Если бы я обладал талантом оратора рода человеческого¹, то я бы широкими и смелыми мазками изобразил картину несчастного удела, обременяющего нас и тех, над кем пытаются установить высокомерное господство. Я бы не преминул восхвалить мятежи и повстанческие движения, упорно стремившиеся к свержению варварской и кажущейся несокрушимой власти.

В действительности же я рад, что лишён дара красноречия, так часто склонного льстить самодовольству трибунов и раздутому самомнению властителей дум.

Погружаясь во вселенную идей, сотрясаемую хаосом, я лишь набросаю здесь то, из чего можно выбрать несколько гипотез и соображений. Моя единственная забота – обозначить своими рассуждениями разрыв с предрассудками и догмами прошлого.

Мне нечего сказать тем, кого не тошнит от пойла устаревших идей, перекроенных на новый лад, от бурды, которой на протяжении столетий питаются наши нравы, поступки и культура, от вездесущего и непрерывного образования, которое с исступлённой одержимостью старается отвернуть нас от жизни.

Гражданская блокада в Лакандонских джунглях. Община Альтамирано, штат Чьяпас, Мексика. 1994. Фото Педро Валътиерры

Рассматривайте приведённое ниже перечисление прискорбных фактов лишь как напоминание. Тем, кто осознаёт, что настоящему был нанесён сокрушительный удар, оно покажется бесполезным. Новым идеям удастся заглушить станок, чеканящий предрассудки, пережитки прошлого и ложь, которые из поколения в поколение унижают и подчиняют себе народы, только одним способом: нужно с двойной силой разрывать барабаны тупоумия, оглушающие весь мир.

И многим придётся узнать отныне, как велика та пустыня, по которой они блуждают. Пусть остерегаются они тех, кто хотел бы вывести их из пустыни и привести к земле обетованной.

Никто, кроме вас самих, не поможет вам освободиться. Всеобщее самоуправление – это не что иное, как освобождение отдельного человека путём всеобщего освобождения. Такие мысли заслуживают гораздо более пристального внимания, нежели тот бесконечный анализ процесса глобализации, которому так любят предаваться социологи. Прежде всего, эти мысли, как мне кажется, провоцируют столкновение идей. Многие из восставших чувствуют бессилие и растерянность перед картиной стремительного разрушения старого мира и слишком долгим становлением мира нового. Знайте, что в каждом и каждой сокрыта сила, способная перевернуть весь мир.

Я не устану повторять: исключите из своих дискуссий ленинский вопрос «Что делать?» Последствия этого вопроса заметны и в наши дни, когда под флагами левизны и радикализма в нашу жизнь вторгается политическая и профсоюзная система.

Я не призываю впадать в хаос неорганизованности и нерешительности, оказываясь в замешательстве перед ситуацией выбора. Я лишь считаю, что необходимо преобладание самоорганизации над попытками организации извне, над поступающими сверху приказами, над постановлениями, которые не были приняты собраниями посредством прямой демократии. Как и все начинания, сперва эти собрания будут неловкими, им придётся пройти длинный путь проб и ошибок. Я твёрдо верю в человеческую сознательность. Так хорошо нам знакомые глупость и животная природа Человека – это лишь тёмная сторона его разума, неоднократно возрождавшегося, всегда присутствующего и утверждающего свои права, несмотря на самые жестокие проявления повсеместной дикости.

Пути производительности прочерчены эксплуатацией человека человеком. Раскрыть глубинные причины гнева, этого шквала чувств – значит позволить нравственности, образу мыслей и действий вступить в диалог с поэзией, выражающей острую жажду жизни, которая превозносит её над всеми заботами, не столько отметая, сколько поглощая их.

Я ставлю на стихийную радикализацию личности и коллектива.

В прошлом и будущем больше нет воздуха. У настоящего перехватило дыхание, страх мешает ему вдохнуть полной грудью и громко заявить о себе.

Всё колеблется, всё неустойчиво. За что тут зацепиться? Некогда крепкие как камень убеждения разрушились и распались. Любители поностальгировать напрасно собирают эти каменные осколки, угрожающе потрясают ими, пытаясь использовать их для новых и новых атак: власть, патриархат, родина, семья, работа, идеологии, религии, священное – все эти слова вызывают теперь только смех, причём даже у тех, кто хотел бы верить в них несмотря ни на что.

Пирамидальная цивилизация распадается и вот-вот рухнет. Всё в ней было ветхим и прогнившим с самого начала. Сколько уже – пять или шесть тысяч лет она румянится и наряжается, чтобы скрыть свою дряхлость и гниение? Религия и философия позволили ей держать человечество в тесноте младенческой колыбели, превратившейся в прокрустово ложе пыток. Именно тогда, в то время земля превратилась в «долину слёз».

Наши головы забиты идеями о потерянном рае, каре небесной, божественных законах, в наказание отправляющих земную невинность в вечное изгнание из райских садов.

В наши дни системе эксплуатации человека человеком уже не приходится маскировать своё лицо румянами и блестящими безделушками. Рыночная цивилизация гибнет и равнодушно несёт гибель другим. Её гнойные нарывы обнажены. Свою агонию она, не скрывая, пытается обратить в свою выгоду, подобно фиктивному банкротству. Она улыбается цинично, подобно Сарданапалу², одним приказом увлёкшему за собой в могилу весь мир.

Но в этом мире ещё есть те, кто готов противостоять огромному перемалывающему механизму прибыли. Те, кто отказывается смириться с той мрачной участью, которую будто бы навязывает злой рок. Громко заявляя о своей субъектности, протестующие не позволяют бульдозеру овеществления превратить себя в объект, в товар.

Безусловно, мы далеки от Парижской коммуны, Советов Кронштадта, от либертарных объединений, ставших опорой Испанской революции. Сточенными в добровольном рабстве зубами мы оставляем лишь жалкие следы укусов на теле повелевающего нами надзирателя.

И всё же новая цивилизация уже пускает робкие ростки, повсюду рассеяны знаки её приближения. Она ступает осторожно, словно неуверенно стоящий на ногах ребёнок, делает шаг вперёд, падает, поднимается, падает снова, останавливается, жалобно вздыхает, вновь пробует шагать. Где-то внутри нас и в мире, вопреки душащему гнёту товара, возрождается жизнь.

Система эксплуатации человека человеком, зародившаяся в период «аграрной революции» и получившая развитие с возникновением городов-государств, вмешивается в ход естественного развития мужчин и женщин, заставляя их подчиниться поведенческим механизмам, влияющим на их образ мыслей и чувственное восприятие, эмоциональные реакции, физиологию. Категорическая необходимость работы берёт своё начало в основополагающем принципе радикально нового устройства общества.

Целью бесконечного присвоения земных и человеческих ресурсов и полного на них права довольно скоро стало не обеспечение хлеба насущного, а накопление оплачивающих его денег. На первом месте оказывается не пропитание, а прибыль. В деньгах воплощён примат меновой стоимости над потребительной стоимостью. Накопительное свойство денег неразрывно связано с возникновением власти меньшинства в ущерб многим.

Взлёт продуктивизма³ подорвал, замедлил и сбил с пути запущенный обществами кочевников и собирателей процесс, который кое-как приближал человека, освобождающегося от животного начала, к его главной особенности – к самосозиданию.

Обращение жизненных сил в рабочую силу – это первая жертва, на которую с самого детства обречены мужчины и женщины, выживающие в общественных джунглях, где всё ещё царит ненасытный, абсолютно животный инстинкт хищника, необузданная жажда присвоения, порождающая соперничество и непрерывные битвы.

Эта регрессия низводит Человека в широком смысле слова на стадию, которая не является в полной мере ни животной, ни человеческой. Происходит окончательный разрыв с групповой солидарностью – важной чертой пред аграрных культур, характеризующихся отсутствием войн, низким уровнем насилия и достойным положением женщин в обществе. Признаки устройства предаграрного общества сохраняются в коллективной памяти в форме легенд и мифов, рассказывающих о золотом веке и потерянном рае.

Насилие над природой, разграбление её ресурсов закрыли путь к единению с естественной средой, продолжавшей щедро питать всех желающих использовать её себе во благо.

Люди эпохи палеолита опытным путём развивали способность, дарованную человеческому роду: созидание самого себя и, как следствие, окружающего мира. На место эволюции в единстве с природой пришла война, цель которой – присвоение. Вознесённая на пьедестал жажда прибыли превратила земную и человеческую природу во врагов, вызывающих одновременно страх и презрение, в препятствия на пути «цивилизаторского» экономического прогресса.

Господство антифизиса (антиприроды) и в наши дни крепко держится своих позиций. В нашем мире тело всё ещё воспето как производственный механизм и покрыто позором как вместилище жизни, желаний и утончённых удовольствий.

И если философы, чаще послушно служащие богословию, чем восстающие против него, рассуждали о чём-либо относящемся к счастью или удовольствию с такой надменностью, в глубине таящей страх, с презрением и даже ненавистью, то разве это не очевидное влияние антифизиса, дуалистская мысль которого способна постичь лишь противопоставление, связывающее узами раздора и заговора тело функциональное, эффективное, спортивное, медицинское, военное, стахановское и его антипод – тело, доведённое до животной дикости и потерявшее человеческий облик в подчинении хищническому инстинкту – то тело, что превозносит де Сад и побуждает преодолеть Фурье?

Выживание – это отложенная форма жизни. На протяжении многих веков личность и коллектив пребывают в приспособленном для выживания аде. Немногочисленные заметные изменения в истории ограничивались лишь настройкой степени невыносимости, заданной чередованием периодов бури или затишья. А отложенная жизнь, жизнь без самой жизни, всегда так полна разочарования и горя, что отчаявшемуся воображению оставалось лишь воздать хвалу другой жизни, столь восхитительной и чудесной, что войти в неё можно только после смерти.

Безусловно, богатые влачат своё жалкое существование с большим комфортом, чем бедные, но познать счастье – об этом нечего и мечтать! Вина, страх, подавленные желания, постоянная угроза болезней так же неотступно преследуют их, и риск нелепой смерти будто множит призраков того безумия, о котором писали Эразм, Брандт и Кеведо⁴. Эксплуататоры и эксплуатируемые вместе вязнут в неизбывном ужасе, страшась ножа, который может в любой момент блеснуть лезвием в руке друга или врага. Разлад мыслей и чувств, вспышки бессмысленного насилия происходят неожиданно, подчиняясь непостоянным, абсурдным законам.

Но именно этот абсурд станет отправной точкой пути, который прокладывает человеческое сознание.

Понадобились годы, века смиренного согласия со всеми выпадающими на нашу долю испытаниями, чтобы принять тот отрыв от самих себя, что извращает наши желания и толкает нас к преждевременной смерти.

В какой религиозный или светский мазохизм мы готовы впасть, чтобы объяснить божественной карой, Грехопадением, на которое нас обрёк небесный закон или наша онтологическая ущербность, ту подавленность, что терзает нас и приносит страдания окружающим?

Расхищение земных благ во имя прибыли превратило наш мир в «долину слёз», где женщина, мужчина и их дитя должны «в поте лица своего добывать хлеб свой». Библейская фраза с завидной точностью передаёт тот разрыв, отход от намеченного пути, с которым сталкивается процесс эволюции, когда за несколько тысячелетий цивилизации, в основе которых лежало кочевничество, собирательство, равенство мужчины и женщины, превращаются в цивилизацию интенсивного земледелия и конкурентной торговли, а общество становится иерархическим, оседлым, патриархальным и военизированным.

Подводя итог. Человек оказался во власти цивилизации, подменяющей его бытие обладанием. Господство работы вплоть до наших дней опустошает творческий потенциал, являющийся истинным богатством женщин и мужчин. Любое живое существо, смысл жизни которого оказывается сведён к получению прибыли и работе, приравнивается к товару, объекту торговли. Неважно, присваивает ли он себе интеллектуальную должность, устанавливающую власть головы над телом и господина над рабом, или же занимается ручным трудом, подчиняясь диктатуре разума и раболепно пресмыкаясь перед начальником, отдающим приказы, – любой работник так или иначе обладает статусом товара.

Выживание – это извращённая жизнь. В процессе эволюции нашему виду была дарована особая привилегия – способность изменять самих себя, меняя мир.

В эпоху палеолита особую роль играла способность создания обитаемой природной среды при помощи собирательства, которое в условиях земного изобилия благоприятно воздействовало на творческие силы мужчин и женщин, идущих путём постепенного становления. Вынужденный отказ от живого и осязаемого изобилия во имя рабочей силы, отнимающей жизненную энергию и превращающей мир вместе со всеми его обитателями в товары, не мог не нарушить психологического равновесия, и в этом разладе уже нельзя понять, кем прочерчены – человеком или зверем – бесплодные дороги Судьбы.

Неразличение жизни и выживания вызвано пребыванием в ложной реальности, заданной системой эксплуатации человека человеком, на которой строится наша рыночная цивилизация. И станет ли кто-то настойчиво утверждать, что потребность в хлебе насущном оправдывает необходимость работы, если меньшинство уже давно обогатилось за счёт трудящегося большинства, вынужденного покупать блага, которые оно само и производит?

Возложить на алтарь работы свои желания – значит пожертвовать бытием ради владения, радостью ради приобретения.

Владелец не наслаждается своими благами, а лишь трудится ради их преумножения. Посредством махинации занятие творчеством было подменено жалкой механической деятельностью, которую регулирует диктатура денег, отравляющая каждый поступок живого человека. Опустошительный эффект этой подмены ощутим даже в самой интимной сфере, когда утончённые и совершенные выражения нежности уступают место бесчувственному удовлетворению, закрытому для любви.

Сапатистская автономная зона в общине Альтамирано. Август 2018.

Фото Карлоса Огаза

Выживание – это сознательно созданное и обустроенное неблагополучие. И если метафизике угодно видеть в нём онтологическую ущербность или природную неполноценность, то это всего лишь циничные высказывания, и в наши дни поддерживающие вечную ложь, которой окутано всё наше существование.

До какой степени озлобленности и отчаяния нас доведёт привычка терпеть невыносимое? Неужели жизнь – это то существование, что мы влачим от колыбели до гроба в роли хищников или навьюченных ослов?

Получить диплом, место работы, повышение, банковскую карту, обладать властью и авторитетом, положением и должностью – всё это не значит быть. Быть – значит ощутить желание жизни, чтобы научиться жить в соответствии со своими желаниями.

В какое унижение и добровольное рабство мы готовы впасть, выживая и ползая на коленях в потёмках мира, смерть и несчастье в котором окрашены в гораздо более чарующие тона, чем счастье и жизнь? Своим вопросом я вовсе не хочу утяжелить бремя смирения лишним грузом вины. Этот вопрос – плод моего гнева, моего нетерпеливого желания увидеть, как наши зрение и слух очистятся от всего засоряющего их: от вездесущего гнёта денег, прибыли, власти, меркантилизма, презренной рукой заглушающего крик угнетённой жизни.

В лабиринте, через который тянутся надежды и неудачи существования, нет места радости. Закоулки, в которых пытаются вырваться на свободу глубокая грусть, угрюмая скука и отчаяние – всего лишь тупики:

наркотики, трудоголизм, попытки избавиться от подавленных желаний, вызванное фрустрацией насилие – всё попадает в покупательские тележки, расставленные повсюду ради выгоды. И как не очароваться смертью, если жизнь под замком и запретом? Смерть – такой же источник прибыли. Смерть природы, народов, животных, океанов, лесов. Полчища транснациональных компаний, политических мафиози и смиренно голосующих за них избирателей образуют партию Старухи с косой, безраздельно властвующую над нашим временем.

Ни личности, ни обществу ещё не удалось освободиться от жестокого гнёта истории, жертвами и создателями которой они являются. Но на протяжении многих веков самые смертоносные проявления нашей цивилизации были заперты в границах, которые всё больше и больше расширяет ускоряющийся технический прогресс, постепенно устанавливающий своё имперское господство над всей планетой.

Современный вариант старой модели экономической эксплуатации, капитализм, всегда разжигал войны и сеял нищету. Но ещё никогда в его свирепстве и жажде разрушения не было столько цинизма и холодной решимости.

Капитализм разоряет природу, наносит непоправимый вред, повсюду разрушает жизнь. Ещё вчера в его арсенале были похвальные речи прогрессу, общественному благу, потребляемому и покупаемому счастью. Теперь же капитализм не утруждает себя поиском филантропических доводов, черпаемых из бездонного колодца лжи. Он ставит нас перед свершившимся фактом. Он – машина для получения прибыли.

Конечно же, шестерёнкам этого механизма нет никакого дела до человеческих надежд и стремлений, но они недооценивают, насколько легко железные зубцы сцепляются друг с другом, выскакивают из своих креплений и распадаются. Против гигантской машины, чья программа – превращение мужчин, женщин и детей в объекты (следовательно, в товары), мы выступаем с оружием, которым никогда не завладеть этой огромной мясорубке, – в наших руках сила вечно возрождающейся жизни, всеобщей созидательной поэзии.

Вплоть до 1950-х годов капитализм извлекал основную выгоду из отрасли производства. Его главный лозунг – всё во имя производительности. Именно в это время рабочее движение отстаивает в бою с капитализмом свои социальные блага. Повышение заработных плат придаёт остающемуся жалким выживанию оттенок надёжности, ответом на которую стали акты протестной борьбы, пусть и они были тронуты гниением политической и профсоюзной бюрократизации.

Деколонизация, предпринятая странами, до настоящего момента вкладывавшими всю свою колонизаторскую мощь в вероломное разграбление чужеземных богатств, грозит дефицитом необходимых для роста капитала продуктов. Мы наблюдаем переустройство капитализма. Сектор производства постепенно угасает, уступая место новому виду колонизации, влияния которой не избежит Европа, а сталинская империя обретёт в ней свою гибель.

И вот уже экспансионистская политическая стратегия США предоставляет свою помощь пострадавшим в недавних войнах жителям восточных стран, прикрываясь фразами из Евангелия и постулатами человеколюбия. Им «предлагалось» извлекать выгоду из потребительских товаров, изобильно представленных системой распределения. В скором времени сфера потребления станет гораздо более значительным и надёжным источником прибыли в капиталистической системе, нежели сектор производства.

Предприниматели настойчиво требуют внушительных государственных дотаций, ссылаясь на необходимость модернизации своих заводов и предприятий. Получив деньги, они и не думают обновлять рабочие инструменты, а закрывают лавочку и выбрасывают подальше ключ.

Повсеместно вырастающие супермаркеты приносят ощутимую пользу: благодаря им воскресает миф о райском изобилии. Самые разнообразные товары стали доступны всем, нужно лишь выбрать и свободно взять с полки то, что понравится. Единственная проблема в том, что свобода заканчивается там, где начинается очередь на кассу. Разве можно найти более точную иллюстрацию для управляющей нами тоталитарной демократии?

Агрессивная требовательность, присущая сектору производства, постепенно утихает. Теперь потребление – это единственный способ потратить заработанные деньги. Несколько раз в неделю рабочий меняет свой трудовой комбинезон на приличный костюм потребителя благ. И каких! Упаковка этих товаров важнее их наполнения, а кричащая зрелищность заменяет им содержание. Ценность пары ботинок определяется не надёжностью и удобством, а тем образом роскоши, который она способна сообщить владельцу в соответствии с текущими законами моды. И пока полезной обществу работы становится всё меньше, в полную силу расцветает паразитизм, дающий развитие системе бесполезных услуг.

Рекламное продвижение чего бы то ни было повлечёт за собой появление новых политических взглядов. Крах традиционных идеологий: социализма, коммунизма, либерализма, фашизма и всех прочих — побуждает кандидатов обращаться с избирателями как с клиентами, для завоевания доверия и внимания которых достаточно убедительной рекламной кампании.

Кандидат нового стиля виден насквозь. Речь не идёт о мужчине или женщине, вдохновлённых идеями, но о существе, поглощённом лишь одной идеей – завладеть властью.

Толпой манипулируют с давних времён. Устаревшие религиозные догматы и идеологии XIX и XX веков демонстрируют это в полной мере. Новшество лишь в том, что больше не нужны убеждения, фанатизм или агитация в рамках какой-либо идеологической программы, для того чтобы водить за нос простаков. Вспомните противоборства прошлых лет, и вы увидите, с какой послушностью современные избиратели, подобно покачивающемуся на волнах косяку рыб, устремляются в сети, где каждый из них будет демократически подсчитан.

Беатриз Аурора. Постер «Команданте Рамона и сапатисты»

Клиентелизм оказывает неоценимую помощь в одурачивании масс. Пролетарское сознание сплющил каток консюмеризма. И пролетариат деградировал до состояния плебса, вялой и временами мятежной массы, преобладавшей в доиндустриальную эпоху.

И всё же по многочисленным знакам удаётся понять: завоевания капитализма ничтожны, раболепного смирения добиться не удалось. Когда потребительский капитализм торжественно провозгласил план Государства всеобщего благосостояния (Welfare State), счастливой страны для каждого и каждой, поднялась волна всеобщего несогласия и протеста. Презрительным плевком были отвергнуты удовольствия рынка, тоскливая участь служащего, комфортабельные условия – «подарок» для обустройства выживания. Радикальность действий оккупационного движения мая 1968-го⁵ продемонстрировала резкое неприятие мира, где всё покупается и продаётся. Сокрушительные удары были нанесены по работе, патриархату, власти, авторитету, запретам, торговле, чувству вины, жертвенности, мизогинии. На наших глазах загорался огонь жизни, солидарности и великодушия, расцветала воля к независимому и бесплатному жесту, дару. Ослепительной вспышкой неистовая сила противопоставила жестокости и грубости старого мира новое общество, стремящееся к счастью, истинной свободе и желанию, разрушающему цепи угнетения.

Оккупация мест, названные владельцы которых – Государство и его мафиозные спонсоры, не была лишь вызовом, обычным проявлением мятежного духа. Так намечался план другой, новой жизни, освобождённой от рыночной рабской зависимости, план общества всеобщего самоуправления, в котором вступают в диалог личность и коллектив, а права человека ставятся выше права на убийство и угнетение.

Пусть волне консюмеризма и удалось захлестнуть и подавить надежды, связанные с протестным движением, но гораздо важнее то, что в недрах земли теплится неосуществлённая мечта, ждущая удачного случая, чтобы вновь расцвести. Возвращение консюмеризма во многом напоминает восстановление монархической власти, тщетно пытавшейся уничтожить вклад Великой французской революции в прогресс человечества, отменить который не под силу даже ножу гильотины.

Капитализм нового стиля отныне способствует, сам о том не подозревая, возвращению идеи самоуправления, воплощённой на практике либертарными сообществами времён Испанской революции. Масштабы разложения и распада с гнетущей ясностью показывают, в каком тупике корчится, бьётся и задыхается всё живое. У времён года больше нет цветов. Вместо радости жизни – скорбные и мрачные празднества, акты удовлетворения приступов фрустрации и тоски под «чёрным солнцем меланхолии»⁶.

И у консюмеристского капитализма теперь новая важная задача: исступлённо множить спекулятивные сделки, цель которых – быстрое получение прибыли за счёт биржевых операций. Последние заводы и производства отправляются в утиль, а потом распродаются за бесценок на Бирже, несмотря на пользу и выгоду, которую они ещё могли бы принести. Вполне конкурентоспособные фирмы оказываются раздавлены одним жадным ударом во имя роста биржевого курса. Так в прошлом веке сжигали излишки кофейных зёрен, чтобы избежать падения цен на рынке.

Работа превращается в управление паразитарными бюрократическими услугами или, как подсказывает принуждённый к обеднению язык, в менеджмент. Испаряется сама идея полезной для общества работы, уступая место искусственно созданной потребности, из которой капиталистическая жадность делает единственно верный ориентир эффективности – получение дохода.

Вместе с тем трудящиеся массы, ещё недавно обеспечивавшие капитализму богатство, ныне отброшенное ради биржевых спекуляций, оказываются в ситуации растущей нищеты и социального отторжения.

Торговые храмы потребительских наслаждений подвержены той же угрозе, что и обеспеченное комфортом выживание, пусть даже ложные конструкции Welfare State уже обвалились. Виртуальные деньги пожирают сами себя: они питают сделки, но не могут накормить голодных.

Паразитарная работа – ещё один образ финансового паразитизма, личной охраной которого является Государство.

Как ни странно, в условиях полного отчаяния и подавленности исчезающее пролетарское сознание даёт место возрождению человеческого сознания. В этом нет ничего загадочного. Пролетарское сознание – это всего лишь форма социального существования, заданная повседневным опытом рабочего, вступающего в борьбу с жестокой действительностью. Закрепление этой формы произошло на определённом этапе исторического развития – в период чудовищного взлёта капитализма и спровоцированного им роста индустриализации, на заре XIX века.

Как рабы и крепостные являлись продуктом аграрных тиранических режимов, так и их пролетарские братья и сёстры образуют собой массу батраков, из которой извлекает прибыль капитализм. И если пролетарии видели своё положение более ясно, чем плебс античного мира и Старого режима, то только лишь потому, что ещё не оперившийся, новоявленный капитализм так гордился своей победой над обскурантизмом. Он мнит себя наследником энциклопедистов, Дидро, Вольтера, Руссо, эпохи Просвещения. Разве не он дал торжественную клятву превратить Человека в нового Прометея?

Промышленный магнат бросает вызов богам, освобождая божье творение от цепей повиновения священному. Он несёт народу прогресс так же, как и его наследники, что двумя столетиями позже осветят потребительские заводы неоновыми огнями, манящими обещанием земли обетованной.

А лучи Просвещения новоявленного капитализма проливают свет и на трущобы, где царит ужасающая нищета трудящихся масс, на разрыв между гуманитарным дискурсом (по большому счёту, обращённым к небу) и земной реальностью шахт, заводов, прокатных станков, где рабочему приходится надрываться ради куска хлеба.

Ад, врата которого увенчаны лозунгом «Arbeit macht frei»⁷, якобы вёл в райские сады, и именно он стал местом зарождения пролетарского сознания. Именно в этом аду оно приобрело очерченную форму, возделывая плодородные земли, усеянные остатками сохранённых буржуазной мыслью радикальных освободительных идей и человеческого великодушия, из которых мог бы взойти богатый урожай. Эти остатки подпитывали идеи открытого к самосозиданию общества без классов и иерархии. Пролетариат как социальная роль всегда представлял препятствие, которое необходимо разрушить, как бы ни уверяли в обратном сторонники рабочизма⁸.

Жёлтые жилеты на Елисейских полях в Париже. 24 ноября 2018. Фото Бенуа Тессье

Всеобщее человеческое сознание пробуждается под влиянием разрушающегося сознания пролетариата, одной из его исторических форм. Классовая борьба – пора бы это заметить – уже давно превратилась в борьбу за право на жизнь, в освободительную войну за личную и коллективную независимость от всех форм власти.

Из господства вельмож и богов, словно из гноящейся раны, сочился обскурантизм, гарантировавший их незыблемое присутствие на земле и на небе. В наши дни оглупление происходит при помощи замутнения живого ума, чуткость которого позволяет человеку сопротивляться превращению в товар, сведению к цифре в числовом ряду, программированию машиной дохода.

Опустошение земли и жизни заставляет пошатнуться иллюзорную веру в потребительское счастье, в непрерывно покупаемые и продаваемые удовольствия. Над обеднённой формой жизни человеческого рода нависает угроза разорения, которую очевидные виновники гибели даже не пытаются скрыть. Безумная жажда наживы и водоворот денег превращают всё больше людей в расхитителей, готовых пойти на любую жестокость ради пачки купюр. Те же святоши и проповедники идеалов гуманизма забрасывают бомбами мирное население, пытают сопротивляющихся режиму и в победном танце смертоносных набегов окутывают планету затхлым запахом смерти, исходящим от приносящих прибыль груд мёртвых тел.

Какое изменение во взгляде, какая перестройка образа мыслей и действий откроет нам погребённую под ворохом вековой лжи очевидную истину: у нас нет другого оружия для борьбы со смертью, кроме укрепления существующей в нас жизни, кроме повсеместного распространения неотъемлемых прав всего живого.

Практическая поэзия меняющейся цивилизации – это перемены, происходящие во взглядах, мыслях и сердцах.

Стабильность слишком часто оказывается всего лишь прикрытием для бездействия. Мнение, согласно которому худший враг человека – это человек, кажется негодным и жалким не столько из-за самого содержания этого заявления, сколько от ложного ощущения установленной истины, уверенности в якобы неотделимой от человеческой природы фатальности.

И что же скрывается за этой якобы естественной агрессией, натравливающей якобы человеческое существо на себя и себе подобных? В чём скрыта истинная причина войн, источник смертной пляски, что задаёт ритм кровавых вакханалий нашей истории?

Знание, давно заражённое патриархальным консерватизмом и полное напыщенного маскулизма, с презрением изгнало из всех сфер жизни влияние женственности, пытавшейся проявиться в нравах, истории и культуре, в которой тоже – мы узнаем об этом с заметным опозданием – разворачивалась своя охота на ведьм.

Активист Жёлтых жилетов с плакатом «Жизни – да! Выживанию – нет!»

Площадь Италии, Париж. Ноябрь 2019.

Фото Сирила Занеттаччи

Не погружаясь в разворачивающиеся между археологами и историками споры, отныне можно с большой долей уверенности объявить, что жестокие войны и всераз-рушающее насилие суть плоды иерархического общества, экономического устройства, эксплуатирующего земную и человеческую природу, цивилизации, чья основная отличительная особенность – превращение мира в товар.

На определённом (вполне датируемом) этапе своего развития человеческий род подвергся регрессии, он был сбит с пути самосовершенствования. У жизни мужчин и женщин была отнята – или же похищена – возможность развития в единстве и гармонии с окружающей средой. Такая жизнь приходит в упадок, превращается в полуживотное существование, и всё это – результат злополучных экспериментов, пагубное влияние которых мы продолжаем ощущать на себе.

По всему миру дряхлая тирания власти и прибыли задыхается прямо на наших глазах, застилая наш взор, пытаясь схватить и удушить нас в своём приступе агонии.

Застряв в этой канализации, устроенной абсолютной властью денег, сливающей всё в поток нечистот, как можно не опомниться, не взвиться прочь из этой клоаки, чтобы достигнуть другого берега, где наконец будет воздух и желание жить, которое невозможно вытравить из нас никакими репрессиями?

Восстановить в правах всё человеческое – значит осознать тайную силу, которой лучится любое истинное желание, желание жизни.

Однако потребительская деколонизация следует за обнищанием, готовым разрушить повсюду выросшие фабрики ложных желаний. Посреди этого запрограммированного коллапса нам остаётся лишь выбор между тем, чтобы присоединиться к падению и краху (партия смерти с радостью примет новых членов) и попыткой смелого приключения – решиться на полное изменение мира. Мы сталкиваемся с гордиевым узлом, который необходимо разрубить.

Неужели вам не хочется разрушить давящие стены тоски и скуки, ринувшись навстречу новому опыту, радикально порывающему с любой формой организации, любой иерархией, властью, внешним надзором, безжизненной мыслью?

Разве в вас не горит желание самоорганизации, способной вернуть плодородие самой иссушённой земле?

Несомненно, система эксплуатации человека и природы перевернула мир до основания и необратимо изменила его. Никому не придёт в голову отрицать масштабы прогресса, произошедшего с ранних веков истории до наших дней.

И каковы достижения этого прогресса? От копья до ракеты, от сохи до трактора, от ручного переписчика до компьютера, от Гиппократа до биотехнологии – проделанный путь впечатляет. Впрочем, не менее впечатляющим кажется то, насколько малое расстояние отделяет поджог и разграбление города-государства Лагаш в третьем тысячелетии до так называемой нашей (христианской) эры от груд мёртвых тел в Освенциме, от югославских войн, от геноцида в Руанде.

Повсеместное стадное заражение популистскими, фашистскими и неонацистскими идеями демонстрирует, сколь малыми достижениями может похвастаться человеческий прогресс по истечении нескольких тысячелетий.

Приятно посмотреть на гладкие рожи тех, кто присоединяет свой голос к бельканто, воспевающему идеалы гуманизма. Они всё твердят о гитлеровско-сталинских ужасах, бормоча и приговаривая: «Больше никогда!», а в двух шагах от кафедры, с которой раздаются их речи, полные бахвальства, повсюду: от дешёвых забегаловок до университетских туалетов – блестящие умы в духе Селина отрыгивают мысли о том, как бы засунуть за колючую проволоку всех неугодных.

Безусловно, есть от чего потерять надежду в Человека, как неустанно повторяет хор смирившихся. Что до меня, то я скорее прихожу в отчаяние при взгляде на этих святош, беспрестанно жалеющих себя и окружающих. На это отродье, которое скорее продолжит корчиться и ползать, подобно червям, чем попытается сделать возможное и невозможное, вооружившись практической поэзией, подпитываемой непреодолимой жаждой жизненного счастья.

И всё же пусть эти черви не приводят нас в отчаяние! Хоть их удел – питать партию смерти, может случиться, что из их кокона родится бабочка, и нежное трепетание её крыльев изменит весь мир.

Иероним Стридонский, известный апологет антисемитизма, признанный католической Церковью святым, в IV веке пишет, что побеждённым и изгнанным из Иерусалима евреям было позволено приходить к стенам разрушенного Храма и оплакивать его, погружаясь в воспоминания о своих военных поражениях 70 и 135 годов. Эта небольшая историческая заметка нужна лишь для того, чтобы избавить от любых религиозных коннотаций выражение «стена плача», приобретающее, увы, всё более широкое значение, выходящее за границы истории Иерусалима.

Отчаяние возводит вокруг и внутри нас железный каркас, постепенно бетонируемый чувством бессилия. Это оказывает существенную помощь капитализму, пытающемуся замаскировать трещины, намечающиеся на рушащихся стенах его крепости. Наименее глупые или же наиболее честные придворные экономисты открыто говорят об угрозе взрыва системы. Нельзя сказать, что этот вывод подталкивает к раскаянию, скорее, он возбуждает мафиозную жадность тех, кто готов в исступлении выскребать последние остатки прибыли в ожидании финансового краха. И пока в близости объявленного банкротства всё возрастает приносящий прибыль распад всего живого, эксплуатируемые массы упорно преклоняются перед голым, покрытым язвами королём, сценическими уловками подготовленным к конкурсу красоты.

Фрагмент уличного граффити Жёлтых жилетов на тему работы Э. Делакруа «Свобода на баррикадах».

Париж. 2019

Веками волны наших протестов разбиваются о скалы угнетения, распадаются на клочки озлобленной пены, чтобы затем отхлынуть и влиться в апатичную повседневность, в которой слепое насилие раскручивает водовороты нелепой войны всех против всех.

Разрушительное последствие этих разбитых волн восстаний (зачастую вдохновлённых фантазмами, а не новым революционным проектом) – в превращении отчаяния в опасный инструмент угнетения, который держит в своих руках экономическая, социальная и политическая власть. Первая цель её технического прогресса – искажение, засорение и подавление импульсов жизни, без которых невозможен человеческий (единственно важный) прогресс.

Капитализм устойчив и мощен настолько, что любая надежда на его уничтожение тщетна и иллюзорна (о его разрушении не стоит и думать!) – вот мнение, умышленно вбиваемое в головы народов во всех уголках мира, заставляющее их всё глубже погружаться в болота летаргии. Добровольное рабство водружает унылую звезду, провозглашая неизбежность злого рока. «Ад – это другие», не правда ли?

И разве устрашающий эффект не создаётся руками тех интеллектуалов, что время от времени появляются и пропадают из культурной сферы, словно кролики из шляпы фокусника? Эти наследники Кассандры следуют зову ясного разума, обязывающего их открывать глаза невежественной черни на всемогущество капитализма, этого Протея, чьи острые зубы и когти проникают всюду, прощупывая нас с головы до ног и погружаясь в глубины нашего естества. Он – истинный Левиафан, наделённый властью отражать любые угрозы и уничтожать своих врагов. Величие его осанки сообщает блеск славы тем безрассудным воинам, что помышляют его сокрушить. В штабах сопротивления и злополучной борьбы расцветает образ «бунта тем более прекрасного, поскольку он обречён на провал». И на арене, освещённой этим образом, то и дело сталкиваются в совокуплении и борьбе пророки неизбежного поражения и певцы «славной победы». Дельцам всех сортов нечего и беспокоиться насчёт этой пылкой воинственности, готовой капитулировать в любой момент.

Хватит заунывных песнопений среди руин! Система, против жестокости которой мы выступаем, была создана человеком вопреки всему истинно человеческому.

Чередой бесконечных экспериментов жизнь создала обитаемую среду, объединив условия появления и исчезновения столь разных существ, как динозавры и неандертальцы – представители цветущей ветви эволюции человекоподобных.

К чёрту пустословие метафизики, так долго окутывавшей тайной богатство опыта, из которого мы происходим и которому принадлежим! И если человеческое существо – всего лишь одна из частиц неустанно меняющейся жизни, то наибольший для нас интерес представляет то необыкновенное преимущество, что в плавильном котле вселенной было даровано именно нашему роду.

Мы напрямую связаны с развивающейся повсюду жизненной силой. Нам дана способность созидания самих себя и изменения мира, мы подобны самой жизни, которую превращение творческого потенциала в рабочую силу вскоре низведёт до уровня чудовищной карикатуры, внеземной сущности, бога, пожирающего жертвуемую ему мужчинами и женщинами энергию.

Подчиняясь весьма сомнительному выбору, наши предки запустили злосчастный процесс (несмотря на его фундаментальность, находятся и другие примеры саморазрушительного направления мысли: расщепление атома представляется схожим явлением). Они сменили общество, развивавшееся в единстве с природой, на преступную экономическую систему насилия и грабежа, извращающую земную и человеческую природу. Поносить и клеймить их позором бессмысленно, это лишь втянет нас в бесконечный спор с теми апологетами патриархального строя – от Гильгамеша до историков и археологов – что уверенно утверждают: возникновение земледелия и торговли «даровало» наиболее надёжную гарантию всеобщего благосостояния.

И мы всё ещё тоскуем по неизведанным землям, которые нам так и не хватило решимости открыть.

Рабскому мышлению принадлежит пестуемая и передаваемая из поколения в поколение идея о том, что мы никогда не сможем освободить землю от цепей, превративших прекрасный сад в тюрьму.

Объявить о том, что мы не желаем ни жить на коленях, ни умирать стоя – разве это не станет решением, дающим шанс прорваться хлещущей силе, уничтожающей врагов природы и человеческой жизни?

Гнев и негодование переполняют нас. Нет ни одной улицы, ни одной гостиной, города или деревни, где они бы не скапливались, безумно желая хлынуть, взвиться до неба яркой вспышкой, выплеснуться. Каждый день рыночная экономическая система убивает тысячи мужчин и женщин. Превращённые в источник дохода морские берега усеяны трупами, напоминающими о погибших в попытке бегства от нищеты и войны мигрантах. Но рынок – не цунами и не природная катастрофа. Это огромный механизм, и мы отказываемся быть его послушными шестерёнками.

Активисты «Индигнадос» с баннером «Ошибка системы». Мадрид. 17 мая 2011. Фото Доминика Фаже

Случается, что ярость и негодование могут помериться силами с Левиафаном. Порождающие озлобленность, ложь и лицемерие, эти чувства подогревают отмщение, которым с наслаждением упивается недовольное стадо. Увы, восстание баранов чаще приводит не к убийству мясника, а к всеобщей скотобойне.

Когда слепой гнев обрушивается на козлов отпущения, превращаясь в нелепую войну, что происходит в лагере несогласных? Подстрекательство к насилию, нашёптываемое стадными чувствами популизма, национализма, гомофобии, фундаментализма или неонацизма, чаще всего провоцирует усиленную гуманную реакцию. Отказ от жестокости и насилия образует защитный фронт, эмоциональный накал которого заглушает голос разума. Такой ответ не может считаться адекватным в ситуации, подходя к которой нужно, по меньшей мере, отдавать себе отчёт в том, что мы не сможем победить партию смерти её же оружием. Оружием, несущим смерть.

Я не осуждаю тех, кто прибегает к насилию (враги жизни и природной среды называют их «разрушителями»), но лишь не готов согласиться с непоследовательностью их гнева. Да, этот гнев вспышками коктейлей Молотова освещает мир, погружая его в ослепительное торжество. Да, своими громкими криками он разрывает утомительное монотонное жужжание шестерёнок запрограммированного выживания. Короткий момент свободы, добытый гневом, лучится надеждой на то, что жизнь может быть другой.

Не впадая в столь мучительное исступление и прибегая к большей рассудительности, «разрушитель» мог бы прийти к гораздо более удовлетворяющим и существенным результатам. Отмежевание от практики прибыльных разрушений, к которой прибегает государственная и финансовая мафия, было бы гораздо более очевидным, начни он устанавливать свободные зоны, оккупировать освобождённые от государственного и рыночного захвата территории и создавать островки бесплатности и свободы, способные вклиниваться в застывающий бетон глобализации с эффектом гораздо более разрушительным, чем у нитроглицерина, не говоря уже о фульминате ртути или коктейле Молотова.

Бунтовщик, превращающий поджог банка в предмет своего славного военного подвига (даже если он не так глуп, чтобы считать этот акт ударом по банковской системе), остаётся существом, озлобленность и жгучая жажда мести которого не позволяют ему познать счастье разрушения препятствий, стоящих на пути к удовольствию. Такой воин соглашается на бездумное и стремительное удовлетворение, на неполное наслаждение, подобное преждевременной эякуляции. Устаревший жертвенный рефлекс мешает внутренней жизни бойца расправить крылья. Освободиться от гнева, колотя кулаками в стену, – какая чушь! А вот всеобщий, объединённый и разумный гнев мог бы разбить вдребезги решётки прибыли, сдерживающие, угнетающие и сковывающие нас.

Подсказка. Неужели хоть одна демонстрация, какой бы мирной она не желала себя видеть, сможет избежать лицемерных обвинений простаков в том, что они называют разгулом насилия, будто насилие не является следствием государственного и бюрократического угнетения, носящего полицеиский шлем? К тому же эти заговорщические столкновения потворствующих друг другу мостовых и слезоточивых гранат придают зрелищность требованиям мирных демонстрантов, что не может не нравиться выступающим.

Создание самоуправляемых сообществ дарит надежду и радость. Антипопулистские и антифашистские столкновения – всего лишь часть цирковых игрищ, в которых чахнет общественное сознание. Находящиеся на пару ступеней выше по социальной лестнице мужчины и женщины, в чьих руках сосредоточены дела и деньги, с удовольствием этому аплодируют.

Государство доходит до такого цинизма, что ему уже нет дела до массовых выступлений, требующих отмены абсурдного и несправедливого постановления. Не завладело ли государство правом на самовольное утверждение законов во имя демократической деспотии? Государство обращается с протестующими как с охваченным плебейским духом сбродом, ведь ему ясно, чем заканчиваются эти всплески недовольства. Как только «масштабное» выступление закончено или же традиционно разогнан и подавлен мятеж, каждый вернётся к себе домой, безуспешно пытаясь скрыть уныние под маской хвастовской болтовни по поводу выполненного долга. Столкнувшись с крушением надежд на перемены, протестное движение превращается в гам и суету. Гнев замыкается на себе, продолжая углублять ту пропасть отчаяния, в которой вот уже много веков заперто наше существование.

«Индигнадос» на демонстрации с плакатом «Возмущение продолжается, потому что худшее становится хуже». Барселона. Май 2012

Для установления власти порядку нужен элемент беспорядка. Неважно, каким будет водружённый флаг: ксенофобия, мизогиния, гомофобия, национализм, религия, идеология или моральная добродетель. Даже так называемые революционные организации и движения, сделавшие радикализм профессией, своими жестокими внутренними конфликтами показывают, что и им не чужда практика избрания козла отпущения, которую так умело применяет Государство. В этом шкафчике с множеством ящиков скоплено и теснится всё, на что можно навесить ярлык терроризма. Исламистские атаки здесь соседствуют с бунтом, поднятым в Нотр-Дам-де-Ланд⁹ земледельцами, сельскими жителями, животноводами, защитниками природы, пивоварами, булочниками, независимыми строителями, степень опасности которых демонстрирует вторжение 2 500 полицейских, чьи силы были направлены на разрушение сельских построек, коллективных огородов и фантазийных жилищ.

Что до транснациональных компаний, то они остро нуждаются в хаосе, дающем полную свободу рукам дельцов, плетущих свои интриги и проводящих махинации. Множащиеся абсурдные или надуманные конфликты порождаются ими, ведь в этих склоках растворяется и иссякает гнев, теперь уже не представляющий опасности для их газовых сланцевых скважин, загрязняющих атмосферу вредными для жизни веществами.

В то же время власть денег обедняет человеческое сознание, разрушает чуткость ума, превращая мужчин и женщин в безмолвных и бессовестных скотов. Развязанные руки туристической и строительной мафии изгоняют жителей городских кварталов и сельских поселений, закатывая захваченные территории в бетон прибыли. За пригоршню долларов сельские жители продают свои земли, позволяют загрязнить некогда чистые природные зоны. Рабочие производят оружие, вырубают леса, участвуют в повсеместном нанесении вреда миру, закрывая глаза на то, что сами становятся жертвами этой системы: высокая оплата смертоносной работы и доступ к супермаркетам покрывают всё. Малейшее волнение заглушается звоном святых монет. Щелчок открывающейся кассы парализует толпу.

Опыт новой жизни, намеченный в Нотр-Дам-де-Ланд, не смог вызвать волны протестов. Тихонько осесть в своей долине слёз – это отличная помощь Государству в экономии слезоточивого газа.

Закрывать глаза и уши, когда цинизм и бахвальство «лиц, принимающих решения», продолжают вгрызаться в землю траншеями всемирного опустошения – значит привести человеческое существо к такому унижению, которого самые жестокие тиранические режимы добивались через масштабные акты насилия. Немногие эпохи дошли до такой степени бесправности и униженности настолько пассивно, смиренно и даже охотно.

С другой стороны, гневные завывания не приведут к падению установившейся системы эксплуатации. Даже если насильственными способами иногда удаётся добыть какую-нибудь реформу, добиться отмены постановления, предотвратить нанесение вреда природе, то о дальнейшем не стоит и говорить. Потеряв на миг равновесие, власть быстро приходит в себя, продолжая прятать концы в воду и заговаривать нам зубы.

Мы так и будем топтаться на месте в этом тупике, если не решимся превратить в пространство осязаемого опыта те места, в которых люди вступают в борьбу против вредоносных вещей, навязанных диктатурой прибыли. Я считаю бесполезной тратой энергии любое действие, совершённое не во имя жизни и поэзии, создаваемой каждым и каждой с осознанием неповторимости своего бытия, своего непрерывного развития и становления.

Мы живём в извращённом безжизненном мире. Наше существование – лабиринт, где в бессмысленном блуждании мы избираем путеводной звездой луч смерти.

Надуманные небесные законы, руководившие жизнью на земле, являются следствием разделения работы на интеллектуальную (отданную в руки господ) и физическую, отведённую рабам. Эти два вида работы дают представление о структуре иерархии, позже усвоенной торгово-земледельческими обществами. И если этот архаизм, полный патриархальной надменности и презрения к женщине, сохраняется до наших дней, то это многое говорит о степени отупения и слабоволия Человека, чьё самодовольство непомерно раздуто.

Как работа устанавливает власть над природой, так разум властвует над телом, искусственно разделяя голову (то есть «главного») и телесную материю, объект презрения и издевательств. Подобно угнетаемому классу, тело становится безмолвным рабом.

Юноша с французским триколором на Триумфальной арке в Париже. Май 1968

Мы всё больше отдаляемся от навязанных «сверху» стереотипов поведения, и каждый день миллионы мужчин и женщин становятся свободнее, прислушиваясь к пульсации жизни внутри себя, так долго и упорно подавлявшейся.

Теперь нам известно, что во внутреннем хаосе, когда-то названном «внутренней жизнью», решается наша судьба. На этом поле сталкиваются наши страдания, сомнения, наши воссоединения и примирения. Театральность фраз, неотвязно преследующих наши роли и сцены, открывает лживость спектакля извращённой жизни.

Мы желаем посвятить своё жизненное пространство истинной жизни. И нам не достигнуть этого, не положив конец той системе выбора, что привела мужчин и женщин к бесчеловечности и выживанию.

Ни одно радикально человеческое общество (я подразумеваю общество, основой которого является становление и совершенствование мужчин и женщин) не станет строить свой новый мир, не позаботившись об изгнании главных черт рыночной цивилизации: это иерархизация тела и общества; запрограммированный упадок и смерть; вечная разлука с самим собой; превосходство объекта над субъектом и обладания над бытием; торговый учёт, порождающий практики правосудия, категории вины и жертвы; хищничество с его властными играми, разворачивающимися на арене конкуренции.

«Обширная программа!» – сыронизировал один юморист, и не без основания. И всё же прежде чем насмехаться, присмотритесь, какое недоверие к власти, работе, мизогинии, патриархату, ценности жертвы и труда, убийствам растительной и животной природы царит в обществе со времён оккупационного движения мая 1968-го, несмотря на происходящие иногда спады. И вы понимаете, даже если не вполне уверены в этом, что возвращение к прежним режимам, прекрасным эпохам религиозного и идеологического угнетения – это ненадолго.

В то же время, как устойчиво ещё в наши дни господство ложных идей, проникающих в самые сильные и закалённые отряды сопротивления. За заседаниями суда торжествующего патриархата последовали трибуналы во имя революционной справедливости. Радикализм, мировой феминизм, военный и воинствующий гошизм с не меньшим удовольствием запускают шарманки обвинения.

Скажем прямо: зрелищные, потворствующие власти и сомнительные выступления активистов, отстаивающих идеалы гуманизма, веганизма или зоозащиты, не смогут положить конец мизогинии, коммунитаризму¹⁰, издевательствам над животными, стадному индивидуализму, эгоизму, потребительской зависимости и манипуляциям власти и денег. Лишь возникновение нового стиля жизни сотрёт те нравы, предрассудки и поведенческие привычки, из-за которых наша история превратилась в кошмарную клоаку, полную бессмысленной жестокости. В условиях угрозы, нависшей над всеми жителями земли, унизительному выживанию, к которому оказался принуждён человеческий род, остаётся лишь исчезнуть или преодолеть себя, создавая условия новой, лучшей жизни.

Спонтанная радикализация не перестаёт лучиться светом; не секрет, что гасит и зажигает эти лучи.

Что до возвращения к телу и природе – решение зависит только от вас. Никогда ещё исторические условия не были столь благоприятными для такого выбора. Несмотря на все плетущиеся и пытающиеся помешать нам заговоры, теперь речь идёт о простом и ясном выборе – выборе жизни, с которым не совладает ни один Левиафан. Знания Левиафана ограничены кругом смерти, он слеп от незнания жизни.

Индивидуализм – это извращённая форма индивидуальной независимости. О какой же независимости говорят эти образцовые индивидуалисты, бахвалящиеся свободой своего выбора? Вот они, самовлюблённые и запуганные, отстаивающие право громко крикнуть «Есть!» в ответ на приказ любого начальника, высасывающего им мозги. Их независимость вытягивается в струнку, стоит прозвучать, словно манку для утки, голосу, который согласно установленному списку наделяет их ролью, стадной отметкой, ярлыком, с которым стыдливо и гордо они себя отождествляют. Они готовы на всё, лишь бы нацепить на грудь этикетку, прославляющую или позорную, но превращающую их в граждан, представителей знати, военных, прогрессистов, реакционеров, политических деятелей, предпринимательниц, бретонцев, арабов, студентов, французов, недоумков, интеллектуалов – этот пёстрый веер болванок, ведущих к отчуждению, можно продолжать бесконечно.

Но к чему осуждать их? Все они – мелкий щебень в ковше разрывающего землю экскаватора прибыли. Изобличая самонадеянность и слабоволие согласных рабов, мы лишь усугубим чувство вины, и без того переполняющее их жизнь. К тому же ни для кого не секрет: моральными судами всегда управляет рука власти.

Важным кажется лишь задать каждому и каждой вопрос: есть ли хоть что-то живое в этих обозначениях, превращающих вас в послушно управляемые объекты?

Моя надежда направлена лишь на осознание нашей жизненной силы, абсолютное главенство которой разорвёт на куски удушающие цепи алчности.

Желание придать существованию человеческий смысл проистекает из вездесущей воли к жизни, в этом основание универсальной ценности субъекта. И каждое существо чувствует, что его внутренний субъективный мир – поле битвы, на котором человеческие желания постоянно сталкиваются с хитроумными сплетениями ложных запретов.

Желания, поднимающиеся из самого сердца, сливаются с голосом мира, противостоят навязанным, сфабрикованным потребностям, которые, по покрытому пылью времён выражению евангелистов, «вводят в искушение».

Процесс создания и воспроизведения товаров превращает в объекты всё, до чего может дотянуться. Одно из наиболее катастрофических последствий овеществления – это превращение живого в вещное, субъекта в объект, человека в товар.

Цепочки студентов, передающих булыжники для баррикад.

Улица Жозефа Луи Гей-Люссака, Париж. 10 мая 1968.

Фото Брюно Барбе

В мерзлоте экономической системы прибыли сознание покрывается льдом. Жадность разрывает солидарность на части. Алчность расстреливает великодушие и щедрость в упор. И в то же время, пока одни готовы отравить целый регион ради стабильной зарплаты, другие упрямо рвутся в бой за пространство жизни, которое они уверенно объявляют свободным от торговли и прибыли.

И пусть в глазах денежных мешков это сопротивление – безумие и глупость, на деле же оно демонстрирует богатство, возникающее от союза со всем живым на земле, без слов заключая пакт солидарности с природой, борясь с душащей её жестокостью.

Зоны сопротивления рождаются, множатся, исчезают и появляются снова. Настроение праздника, царящее в таких пространствах, содержит огромный творческий потенциал, о силе которого мы пока что едва догадываемся. Это не требующая ответа помощь, она возникает из нас самих – личностей, идущих путём самосовершенствования.

В том, что некоторым ярким умам удаётся создать трещины, зазоры и расслоения в сверхпрочном бетоне угнетения, нет ничего удивительного, это лишь внезапное пробуждение жажды жизни от долгого тяжёлого сна. Это всего лишь смена перспективы, движение, противоположное тем многочисленным историческим примерам тонущих в крови смертельных празднеств, переход к торжеству жизни через отчаяние в ситуации угнетения.

В перспективе развития жизни энергия, поглощённая запрограммированным саморазрушением, внезапно меняет вектор движения и вливается в поток самосозидания. Этим чувством были охвачены неизвестные участники взятия Бастилии, пусть только спустя время им удалось понять, как глубоко этот безрассудный жест изменил их жизни и течение мировой истории.

Радикальная субъективность – это борьба, которую каждый человек в качестве субъекта ведёт против упорно пытающегося превратить его в объект старого мира. В потоке жизни, этого без конца меняющегося и подвижного опыта, нет ни одного человека, которого бы не охватывало разрывающее противоречие, порождающее постоянную боль.

Тщетны попытки личности почувствовать и осознать свою внутреннюю уникальность, единичность и несравнимость с кем-либо или чем-либо ещё. Оплетающая сеть потребностей лишает её свободы и принуждает отказаться от необыкновенно богатого внутреннего потенциала (того духа, что древние греки обозначали словом демон, 8aipcov) ради отождествления себя с абстрактной, пустой и иллюзорной формой, симулякром бытия. Эта иллюзия соткана в мире денег, одновременно предоставляющем свободу действия экономически-общественному тоталитаризму и являющемуся ложной реальностью, законы которой основаны на присвоении, соперничестве, конкуренции и торговле.

Невыносимость жизни в мире, разграбляемом капитализмом, заставляет нас обратиться к «последнему шансу» – субъективности, вопреки своему униженному положению желающей стать всем.

Осознав силу, кроющуюся в радикальной жизни, личность осмеливается заявить о себе в качестве субъекта и решительно отмести не считающуюся с ней систему угнетения. Личность наконец-то завоёвывает право ставить свои желания на первое место, отвергая любые формы социального существования, в которых допустимым считается только то поведение, которое регулируют установки консюмеризма, деловых амбиций и эгоистичного расчёта.

При помощи осознанного выбора радикальная субъективность приходит к практической, жизненной поэзии, в которой находит отражение воля к жизни всех и каждого, каждой. Разве не в поэзии лекарство от страданий и боли, причиняемых выживанием? Разве не об этом говорят стихотворные строки Андре Шенье?

Борьба за независимость начинается с пробуждения радикальной субъективности. Выступающая против самовлюблённости и крайнего эгоизма, подпитываемых индивидуализмом, субъективность помогает вырваться из смирившегося стада, осмелиться заявить о своей несводимое™ к какому-то либо застывшему образу, роли, симулякру жизни. Раз уж мы изгои и отбросы общества, построенного на цифрах, то что может быть естественнее создания пространств, в которых бесплатная жизнь отбросит любые расчёты?

И разве муки взросления не приводят к отказу от себя, позволяющему произойти полному превращению в объект, до тошноты легко покоряющийся желаниям рынка?

И, увы, так часто тяга к независимости и самосозиданию превращается в абстрактную, оторванную от жизни идею, в озлобленное и истеричное притязание, заставляющее юношей и девушек выставлять напоказ напускную индивидуальность, полную фальшивых уловок и жестов, которые дают стадному консюмеризму материал для модных показов и дефиле.

«Они тебя отравляют! Радио, телевидение, покорность». Плакат Мая 1968 во Франции

Тоталитарная власть денег и извращённая жизнь-спектакль подталкивают детей и подростков к скотобойням. Разве это не очевидно? Ведь всякий раз, когда зарождается новое протестное движение, ребёнок, живущий в каждом из нас (он помогает нам справиться с трудностями), подаёт голос: «Я – не цифра в ряду, не коэффициент производительности, не схема потребления, не заводной солдатик, не единица статистики. Я – не шестерёнка механизма прибыли. Я – развивающийся и становящийся человек».

Это дыхание жизни, и, как бы слабо мы не ощущали его, оно наполняет воздухом наше время.

Радикальность наличном опыте. Радикальность – это та внутренняя борьба, которую я веду ради обнаружения корней живого в самом себе. Кто не участвует в вечной войне против механизма превращения в объект и товар, тот отказывается от радикальности в пользу радикализма.

Радикальная субъективность пытается связать опытом солидарной жизни те элементы, которые религии и идеологии превратили в звенья цепи, приковывающей узами рабства земную реальность к рукотворному божественному закону.

Чтобы начать борьбу за личную и коллективную независимость, мне было необходимо начать с укрепления своего физического и душевного здоровья не отрицанием смерти, а полным принятием жизни, заключением чувственного союза со всеми, кто ощущает в себе ту же страсть к жизни. Не прекращая быть собой и развиваться, я объединяюсь с другими, сохраняя пространство для их свободы и индивидуальности. Этот поэтический жест закладывает основу человеческого общества, освещая зазор между личным и общим счастьем светящейся радугой.

Радикальная субъективность познаётся на опыте личного и коллективного освобождения. Процесс овеществления, превращающий человека в объект, подчиняется экспансионистской логике рынка. То существо, которым я являюсь в своём личном бытии, нельзя свести к управляемой вещи. Я – личность, внутри которой вихрями сплетаются противоборствующие желания, разрывающие друг друга, пытающиеся примириться и обрести гармонию. Тело – это микрокосмос, открытие и изучение которого начинается вне образа того механизма, с которым в силу необходимости его отождествляет работа. Это целая вселенная, управляемая жизненной силой, и наши знания о ней полны чудовищных заблуждений, существующих со времён подчинения бытия обладанию, субъекта – объекту, радости и удовольствия – приобретению, а истинной свободы – свободе рынка.

Всё то, что человек переживает внутри своего тела в процессе становления, – сущая мелочь в глазах стороннего наблюдателя. Врачи, психологи, социологи, экономисты, криминологи, ораторы, чиновники, проповедники, предприниматели и предпринимательницы, политики – все они обращаются с ним как с одним из предметов. Разве мы недостаточно ясно даём понять тем, кто пытается запихнуть нас в ящик комода, что нам абсолютно наплевать на их планы?

Достаточно поменять угол зрения, и глобализация, уравнивающая живых существ и вещи в положении товаров, уступает место свободе жизни, которая дарует людям и вещам равенство в различии. Тот, кто удержался от соблазна закрыть на них глаза, сможет познать разум существ и вещей, в котором им так долго было отказано.

Одинокие, объединяющиеся. Чувство одиночества и беззащитности, возникающее от столкновения с ужасающими механизмами мирового рынка, могло бы стать ещё одной отметкой страдания на стене плача, если бы безрассудное упорство сопротивления не задавало так нужное нам – как личностям и как представителям становящегося и развивающегося рода — направление.

Мне на ум приходят строки из песни шуанов¹²: «Живём один лишь раз // И честь свою храним. ⁄⁄ Вперёд – веди нас, стяг, ⁄⁄ Чтоб к счастью мы пришли!» Именно об этой решимости я веду речь. Всё то же искажение, в котором застряла давящая на нас цивилизация: честь, стяги и обещания истинного счастья оборачиваются окровавленными и покрытыми дерьмом внутренностями, вырванными из трепещущей утробы миллионов существ, изувеченных жертв постыдного и страшного насилия.

Самоуправление – это единственная схема социальной организации, исключающая любую форму власти и структурной иерархии. Самоуправление порывает со всеми существовавшими ранее видами обществ, за исключением редких, зачастую мифологизированных племён, упомянутых в некоторых путевых дневниках XVIII века, когда в моде был спекулятивный образ благородного дикаря.

В истории эта форма социальной организации проявилась лишь спорадически и столь мимолётно, что историки склонны считать её лишь заметкой на полях революционных хроник.

Попытки организации самоуправления осуществлялись в ходе некоторых крестьянских восстаний и даже в определённых земледельческих сообществах Средневековья (к примеру, община крестьян-штедингов¹³). Неоспоримая тяга к самоуправлению в России вдохновляет рабочих, солдат, моряков и крестьян на создание Советов в 1917 году, просуществовавших до их ликвидации большевиками.

«Ночное стояние» с лозунгом «Всеобщая мечта» (игра слов: greve generale – всеобщая забастовка).

Площадь Республики, Париж. 31 марта 2016

Президенту Югославии Тито самоуправление виделось всего лишь формой национализации предприятий, задуманной так, чтобы участие рабочих помогло государственному надзору заручиться «пролетарской» поддержкой.

Пожалуй, только либертарные сообщества, радикальное ядро Испанской революции 1936 года, продемонстрировали жизнеспособность социального устройства, лишённого иерархии и авторитарной организации, то есть анархического в исконном смысле этого слова[3]. До жестокого подавления революции Листером и Коммунистической партией (дело которых довёл до конца фашизм) опыт самоуправления в Испании успел породить новый стиль жизни, порывающий с рабскими обычаями и предрассудками, в которых веками увязали нравы и мышление.

Устройство кооперативов, рабочих советов, принятие мер по облегчению работы, совместное творчество, финансовые реформы, направленные на упразднение денег, самооборона и всеобщее принятие решений – всё это не так ценно, как новый образ жизни, робко пробивающий свой путь в лоне омрачённого губительными императивами существования. Мы получили важнейшие уроки самоуправления в повседневной жизни, увидели проблески сознания, необходимого для создания будущего человеческого общества.

Творчество отменяет работу. Фурье, наблюдавший за мужчинами и женщинами, во время одного из восстаний несколько часов разбиравшими мостовую, чтобы установить там баррикады, отметил, что для достижения того же результата им потребовалось бы в десять раз больше времени, будь это оплачиваемая хозяином работа.

Пропасть, разделяющая вдохновенное творчество и принудительную работу, не нуждается в описании. То усилие, которое нужно приложить для возделывания общего, приносящего всем пользу огорода, воспринимается совсем по-иному, в физическом и психологическом отношениях, чем усилие служащих сельскохозяйственного предприятия или же фермера, заботящегося об окупаемости своих затрат.

Движение Occupy Wall Street в Нью-Йорке. Сентябрь 2011

Постепенно отмирающие искусство и ремесло долгое время отводили главную роль творческим способностям. Остатки творческого духа сохраняются в некоторых из видов общественно полезной работы, подразумевающей идею помощи коллективу: профессии врача, учителя, водителя общественного транспорта или производителя качественных продуктов питания являют собой такой пример. Продуктивизм, законы рынка и приносящая прибыль эффективность заставили нас забыть о том, что творческая сила неотъемлемо принадлежит человеческому роду.

Оставляя позади ускоренное производство, приносящее меньше прибыли, чем сектор потребления, капитализм постепенно отправил на свалку прошлого некогда святую благодетель работы, освещённую маскирующим гнусную эксплуатацию всего живого ореолом.

Работа больше не связана с почётным званием кормильца семьи, а лишь позволяет приобрести в супермаркете товары, обеспечивающие иллюзию финансовой состоятельности. Мы надрываемся на работе не в силу необходимости, а ради удовлетворения зависимости от новомодных гаджетов, поэтому трудовая деятельность окончательно обесценивается. Работа потеряла свой смысл не столько из-за отчуждающего характера, всегда вызывавшего недоверие к ней, но, в первую очередь, из-за поглощённости паразитарной системой, приравнивающей зарплату к списку осуществимых за деньги желаний. Заработанные деньги – это всего лишь билет в рай барахла.

Развитие биржевого и финансового капитализма окончательно подорвало прежнее значение работы, сводя её к предоставлению услуг, к программе менеджмента – сплетению валютных манипуляций, пытающихся развеять зловоние, испускаемое деньгами.

Из вредящей здоровью работа превратилась в невыносимо бессмысленную и выхолощенную, подобно зацикленной на себе денежной массе, способной только на самовоспроизведение. Так разрастается пустота, расползается чёрное пятно нигилизма, и партия смерти, это войско смирившихся самоубийц, вербует всё новых и новых членов.

Но, как писал Гёльдерлин, «там, где угроза, растёт и спаситель»¹⁴. Благотворный эффект вредоносных и ненужных, лишь приносящих прибыль вещей: например, аэропортов, туннелей, автострад, гостиничных и жилых построек, буровых скважин, вырубки лесов, дамб, высоковольтных линий, подземных свалок – в том, что они порождают островки сопротивления, сети солидарности, коммуны, свободные от коммунитаризма. Против циничных приказов дельцов выступает живое воображение, изобретательность, творческая сила, вооружающая человеческое сознание и подтачивающая корни навязываемых мифов. Так человеческий смысл, которым мы желаем наполнить жизнь, насыщает почву и создаёт благоприятные условия для организации всеобщего самоуправления.

Новая эра творцов отправит в прошлое, в музей исторических пыток призывы к жертвенности, превратившие наш мир в дантовский ад.

Схема деления, навязанная эксплуатирующей природу и отчуждающей человека от самого себя работой, – это та литейная форма, из которой возникают дробящие наш разум противопоставления. Для начала, разделение работы на интеллектуальную и физическую. Это разделение укрепляет иерархию, оказывающую влияние как на личность, так и на общество. Оно диктует превосходство разума над телом, позволяет сконструированной божественной сущности царить над земной материей, подчиняет духовному мышлению чувственность, проводник импульсов жизни.

Устаревшая логическая схема «А и не-А» имеет смысл лишь в расколотом мире, где превращение жизненной энергии в рабочую силу отделило человека от жизни и трансформированного в склад людей человечества.

Восстановление единства человека с самим собой и миром – это одновременно задача повседневной практики самоуправления и предвестник её возникновения. Ведь наш путь устремлён к настоящему, постоянно преодолевающему опыт прошлого и представления о будущем (и то, что ни в одном научно-фантастическом произведении не возникает подобная гипотеза, говорит лишь об узости и скупости наших воззрений, не сравнимых с мышлением, стремящимся к поиску единства со всеми формами жизни).

Уничтожая работу, творчество преодолевает разрыв между телом и разумом, возвращая естественное единство телесной материи и духовной энергии, берущей в ней начало. Художнику и ремесленнику хорошо знакомо это неразрывное единство руки и ума. Им знаком вихрь жизненных импульсов, порождающих любое творчество, и это чувство способно отменить божественный указ, дарующий разуму полную и безоговорочную власть над телом, а вместе с ним и уничтожить унизительное подчинённое положение, установленное на земле. С исчезновением работы противопоставление интеллектуальной и физической деятельности распадётся.

Атмосфера самоуправления даёт свободу. Пространство самоуправления, в котором творчество отменяет работу в любой форме, не только снимает оттенок самовлюблённости и индивидуализма с напутствия Вольтера, 15 призывавшего «возделывать наш сад», но и придает ему всеобщий человеческий смысл, призывающий возделывать общий сад нашего мира.

Пространство свободной циркуляции идей и убеждений. Творческий акт – это наиболее осязаемое проявление переворота во взглядах. Мысли о смерти принадлежат миру угнетения. Мысли о жизни – миру угнетённому, тянущемуся к свободе.

Творчество закладывает основу радикально нового мира. Созидание следует за ритмом пульсации жизни, посредством отмены работы оно приводит всякую землю к плодородию и изобилию. Это новое состояние жизни окажется вне угрозы со стороны любых убеждений, какими бы абсурдными и нелепыми ни были их движения в порыве беззаботного веселья и резвости. Не секрет, что при преобладающей важности общественного блага обычно затруднительный религиозный или идеологический выбор осуществляется с большей лёгкостью (в случае поражения общества этот вопрос разгорится с новой силой). Всеобщее самоуправление выходит за рамки общественных задач. Его цель – опробовать жизнь в обществе, в котором жизнь является первостепенным приоритетом.

Все наши заботы, потребности и тревоги – всего лишь бабочки-однодневки, сгорающие в игривом пламени новой, высшей жизни.

Сила человека – в преодолении этических категорий. Самым очевидным и естественным кажется то, что любое эмоциональное, физическое или психологическое потрясение, влияющее на наш внутренний мир, порождает противоположно направленный отклик. Непредвиденный эффект, результат извращения природы, вызванный дуальной системой разделения, заключается в следующем: пары противоположностей, названные сизигиями в философии герметизма, застывают в статичном противопоставлении, мешающем их преодолению. Таким образом, стороны, находящиеся в простом противопоставлении, превращаются во вступающие в противоречие и конфликт элементы.

Женщина-милиционер в Барселоне под флагом Национальной конфедерации труда – Федерации анархистов Иберии. 25 июля 1936.

Фото Антони Кампаньи

И сколько бы у нас ни было шансов понять, что добро и зло, красота и уродство, правда и ложь, блаженство и печаль, счастье и несчастье, послушание и неповиновение, порядок и хаос взаимозаменяемы, ибо в замысле мира лежит равноценность лицевой и изнаночной стороны, мы продолжаем путаться в хитрых ловушках одновременно естественных и искусственно созданных противопоставлений, вырваться из которых можно только преодолением. Ложно даже противопоставление жизни и смерти, ведь напротив смерти не жизнь, а выживание – столь обеднённая и неказистая форма жизни, что теснота её подобна узости гроба.

Новый союз с природой, предрекаемый опустошением и исчерпанием её ресурсов, положит конец веками длившейся эксплуатации. Речь не идёт об умозрительных спекуляциях, которые так обожают финансовые мафиози, спешащие отбелить грязные деньги чистой энергией. Этот союз опирается на практики, которые постепенно вытеснят отравление почвы, глубокое вспахивание земель, нефтехимические отходы, убивающие людей и животных, биотехнологии, развивающиеся во имя прибыли, а не на благо жизни.

Чувственный интеллект ставит под вопрос наши знания, искажённые и подсказанные презрением к природе, антифизисом, рабским подчинением познания денежной власти.

Отречение от антифизиса обходится без громких политических заявлений и споров – достаточно возникновения нового образа жизни. Преодоление противопоставлений происходит в повседневном познании неисчерпаемости ресурсов, систематически скрываемых и наконец открытых человеку самоуправлением.

Жизнь ни хороша, ни плоха – она не выше и не ниже добра и зла. Она просто ЕСТЬ и учит быть нас, освобождая от цепей обладания. Ибо удел поддавшихся неутомимой жажде завладеть всем – это стать ничем.

В наше время финансовый тоталитаризм обратился истинным чёрным солнцем меланхолии. Поскорей бы просиял яркий свет бытия и сознания полной, насыщенной жизни.

Сила человека – в преодолении меновой и потребительной стоимости. Как известно, товар – это объект, обладающий двойной стоимостью: меновой и потребительной. Назначаемая за то или иное благо цена меняется в зависимости от потребности в его приобретении. Таким образом, торговля благами устанавливает соглашение, основанное на праве собственности, которое регулирует и торговлю людьми. Оторванные от собственной сущности и желаний необходимостью работать, эти люди оказываются заперты в умозрительной абстракции, отнимающей у них свободу жизни и замещающей её свободой обмена товарами.

В распоряжении общественного порядка есть виртуальный инструмент управления и коммуникации: это деньги. Деньги являются опорой рассудочного мышления, логики, всемирного логоса. Человеческие существа уступают место абстрактной идее Человека, захватывающей и присваивающей себе всё пространство философии, религии и культуры. Идея Человека – это человекоподобная маска товара. Ад выживания становится выносимым и даже комфортным из-за очеловечивания товара.

Стремясь растворить ложную и надуманную идею о Человеке в правде человеческой жизни, самоуправляемые сообщества времён Испанской революции в первую очередь принялись за проекты упразднения денег. Всеобщее самоуправление отменит не только деньги, но и товарообмен – денежный плавильный котёл. Не только товарообмен, но и потребительную стоимость, оправдывающую торговлю мнимой пользой. Никакого труда не стоит понять эти рассуждения сейчас, в эпоху, когда охваченный исступлённой жаждой к финансовым махинациям капитализм цинично повышает меновую стоимость до бесконечности и сводит потребительную ценность товара к нулю.

18-летняя Асия Рамазан Антар, боец Отряда женской самообороны.

Зона курдского самоуправления Рожава, Сирия. 2015

Человек – уникальное существо, и эта радикальная особенность подогревает всеобъемлющий интерес к нему. Уникальность не позволяет измерять, судить и оценивать человека в соотношении с меновой или потребительной стоимостью. С отменой общественной иерархии и уничтожением хищнического инстинкта у нас появятся некоторые шансы увидеть постепенное образование нового общества, не нуждающегося в полиции, тюрьмах и судах. Общества, в котором радостный смех заглушает захватнические лозунги.

Для подрыва власти необходим отказ от позиций хищника и жертвы. Большинство освободительных движений споткнулись именно о то, против чего так рьяно выступали и боролись: о власть одного над многими, группы восставших над всем обществом. Предлагая заменить частное право собственности коллективным, Маркс избирает ошибочный путь. Неважно, частное или коллективное – право собственности участвует в эксплуатации природы, устанавливает систему экономического грабежа, основа которой – хищничество, свойственное животным.

Становление человека постепенно освобождает его от животной сущности, и люди в своём развитии поднимаются выше уровня хищников. В обществе, строящемся на принципе чередования завладения и изъятия, невозможно жить иначе, кроме как прибегая к хитрым уловкам и грубой силе. Общественный договор обрекает граждан на вечную войну, единственная цель в которой – спасти свою шкуру.

Догмат антифизиса клеймит своей печатью поведение, образ мыслей, нравы и культуру человека. Его торжество воплощает насилие захватнического духа. Насилие налагает запрет на призывы человеческого сознания к радости на той земле, где счастье одного порождает всеобщее счастье, где земное изобилие нужно лишь развивать, совершенствовать и воспроизводить на благо каждого и каждой.

Понадобились тысячи лет бессмысленных блужданий для того, чтобы вернуться к забытой в рыночной цивилизации истине: единство с природой приносит гораздо более заметную пользу человеческому развитию, чем её разграбление.

Стоит познать радость от общения с живыми существами и вещами, и не будут нужны никакие нравственные предписания, чтобы с земли навсегда исчез захватнический инстинкт, дикое хищничество и одержимость властью.

Преодоление разрыва между интеллектуальной и физической деятельностью. Каждому и каждой знакомо постоянное подчинение той власти, что разум упорно распространяет над телом и его импульсами. Это обременяющее нас разделение ума и тела и есть подлинная причина вечной боли и страдания. Плоть заклеймена знаком иерархии, отделяющей вельмож и священников от рабов, обречённых на вечное служение. С момента появления первых патриархальных поселений человек подвергся полному внутреннему переустройству (о выстраивании этой геометрической схемы реальности ещё нужно будет сказать отдельно). Мы всюду носим Государство внутри себя, и его тирания беспрестанно возбуждает обречённые на провал волны протеста. Райх¹⁶ видел панцирь характера как оборонительную крепость ума, пытающегося совладать с вихрем эмоций, упорядочить и подавить хаос чувственных импульсов.

Культура – это продукт разума, оторванная от всего живого мысль, голая идеология. Потребовалось зрелище крушения больших политических систем: либерализма, социализма, коммунизма, фашизма, национализма (всё чаще выставляемых на торговые полки с приставкой «нео-») – чтобы понять, что бессмысленное бормотание наших знаний – это голос искажённого, извращённого, лишённого контакта с жизнью мира.

Именно культура заставляет нас верить в то, что полноправный человек – это интеллектуал, напоказ блещущий своей эрудицией и способностью мыслить, выставляющий себя хранителем знания в противоположность рабочему, воспринимаемому как обыкновенный раб, невежда, безграмотный, просто животное в униформе или без неё.

Идеология – это ложь расколотой мысли. Маркс изобличает идеологию в своих «Экономическо-философских рукописях 1844 года», в то время как Фурье разрабатывает план общества, строящегося на жизненной гармонии и де факто отменяющего разрыв человека с самим собой и с миром. Прошло чуть больше века, и очевидным стал факт того, что раскол, зияющая пропасть между оторванным от жизни мышлением и насущным опытом каждодневного выживания невыносим, он подобен влиянию психотропных веществ, лишь на короткий миг заглушающих тревогу, неизбежно обостряющуюся вновь. Рыночная цивилизация достигла такого уровня вредоносности, что любое действие, приближающее её крушение, является благотворным по определению, превращается в акт поэзии.

Творчество и пробуждаемая им чувственность ума позволяют нам обойти разделение интеллектуальной и физической деятельности, на которое нас обрекает пресвятая эффективность труда. Интеллектуализм и антиинтеллектуализм, поднимающие на смех «сумасшедших» и «ненормальных», заточены в той же тюремной яме, что и рвущие друг друга зубами и совокупляющиеся противопоставления.

Построение самоуправляемого общества – это применяемая на опыте истинная идея, исключающая вторжение ложных мнений мира угнетения.

Создание культа интеллектуала так же ошибочно, как и бездумное прославление пролетария. Как можно восхвалять фактор отчуждения, против которого ведётся освободительная борьба? С гордостью заявлять о призвании или роли интеллектуала не только глупо, но и опасно: мы недостаточно осмотрительны в отношении возможного неожиданного эффекта таких утверждений. Доверить разуму роль управления телом – значит лишь пережёвывать отрыжку устаревшей догмы превосходства духа над материей. Превращая своё тело в орудие работы, человек становится хищником – эта тревожная тенденция затрагивает многие либертарные сообщества, где практики освобождения вступают в сговор с устаревшими методами большевизма.

Исходящая от интеллектуальности опасность кроется в неотделимой от неё жажде власти. Интеллектуал неизбежно превращается в носителя авторитета. Он властвует над неоформленной материей, обтачивает её, не стараясь усовершенствовать. Внимательный, даже почтительный в обращении с ней, он не позволит поколебаться иерархии, обеспечивающей превосходство интеллектуальной работы над физическим трудом. Интеллектуал способен лишь организовывать материю, но у него нет ни чутья, ни таланта, чтобы привести её в гармонию.

Силы гражданской самообороны. Рожава. 2020

Знание, не проистекающее из телесного опыта, неизбежно подчинится власти разума, власти интеллекта. Однако во внезапно освобождающихся из-под надзора разума жизненных импульсах пробуждается сознание, чувственный интеллект, способный постичь то, что казалось недосягаемым. Маловероятно, что участники восстания 14 июля, захватившие Бастилию, читали Дидро и его друзей-энциклопедистов или же обратились к их трудам когда-либо на протяжении своей жизни. С другой стороны, можно с уверенностью сказать, что отзвуки сознания, настойчивым эхом и перезвоном повторявшиеся в воздухе, мог услышать самый простой и безграмотный человек, которого «просветили» эти далёкие лучи, открыв ему захватывающую дух поэзию восстаний. Смысл событий открывался ему с ослепительной яркостью. Он обладал знанием Гавроша, в преддверии гибели распевающего песню с именами Вольтера и Руссо¹⁷.

Упрощение и обеднение языка во имя «понятности для народа» демонстрирует, что интеллектуальность – это власть разума над телом. Укрепляя свой авторитет предводителя, главы и вождя, интеллектуал принимает окружающих за недоумков. Такова манера новояза – обращаться (в зависимости от того, какой толпой нужно манипулировать) то к телесному опыту в закреплённой за ним простонародной форме, то есть в самых грубых и примитивных выражениях, то к интеллектуальности, пересказывая в риторических светских оборотах мёртвые идеи, стремящиеся к высшему уровню абстрактности.

Такое чередование представляется удобным механизмом распределения, позволяющим обвинить в элитарности любую задачу, выходящую за заданные властью рамки: к примеру, желание раскрыть область жизненного опыта в его наиболее радикальной форме.

Радикализм – это идеологии радикальности.

Не вступая в споры об идее жиланизма (общества, избавленного от угнетения одного пола другим), можно с уверенностью заявить, следуя за рассуждениями Марии Гимбутас¹⁸, определившей равный статус мужчин и женщин в предаграрных обществах (такое положение сохранялось вплоть до неолита), что женщина подверглась той же процедуре обесценивания, что и природа, систематически подвергающаяся насилию и грабежу.

Причины, спровоцировавшие этот сбой и разрыв с опытом предыдущих цивилизаций, ещё предстоит выяснить. По версии Гимбутас, причина кроется во вторжении курганов, агрессивного индоевропейского племени, название которого происходит от слова «курган» или же «тумулус» – так назывались гробницы. Им удалось одомашнить лошадей и установить авторитарную патриархальную систему, в итоге разрушившую равенство мужчин и женщин.

Возможно, за акратическим (от греческого слова “akratos” – без власти и авторитета) превосходством женщины последовал матриархат, породивший тех богинь плодородия, что сместили с пьедестала самовлюблённых и раздутых мужской гордостью богов. В чём точно можно быть уверенным, так это в том, что с возникновением городов-государств участь женщин становится крайне незавидной, а женственность наделяется низким общественным статусом. Большинство философских и все религиозные течения вторят догмам антифизиса, антиприроды. Они приписывают женщинам зловредное влияние, о котором и в XXI веке пытается рассуждать бьющаяся в агонии мизогиния. И таким образом, пока не будет заключён союз человека с другими царствами существ, с которыми он неразрывно связан, наши нравы не удастся избавить от хищнического инстинкта, основы забросившей нас и заброшенной нами цивилизации.

То, что было отнято у жизни цивилизацией работы, ранило и обострило женскую чувствительность гораздо глубже, чем мужскую. Мужчина, укрепившийся в своей роли доминирующего хищника, представал перед глазами общества в доспехах характера, сдерживающего, а не превосходящего мятущееся животное начало. Жесткость этого характера лишь подавляла страсти, оборачивающиеся извращениями и дикой пляской смерти, кровавыми братоубийственными войнами.

Лишённая естественной силы, женщина была долгое время вынуждена прибегать к уловкам ради самозащиты. Похоть и хитрость – вот что видит в ней самец. Она – змея, тот самый змий, которого попирает святой Георгий, копьём пронзая его насквозь. Всякий мужчина, от ничтожного простака до наделённого славой героя, мнит себя образцом мужественности; он тем более высокомерен и презрителен по отношению к женщине, чем больший нутряной страх охватывает его перед ней. Её единственный способ добиться уважения – сбежать из-под надзора матери-наседки и начать вести себя подобно самцу.

Разве не заслуживает особого внимания тот факт, что современный феминизм (по меньшей мере, в его интеллектуальном западном варианте) чаще всего поднимает на щит идеи освобождения лишь ради создания трибуны, с которой женщины могут хвалиться долгожданным получением наиболее презренных мужских преимуществ? Таких преимуществ, как право занимать политические посты, управлять предприятиями, служить в армии и полиции, словом, подниматься всё выше по карьерной лестнице, опускаясь всё ниже в трущобы бесчеловечности.

Стремление к закреплённым за мужчинами отчуждающим благам приобретает ещё более разрушительный и извращённый характер, если учесть, что рука об руку с ним ведётся борьба против жестокости, изнасилований и унижения. На этом же поле разворачивается кампания поддержки иранок, рожавских воительниц¹⁹, тысяч принудительно выданных замуж женщин, попавших в домашнее и сексуальное рабство, униженных патриархальным режимом, свирепствующим в мире.

Хавьер де Рыба. Постер «Рожавская революция»

Антагонистическая и одновременно вступающая в сговор пара «феминизм – маскулизм» вписывается в ряд экзистенциальных идеологий, строящихся на расколотом мышлении, спектакле и искажении жизни. Феминизм, нацеленный на мужские права, порождён одним из кульбитов радикализма – искажённой формы радикальности.

Линия отстаивания женских прав во Франции прослеживается от куртуазных течений XII и XIII веков до множившихся в период Великой французской революции идей, проходя сквозь период Ренессанса, в который многие мыслители-гуманисты (к примеру, Гийом Постель²⁰ или Монтень) писали о важной роли женщины. Гильотинированная Робеспьером Олимпия де 1уж²¹ и доведённая до самоубийства непониманием и презрением со стороны современников Клэр Демар²² пытались пробудить человеческое сознание и заслуживают гораздо большего, чем места в светском пантеоне феминизма.

Быть человеком – значит отказаться от любой формы власти. Свобода несовместима ни с патриархатом, ни с матриархатом, способным лишь заменить один вид тирании другим.

Возобновлённый союз со всем живым способен вернуть женщине то достойное положение, которым она, вероятно, обладала до установления патриархата и в период крито-микенской цивилизации. Это высокое положение женщины, следы которого мы можем наблюдать в оказываемых ей галантных знаках внимания, не основано на власти – оно акратично. Её сила – в умении откликаться на зов мира. Женщина тесно связана с природой не только естественной тягой к удовольствию, но и чувственным интеллектом, который редко оказывается доступен самцу, закованному цепями интеллектуальности, унаследованной от векового деспотизма.

Заговорщическое и антагонистическое противопоставление мужчины и женщины создано искусственно. Оно – порождение сознания, погружённого в отчуждение и дуализм. В своей индивидуальности женщины наделены чертами мужского, а мужчины – женского. Противостоя антифизису, заточающему мужчин и женщин в противоположных и соподчинённых ролях подавляющего и подчиняющейся, многообразие женского и мужского составляет широкое поле представленных жизнью вариантов, которые каждый и каждая свободны сочетать по своему вкусу.

Воинственные протесты, направленные против мизогинии, гомофобии, ксенофобии, эксклюзии и коммунитаризма, обладают этической ценностью, но неизбежно теряют её из-за своей зрелищности. Ведь театру старого мира ничего не стоит скрыть смысл за сценой конфликта. Государству и деловым мафиози отлично известен обезболивающий эффект публичных споров: они облегчают страдания, не излечивая от порождающей их болезни.

Наша борьба так и будет вязнуть в спектакле жизни, если мы не вернёмся к основам, к опоре на прожитый опыт, придающий сопротивлению общий для всех освободительных движений смысл. Центром и отправной точкой борьбы является беспрерывно развивающийся человек. Человек – это единственная ценная идентичность.

Призывы к справедливости, достоинству и равенству несовершенны по своей природе: их производит неотделимая от рынка система обмена. Торговля пытается убедить нас в честности и справедливости цены. «Каждый получит причитающееся в обмен на деньги», – так устанавливается равновесие между меновой и потребительной стоимостью. В повседневности самоуправления не найдётся места этому правосудию, справедливости и притязаниям. Мы желаем разрушить рынок, уничтожить порождённые им права и обязанности, расторгнуть общественный контракт, опирающийся на спрос и предложение. Поэзия жизни положит конец чувству вины и страха, упрёкам и эмоциональному шантажу психодрам, которыми забито унылое пространство существования.

Ни гнева, ни смирения. Не стоит ожидать, что самодовольное Государство и алчные транснациональные компании с пониманием отнесутся к нашему желанию создавать и расширять сообщества, враждебные по отношению к любому виду власти (к примеру, к власти расхитителей природных богатств).

Настолько же очевидным представляется то, что мы не намерены терпеть гремящее тяжёлыми ботинками, защищённое шлемами насилие, поддерживаемое слабохарактерной журналистикой. Мы не смиримся с намеренным уничтожением всего живого в нас и в окружающем нас мире.

Подавленная попытка организации коммуны в Нотр-Дам-де-Ланд – это грозное предостережение со стороны мирового порядка и государственного механизма. Мексиканское правительство и его военизированные организации без конца угрожают сапатистскому движению. В интересах Запада с его нефтяной диктатурой в опале и изоляции оказались боевые отряды Рожавы, противопоставившие партии смерти и исламистской дикости общество, основанное не на праве народа, а на общечеловеческих правах.

Жизнь – наше единственное требование. Мы не согласны на её обеднение, уродование и принесение в жертву. Жизнь должна быть возвышенной и полной, созидающей и воспроизводящей наше бытие и окружающий мир. Жизнь – это основа для того общества, в котором в результате чувственного опыта обретут гармонию личные и коллективные желания. В нашем стремлении нет иного оружия, кроме самой жизни.

Кто называет наши идеи утопическими, признайтесь же честно, что в качестве предмета утопии вы избрали только худшее: веру в освободительный потенциал экономики, в ведущий к счастью технический прогресс. Вы по шею увязли в дерьме, и называете пустомелями и мечтателями тех, кто возрождает землю, на которой можно будет дышать, не мучаясь от зловония.

Шайка искателей выгоды, зависимых от денег, марионетки, ума в которых не больше, чем в любом механизме, – таковы наши враги. Мафиозные войны, в которых они рвут друг друга на части, нас не касаются.

Они знают всё о смерти, ведь это единственное, что они могут сеять. Они и не подозревают о богатствах, которые жизнь готова даровать за внимание к ней. Неизведанные земли для них – это творчество и воображение, доступные каждому ребёнку, женщине и мужчине, прислушивающимся к своему желанию жить.

Боязнь ринуться в битву ради осуществления своих сокровенных желаний – самый прискорбный итог долгих лет добровольного рабства. Восклицание Дантона «Отвага, ещё раз отвага, всегда – отвага!», как бы риторически оно ни звучало, могло бы придать смелости тем, кто готов отвоёвывать земли у Государства и рынка; вдохновить на большее, чем простые акции протеста против вредоносных сооружений, подтолкнуть к созданию пусть и не больших, но радикально новых солидарных коллективов.

Подрывные отряды и группы восставших, поддавшиеся соблазну лозунга «Винтовка рождает власть», зачастую лишь усугубляли существующее положение своей победой. За свергнутым Государством следует новый, не менее репрессивный режим. Оружие в руках власти оказалось наставлено на тех, кто видел в нём источник свободы. Якобы «советская» Россия, маоистский Китай, Куба в руках Кастро, Че Гевара, Революционные вооружённые силы Колумбии, японская студенческая лига Зенгакурен, Фракция Красной армии и прочие военизированные левые – разве этих примеров недостаточно?

Ценный урок. Испанская революция потерпела своё первое поражение в 1936 году, когда Коммунистической партии удалось превратить в послушную солдатню добровольцев, вместе с вооружённым отрядом Дуррути отражавших фашистские атаки. Рекуперация народного движения происходила синхронно с возникновением так называемого революционного правительства, в котором анархистские организации (к примеру, Национальная конфедерация труда и Федерация анархистов Иберии) заседали вместе с каталонскими националистами, социалистами и коммунистами, исполнявшими приказы Москвы.

Функциональность несёт смерть. Поэзия – это вечное возрождение.

Сила Государства не в полицейском аппарате, а в возникновении внутреннего Государства в нас самих, сокрушающего нас страхом, виной и умело созданным отчаянием.

Большинство анархистских сообществ спотыкались о руины старого мира, мешавшие борьбе за новую жизнь. На почве безволия то и дело возникают нелепые вожди, поддерживающие мировую апатию.

Сколько либертарных микрообществ сгинуло из-за раздоров и соперничества за власть? Борьба с дикостью и партией смерти оружием, сеющим жестокость и смерть, приведёт лишь к новой форме добровольного рабства.

Небольшое напоминание. В 1936 году был основан Союз Свободных Женщин (lAgrupacion Mujeres Libres).

Защищаемая автономная зона в Нотр-Дам-де-Ланд, Франция. 2017

Объединение не называло себя «феминистским», предпочитая обозначение «интегральный гуманизм». В 1938 году во время собрания анархистских организаций Союзу было большинством голосов отказано в присоединении под предлогом того, что «присутствие женской организации внесёт элемент разобщения и неравенства, пагубно повлияет на дальнейшее становление рабочего класса». Союз был признан в качестве анархистской организации, но не имел права голоса и материальной поддержки. Насчитывающее около 20 000 членов объединение отказывается присоединиться к Союзу Антифашисток (Asociacion de Mujeres Antifascistas) по предложению Коммунистической партии. После поражения республиканцев Союз ещё некоторое время существовал в эмиграции.

Вступление в партию жизни избавляет нас от необходимости создания партии. Вспомните, что произошло с испанским движением «Индигнадос»²³, уступившим место партии «Подемос»²⁴, или антипар-ламентаристским объединением в Италии, довольно быстро превратившимся в партию Пяти звёзд²⁵, потакающую фашистским тенденциям правительства. Подобную уловку уже применил сталинист Тольятти в январе 1938 года в республиканской Испании. Он открыто заявил, что лучше образовать единый фронт с анархистскими организациями (Национальная конфедерация труда и Федерация анархистов Иберии), чем идти на риск столкновения с ними. Объединение, по его мнению, позволило бы быстро и эффективно разгромить анархизм, ведь достоинством НКТ в глазах многих рабочих являлось нежелание сотрудничать с правительством.

Возделывать земные сады (ведь других не существует!) – значит создавать закрытые для власти и присутствия врага пространства, в которых мы неуловимы. Не столько непобедимы, сколько защищены от отчуждения, подобно жизни, постоянно возрождающейся и сбрасывающей с себя наследственное ярмо. Опыт, в который мы решительно погружаемся снова и снова, неуязвим и нерушим.

Чем больше приключений и открытий мы совершим в жизни, тем меньше у гальванизированных властью трупов будет шансов превратить землю в одно большое кладбище. И едва заметного жеста достаточно, чтобы шестерёнки руководящего бюрократическими марионетками механизма заклинило и государственные органы застыли в оцепенении. Верьте в себя, а не в бога, хозяина или учителя. Не страшно, если вы совершите несколько неловких ошибок, их всегда можно исправить. Оставим камень амбиций Сизифу, обречённому толкать его день и ночь.

Наше воспитание дало нам представление только об играх смерти. В этих играх всё известно заранее: смерть нанесёт победный удар с первого раза.

А с игрой жизни нам только предстоит познакомиться. В ней нет ни выигравших, ни проигравших – настоящая головоломка для политиканов, не видящих и не знающих ничего, кроме закона спроса и предложения. Вы скажете: но ведь их слепота не помешала пройтись государственным бульдозером по коллективным садам, постройкам и мечтам о новом социальном устройстве в Нотр-Дам-де-Ланд? Безусловно, это так, но затянутые бельмом глаза власти не видят, как всё возрождается, восстанавливает свои основы и крепнет.

В каждом человеке с самого детства живёт дух игры. Этот дух вдохновляет борьбу за жизнь, полную поэзии, возвращающей жизни отнятую нелепыми соревнованиями силу. Из мельчайших искр собирается пламя нового мира, страстно желающего возвратить похищенную работой радость.

Освобождение земель от тирании государства и рынка возможно, если жители откроются новым формам жизни, развитию творческого начала, праздничному чувству солидарности, единству с представителями других видов, прогрессу человеческого сознания, отменяющему любую иерархию и власть.

Важным кажется не называть мирной борьбу за жизнь, а говорить о движении умиротворения. Мы зажаты в тиски между не терпящим принуждения и запретов желанием жить и системой эксплуатации и угнетения всего живого. Как вести войну, одновременно её избегая? Вот в чём главный вопрос!

На периферии, едва освещаемой живым светом, существуют зоны столкновений, где проявляется застарелая враждебность к жизни и царит агрессивная сила инерции, накопленная за века добровольного рабства. На окраинах свободных земель раскинулись пустыри, полосы беспокойства и тревоги. Со временем прольётся свет жизни и страх исчезнет, но именно эти зоны могут таить угрозу для нашей новой, воссоздаваемой жизни. Там собираются те, кого клеймят именем «разрушителей» истинные грабители и мародёры, ответственные за мировой упадок.

Бесплатность – оружие, которое не убивает. Мы имеем полное право отказаться платить налоги, сборы и пошлины, навязываемые Государством и финансовой мафией. Когда-то отведённые (отчасти) на создание общественного блага, теперь эти деньги переходят в жадные руки банков.

Индивидуальное действие навлекает на себя удары дубинок и продиктованных рынком законов. Совместное же действие защищает от возможных наказаний.

«Мы больше не будем платить», – такой ответ тем, кто обогащается за наш счёт. Не покупайте билеты на поезда и автобусы. Хватит снабжать деньгами Государство, оплачивая налоги и пошлины. Объявим же независимыми места жизни, в которых кооперативы и совместное творчество закладывают основы изобильного и бесплатного общества.

Сапатисты из штата Чьяпас продемонстрировали, что люди в небольших независимых или объединённых коллективах способны возделывать землю, оказывать друг другу медицинскую помощь, производить природную бесплатную энергию из возобновляемых источников (об этом даже и не задумываются экологические мафиози). Крайне важно, чтобы бесплатность, как и жизнь, проникала в наши мысли и поступки, из которых её изгоняли и вытравливали веками. Однако не будем строить иллюзий: освобождение от цепей, в которые мы сознательно себя заковали, может занять много лет. Значит, нужно вступать в борьбу, не теряя ни минуты.

Против самоуправления в нищете. Ни одно слово не описывает и не исчерпывает жизнь. Выражение «самоуправление в повседневной жизни» призвано отделить сферу самоуправления в нищете. Это экономическая организация выживания, принуждающая трудящихся управлять собственной эксплуатацией.

Отбросить абстрактную идею Человека. В тёмных уголках нашей внутренней вселенной хранится наследие предков, от которых к нам перешли восемь миллионов лет становления человечества и шесть-восемь тысяч лет постепенной деградации.

Как волнительно думать, что отныне перед нами открыт путь возвращения человечности. Мы сможем исправить нелепые и абсурдные ошибки, на которых до этого момента практически полностью строилось наше прошлое.

Мы движемся к двум одновременно отличным и схожим видам борьбы. Всё более масштабным и радикальным становится отказ платить дань Государству и его банкирам, и в то же время появляется множество новых пространств, где (не без путаницы и беспорядка) строятся новые самоуправляемые общества. В любом из видов борьбы необходимо движение к жизни, а не к рассеянной повсюду смерти.

Жизнь безрассудно защищается. Человеческое сознание способно осветить беспрестанно меняющуюся жизнь, открывающую перед нашими глазами природные примеры её движения и непостоянства.

Внутри себя самих и во внешнем мире мы сталкиваемся с чудовищной и чудесной поэтической силой природы, описанной в легендах и сказках. В каждом и каждой эхом отзывается эта сила, дарующая нам поэзию созидания мира и тела, когда-то доступную только бездарно растратившим её богам.

Вложить энергию гнева в создание самоуправляемого общества, в котором человеческий разум уничтожит экономические императивы (хищничество, стяжательство, конкуренция, соперничество, иерархическая власть), превращающие весь земной шар в жестокие социальные джунгли, в которых с равной строгостью правопорядка и беззакония царит непрерывное варварство.

Отказ от разрушения земли прозвучит громче всего в согласии с питающей её жизнью. Это бьющая струёй сила, поток которой необходимо уберечь от прежних маршрутов, навязанных нашим извращённым бесчеловечным воспитанием.

Наибольшую пользу приносит деятельность в малых социальных структурах. Что может быть проще, чем обратить взгляд на своё непосредственное окружение? Присмотритесь к привычным местам: деревни, города, где между желаниями и обязанностями разворачивается борьба за жизнь, рабочие зоны, заводы, офисы, школы, больницы, общественные службы, ремесленные, промышленные и сельскохозяйственные предприятия.

Малые пространства с большей лёгкостью поддаются тем радикальным изменениям, которые мы стремимся внедрить и повсеместно распространить. Принятые локально решения легко распространяются и позволяют объединить силы. Ведущиеся же где-то далеко дебаты (во имя централизации, но о каком центре речь?) теряют связь с жизнью, превращаясь в чистую абстракцию, отчуждающую нас от самих себя.

Из-за территориальной отдалённости легко потерять из виду истинную, непосредственную реальность. А ведь речь идёт об обращении к жизни, о проблемах конкретных личностей, собранных в локальные коллективы, где общие заботы обсуждаются, сталкиваются и пытаются обрести согласие.

Не годится ни один из традиционных видов голосования. Закон численного превосходства плохо влияет на качество решения. Почему меньшинство должно покоряться желанию большинства? Разве это не возвращает нас к старой оппозиции силы и слабости?

Даже если речь идёт о пустячном деле, не влекущем тяжёлых последствий, внимательное отношение, долгие обсуждения, поиск согласия, примирение разных точек зрения (иными словами, преодоление конфликта) окажутся бесспорно лучшим решением, нежели обращение к власти, навязываемой диктатурой цифр.

Более того, я считаю, что бесчеловечное решение, будь оно принято даже абсолютным большинством (к примеру, казнь), остаётся неприемлемым. Останавливать нужно не наносящих вред Людей, а саму систему, эту машинерию эксплуатации и прибыли.

Разум отдельного человека будет всегда преобладать над дикостью большинства.

Довольно лживой парламентской демократии. Отныне уже никого не удастся обмануть. Представители народа уже давно показали нам, что представляют они только самих себя, раскрывая самые невыносимые из своих черт: непреодолимую жажду власти и циничное оправдание собственных привилегий.

Активист автономной зоны играет на гитаре перед жандармами. Нотр-Дам-де-Ланд. 2018

Референдум – это блестящая наживка, манипуляция. Предлагаемые варианты выбора заранее предрешают его исход. Вот соблазняющий толпу своей откровенной пошлостью пример: призыв проголосовать за или против смертной казни неизбежно подразумевает введение или восстановление наказания, которое человеческий разум отвергает и стремится уничтожить. Административная инстанция, подающая идею проведения референдума, заранее определяет то, как он будет проходить. Деспотам никогда не было дела до избрания якобы решающей волей народа.

Референдум – это инструмент демократического тоталитаризма. Пропитанный политическим клиентелизмом и раздувшийся от журналистской лжи, он предоставляет карт-бланш якобы представляющим нас избранным кандидатам. Парламентаризм не подвергается сомнению, его пользователям он кажется необыкновенно удачным изобретением.

Референдум обращается не к реальной личности, а к роли гражданина, этому государственному театральному костюму, в который эта личность облачена. И как можно таким образом решить свои проблемы, с которыми нас каждый день сталкивает реальность?

Мы снова возвращаемся к проблеме земной реальности, управляемой призрачным небесным мандатом.

За прямую демократию самоуправляемых собраний. Принятие решений самоуправляемым собранием имеет принципиально отличный характер от всех нам знакомых видов голосования. Такие решения принимаются близкими друг к другу сообществами. В них обсуждаются насущные проблемы, возникающие перед жителями деревни, городского квартала, близлежащей местности, и объединение позволяет задать общемировой, глобальный взгляд на принимаемые локально решения. В таких обсуждениях каждый находит свой интерес и понимает, о чём и зачем говорит. Они превращаются в осязаемую и конкретную жизненную практику.

Если практики организации сапастистов и не перенимать напрямую, то их точно следует изучать, анализировать и обсуждать.

В их обществе нет избираемых кандидатов. Заинтересованных и увлечённых чем-либо людей побуждают поделиться своими умениями и навыками: это может быть обучение, лечение, ремонт машин, поиск новых способов производства энергии, введение в сферу искусства или ремесла, организация кооперативов, кузнечное дело, строительство, литература, музыка, садоводство, животноводство, земледелие, овощеводство, компьютерные технологии, инженерия, столярная работа и многое другое – всё, что захочется. Выразив желание, человек получает от собрания мандат с ограниченным сроком действия, по которому он должен будет отчитываться перед своими товарищами, рассказывая о своих достижениях в выбранной области.

Здесь нет места упрёкам и выговорам. Речь идёт о коллективном опыте, в котором заинтересованы и участвуют все – от детей до стариков. Это не самовлюблённая толпа, которой легко манипулировать, а объединение сознательных личностей, решения которых эхом разносятся по всему миру.

Вам это кажется нереалистичным? Обратитесь же к примеру Университета Земли в городе Сан-Кристо-баль-де-лас-Касас²⁶. Или того проще: вспомните, какой энтузиазм и страсть к изобретениям внезапно охватывает Вас в порывах солидарности против государственной тирании и финансовых воротил с теми зонами, в которых разгорается сопротивление вредоносной алчности.

Разорвём же нами созданные сети! И в этом гневе, который обычно назван тщетным и бессмысленным, неужели Вы не ощущаете огромный прилив энергии, выводящий Вас из оцепенения и приводящий в движение всё существо? Не позволяйте ему рассеяться. Откройтесь этому человеческому духу, живущему в каждой и каждом. Оставайтесь собой, превращаясь в того, кем всегда мечтали быть. Всё, что движется и заставляет «бурлить кровь» – это яростное желание жизни. Желание, объявляющее своё абсолютное верховенство над рынком, стирающим сущность вещей и живых существ. Нашу жизнь, саму плоть наших страстных желаний, нашу мощную, выступающую со слепым, но разумным упорством тягу к возможным переменам – всё это власть обскурантизма объявила невозможным.

Я только закончил редактировать свой памфлет, как движение Жёлтых жилетов яркой вспышкой прорезало удушающую тьму и туман. Мне неизвестно, к чему приведёт эта буря, но если удастся прорвать пелену тьмы – какое счастье! Не могу не признаться, мне эта новость принесла большое утешение.

Ещё со времён оккупационного движения мая 1968-го я стал (в том числе в глазах своих друзей) неисправимым оптимистом, очаровывающимся собственными напевами и фразами.

Поверьте, мне нет никакого дела до собственной правоты, но вот возникает протестное (пока ещё не революционное, до этого далеко!) движение, подтверждающее веру в столь важное для меня понятие свободы, каким бы извращённым, опошленным и «сущностно» прогнившим оно ни было. С какой стати моё внутреннее стремление к свободе должно быть обременено любыми разумом и безрассудством, победами и поражениями, надеждами и разочарованиями, когда я лишь пытаюсь при каждой возможности вырвать свободу из губительных для неё сетей хищничества и рынка, возвращая свободу питающей её жизни?

Так же сильна моя вера в человеческий разум. Осознание того, что мы полноправные живые существа, а не управляемые и монетизируемые товары, на протяжении веков сохраняется и возрождается вопреки худшим проявлениям варварства.

Призывая разрушить «стены плача», я не преминул описать в этом небольшом сочинении гнусное добровольное рабство, пассивность перед лицом уничтожающих жизнь предприятий, управляемых финансовой мощью, перед произволом транснациональных компаний и Государств. Редко случается, чтобы начатая в непроглядной сумеречной тьме книга оканчивалась пусть и не весенними красками, но хотя бы проблеском, обещающим скорый рассвет.

Ничего нельзя завоевать навечно. Свобода всегда неустойчива. Её способен разрушить и заменить рабством сущий пустяк. Тот же пустяк может её восстановить.

Даже если движение Жёлтых жилетов заглохнет, отхлынет и вернётся к старым рабским привычкам, истинно народная (а не популистская) волна протеста уже поднялась и доказала, что нельзя не подчиниться движению жизни. Мимолётные протесты, такие как Арабская весна, «Индигнадос», «Ночное стояние»²⁸, Occupy Wall Street²⁹, учат нас тому, что стоит остерегаться как излишней самоуверенности, так и преждевременного пораженчества. И всё же ничто не переменит моей уверенности в том, что Homo economicus приходит конец! Спектакль окончен.

Мы подошли к решающему моменту, когда каждое возражение сливается с объединением общемировых, насущных требований.

Эти требования не подавить.