо ошибаться… Ей вдруг страшно захотелось увидеть океан, почувствовать на своёй щеке его дыхание. Вдохнуть солоноватый воздух. Господи, неужели в её жизни больше никогда не будет океана!

Капля, вобравшая в себя весь мир и океан, была размером с виноградину.

Легкий морской ветерок донес до Александры запах парфюма Макса. И эта деталь невероятно поразила её: собираясь усыпить её, как последнего пса, он не забыл с утра надушиться.

- Развлекаетесь? - вдруг прозвучал бархатный голос за её спиной.

Оба как по команде обернулись.

Владимир подошел и тоже встал совсем рядом с ней и Максом, возвышаясь во весь свой рост над их живописной группой.

И в то же мгновение умирать стало не жалко. Потому что не было в этом мире ей места, весь этот мир, оказывается, был перенаселен зверьми в человеческом обличье. Её занесло в него по чьей-то дурацкой ошибке, и глупо было бы хоть на миг предположить, что есть в нем уголок - земли, неба - или даже глоток воздуха, который она может разделить с ними.

Нет, умирать было не жаль. Сердце вдруг забилось легко и ровно. За свои грехи она отчиталась, а новых совершить уже не успеет. Она взглянула на Владимира в последний раз. Ей хотелось сказать ему взглядом, что она не боится его так же сильно, как не боится она смерти. Потому что все они, хозяева этой жизни, - всего лишь тлен. Кошмарный сон. И через минуту она проснется - и их больше не будет. Будут вечный свет и вечный покой, если, конечно, она его заслужила.

Она очень хотела все это взглядом ему высказать. Она знала, она очень надеялась, что он поймет.

Но он на неё не смотрел.

Он смотрел на Макса, а тот застыл в странной позе. Но вот чуть шевельнулась его рука, и Владимир тут же сделал резкое движение. Столбик шприца покачнулся и стал медленно падать вниз, иголкой к земле, - как в замедленной съемке. Неторопливо достигнув пола, он разлетелся мелкими осколками, и прозрачная жидкость крохотной лужицей вылилась на светлый дубовый паркет. Макс шарахнулся в сторону, но какие-то крепкие темные руки, много рук, схватили его. Он стал отбиваться, но его не отпускали; началось какое-то непонятное хаотичное движение, Макса корячило и швыряло из стороны в сторону, словно в шторм на корабле; кто-то наступил на осколки шприца - но хруста не последовало, звук вообще почему-то отключили. Макс же продолжал широко разевать рот, как будто он что-то выкрикивал или, может быть, просто ловил ртом воздух…

Казарский глядел в необъятную сверкающую даль, с которой слились русские корабли. Ждать спасения было неоткуда.

«Неужели все кончено?» - подумал двадцативосьмилетний капитан, когда очередной снаряд, выпущенный с «Селимие», просвистел и врезался во что-то над его головой. Сверху посыпались щепки и осколки. Вот уже некоторое время казалось Казарскому, что он оглох; молча вспыхивали кадмием бортовые орудия турок, вслед за чем мучительно вздрагивал его бриг; бесшумно трещали огромные басурманские барабаны, и летящие огненным дождем брандскугели беззвучно приземлялись на палубе, сея пожары, тут же тушимые его матросами. Не слышал он, что кричали искаженные рты, - сквозь густой дым лишь видел он обожженные лица, брызги волн, град картечи и обломков да быстро множащиеся рваные дыры в парусах, сквозь которые острые лучи южного солнца царапали его лицо, словно бутылочные осколки.

Вспомнилось ему вдруг, как в родном своём Дубровно он однажды упал с крыши в колючие заросли, и как саднило после этого тело, и как бежал он домой, размазывая слезы по опухшей физиономии. Мать зачем-то уложила его в постель, и он молча смотрел через окно на покосившийся забор, на холмистые огороды, поросшие буйными сорняками, и на старую церковь, так великолепно, так неотрывно зовущую колокольным звоном в дивное небытие.

И в тот самый момент своёй нехитрой десятилетней жизни Александр вдруг понял: чтобы быть по-настоящему счастливым, надо знать или хотя бы верить в то, что счастья этого никто никогда не отнимет, что оно даровано навечно, навсегда, что оно не предаст и будет с тобой до конца дней твоих - или, по крайней мере, до тех пор, пока ты сам готов и хочешь с ним жить.

С тех пор Казарский стал счастливым. Он просыпался каждый день и чувствовал, что все то прекрасное, что было ему дано, останется с ним до тех пор, пока готов он защищать его своёю жизнью.

- Господин капитан, вы ранены? - с тревогой повторил лейтенант Новосильцев, поддерживая своёго командира.

Казарский очнулся и провел рукой по лицу. Ладонь стала красной и липкой.

- Ерунда, Федор, царапина.

Лейтенант кивнул лекарю, стоящему наготове.

Тут же, на шканцах, Казарский был перевязан льняною холстиною. И продолжил бой…

Макс, согнутый пополам мощным ударом в живот, вдруг повернул голову и посмотрел на неё. И огромная капля, похожая на ту, что несколько минут назад висела на конце шприца, беззвучно скатилась у него по щеке и так же беззвучно оторвалась и упала на пол, смешавшись с бесцветной лужицей на паркете.

И столько было в его взгляде ненависти, что Александра вдруг очнулась.

- Бляди! - мерзко выл Макс почему-то высоким фальцетом. - Суки, ненави…

Но тут ещё один удар оборвал его тираду. Как по мановению руки маэстро, Макс был подхвачен темными фигурами и унесен словно бы в преисподнюю.

А перед Александрой возникло море света, переливающееся тихим эхом, что-то пытающееся ей рассказать. Но слушать она не могла - перед ней возникла невозможно высокая фигура Владимира.

«Неужели он решил расправиться со мной лично?» - спросила она себя, но ответить на этот вопрос у неё не осталось сил.

Ей стало неинтересно играть дальше в эту игру…

…Капитан Казарский протянул ей руку, она встала, чтобы пойти к нему, но тут её сильно качнуло, и она даже не успела сообразить…

…Еще не открывая глаз, сквозь сомкнутые веки она чувствовала, что комнату заливает солнечный свет. У неё возникло странное ощущение, что она проснулась в другом мире, светлом и осмысленном. Словно и не существовало в нем ни мелочно-злобных обид, ни бесконечных дрязг и пересудов. Спокойствие наполняло все её существо. «Может быть, я всё-таки умерла», - подумала она и открыла глаза.

- Вечная самодеятельность. - Склонившись, Владимир поправил на ней шелковое покрывало, натянув его ей до подбородка.

- Мне не холодно, - пробормотала Александра и попыталась приподняться, но её снова качнуло, и она опять откинулась на подушку.

Но тут же снова приподнялась на локте - и посмотрела ему в лицо.

«Странно, лицо как лицо», - подумалось вдруг ей. Круглый, чуть оплывший овал, широкие скулы. Скорее холеный, чем симпатичный. Глаза вот только больно умные…

Мозги её были полностью заблокированы, не иначе, ибо показалось ей вдруг, что в глазах его была нежность.

- Рассказывай, - тихо попросила она.

Он нервно провел рукой по волосам. И опять ей вдруг показалось странным, что впервые за все дни их знакомства он нервничал…

- Рассказывай, - повторила она чуть громче и показала рукой на край дивана.

Он послушно присел рядом.

- Это было давно, в конце восьмидесятых… - начал он каким-то не своим, глухим голосом. - Я был тогда лихим бизнесменом и страстным начинающим коллекционером. Денег было не счесть… и я думал, что могу все.

Его лицо выглядело больным от напряжения. Александра отвернулась и стала смотреть на сверкающий бриг в горящей на южном солнце широченной золотой раме. «Раму поменяли, сволочи», - отстраненно подумала она.

- У меня быстро собралась великолепная коллекция, - продолжал Владимир, - так как мне помогали лучшие эксперты. Они-то и вбили мне в голову… нет, я не хочу, конечно, на кого-то переводить стрелки. Короче, в нужный момент мне сказали, что коллекция моя, конечно, хороша, но ей не хватает жемчужины - такой, что и в музее нет.

- «Брига «Меркурий»? - почти беззвучно произнесла она.

Он кивнул.

- Значит, это ты…

- Да, то есть нет. Я просто поручил, чтобы мне её купили. - Он начал сердиться.

Александра, не отрываясь, смотрела на сияющие лунные лучи, прорывающиеся сквозь паруса несчастного брига.

- Я заказал, мне принесли. Я заплатил баснословные по тем временам деньги, хотя даже мне цена показалась несуразной. Но дело было сделано… - Владимир помолчал. - Я, разумеется, не знал, из какой коллекции эта картина и каким путем товарищам из Комитета удалось её достать. - Он отвернулся к окну. - Но странное дело, меня это полотно никогда не радовало, словно я чувствовал что-то… Короче говоря, когда грянул кризис и с банком начались проблемы, я, не задумываясь, её продал, хотя и с большими убытками. И никогда не сожалел, забыв о ней уже в момент продажи. И не вспомнил бы, но тут картину выставили на аукцион.

И до меня начали доходить слухи, что работа - фальшивая. Появляется эта твоя разоблачительная статья… как я потом узнал, один мой доброжелатель постарался. - Он сделал паузу и снова провел рукой по волосам. - Продал я картину своёму близкому приятелю и человеку чрезвычайно солидному, так что разговоры, что я торгую подделками, мне были не нужны. Ситуацию надо было разруливать…

- Значит, и журналиста ко мне подослали, чтобы тебя подставить? - задумчиво произнесла она.

- Да, но тебе, кстати, совсем не обязательно было все ему выбалтывать. Я вообще поначалу решил, что ты нарочно это интервью дала, не бескорыстно, разумеется. Кто ж в здравом рассудке мог предположить, что ты это «без задней мысли», - усмехнулся он.

- Что верно, то верно, - легко согласилась Александра. - Так ты её разрулил? Ситуацию?

- Разумеется, - в тон ей полунасмешливо ответил он. Теперь, когда часть рассказа, касающаяся его прошлого, была позади, он, казалось, развеселился. - Мой друг решил работу продать и поручил это своёму эксперту, которым был, как ты правильно догадалась, Макс. - Он сделал паузу. - А дальше я могу только домысливать. Макс, сам безумный коллекционер, как ты знаешь, не смог совладать со своёй страстью к этой картине - и сделал с неё копию. Эту копию он и отдал на продажу «Вайту» - операции по сбыту фальшивок через западные аукционы он запустил уже давно, поэтому маршрут через подставное лицо, княгиню Оболенскую, был отработан. По ошибке его компаньоны обратились сначала к тебе, так как начинающее русское предприятие выглядело идеально подходящим для такой махинации. - Он посмотрел ей в глаза. - Мадам Оболенская ведь не знала, что «Меркурий» висел у тебя над кроватью в детстве.

- Ноу меня могли не купить такую дорогую работу, да ещё на первом аукционе.

- Ты знаешь, это только моя догадка, но вполне вероятно, что мой приятель вообще не собирался её продавать, а просто хотел легально перевести три миллиона фунтов в западный банк: процентов с продавца ты не берешь, да и с покупателя удерживаешь гораздо меньше, чем «Вайт», к примеру. А на такую дорогую работу ты, вполне возможно, предложила бы ещё более льготные условия.

Она протестующе открыла рот, но Владимир не дал ей договорить:

- Когда Макс узнал, что к тебе попала фотография и ты вот-вот приедешь и поломаешь всю его налаженную схему, он срочно дал отбой и все переиграл.

- Подожди, если он сделал копию, а твой товарищ не собирался продавать Айвазовского, как же Макс надеялся провернуть свою подмену?

- Да запросто: нынешний владелец картины понимает в искусстве столько же, сколько ты в нефтяных офертах.

Она кивнула, хотя в нефтяных офертах когда-то разбиралась совсем неплохо.

- А ко мне на аукцион ты зачем приходил? - тихо спросила она.

- Как зачем? Я же должен был узнать правду.

- О чём?

- О тебе.

- А про Макса как ты узнал?

- Я решил разобраться во всем с самого начала. В числе прочих я прочел материалы дела твоего возлюбленного и обнаружил, что именно Макс был тем самым осведомителем, который и пригласил к вам органы в нужный момент. Его самого застукали ещё раньше, ну и предложили посотрудничать.

- И давно ты в курсе? - почти шепотом спросила она.

- Александра, не выдумывай чего не было, - строго возразил ей Владимир. - Макс много лет был моим консультантом, но проверкой его боевой биографии я занялся совсем недавно. Собственно, я его со своим другом и познакомил, и впоследствии тот стал клиентом Макса. Умеет он, сукин сын, людей на искусство подсаживать, как на иглу.

Оба, как по команде, покосились на раздавленный шприц. Александра молчала, вглядываясь в человека, по случайной прихоти судьбы с хрустом поломавшего ей жизнь.

Он смотрел ей в глаза, казалось ожидая её приговора.

- Ничего другого я от тебя не ожидала, - тихо выговорила она.

Лицо его вспыхнуло как от пощечины.

- Я тебя спас, между прочим, - наконец пробормотал он.

Александра пожала плечами. Неужели он и вправду думает, что спас? Она взглянула на него и только улыбнулась своим мыслям. Ну конечно, он хозяин жизни, этой мелочной жизни, он привык так думать и сам верит в это.

- Так чей же это дом? - сменила она тему.

- Мой, - как-то неохотно пояснил он. - Я отдал Максу ключи и сказал, что уезжаю на острова. Макс занимался изданием альбома моёй коллекции, так что я довольно часто доверял ему ключи.

Взгляд Александры против воли заскользил по стене.

Владимир поспешно добавил:

- Здесь висела совсем другая картина. Макс её просто снял для спектакля с тобой, а взамен повесил «Меркурий». - Он снова замолчал. - Ты ведь мне веришь? - наконец спросил он тяжелым голосом.

Александра молча кивнула. Она знала, что он говорил правду. Но легче от этого почему-то не становилось.

Она отвернулась и стала смотреть на ту самую картину, которая преследовала её столько лет. Смотрела на неё и не верила, что такое действительно возможно, что это и есть тот самый подлинник.

Странно, смотреть на неё сейчас совсем не хотелось.

Она откинула шелковое покрывало, встала и подошла к окну. Впереди было море. Свет. Жизнь. Впереди была свобода. От самой себя, как она с большим опозданием наконец-то поняла.

Но лучше поздно, чем никогда. А значит, теперь будет что-то другое. Все будет по-другому.

Владимир стоял совсем близко у неё за спиной, и Александре вдруг показалось, что она касается головой его подбородка.

«Может быть, это правда, - неожиданно подумала она. - Бог дает нам ровно столько испытаний, сколько мы можем вынести. Не больше, но и не меньше». И улыбнулась этой своёй мысли. В Бога она не верила, зато верила в испытания.

Старый принтер прилежно поскрипывал, медленно выдавая листок за листком размытые цветные изображения. На каждой странице умещалось ровно четыре фотографии; всего страниц было пятьдесят. В новой коллекции графики, которую Александра собрала в отдельном аукционе, было ровно двести лотов, которые сейчас и распечатывал её видавший виды принтер, кряхтя и отплевываясь. Под эти умиротворяющие звуки она благополучно раскладывала на столе макет будущего каталога, предварительно разрезав каждый лист на четыре части.